Скачать fb2
Ищущий убежища

Ищущий убежища


Бернард Найт Ищущий убежища

Глава первая,
в которой коронер Джон держит путь в местечко Вайдкоум

    Три всадника едва тащились по разбитой дороге. Копыта их лошадей утопали в грязи, которую им предстояло месить до самой переправы через реку Веббурн, берущую начало в миле отсюда. Возглавлявший трио коронер Джон мысленно проклинал все и вся — дождевая вода, стекавшая с краев кожаного капюшона, заливала ему за шиворот и ручьями стекала по шее. Даже те злоключения и тяготы, которые выпали на долю коронера во время крестовых походов и ирландских кампаний, не подготовили его к нашествию промозглой осени на западную часть Англии.
    Позади, след в след за крупным серым жеребцом Джона, ковылял гнедой конь, волоча на себе бесформенное озябшее тело помощника коронера. Волосы его были завернуты в тюрбан из мешковины, торчавший из-под истрепанного кожаного башлыка и впитывавший воду как губка.
    — Я думал, в ноябре на этих проклятых болотах стоит туман, а тут без конца льет дождь, — ворчал он.
    Несмотря на то, что Гвин из Полруана достаточно хорошо владел саксонским диалектом, он говорил на своем родном корнуэлльском наречии — главным образом для того, чтобы позлить третьего члена компании.
    — Перестаньте жаловаться. Я не понимаю вашего языка, но все равно чувствую, что вы брюзжите, — заскулил попутчик, плотнее кутаясь в свои одеяния.
    Ростом он был вполовину меньше двух других мужчин и сидел в седле своего мула боком, как обычно сидят женщины. Священник, лишившийся сутаны, Томас де Пейн, состоял на службе у коронера, и Гвин считал его гнуснейшим пронырой, способным обвести вокруг пальца самого дьявола.
    Погода укротила их пыл намного быстрее, чем обычно, хотя по природе своей они были склочниками. Прошло уже более трех часов с тех пор, как они покинули Эксетер, а на восточный берег Дартмура обрушился непрекращающийся ливень. Этого было вполне достаточно, чтобы испортить настроение кому угодно.
    Наконец лошадь коронера встала на дыбы на краю Рипон Тора, и сэр Джон де Вулф с облегчением посмотрел вниз на убогую деревушку, расположившуюся на пути их следования. Он смахнул капли дождя с бровей и крючковатого носа и осадил жеребца. Высокий, смуглый и мускулистый, Джон смотрел на окружающий мир из-под густых нависающих бровей. Глубоко посаженные глаза и длинное лицо с высокими скулами придавали ему мрачноватый вид, несмотря на то, что жизнь бывалого солдата наделила коронера своеобразным чувством юмора.
    Его спутники остановились рядом, безразлично взирая на пропитанную влагой деревушку. Справа от них простиралась обширная серая пустошь, покрытая вереском и плавно переходящая в гранитные кряжи скалистой вершины Кринквел; еле различимый маяк Хамелдон немым укором застыл на горизонте. Слева склон уходил вниз, а отдельные деревья, отчаянно цепляющиеся за каменистую почву, постепенно становились все гуще и гуще и, в конце концов, превращались в непроходимый лес. Однако через заросли вереска можно было продолжить путь по направлению к долине Дарт. На переднем плане виднелись полосы обработанной пашни и дюжина ветхих домишек, сгрудившихся вокруг деревянной церквушки. Чуть поодаль начинался густой лес. Где-то за его пределами ветер относил в сторону дымок, выдававший расположение следующей деревушки. «Скорее всего, Данстоуна», — подумал коронер. Он не был в этом уверен наверняка, поскольку немногочисленные карты Дартмура представляли собой безнадежную мешанину из фактов и домыслов.
    — Еще одно Богом забытое место, — пожаловался сутулый клерк высоким сварливым голосом. Речь его часто прерывалась, он явно нервничал, постоянно шмыгая носом или сплевывая.
    Джон ткнул каблуком в брюхо своей лошади:
    — Живее! Посмотрим, что нас здесь ждет.
    Он повел своих спутников вниз по склону. Их лошади осторожно ступали по скользкой грязи и камням, прокладывая себе путь к деревушке Вайдкоум.
    За сотню шагов от грязной насыпи, на которой расположилось поселение, они увидели человека в одежде сельского старосты; тот отделился от ближайшей хижины, крытой соломой. Его нечесаные волосы растрепались под дождем. Озабоченно сдвинув брови, незнакомец направил своего серого коня в сторону всадников.
    — Значит, вы и есть тот самый новый коронер, — бесцеремонно заявил он.
    Староста уставился на Джона, глядя сверху вниз из-под густых черных бровей, напоминавших темную стерню. Вопреки установившейся моде, он не носил ни бороды, ни усов. В черном капюшоне и темном походном плаще он смахивал на взгромоздившегося на коня большого ворона.
    — Сэр Джон де Вулф, королевский коронер графства! На вашем месте я не забывал бы о надлежащем почтении. — Не будучи человеком тщеславным, Джон все же ощущал важность миссии, порученной ему монархом, которого большинство людей в западной части королевства называли Ричардом Львиное Сердце.
    Деревенский церковный староста услышал резкие нотки в голосе коронера и стал намного почтительнее.
    — Да, сэр, прошу простить меня. Я — Ральф, церковный староста. Извольте укрыться от дождя, господа.
    Путники, пробираясь через намешанную скотом трясину, последовали за Ральфом к длинному покосившемуся строению. Эта замшелая хижина с соломенной крышей, на которой проглядывала зеленая поросль, была лучшим домом в деревне. Из хлева, занимавшего половину постройки, доносилось мычание скотины, большей части которой вскоре суждено было пойти под нож мясника, в то время как нескольких животных продержат на откорме всю предстоящую зиму.
    Другая половина строения представляла собой жилое помещение без окон, из-под низкой соломенной кровли просачивался дым. Из дома выскочил мальчуган, чтобы взять под уздцы лошадей и отвести их в стойло.
    Трое путешественников в сопровождении старосты вошли внутрь; рослым Джону и Гвину пришлось пригнуться под притолокой. В тусклом свете они увидели пустую комнату с земляным полом. Посреди глиняного очага, испуская дым, едва тлел огонь, над ним на подставке висел небольшой котел. Грубо тесаная дверь вела в хлев, еще одна — в хорошо убранную внутреннюю комнату, где два шмыгающих носами босых ребятенка хлопали вытаращенными глазами, разглядывая пришельцев из неведомого им внешнего мира.
    — Садитесь, джентльмены, — пригласил староста. Он пододвинул ближе к огню низкую скамейку и столь же низкий табурет, которым обычно пользовались при дойке коров. Это были единственные предметы мебели в комнате. Затем Ральф бесцеремонно прикрикнул на женщину, скрывавшуюся в темном углу комнаты: — Марта, принеси эля, хлеба и три миски того супа, что ты согрела. — В его речи слышался жуткий местный акцент.
    Прибывшие сбросили промокшую верхнюю одежду, и Ральф развесил ее на деревянных крючьях, торчащих из стенной балки. Деревенскому старосте пришлось по душе, что Гвин и низкорослый мужчина явно соответствуют окружающей обстановке. Корнуоллец, которого выдавал акцент, был выше и массивнее коронера, но, являясь обладателем буйной рыжеватой гривы и усов, представлял собой полную противоположность угрюмому сэру Джону. Бороду он брил, но его роскошные усы, напоминавшие пышные лошадиные хвосты, свисали вниз у уголков рта вдоль подбородка, почти до самой груди. Непослушные волосы свободно ниспадали с висков, почти переплетаясь с усами.
    Гвину минуло сорок два года. В юности он добывал олово в рудниках, затем занялся ловлей рыбы, но не оставался долго на одном месте, а постепенно перемещался к полруанскому побережью, за впадающую в залив Фоуэй реку. Гвин торговал рыбой, пока ему не исполнилось семнадцать, а затем прибыл в Эксетер, где стал работать мясником в Шамблсе. Могучее телосложение способствовало тому, что ему предложили стать телохранителем и оруженосцем местного рыцаря на время военных кампаний. Четырнадцать лет назад, в 1180 году, он поступил на службу к сэру Джону де Вулфу, и с тех пор они вместе сражались, путешествовали по Ирландии и даже принимали участие в Третьем крестовом походе.
    Клерк коронера, перекошенный на одну сторону от мучившей его болячки в спине и стрелявший по сторонам не упускающим ни малейшей подробности взглядом, показался Ральфу не особенно приятным типом.
    Прибывшим прислуживала молчаливая женщина, бледная и беззубая, несмотря на то, что ей было, скорее всего, не более тридцати лет. Пища была простой, но сытной, и, пока гости хлебали мясной бульон, наклонив деревянные миски и размачивая в них черствый хлеб, коронер слушал рассказ церковного старосты Ральфа.
    — Мы его вчера утром нашли, даже еще скотину подоить не успели, — с некоторым нездоровым оживлением начал староста. Не слишком много событий происходило в Вайдкоуме, и обнаруженный труп внес интригующую перемену в разговоры местных жителей, для которых единственной темой для обсуждения обычно являлись поломанные овечьи ноги и заплесневелый овес. — Лежит себе на берегу, головой в воде.
    Небольшой ручей впадал в Веббурн. Между этими краями и Данстоуном пролегал прекрасный путь, который вел за пределы старого Саксонского колодца.
    Гвин, разрумянившийся в тепле, пристально следил за рассказчиком, в то время как воробьиные бусинки глаз писаря беспокойно бегали по всей комнате.
    Коронер Джон поднял вверх мощную руку, держа в другой наполовину опорожненную чашку с бульоном.
    — Погодите-ка! На чьем берегу это произошло — на вашем или же на берегу, принадлежащем другой деревне?
    Взгляд старосты переметнулся с Джона и Гвина и остановился на клерке.
    — Говори правду! — отрезал коронер.
    Прыщавые щеки Ральфа подергивались от волнения; он оскалил в неуверенной кривой улыбке единственный желтый зуб, торчавший из верхней челюсти наподобие щучьего.
    На нашей стороне, сэр… Но, клянусь, это проклятые людишки из Данстоуна его ночью подбросили.
    Зачем им понадобилось подбрасывать мертвеца? — заворчал крепко сложенный корнуоллец. — И откуда ты знаешь, что они его подбросили?
    Церковный староста энергично почесал голову, зудящую от надоедливых вшей, как будто это помогало ему думать.
    Чтобы не иметь неприятностей из-за всех этих новых коронерских расследований — простите меня великодушно, сэр, — добавил он поспешно. — Не было его там прошлой ночью. Один из наших чумазых мальцов еще засветло был на лугу, он бы увидел.
    Он, вероятно, пришел туда и ночью умер, глупец! — проскрипел Томас.
    Ральф покачал головой.
    — У него живот вздутый. Он помер не вчера — по такой погоде, верно, уже с неделю тому.
    — Тело смыло течением вниз по ручью, — предположил Джон.
    Церковный староста снова поднял голову.
    — Куда там, во время дождей еще куда ни шло, но сейчас там течение такое, что и щепку едва сдвинет. И надо же было такому случиться! Нет бы оставить мертвеца в покое. Данстоунцы свалили все на нас, и сделали это с умыслом, чтобы не быть первонашедшими.
    Согласно действовавшему закону, первонашедшие — люди, обнаружившие труп, — были обязаны поднять четыре ближайших поселения и устроить погоню за преступником, а также уведомить об этом власти. Существовали определенные обязательства, за невыполнение которых налагались штрафы и наказания, и большинство делали все возможное, чтобы остаться в стороне от событий и избежать наказания.
    Коронер доел суп, поставил миску на пол и встал, едва не коснувшись головой грубо отесанных балок потолка. Он повернулся другим боком к огню; влажный пар исходил от его брюк из камвольной ткани и серой накидки, достающей до колен, с разрезом сзади и спереди, сделанным так, чтобы было удобно ездить верхом.
    — Ты знаешь, кто он такой? — обратился коронер к старосте. Умудренный опытом воин, проведший годы в походах и участвовавший в военных кампаниях в Ирландии, Франции и Палестине, Джон обладал требовательной и прямолинейной манерой общения. Тщательно выбирая выражения, он не тратил впустую ни единого слова и, в свою очередь, не ожидал витиеватых фраз от своего собеседника.
    Ральф снова покачал головой.
    — Он не из наших, сэр коронер. Не раб и не крепостной. Больше похож на благородного господина, ежели поглядеть на одежду.
    Джон слегка приподнял брови, сморщив шрам на лбу, полученный в битве с сарацинами при Акре,
    — На благородного? Пойдем посмотрим. Где тело?
    Резкость в его глубоком голосе заставила Ральфа ринуться к одежде, с которой все еще капало, хотя она и висела на стенных крючках.
    — В десятинном амбаре, как раз у входа. Он уже смердит.
    Они вышли во двор. Ливень перешел уже в затяжной моросящий дождь. Промокшие домишки выглядели уныло, и пелена белесого тумана, опустившаяся на поросшую вереском долину, в которой располагалась деревня, казалось, окончательно отрезала ее от внешнего мира. Несколько любопытных украдкой выглядывали из дверных проемов, наблюдая, как процессия покидает жилище церковного старосты.
    — Сюда, джентльмены, — указал путь Ральф, шлепая по лужам по направлению к церквушке и обширному амбару, выстроенному чуть ниже по склону.
    Деревушка лежала в холмистой местности, и плодородный слой почвы почти полностью вымывался, удерживаемый только зарослями вереска.
    — Мы вызвали вас тотчас, коронер, именно когда должны были, — подобострастно сообщил Ральф. Теперь, когда он осознал, что по новому закону сэр Джон де Вулф обладает силой, с которой следовало считаться, от его первоначальной резкости не осталось и следа.
    Прошел только месяц с тех пор, как его господин, сэр Хью Фитцральф, собрал шесть деревенских старост и рассказал им о новых законах, получивших одобрение королевского суда. Согласно этим законам верховный королевский судья, архиепископ Хьюберт Уолтер, становится главой английской церкви на время пребывания короля Ричарда во Франции.
    Новое управление ввел главный выездной суд, заседавший в графстве Кент в сентябре и возродивший древний пост саксонского коронера.
    Для невежественных старост, и Ральфа в их числе, Кент был чем-то столь же далеким, как и луна, и он так толком и не понял, зачем нужны коронеры. Старостам рассказали, что коронеры должны вести записи касательно всех преступлений, связанных с убийствами и обнаруженными мертвецами, но их интерес быстро пошел на убыль, как и интерес самого Фитцральфа, единственного человека в поместье, который умел читать; при чтении он бубнил. Все это Ральф припомнил по дороге в десятинный сарай. И еще он вспомнил, что в случае неожиданной или насильственной смерти следует тут же отправить в Эксетер гонца, чтобы уведомить шерифа и этого самого коронера, — иначе деревню накажут, на нее будет наложен большой штраф.
    Проходя под покосившейся дверью сарая, коронер пригнулся, чтобы не ушибиться. Ральф не прочь был получить лишние несколько пенсов, работая в качестве главного магистрата в деревне, а потому хотел понять, что за птица этот коронер и как вести себя с ним: стоит ли ждать от него неприятностей? Протискиваясь в дверь, Ральф глянул тайком на Сэра Джона де Вулфа, его суровое, болезненное лицо, с глубокими морщинами, исходящими из уголков рта, и решил, что перед ним человек, общаться с которым будет тяжело. Огромного роста, слегка сутулый, коронер всем своим видом напоминал хищную птицу, готовую наброситься на любого, кто делал что-то неправильно. Тем не менее, губы де Вулфа показывали именно то, что Ральф хотел знать, — а именно, будет ли новый коронер более снисходителен к леди, нежели к джентльменам.
    Мысли старосты вернулись к нынешним событиям, и он широко распахнул дверь амбара, оглянувшись через плечо на нескольких мальцов, следовавших за ними через луг. Еще три человека из деревенских остановились на почтительном расстоянии от процессии.
    — Вот, пришли, коронер. Я тут мешок на него набросил, приличия ради. — Староста рывком стащил мешковину, разогнав мух и обнажив лежащее на земле бесформенное тело, от которого исходило характерное зловоние.
    Приблизившись, Джон де Вулф и Гвин склонились к трупу, чтобы лучше рассмотреть, в то время как писарь отступил подальше, прижимая к носу грязный платок.
    — От него и правда немного попахивает, — пробормотал Гвин.
    Они осмотрели тело.
    — Я же говорил — нечисто здесь, — изрек староста с торжествующим видом. — Он помер не на нашей земле и не той ночью, верно говорю.
    Джон вытащил оружие из ножен и присел на корточки рядом с телом.
    Лицевая часть туники и нижней рубашки была разорвана, зеленовато-красные вены поперек раздутого живота, по цвету напоминавшего кусок мрамора, обнажились. Опухшее лицо с невидящими затуманенными глазами оставалось открытым.
    Лицо довольно хорошо сохранилось— этого человека могли бы узнать те, кто знал его ранее, — продолжал Гвин.
    Поиски знавших его людей займут много времени, а если он еще несколько дней пролежит на земле, то его и родная мать не узнает. — Коронер знал о трупах все, что только можно было о них знать; ему доводилось видеть тысячи мертвецов на всех стадиях разложения в Святой Земле и во время других кампаний. Он ткнул пальцем в бок трупа, раздутый от наполнявших его газов.
    — У него хорошая одежда, староста, это вы точно подметили. Поношенная и грязная, но из хорошего материала. Похоже, сшита во Франции или французскими портными.
    — От чего он умер? — пробурчал неизменно практичный Гвин, приседая на корточки рядом с хозяином.
    Для ответа старосте пришлось наклониться, и в нос ему ударила волна зловония.
    — Гляньте на его спину. Мы, когда его тащили, это и увидели.
    Наклонившись пониже, Джон заметил на зеленой тунике кровавое пятно, размытое дождевой водой. В центре бесформенного пятна, примерно между лопатками бедняги, находился узкий, длиной всего лишь в дюйм, разрез.
    — Вы заглядывали под одежду? — резко спросил Джон у старосты.
    Ральф покачал головой.
    — Мы немедля вызвали вас, сэр, как я уже говорил, — раболепно ответил он.
    Крепкой костистой рукой коронер схватил полу туники покойного и потащил ее вверх.
    — Дальше пояса не пойдет. Гвин, давай поднимем труп, — сказал он.
    Рыжий гигант зашел с другой стороны, чтобы высвободить руки покойного, прижатые к земле его же собственным весом и мешавшие сдвинуть тунику и нижнюю сорочку. Трупное окоченение и холод сохранили тело от гниения, благодаря чему процесс разложения затянулся.
    Гвин положил левую руку трупа на землю и пробурчал — бурчание было его излюбленным средством общения:
    — Посмотрите на его пальцы… они почти отрезаны, — он поднял руку покойного и распрямил загнутые пальцы, приоткрыв ладонь. Между большим и указательным пальцами шла глубокая рана, распоровшая ладонь до кости, а поперек внутренней части пальцев плоть была разрезана до сухожилий.
    Даже брезгливый Томас де Пейн был заинтригован.
    Каким образом это могло произойти? — проскрипел он.
    Полагаю, он схватился за лезвие ножа, пытаясь защититься. Ножа или меча, — коротко ответил Джон.
    Возможно, за то же самое лезвие, которым затем нанесли вот эту рану. — Гвин кивнул на обнаженную спину трупа, грязную от засохшей, а затем размазанной дождем крови, успевшей вытечь из раны до наступления смерти. Под разорванными туникой и рубашкой обнаружилась глубокая колотая рана длиной в дюйм, острая с нижнего края и тупая с верхнего. Пока они осматривали рану, на ее поверхности выступили пузырьки газа.
    Коронер, не колеблясь, воткнул указательный палец в рану и надавил вниз, пока палец не вошел в рану до самого основания.
    Рана глубокая — прямой удар в сердце, без сомнения. — Когда он вытаскивал палец и вытирал его начисто о разбросанное по полу конюшни сено, послышался сосущий звук. Писаря Томаса едва не стошнило. Джон оглянулся и нахмурился.
    Если тебя мутит от каждой мелочи, мне твои услуги не понадобятся. Соберись с силами, дружище, или я буду вынужден избавиться от тебя, несмотря на то, что архидиакон — твой дядя!
    Томас сглотнул желчь, выпрямился и кивнул. У него не было никакой работы с тех пор, как он лишился сана священника после попытки соблазнить девицу в Винчестере, и только ходатайство архидиакона Эксетера убедило сэра Джона взять его к себе в качестве писаря.
    Коронер поднялся на ноги и задумчиво оглядел труп.
    — Как он умер — понятно. То, что нам нужно знать, — где и когда он умер… и кем он был.
    Гвин провел рукой по спутанным волосам, весьма походившим на стог сена после урагана.
    — Убит, без сомнения. Коварный удар в спину— убийца действовал кинжалом или клинком того же размера, что и рана.
    Гвин называл своего хозяина не иначе как «коронер» или «сэр Джон». Хотя корнуоллец и не был рабом, он, тем не менее, отличался завидной преданностью и считался с мнением человека, у которого в жилах смешались саксонская, нормандская и кельтская кровь.
    Коронер стоял, озабоченно глядя на тело.
    — Внезапный удар в спину, да… Но у него была возможность схватить клинок левой рукой, вероятно, в попытке предотвратить повторное нападение.
    Гвин закивал головой в знак одобрения. Так же, как и коронер, он обладал огромным опытом в том, что касалось методов нападения и внезапной насильственной смерти.
    — Раненый не умер сразу. Он все-таки успел повернуться и вступить в бой. Я видел людей с тремя более глубокими ранами, чем эта, и они продолжали размахивать мечом еще несколько минут, прежде чем рухнуть на землю.
    Джон окинул взглядом церковного старосту.
    — Никакого мешка или кошелька у него не было? Хоть какой-нибудь намек на то, откуда он взялся?
    Ральф печально покачал головой.
    — Если убийцы были грабителями, то они все и забрали. У него при себе не было ни перстня, ни украшений.
    Коронер пожал плечами и оглянулся.
    — Давай, писарь, начинай отрабатывать свое жалованье — запиши все сведения о покойном. Сделай заключение об его одежде, ее характере и цвете. Сколько ему лет? Ты полагаешь, около двадцати пяти или немногим более? У него карие глаза — правда, трудно сказать, какими они были до наступления смерти. Светлые волосы, хотя это обычное явление в этих краях. — Джон все еще разглядывал труп, глубокомысленно поджав губы. — Гвин, как, по-твоему, он долго пролежал?
    Оруженосец тоже поджал губы и некоторое время размышлял. Он не был человеком, склонным к скоропалительным выводам.
    — В ноябре? На дворе сыро, но не холодно. Полагаю, он умер не более недели назад, по крайней мере не намного раньше.
    Коронер кивнул в знак согласия.
    — Да, для этого времени года весьма правдоподобно.
    Гвин указал на тело.
    — Мы упустили еще кое-что. — С правой стороны шеи у самой ключицы виднелась большая коричневая родинка, из которой торчал длинный клок волос. — Кто-нибудь наверняка об этом знает.
    Коронер Джон снова кивнул.
    — Родинка у него с рождения — значит, семья должна знать о ней. Разумеется, если мы когда-либо найдем его семью. Отметь это в твоих записях, клерк.
    К тому времени, как Томас вынул перо, чернильницу, пергамент из овечьей кожи и разложил все эти принадлежности на коленях, Гвин успел осмотреть добротные сапоги, которые лежащий перед ними мужчина так и не успел сносить. Он снова наклонился и потрогал пальцем подошву.
    — У него наверняка была лошадь — на подошвах отметины от шпор, кожа протерлась.
    Джон вновь поджал губы.
    У него были хорошая одежда и лошадь. Он не был обычным крестьянином. Несложно сделать вывод, что убитый был человеком знатного рода. Отсюда следует, что он не из этих краев.
    Кроме того, судя по одежде, он, похоже, француз, — пробубнил клерк, поскрипывая пером.
    Дознание было решено провести в полдень, в том самом амбаре, где лежало тело.
    Поскольку гниение быстро ухудшало состояние тела, коронер Джон решил, что можно возвращаться в Эксетер в тот же день, оставаться в деревушке на ночь смысла не было. Они и так проделали длительное и утомительное путешествие,
    а тело разлагалось уже достаточно долго, и его следовало как можно скорее предать земле.
    К полудню созовем деревенских и священника. Хорошо бы закопать беднягу, пока не стемнело, — суетился церковный староста.
    В дознании должны участвовать все мужчины и отроки старше двенадцати лет из четырех ближайших деревень, — проскрежетал писарь, официально выступая от имени коронера.
    Ральф уставился на них.
    — Господь с вами! — в голосе старосты прозвучали резкие нотки. — Большая часть народу в поле, лес рубят или пасут овец с коровами на вереске, далеко от деревни.
    Томас де Пейн махнул рукой в его сторону.
    — Делай, что тебе говорят. Закон гласит, что каждый мужчина должен прийти сюда, осмотреть тело и выступить в качестве присяжного.
    Церковный староста угрюмо уставился на представителей закона.
    — Не будет этого, джентльмены. До полудня я никому в деревне и слова не скажу. Кто, по-вашему, должен работать на мельнице и смотреть за скотом? Пока народ будет пялиться на мертвяка, овцы разбредутся до самого Эксмура.
    Прежде чем малорослый писарь продолжил свою речь, Джон схватил Ральфа за плечо огромной ручищей и отвел в сторону.
    — Сделай все, что от тебя зависит, староста. Возьми ровно столько народу, сколько потребуется. Чумазого мальца, первонашедших — всех, кто хоть что-нибудь знает о том, как было найдено тело. И позови кого-нибудь, чтобы вырыли могилу во дворе церкви. Бедняге суждено быть похороненным безымянным, но, по крайней мере, приведи священника, чтобы тот прочитал несколько слов за упокой души.
    Ральф посеменил прочь, несколько воспрянув духом от осознания того, что грозный господин не собирается следовать каждой букве этого дурацкого нового закона.
    Гвин пинком закрыл дверь конюшни, и процессия двинулась в обратном направлении, пробираясь по грязи к дому старосты.
    — Пока будем ждать, успеем хорошенько обсохнуть возле очага, — пробормотал коронер, щурясь на низкие облака, нависшие над вересковыми пустошами. Неожиданно дождь прекратился, готовый тут же сорваться снова.
    Безмолвная жена старосты принесла им супа и хлеба, и они медленно обсыхали у огня, подбросив в очаг несколько свежих поленьев. После этого умудренный опытом Гвин из Полруана завернулся в плащ и во весь свой гигантский рост растянулся на жестком полу. Он никогда не упускал возможности отобедать, поспать или просто отдохнуть, поскольку никогда не знал, когда сможет сделать это в следующий раз.
    Коронер занялся наставлением своего нового и не очень приветливого помощника:
    — Запишешь все сведения без ошибок. Имя церковного старосты, имена деревенских, которые нашли покойника, и всех, кто сможет сказать хоть что-либо дельное. И не забудь, что деревня понесет наказание, если дознание ничего не обнаружит.
    — Зачем это нужно, в таком случае? — проворчал с пола еще не успевший заснуть Гвин.
    — Вряд ли кто-то из деревенских сможет доказать, что мертвец принадлежал к английскому роду. Причем, скорее всего, это не так, раз здесь его никто не знает, и на самом деле, он очень смахивает на нормандца.
    Несмотря на то, что со времен нормандского завоевания минуло уже более столетия, попытки опознаний все еще проводились, и если человек, найденный мертвым, оказывался нормандцем, безоговорочно считалось, что его убили саксонцы.
    Значит, виновными будут считаться жители-деревни? — требовательно вопросил Гвин.
    Все зависит от того, что решит королевский суд. Если мы найдем настоящего убийцу, то наказание, разумеется, понесет он. Если нет, то — осмелюсь предположить — деревне придется выплатить большой штраф.
    Гвин громко фыркнул в знак неодобрения. По его мнению, новая должность коронера была не более чем еще одним способом выколачивания денег из бедных людей в пользу королевского казначейства. Беззаветная преданность хозяину заставила его придержать язык, но яростное сопение выдавало явное возмущение непокорного корнуолльца.
    Джон де Вулф прекрасно понимал чувства своего старого товарища, но предпочел не подавать виду.
    — По крайней мере, жители этой деревни поступили правильно, без промедления послав за мной. К тому же они могут быть не так уж далеки от истины, заподозрив, что труп им подбросили соседи, — добавил он. — Так или иначе, постарайся ничего не упустить, Томас. Все сведения будут представлены выездному суду, когда он в следующий раз прибудет в Девон.
    Гвин снова засопел.
    — И когда же это произойдет? В прошлый раз им понадобилось пять лет, чтобы добраться в Бодмин.
    Кривоногий маленький писарь не мог удержаться и не вступить в перепалку со своим врагом.
    — Потому что корнуолльцы слишком далеки от цивилизации. Полуостров кишит волосатыми кельтскими дикарями.
    Прогоревший уголь из очага, запущенный рукой Гвина, попал точно в цель, ударив де Пейна по макушке. Птичье личико писаря перекосилось, а изо рта вырвался пронзительный визг.
    — Прекратите, вы, двое! — прикрикнул Джон. — Вы похожи на двух неразумных детей, а не на взрослых мужчин. — Он резко опустился на табурет, согнувшись у очага; от его кожаной куртки все еще исходил пар.
    На некоторое время воцарилось спокойствие, и, пока коронер и его оруженосец мирно спали, Томас де Пейн прислонился спиной к стене, расположившись на изношенном плаще. Он снова подумал об угрозе коронера прогнать его, невзирая на покровительство архидиакона, если он не будет в состоянии выполнять свою работу. Страх надвигающегося несчастья преследовал его в течение без малого двух месяцев, и сейчас он был почти доволен, имея хоть какое-то занятие и несколько пенсов из кошелька коронера на покрытие своих незначительных расходов. Здравый смысл подсказывал Томасу, что угрозы сэра Джона были только отчасти непритворными, но за последнее время на его долю выпало столько несчастий, что мысль о возможности новых страданий не позволяла ему уснуть. Писарь скрючился на сыром земляном полу рядом с грубо отесанной стеной, углубившись в размышления о своей неудавшейся жизни. Несмотря на свое прежнее занятие, он не был чересчур набожным человеком, но верил в Бога и искренне полагал, что после смерти его душа соединится с Всевышним и обретет вечную жизнь, выгодно отличающуюся от нынешнего его незавидного положения. Будучи четвертым сыном бедного гемпширского рыцаря, в возрасте двенадцати лет Томас был отправлен в кафедральную школу Винчестера, не найдя пристанища в маленьком родовом поместье возле Истли. Кузен его отца, Джон де Алекон, в ту пору служивший одним из пребендариев Винчестерского Собора, а в настоящее время вознесшийся до высот архимандрита Эксетера, поспособствовал тому, чтобы его, ничем не располагающего к себе парня, коротышку из отбросов общества, приняли в такое престижное заведение. Томас облокотился о стену, пытаясь согреть колени под тонким плащом и вспоминая годы, которые провел в школе, не навещая отчий дом в течение целых пяти лет. Еще ребенком он страдал от болей в верхней части позвоночника, бывших следствием перенесенной чахотки, искалечившей его мать и убившей одного из братьев. Хотя позвоночник в конечном итоге зажил, спина так и осталась слегка перекошенной, что служило неизменным объектом насмешек его школьных сотоварищей. Томасу удалось выжить, но сознание собственной неполноценности и ненависть к окружающим росли вместе с ним. Он превзошел других в уроках письма — возможно, это было компенсацией за немощь. Он выучился бегло читать и говорил на латыни и нормандском французском наречии столь же хорошо, как на родном английском, о котором с таким презрением отзывались его аристократические нормандские соотечественники — даже король Ричард никогда не пытался выучить ни одного английского слова. Манера письма Томаса даже снискала сдержанную похвалу строгих монахов-наставников, но все эти незначительные таланты открывали перед ним только одну дорогу — служение церкви. Томас де Пейн не проявлял особого интереса к богословию, литургии или общению с паствой, но испытывал непреодолимую тягу к книгам и манускриптам и был снедаем жадным любопытством относительно деяний других людей — вероятно, вследствие того, что собственная его жизнь была ничем не примечательной.
    В результате многолетнего изучения логики, математики и в большей степени латыни, Томас стал молодым дьяконом в Винчестере. В течение последующих десяти лет он был мелкой сошкой в управлении собора и среди членов собрания рыцарского ордена. Его нанимали, главным образом, для работы в казначействе, а участие в религиозной жизни ограничивалось для Томаса обязательным присутствием на нескольких ежедневных службах, но он также начал преподавать чтение и письмо, и это обстоятельство способствовало его последующему падению.
    Восемь лет назад, после повышения, архидиакон Джон де Алекон переехал в Эксетер, где со временем стал правой рукой епископа. Перед его отъездом из Винчестера Томаса посвятили в духовный сан. Через некоторое время он стал пребендарием в одном из самых маленьких церковных приходов на окраине города, хотя все еще состоял в управлении собора и преподавал в школе.
    Воспоминания Томаса были прерваны диким храпом Гвина, основательно беспокоившим даже самого корнуолльца и заставлявшим его ворочаться и бормотать во сне некоторое время, пока он наконец не успокоился. Коронер Джон, казалось, беспробудно спал на своем табурете, и мысли клерка в тысячный раз вернулись к событиям, лишившим его покровительства церкви.
    За долгие годы болезнь, причинявшая столько страданий его позвоночнику, усугубилась, и хотя чахотка, казалось, отступила, сухожилия и кости сморщились и усохли так, что голову слегка перекосило на одну сторону, а кривобокий горб на спине стал еще заметнее. Черты лица Томаса сильно огрубели, и, хотя фигура его не была гротескной, внешностью он обладал далеко не привлекательной. Предполагалось, что члены пребендария должны оставаться холостыми, но многие из них имели хозяек или даже незаконные семьи, некоторые обзаводились целым выводком внебрачных детей, часто от разных матерей, и, хотя женщинам возбранялось посещать соборный надел, где жили большинство из каноников, этим правилом пренебрегали.
    Несмотря на свои физические недостатки, Томас де Пейн был нормальным в сексуальном отношении. Он любил женщин, он желал женщин, и, как и многим его сослуживцам-пребендариям, ему не составляло труда удовлетворить свою похоть. Если бы он ограничился хождением в публичный дом, это сошло бы ему с рук, поскольку в Винчестере, как и в любом другом большом городе, каждый жил, как ему удобно, и никому не было до этого дела. Но два года назад среди его учениц, обучавшихся чтению в дневной соборной школе, появилась некая полненькая четырнадцатилетняя девица — его Немезида.
    Скорчившись у сырой стены из грубых досок, врезавшихся в его искалеченную спину, Томас в который раз гадал, случилось ли так, что ее тучность и его скрюченность привлекли друг друга, либо же она изначально насмехалась над ним? Чтобы привлечь его внимание, девушка обращалась к нему с просьбой провести дополнительный час по практике чтения после того, как другие ученицы расходились по домам. Томас был очарован ее застенчивыми взглядами, дрожащими от волнения ресницами и беседами, вызывавшими глубокие размышления. То ли он неправильно истолковал ее желания, то ли был умышленно завлечен ею в ловушку, но его неуклюжая попытка соблазнить ученицу в темной классной комнате монастыря вызвала с ее стороны вопль, заглушивший колокола собора. Прибежали надзиратели и заключили Томаса в тюрьму, а на следующей неделе он был отправлен в карцер для наказаний, находившийся под монашеской кельей. К счастью, возмутительный инцидент имел место в епископальных помещениях, поэтому сержантов шерифа не вызывали. Если бы их вызвали, Томасу наверняка было бы предъявлено обвинение в попытке насилия над девицей, и он, вероятно, оказался бы на виселице в течение нескольких дней.
    Так уж случилось, что Томас сохранил свою жизнь, но потерял почти все остальное. После бесконечных отсрочек он предстал перед судом епархии, его признали виновным в совершении надругательства над девицей и оскорблении ее семейства, а епископ лишил Томаса духовного сана и выгнал из стен собора.
    Сама по себе потеря сана не была большим несчастьем для Томаса, однако его также лишили звания пребендария и возможности проживания в церкви, и прежде размеренная жизнь священнослужителя сменилась полной опасностей неизвестностью. Изгнанный из религиозного сообщества, Томас был брошен на произвол судьбы, и ему больше ничего не оставалось, как пытаться заработать себе на пропитание, составляя письма и счета для торговцев и обучая чтению и письму юнцов из богатых семейств.
    Такая жизнь продолжалась в течение полутора лет, пока душевные силы его не истощились окончательно, и он не впал в полнейшее отчаяние. С позором изгнанный из своего семейства, Томас даже замышлял самоубийство, но в конечном итоге, собрав всю оставшуюся волю, отправился в Эксетер, дабы умолить родственника о милосердии. Архидиакон, хоть и нехотя, но согласился помочь ему, как только представится малейшая возможность, и несколько месяцев спустя, когда была введена в действие новая должность коронера, он убедил Джона де Вулфа принять Томаса на службу в качестве писаря, отрекомендовав его как человека, неплохо владеющего пером.
    И вот теперь он — сгорбленный бывший каноник, без денег и иных перспектив, кроме долгих и утомительных блужданий по окрестностям в качестве писаря и шпиона нового офицера короля Ричарда.
    Томас тяжело вздохнул и поплотнее закутался в плащ, пытаясь в спасительных объятьях сна отрешиться от бесконечных воспоминаний о своих невзгодах.

Глава вторая,
в которой коронер Джон начинает расследование

    Свершилось чудо: дождя не было до самого полудня, когда должен был начаться опрос свидетелей, собравшихся перед широкими воротами пристроенного к церкви амбара, где обычно хранили десятину. Ворота стояли нараспашку, чтобы собравшиеся могли обозреть лежащее на грубых похоронных носилках тело убитого мужчины. Из церкви принесли единственный имевшийся в деревне приличный стул и поставили его в нескольких ярдах от входа. Это был простой стул с высокой прямой спинкой, который хранился в маленькой часовенке на случай приезда епископа Эксетерского — испытания, которого епископу до сего часа удавалось избежать.
    На епископском кресле величественно восседал сэр Джон де Вулф. Перед ним неправильным, рваным полукругом выстроилась разношерстная толпа, состоявшая примерно из тридцати мужчин разного возраста — от совсем еще сопливых юнцов до страдающих от артрита стариков. Единственное, что объединяло их всех, — это чувство недоумения и благоговейного боязливого почтения по поводу нововведенного «коронерского допроса», — кто знает, чего от него ждать? С интересом, к которому примешивалась озабоченность, смотрели они на восседавшую на стуле хищную фигуру. Коронер казался им черным и страшным, почти демоническим посланником из внешнего мира, которого никто из них воочию не видел.
    В свою очередь, Джон отнюдь не ощущал себя мессией— ему было холодно, он промок, а за возможность погреться у огня и нормальный обед он готов был убить кого угодно. Главными его чертами были прямолинейность, практичность и отсутствие воображения. В отличие от своего шурина шерифа, его не переполняло ощущение собственной значимости; единственным его желанием было верой и правдой служить королю, По сути, Джон был простым человеком, начисто лишенным хитрости, коварства, утонченности или романтизма. Им двигала преданность своему монарху, королю Ричарду; в глубине души он жил в соответствии с кодексом чести и верности с тех пор, как долгих двадцать лет назад стал воином. Теперь, когда Джону перевалило за сорок, и он стал слишком стар для сражений, подвернулась возможность послужить королевству Ричарда Львиное Сердце. Джон ухватился за нее и был преисполнен решимости приложить все силы для поддержания королевского закона. В то время как другие, более умудренные умы понимали, что ноги колосса — то бишь, короля — по меньшей мере частично сделаны из глины, Джон де Вулф воспринимал монарха в том же свете, в каком некоторые воспринимают религию: нечто, чему нужно поклоняться и подчиняться со слепой верой. Впрочем, сейчас, сидя на неудобном и жестком епископском стуле, он не думал ни о чем подобном, а мечтал поскорее оказаться в уюте и тепле таверны «Буш» в Эксетере с кувшином доброго эля в руке, поскорее убраться из этой жалкой деревушки с ее болотистыми землями и промокшими обитателями.
    Открыл заседание величественный Гвин. Его громоподобный голос, наверное, можно было услышать даже на болотах:
    — Все те, кто могут содействовать королевскому коронеру в исполнении его обязанностей, должны немедленно предстать перед ним!
    Собравшиеся нетерпеливо переминались с ноги на ногу, ожидая, что же произойдет дальше. Деревенские женщины, не допущенные к участию в мужском собрании, сгрудились поодаль и перешептывались, прикрывая рты ладонями, радуясь неожиданному развлечению, прервавшему монотонное течение жизни.
    — Первонашедшие — те, кто обнаружил тело, — выйти вперед, — приказал коронер.
    Подталкиваемый локтями соседей, от толпы неохотно отделился юноша с курчавыми светлыми волосами и неловко поклонился коронеру в знак почтения. Его мучила жуткая простуда, из носа
    текло, как из родника. Тело юноши прикрывала грубая сорочка из дерюги, перехваченная вместо ремня веревкой, а голые руки и лицо были испещрены царапинами, оставленными колючками ежевики. Некоторые царапины до сих пор кровоточили.
    — Сообщи свои имя и возраст писарю.
    Томас устроился на табурете для дойки по правую руку от Джона, разложив перед собой на маленькой скамейке пергамент и чернила. Перо забегало по пергаменту.
    — Сердик, тутошний, из этой деревни, сэр, — пробормотал допрашиваемый, шмыгая носом. — Англичанин, так вот, — уточнил он, в чем не было необходимости, ибо с таким именем он не мог быть ни нормандцем, ни кельтом.
    — Твой возраст, юноша?
    — Семнадцать… кажется, — неуверенно произнес парень.
    Коронер Джон не обратил внимания на приглушенное хихиканье, донесшееся из женских рядов.
    — Теперь о трупе — расскажи, как ты его нашел.
    Парень крепкой мускулистой рукой утер нос.
    — Я, значит, это… спускался к нижнему лесу, надо было нарезать лозы в ивняке. Ну вот, я шел по тропинке, что возле ручья, тут смотрю — лежит кто-то, голова в воде, на нашей стороне.
    Перо писаря яростно металось над бумагой. Коронер принялся выяснять подробности:
    — В какой время это произошло, юноша?
    — Да сразу после рассвета, сэр. Я чуток перекусил и сразу вышел. Я в деревне первый просыпаюсь.
    — И что ты сделал? — проскрежетал Джон.
    Сердик снова провел рукой под носом и звучно сплюнул на землю:
    — Я побежал назад в деревню. Тут Небба встретился. Я ему все рассказал, мы вернулись к ручью поглядеть на мертвеца. А потом вдвоем пошли искать Ральфа.
    Джон попытался выяснить подробности — как лежало тело, какие раны заметил свидетель, — но ничего нового добиться не удалось. Он разрешил парню вернуться в толпу крестьян, что тот и сделал с заметным облегчением.
    Следующим свидетелем был мальчонка, который предыдущим вечером пас свиней. Его вывела вперед мать, невероятно уродливая женщина внушительных размеров. Схватив упирающегося мальчишку за плечи, она вытащила вперед и поставила перед епископским стулом. Мальчонка с широко открытыми от страха глазами едва мог связать несколько слов, и единственное, что удалось выдавить из него, — это клятвенное заверение в том, что накануне вечером, когда он бегал по окрестностям в поисках отбившейся от стада свиньи, тела в ручье не было.
    После того как мать уволокла несчастного мальца, Джон повернулся к старосте:
    — А кто такой этот Небба, о котором упомянул свидетель?
    Явно испытывая неловкость, Ральф переступал с ноги на ногу на пропитанной дождем земле:
    — Он не из нашей деревни, коронер. Болтается тут с месяц-два.
    — Давайте его послушаем, — коротко приказал Джон.
    В толпе собравшихся зашумели, зашевелились, несколько человек повернули головы, глядя в сторону зеленой лужайки. По ней быстро шел, удаляясь, человек, которого коронер заметил чуть раньше за спинами остальных.
    Гвин крикнул, чтобы тот вернулся, а когда мужчина не отреагировал на приказ, направился вслед за ним. В тот же миг мужчина сорвался на бег, однако тягаться с длинноногим Гвином ему было не под силу. Несмотря на бычью конституцию, на коротких дистанциях корнуоллец демонстрировал завидную проворность, и не успел беглец преодолеть и пятидесяти ярдов, как Гвин нагнал его. Сжав, словно клещами, шею беглеца, он поволок мужчину назад, в круг зрителей. Тот тщетно царапал пятками землю.
    Расчистив себе путь сквозь толпу крестьян, Гвин вытолкнул мужчину в центр полукруга перед Джоном.
    Джон уставился на беглеца:
    — Это еще что такое? Ты почему пытался бежать, мошенник?
    У тощего Неббы были спутанные светлые волосы и усы. Грязная рваная туника доставала до колен, подпоясан он был поношенным ремнем некогда добротного качества. Лицо его выражало, скорее, дерзость, чем страх.
    — Просто, не хочется иметь дело с законом. Что я сделал?
    Посмотрел на какой-то труп, когда этот недоумок позвал меня, вот и все.
    Гвин, который по-прежнему придерживал за плечо беглеца, неожиданно схватил его за правую руку и поднял так, чтобы показать ее коронеру.
    Подавшись вперед, Джон увидел, что на руке не хватает указательного и среднего пальцев. Культи были затянуты старыми шрамами.
    — А-а, мастер-лучник, и где же, интересно, ты их лишился? — проскрипел коронер.
    Если попавшему в плен лучнику не перерезали горло сразу же, а позже ему удавалось избежать виселицы, то ему отрезали те два пальца, которыми он оттягивал тетиву, чтобы стрелок не мог больше заниматься своим смертоносным искусством.
    Небба прищурился, но не дал ответа, и Гвину пришлось тряхнуть его за плечо так, что тот щелкнул желтыми зубами.
    Отвечай, когда тебя спрашивает коронер, будь ты проклят!
    В Лемане, в восемьдесят восьмом, — промямлил недовольно Небба.
    Брови коронера удивленно поползли вверх, и шрам на лбу искривился:
    — Ты воевал на стороне старого короля?
    Речь шла об одной из последних битв Генри II, в которой непокорные сыновья монарха, Ричард и Джон, объединив усилия с Филиппом из Франции, разбили армию отца, а заодно и его сердце.
    Небба кивнул головой:
    — Оттого-то я и не хотел с вами связываться. Вы же люди Ричарда.
    Удивленный, Джон коротко хохотнул, что с ним бывало крайне редко.
    — Глупец, неужели ты полагаешь, что я могу обидеть человека только за то, что он хранил верность Генри? Я не испытываю гордости по поводу того, что Ричард замахнулся на собственного отца, даже при том, что его к таким действиям подтолкнуло потакание старика всем капризам Джона.
    Толпа молча взирала на них, не понимая, собственно, о чем говорят Небба и коронер, однако и Томас, и Гвин прекрасно понимали, что Небба вовсе не деревенский простолюдин. Скорее всего, это солдат, который скрывается от правосудия.
    Сэр, об убитом я знать ничего не знаю. Я всего-то и сделал, что посмотрел, как он лежит лицом вниз в этом проклятом ручье.
    И раньше ты его никогда не видел?
    Никогда. Не знаю, как зовут его, откуда он, ничего не знаю. И хочу одного — чтобы меня оставили в покое.
    Джон смотрел на Неббу, и подозрительность, присущая коронеру, боролась с уважением к солдату, искалеченному в сражениях за короля.
    — Ты не отсюда родом? У тебя странный акцент.
    Небба встряхнул грязными кудрями:
    — А безродный я. Нет у меня дома. Вот, забрел сюда, работаю в поле за кормежку, сплю в коровнике, а когда надоест, дальше отправлюсь.
    Как и Гвин, коронер подозревал, что Небба — беглый преступник, которому невмоготу стало почти животное существование, в лесу и который решил попробовать вернуться к нормальной жизни, даже рискуя оказаться в конечном итоге обезглавленным.
    Небба ответил на еще несколько вопросов, но упрямо утверждал, что ему ничего не известно о найденном в ручье трупе. Какое-то время коронер не отставал, однако в глубине души он не понимал, какое отношение может иметь бывший лучник к смерти молодого нормандца, если не рассматривать в качестве причины грабеж. Но если и остановиться на грабеже, то почему тогда, рассуждал Джон, убийца остался в деревне, а не сбежал?
    Он жестом подозвал Гвина и пробормотал ему на ухо:
    — Ну, что ты о нем скажешь? По всему видать, беглец, скрывается от закона.
    Гвин тоже испытывал невольное сочувствие к воину, которому так не повезло в жизни.
    — Тут и думать нечего — конечно, он из лесных обитателей, ни при лорде, ни при поместье. Будь у нас желание, башку ему снести — ничего не стоит, да только что от этого проку? В девонских лесах такие, как он, тысячами бродят.
    Джон кивнул. Как обычно, мысли его друга и помощника в точности совпадали с его собственными.
    — Не исключено, что он пытается стать вольным; может, хочет обосноваться в Эксетере и провести год и один день за городскими стенами.
    Крепостные и деревенские жители могли получить свободу, сбежав из своих поместий и проведя в городе год и один день, при этом не попавшись в руки своего господина. Иные преступники прикидывались крестьянами в бегах, и некоторым из них даже удавалось разбогатеть и занять видное положение. Если таковыми были планы Неббы, коронер не испытывал желания мешать их исполнению, по крайней мере при отсутствии доказательств причастности бывшего лучника к убийству.
    Джон отпустил мужчину, и саксонский лучник мгновенно растворился в толпе. Коронер заерзал на жестком стуле, понимая, что расследование зашло в тупик.
    Гвин жестом велел церковному старосте Ральфу выступить вперед. В знак уважения к происходящему староста смыл грязь с лица и собрал длинные волосы в пучок, связав их кожаным шнурком.
    — Тот парнишка — Сердик — и Небба позвали меня, когда обнаружили труп. Я прихватил с собой пару человек, и мы вытащили тело из воды. Потом перенесли его сюда, в амбар, а я сообщил обо всем управляющему поместья в Нортон Холле.
    Коронер Джон кивнул, встряхнув длинными черными кудрями, ниспадавшими на шею.
    — А что за история с этим Неббой? Откуда он взялся?
    Староста, казалось, избегал взгляда Джона:
    — Да он, похоже, хороший человек, сэр. Появился в деревне во время страды, искал работу. В обмен, кроме еды да крова, ничего не просил. А нам лишняя пара рук не помеха, и управляющий лорда позволил ему перезимовать у нас.
    Не так уж и часто поместье предоставляет приют чужаку, разве что проходящим мимо странствующим ремесленникам. Надо полагать, ворованное или награбленное серебро перешло из рук в руки в качестве взятки, но Джон чувствовал, что, хотя он и может приволочь лучника на допрос шерифу, вмешиваться во внутренние дела деревни не стоит.
    Он помолчал, давая возможность писарю занести сказанное на пергамент.
    — И ты не имеешь ни малейшего представления, откуда взялся покойник, так надо понимать?
    Ральф встряхнул связанными в конский хвост волосами:
    — Откуда, сэр? Только я вот думаю, что покойник не умер в том месте, где его нашли, — слишком он гнилой-то, вот в чем дело. Если б он валялся там неделю или сколько там прошло с тех пор, как его убили, мы б его обязательно увидели. Попомните мое слово, это из соседней деревни его нам подкинули. Клянусь!
    Толпа зашевелилась: кто-то, расталкивая соседей, локтями пробивал себе путь.
    — Врет он все! Мы его раньше не видели, так что пусть не заливает!
    Из толпы вывалился крупный краснолицый мужчина в выцветшей голубой тунике, отпихнул в сторону Ральфа и яростно уставился на Джона. Заячья губа придавала дополнительную свирепость его и без того грубым чертам.
    — Судя по всему, ты из Данстоуна? — спросил коронер.
    Мужчина утвердительно закивал:
    — Меня зовут Саймон, я церковный староста Данстоуна. Вы посылали за мной, коронер. Только мы и слыхом ничего не слыхивали об этом деле. Просто Вайдкоум не хочет платить штраф, вот и валит все на нас. Я так и знал, что этот паршивец Ральф чего-нибудь такое выкинет, так и знал!
    Джон усмехнулся про себя. Обычная история для деревень — даже принадлежащих к одному и тому же поместью, — когда дело касается штрафа, каждый пытается переложить ответственность на плечи соседа.
    Ральф громко возмутился, отвергая обвинения старосты соседней деревни:
    Так его же не было там прошлым вечером, Саймон! И как это получается, что наполовину разложившийся труп оказался вдруг в ручье на нашей стороне, а?
    Не знаю, и знать не хочу. Твои проблемы, ты и решай. Только не надо на Данстоун кивать, вот и все.
    — А почем я знаю, может, ты сам или кто-то из данстоунцев его и прикончил, — окрысился Ральф.
    Рыча от злости, тяжеловесный Саймон сделал шаг вперед и замахнулся на Ральфа, который отскочил подальше от кулаков разгневанного старосты-соседа.
    Джон кивнул Гвину, и корнуоллец положил конец зарождающейся драке очень просто: толкнул Саймона назад в толпу кулаком размером с небольшой телячий окорок.
    Раздумывая над следующим своим шагом, коронер машинально поскреб длинный подбородок, на котором пробивалась темная щетина. Он решил, что ни одному, ни второму церковному старосте доверять не стоит, и занес их в мысленный список подозреваемых, куда, кроме того, входил и Небба.
    — Вы оба утверждаете, что ни Вайдкоум, ни Данстоун ничего не знают о жертве. Но, как бы там ни было, даже в такую дождливую погоду, тело не могло быть выброшено на берег ручьем, потому что он слишком маленький. А убийцы вряд ли вернулись бы через десять дней для того, чтобы перенести тело. Значит, один из вас не желает говорить правду.
    Повисла тяжелая тишина.
    — Посему я определяю обеим деревням штраф в размере десяти марок, если только в ходе расследования не появится какое-нибудь объяснение.
    По толпе пробежал ропот. Марка составляла две трети фунта, больше тринадцати шиллингов. Десять марок — весьма тяжкое бремя, огромные деньги для любой крошечной деревушки, и Фитцральф, их лорд, вряд ли захочет заплатить хотя бы часть суммы. Единственное утешение состояло в том, что штраф подлежал уплате только после его утверждения королевскими судьями, а генерал Эйр прибудет в Эксетер не раньше, чем через год.
    Тем не менее не таков был Саймон, чтобы молча смириться с наказанием:
    — Коронер, наши люди в этом подлом убийстве не замешаны — ни данстоунцы, ни жители Вайдкоума. В здешних лесах полно разбойников, — прищурившись, Саймон оглянулся в поисках Неббы, но того уже и след простыл. — Они крадут наших овец и птицу, и так год за годом. Загляните в леса вокруг Спичвика и Бакленда — кого там только нет: беглые преступники, отщепенцы, сбежавшие от хозяев крепостные. И с какой стати мы должны расплачиваться за зло, которое они творят?
    Присяжные забормотали что-то, соглашаясь со старостой, однако никто не выказал желания в открытую возразить коронеру.
    Ральф, осмелевший после речи старосты из соседнего села, тоже подал свой голос:
    И на болотах злодеев полно, и спасения от них нету. Живут они за счет воровства да грабежа — и убийством не побрезгуют, если случай подвернется.
    Вот-вот, вроде Неббы, который только что тут распинался. Откуда он взялся? Ясное дело, от закона прячется, откуда ж еще? Чем не убийца, а? — предположил Саймон.
    Ральф попытался отстоять Неббу, и в результате вспыхнула новая потасовка, и опять Гвину пришлось вмешаться, растолкать драчливых соседей в стороны, а самому встать между ними.
    Джон де Вулф длинным пальцем указал на обоих церковных старост.
    — Штраф на ваши деревни наложен не за убийство, потому как доказательств нет. Вы оштрафованы за то, что пытаетесь обмануть меня и мешаете мне выполнять мои обязанности, за то, что не устроили погоню намного раньше. Один из вас знал о трупе до того, как юноша обнаружил его в ручье. Даже если убийцы — разбойники, не думаю, что они стали бы держать смердящее тело две недели, а потом принесли и сбросили его под самой деревней. Кто-то из вас пытается свалить вину за убитого на другого.
    Ответа, похоже, ни у кого не нашлось, и, поскольку больше свидетелей не было, коронер с облегчением поднялся с твердого епископского стула и вошел в амбар.
    Присяжные нерешительно последовали за ним, все еще недовольно бормоча что-то себе под нос насчет несправедливости и огромного штрафа; за ними засеменили женщины и детвора. Томас подхватил свои принадлежности и бросился вдогонку.
    Когда крестьяне широким полукольцом окружили похоронные носилки, Джон приблизился к убитому, сцепив пальцы рук за спиной. Высокий и сутулый, он смахивал на педагога, собирающегося прочитать студентам лекцию об анатомическом вскрытии.
    Он принялся перечислять свои находки, зная, что шустрое перо писаря зафиксирует все на пергаменте:
    — Я, Джон де Вулф, рыцарь, назначенный волей короля Ричарда коронером в графстве Девон, осмотрел в деревне Вайдкоум третьего дня ноября тысяча сто девяносто четвертого года труп неизвестного мужчины, найденного вчера в ручье между этой деревней и Данстоуном, — коронер склонился ниже, не обращая внимания на исходящее от трупа зловоние. — Убитому, судя по виду, лет двадцать пять — тридцать, телосложение крепкое, роста среднего. Светлые волосы, давно не стриженные. Светлые усы. Бороды нет. Глаза впалые, цвет определить не представляется возможным. — Джон сделал знак Гвину, и тот поднял руки трупа. — Руки не крестьянина и не ремесленника. Но и не мягкие, как у придворного, — добавил он с ноткой сарказма.
    Гвин, которому помогал Ральф, принялся раздевать труп, а коронер продолжал описание:
    — Одет в зеленую с золотым тунику, под ней — нижняя рубашка и льняная сорочка. Черные бриджи, шерстяные чулки на шнурках. Плаща нет, несмотря на время года… — «Скорее всего, плащ украли те, кто его убил», — подумал Джон.
    — … Кожаный пояс, с тисненым узором, левантийского стиля. Пустые ножны для меча, изогнутые — также с Востока. Кинжал на месте — в ножнах на ремне за спиной.
    При этих словах Гвин извлек кинжал — добротное, но ничем не примечательное оружие.
    Следов крови нет, — буркнул он, возвращая кинжал в ножны.
    Сапоги для верховой езды, также с тисненым узором на коже, намой взгляд, из Яффы или Акры. — Джон редко мог удержаться, чтобы не похвастаться своими знаниями Леванта. — Ступни перебинтованы, значит, он опытный наездник, привычный к долгим путешествиям. На сапогах следы шпор, но сами шпоры отсутствуют. — «Тоже украли», — решил коронер.
    Гвин, уже привыкший к процедурам коронера, по очереди снял с трупа тунику, рубашку и сорочку для осмотра. В каждой обнаружился аккуратный разрез длиной приблизительно в дюйм, примерно под лопаткой. Кроме того, обнаружились резаные раны на левом предплечье и в верхней части правой руки.
    Одежду, которая источала смрад отставшей от тела покойника кожи и сочившихся из трупа жидкостей, свернули и передали на попечение деревне вместе со строгими указаниями: постирать и хранить до тех пор, пока не найдутся родственники погибшего.
    Толпа придвигалась все ближе и ближе, разглядывая лежащий на похоронных носилках голый, с вздувшимся от газов животом, труп.
    — Лицо и руки сильно загорели, хотя загар уже сходит. Имеются следы разложения, которое достигло такой степени, что, учитывая время года и погоду, позволяет заключить: смерть наступила неделю, возможно, две недели назад.
    Гвин снова поднял руки мертвеца, и Джон продолжил:
    — Глубокий порез кожи и мышц на левой руке между запястьем и локтем, рана длиной в три дюйма ниже правого плеча. Получена во время битвы на мечах, левая рука была поднята для защиты, по правой ударили, чтобы покалечить атакующую руку. — Гвин ткнул толстым пальцем в левую руку, чтобы коронер не забыл. — И еще раны на пальцах и ладони, полученные при обороне, когда защищавшийся схватился за лезвие.
    Джон подождал немного, давая возможность писарю догнать их, и велел Гвину перевернуть покойника лицом вниз.
    Безжизненные руки свисали, словно плети, по бокам носилок, и теперь все увидели запекшуюся кровь под кожей на спине и выделяющийся более темным цветом узор разлагающихся вен, отчетливо проступающий на фоне бледно-зеленой кожи.
    Коронер подчеркнул важность разреза на одежде, указав на колотую рану под лопаткой, из которой сочилась сукровица. На грубых дубовых носилках уже образовалась внушительная лужица.
    Гвин склонился ниже, чтобы получше рассмотреть рану; кончики его усов почти коснулись трупа.
    — Кинжал это, никакой не меч, — раздался голос рядом с ним. — Обоюдоострый, судя по тому, какие острые края у раны. И когда кинжал выдергивали, его еще вниз рванули. Видите, вот от нижнего края тянется неглубокий разрез?
    Это был Небба. Он незаметно присоединился к толпе, и Гвин повернулся, недовольно посмотрев на человека, осмелившегося оспорить монополию познаний в области ран, принадлежавшую ему и коронеру. В толпе тех, кто стоял достаточно близко, чтобы их слышать, послышалось перешептывание.
    — Кинжалом в спину. Подло, — важно произнес Саймон из Данстоуна. Ральф посмотрел на него подозрительно, но промолчал, дабы не давать повода для очередной ссоры.
    Коронер приблизился, чтобы произвести осмотр и вынести собственное заключение. Он неодобрительно поджал губы:
    — Значит, он погиб в нечестном бою, тут можно не сомневаться. Он сражался с противником, который наступал спереди, получил в схватке две раны, и в этот момент кто-то всадил ему нож между лопаток. Тогда он повернулся и схватился за лезвие, отсюда порезанные пальцы и ладонь.
    Больше, как казалось, ничего важного не было, и, велев Томасу занести в записи покрытое густыми волосами родимое пятно на трупе, Джон вернулся к неудобному епископскому стулу. Толпа хлынула за ним и снова выстроилась полукругом.
    — Расследованию не остается ничего другого, как провозгласить жертву мертвой, а личность убитого — неустановленной. Очевидно, никто не может предъявить доказательств того, что установленные королем Англии законы были соблюдены,
    а потому на деревню Вайдкоум дополнительно налагается штраф за произошедшее убийство в размере десяти марок.
    Ответом стал общий стон толпы, на которую свалилось дополнительное бремя.
    — Я не имею возможности прийти к выводу о том, где произошло убийство; кроме того, я не знаю, всю ли правду сообщили мне жители деревни. В отношении некоторых из вас меня терзают очень серьезные подозрения, однако без дополнительного расследования я пока ничего не могу сказать. — Коронер бросил осуждающий взгляд на обоих старост. — И все же деревня Вайдкоум сохранила труп и незамедлительно послала за королевским коронером, как того требует закон. Тот же закон требует, чтобы я, если таковая возможность имеется, назвал имя усопшего, если оно неизвестно, и определил, где он провел ночь накануне смерти. Ни то, ни другое я пока сделать не в состоянии, а посему расследование временно прекращается.
    Джон повернулся к писарю.
    — Томас, смотри, не упусти ничего, записи нужно будет передать шерифу, к тому же они пригодятся во время следующего приезда судей. — Коронер поднял руку в знак того, что официальная часть закончена. — В случае если со временем появится дополнительная информация, мы соберемся на этом же месте снова в назначенный мною час. — И, оглядев убогую деревню, добавил так, чтобы его никто не слышал — Не приведи, Господь.
    Поднявшись со стула, Джон распорядился, чтобы Ральф, управляющий и приходской священник похоронили убитого на церковном кладбище со всеми причитающимися почестями и поставили у изголовья могилы деревянный крест.
    — Кем бы ни был убитый, он все-таки джентльмен, воин и почти наверняка принимал участие в крестовом походе, а потому заслуживает, чтобы ему отдали дань уважения.
    С этими словами коронер зашагал прочь от крестьян — туда, где стояли стреноженные кони приезжих. За высокой фигурой Джона де Вулфа следовали Гвин и Томас. Не прошло и нескольких минут, как троица отправилась по тракту в обратный путь, к столице графства Эксетер, до которого было около шестнадцати миль.

Глава третья,
в которой коронер Джон ссорится с женой

    К концу дня, когда свинцовое небо уже почти слилось с вечерним мраком, Джон наконец добрался до дома. По дороге из Вайдкоума путники провели около часа в таверне в Фулфорде, где еда была вкуснее, а пиво — лучше, чем те, которыми угощал их церковный староста.
    У стен Эксетера они разделились. Писарь направился в свою комнатку на территории кафедрального собора, которую он получил, несмотря на изгнание из святого ордена. Гвин вернулся к жене и детям в крытый камышом домик неподалеку от Ист-Гейта, а коронер с явной неохотой медленно побрел домой в свою обитель в переулке Святого Мартина, вытянувшимся между Хай-стрит и собором.
    Джон оставил коня в конюшне у ближайшего кузнеца и, проследив за тем, чтобы жеребцу дали корма и принесли воды, поплелся вдоль грязной колеи, выбитой колесами повозок, к деревянному дому, нависавшему над узеньким переулком. Дом был слишком велик для коронера, поскольку у Джона не было детей, которые делили бы с ним кров, — однако его жена и слышать не хотела о переезде в жилище размером поменьше.
    — Ты рыцарь, ты к тому же коронер его величества короля в графстве, а я — сестра шерифа! — провозглашала она своим скрипучим пронзительным голосом. — Как же мы сможем смотреть в глаза знатным людям, если переберемся в какую-то жалкую крошечную хибару?
    Матильде было сорок шесть лет — на шесть больше, чем Джону. Хотя в молодости она и была красивой женщиной, прожитые годы сказывались на ее внешности, несмотря на неустанные старания горничной, француженки по имени Люсиль, которая при помощи пудры и щипцов для завивки пыталась скрыть все явственнее проявляющиеся признаки старения.
    Коронер вступил в этот безрадостный брак не по доброй воле; он уступил амбициозным настояниям покойного ныне отца, Саймона де Вулфа, который видел кратчайший путь для продвижения сына по социальной лестнице в родстве с семейством де Ревелль. Не прошло и восемнадцати месяцев супружеской жизни со сварливой и вздорной женой, как Джон начал сбегать от нее, сначала во время многочисленных ирландских войн, а затем с королем Ричардом в Палестину. Признаться честно, его приверженность ратным подвигам основывалась не столько на патриотизме и стремлении изгнать сарацинов из Святой Земли, сколько на желании находиться как можно дальше от Матильды.
    Приблизившись к выходящей на улицу двери, он обнаружил ее приоткрытой. Джон толчком распахнул дверь и увидел Брута, домашнего пса, сидящего в дальнем углу передней. Старый пес с обвислыми ушами в ритмичном приветствии размахивал над полом пушистым хвостом.
    — Ну, хоть кто-то рад моему возвращению, — пробормотал Джон, наклоняясь, чтобы потрепать собаку по загривку.
    Он сбросил мокрый плащ и расстегнул пряжку ремня, с которого свисали ножны с мечом. В этот момент в дальней двери появилась еще одна фигура, явно обрадовавшаяся его появлению.
    — Хозяин, наконец-то! Давайте, я помогу вам снять эти грязные сапоги.
    Коронер опустился на внутреннюю ступеньку, глядя на длинные светлые пряди, выбившиеся из-под льняного платка, который Мэри повязала на голову, и вытянув ноги, чтобы служанка стащила сапоги для верховой езды.
    Мэри, привлекательная, если не обращать внимания на слегка излишне развитую мускулатуру, девушка двадцати пяти лет, работала у них служанкой. Всегда пышущая здоровьем и жизнерадостностью, она обладала расторопностью и решительностью, перед которыми не могли устоять даже самые сложные проблемы. Мэри всегда поднимала Джону настроение, когда он бывал не в духе, — почти обычное для коронера состояние в последнее время.
    Девушка была внебрачной дочерью норманнского сквайра и саксонской женщины из Эксетера. В семейном противостоянии она решительно, хотя и осторожно, встала на сторону Джона и являлась его союзником против Матильды и Люсиль. Он предоставил ей работу против желания жены, и Мэри, к положительным качествам которой следовало отнести здравомыслие и чрезвычайное благоразумие, слишком дорожила местом и не желала им рисковать, вмешиваясь в домашнюю политику. Однако, пусть и не пускаясь в открытые боевые действия против хозяйки, она при всяком удобном случае помогала коронеру и поддерживала его в затяжной компании выживания в одном доме с противноголосой женой.
    — Ее братец опять заявился, хозяин, — зашептала она заговорщицким тоном, поднося Джону пару мягких домашних туфель. — Сидят в холле и, как всегда, жалуются на вас друг дружке.
    Джон застонал. Треклятый шурин, похоже, проводит в его доме больше времени, чем он сам, и если бы Матильда не была столь отвратительной и отталкивающей, то он, наверное, заподозрил бы Ричарда де Ревелля в склонности к инцесту.
    Коронер неохотно поднялся со стула и направился к другой двери, ведущей из прихожей. Дверь открывалась в холл, занимавший все переднее пространство дома от пола до потолка. За залом, на верхнем уровне, располагались комната для отдыха, отдельные его с женой покои и спальни, подняться в которые можно было и по внешней лестнице с тыльной стороны дома. Здесь Матильда занималась рукоделием, здесь же Люсиль ухаживала за прической хозяйки. В небольшом дворике за домом находились несколько внешних пристроек, занимаемых двумя служанками, где готовилась еда, варилось пиво и стиралось белье.
    Мэри подняла сапоги, покрытые толстым слоем налипшей болотной грязи.
    — Я их заберу, помою и начищу. А вам, — игриво добавила она, — удачи!
    Джон по-дружески взлохматил ей волосы. В прошлом между ними состоялось несколько оставшихся в тайне встреч в постели, но в последние несколько месяцев Мэри решительно отвергала его ухаживания, опасаясь, что, благодаря науськиванию ненавистной Люсиль хозяйка может что-то заподозрить.
    Когда девушка исчезла в хозяйской части дома, Джон поднял щеколду из кованого железа на двери холла и со вздохом ступил в собственные жилые покои.
    Комната была высокой, мрачноватой и холодной, несмотря на сильное пламя в похожем на пещеру камине, где лежали несколько толстых поленьев. Значительную часть голого теса, из которого были построены стены, покрывали тканые гобелены и флаги, но даже они производили тяжелое, гнетущее впечатление. В центре комнаты стоял длинный дубовый стол с двумя тяжелыми стульями у дальних концов и скамейками по бокам.
    По обе стороны от очага располагались двойные деревянные сиденья с высокими спинками и боковыми стенками, позволяющими укрыться от сквозняка, а прямо перед камином стояла пара монашеских стульев с балдахинами, делавшими их похожими на ульи, — опять же, чтобы внутри можно было спрятаться от холода.
    Джон шагал по устилавшему пол голому плитняку, — разумеется, Матильда не потерпела бы камыша, разостланного на утоптанной земле, считая, что так может быть «только у простолюдинов», — и до него доносились отражающиеся от высоких стен приглушенные голоса.
    — Я вернулся, Матильда! — крикнул он.
    Из-за спинки одного из стульев с балдахином показалось лицо.
    — Вот-вот, вижу, вижу. Удивительно, что ты вообще решил заглянуть домой. За эту неделю я тебя при дневном свете еще ни разу не видела.
    На квадратном лице жены постоянно сохранялось выражение презрительного недовольства, как будто она все время чувствовала неприятный запах. У некогда привлекательной, даже красивой женщины стали пробиваться усы; крупные мешки под голубыми глазами и лишняя кожа под линией челюсти свидетельствовали и о ленивом образе жизни, и о чересчур неумеренном аппетите. Ее тщательно завитые волосы были частично убраны под парчовый чепец, под стать которому была и плотная накидка, призванная согреть свою обладательницу в ноябрьский холод.
    Джон приблизился к очагу и встал спиной к огню— и для того, чтобы прогреть отсыревший на конской спине зад бриджей, и для того, чтобы подчеркнуть, что в этом доме хозяин — он.
    На него уставились две пары глаз.
    — И как прошло сегодняшнее путешествие моего нового офицера в эту навозную кучу, которая называется Вайдкоум?
    Сарказм всегда с легкостью слетал с тонких губ шурина, который сейчас занимал второй стул. Хотя он являлся братом Матильды, его лицо было столь же узким и длинным, как ее — широким, но глаза, холодные и голубые, были точь-в-точь, как у сестры.
    — Добрый день, сэр шериф, хотя я не ваш офицер. Я подчиняюсь непосредственно королю, который меня и назначил.
    Сэр Ричард де Ревелль вздохнул, и на его губах заиграла снисходительная улыбка, словно у родителя, потакающего капризам своенравного дитяти.
    — Ну конечно, Джон, конечно же! Правда, вероятность того, что тебе когда-либо доведется отчитаться о своих подвигах перед нашим добрым королем — или даже увидеть его воочию, — ничтожно мала. Ко мне поступают из Франции заслуживающие доверия сведения о том, что он намерен никогда больше не ступать на английскую землю.
    — Что, надо сказать, говорит о его благоразумии, — хмыкнула Матильда. — Будь на то моя воля, ни дня бы я больше не пробыла в этой жалкой дождливой стране, где полно саксонцев и корнуолльцев.
    Однажды, в далекой молодости, она несколько месяцев провела у родственников в Нормандии, и с тех пор любила изображать роль мученицы, сосланной из Нормандии вопреки ее воле, хотя родилась она в Эксетере и почти всю жизнь прожила в Девоне.
    Джон слышал подобные причитания бессчетное количество раз, но это отнюдь не уменьшало раздражения.
    — Может быть, король и далеко от Винчестера или Лондона. Тем не менее он соверен этой страны, Ричард. А мы были и остаемся его подданными, где бы он ни находился.
    Покровительственная улыбка не сошла с лица шерифа с тоненькими черными усиками и заостренной бородкой.
    — Полностью с тобой согласен, братец, и, полагаю, как раз тебе-то и не стоит напоминать, что я являюсь его законным представителем в этом графстве. О чем только думал верховный суд в сентябре, когда принимал решение о введении должности коронера, ума не приложу.
    Джон никогда не отличался большим терпением, и хотя подобные споры вспыхивали с завидной регулярностью, насмешка подействовала на него, как красная тряпка на быка:
    — А я в очередной раз поясню тебе, в чем дело, любезный шурин. Причина вся в том, что слишком большая часть того, что причиталось королевской казне, почему-то оказывалась в кошельках шерифов. Так что у Хьюберта Уолтера хватило здравомыслия, чтобы поставить в каждом графстве надежного человека — коронера, — который заботился бы об интересах казны, а не о своих собственных.
    Вялым движением руки де Ревелль отмахнулся от высказанных коронером обвинений:
    — Глупости, Джон. Кому, как не тебе, знать правду? Ты ведь был с Ричардом, когда того доставили в Австрию. Так что настоящая причина в том, чтобы собрать огромную сумму, которую Генри из Германии с него требует. Хитрый Хьюберт придумал эту схему, чтобы выдоить дополнительные деньги из и без того многострадального населения.
    В словах шерифа содержалась изрядная доля правды, и она попала Джону в уязвимое место: совесть до сих пор мучила его за то, что два года назад он оказался не в состоянии спасти своего короля от плена неподалеку от Вены. Будучи рыцарем в армии Ричарда, он покинул Святую Землю вместе со свитой короля в октябре 1192 года, оставив Хьюберта Уолтера, ныне главного судью и архиепископа Кентерберийского, командовать оставшимися английскими войсками. Во время возвращения морем, которое включало крушение корабля и нападение пиратов, Джон столько раз доказывал свою преданность, защищая короля, что Ричард взял его в качестве личного телохранителя. Король решил вернуться домой следующим маршрутом: сначала морем по Адриатике, а затем по суше через Богемию. Несколько раз ему удалось избежать, плена, однако в конце концов он попал в поджидавшую его засаду на постоялом дворе в Эрдберге, у самых окраин Вены. В этот момент Джона рядом с королем не было, — они с Гвином искали новых лошадей, — и с того самого дня он винил себя за то, что в решающую минуту, когда необходимо было защитить короля, его поблизости не оказалось. Ричард полтора года провел в плену, сначала у Леопольда Австрийского, а затем в Германии у Генри VI, которому его продал Леопольд. В конечном итоге стороны согласились на выкуп в размере ста пятидесяти тысяч марок, огромное бремя для Англии, которая и так испытывала финансовые затруднения после того, как Ричарду понадобились деньги для организации Третьего Крестового похода, а позднее для военной компании против короля Франции Филиппа.
    Однако лояльность по отношению к Ричарду Львиное Сердце заставила Джона отвергнуть доводы шурина, и они препирались в течение еще нескольких минут, ибо ни один из них не желал признать хотя бы частично правоту другого.
    Матильда устала от политических дискуссий, в которых не могла принимать участия.
    — Свое коронерство ты используешь как предлог, чтобы поменьше времени проводить дома, Джон! — запричитала она. — Целыми днями тебя не бывает дома, за хозяйством присматривать некому, я вынуждена скучать в одиночестве.
    Краска проступила даже сквозь густую черную щетину, покрывавшую подбородок коронера.
    — А все из-за тебя! Разве не ты заставила меня согласиться на эту работу, женщина? Разве не ты умоляла братца и епископа обратиться с ходатайством о моем назначении к Хьюберту Уолтеру?
    Шериф переводил взгляд то на Джона, то на Матильду, и с его узкого лица не сходило самодовольное выражение. Он откровенно наслаждался вспыхнувшей между супругами ссорой.
    — А ты чего ожидал? Разумеется, мне хотелось, чтобы должность досталась тебе, никчемный ты человек. Неужели ты думаешь, что я была бы рада, если бы ты всю жизнь оставался солдатом и мотался по стране, размахивая мечом? — Она вскочила со стула и встала в угрожающую позу перед мужем, упершись руками в могучие бедра. — Тебе нужно было солидное занятие — чтобы ты занял высокое положение офицера и не позорил меня своим солдатством! Должность, которая и подобает нашему положению — положению королевского рыцаря и сестры шерифа!
    Матильда приблизилась к мужу еще на шаг, и даже неустрашимый Джон решил отодвинуться немного от греха подальше.
    — Клянусь именем Святой Девы Марии, Джон де Вулф, ты должен радоваться, что заполучил такой пост. Я не хочу, чтобы ты шатался без дела, как какой-нибудь безработный сквайр, ожидая, пока начнется новая война, или, того хуже, опустился и стал простым торговцем или купцом. Как я тогда буду людям в глаза смотреть?
    На лбу коронера вздулись вены, и он в сердцах ударил ладонью по каменному камину.
    — Ты только послушай себя! — закричал он. — Все я, я, я! Тебе плевать на мои желания, лишь бы ты сама могла покрасоваться в новом платье на собраниях у мэра или в свите городского судьи, погримасничать да похвастаться обновками!
    Он яростно поддел горящее в камине бревно, не обращая внимания на ухмылки шурина. Сноп ярких искр взвился в воздух и скрылся в широкой трубе.
    — Так реши же, наконец, чего тебе хочется, жена! — все больше распалялся Джон. — То ты желаешь видеть меня коронером графства, то жалуешься, что я слишком много времени уделяю выполнению своих обязанностей!
    Мешковатые щеки Матильды зарумянились даже под толстым слоем пудры.
    — Не смей кричать на меня! Зачем тогда вообще было соглашаться на должность коронера, если она тебе так не нравится?
    — Я не говорил, что она мне не нравится… хотя, видит Бог, иногда приходится трудно. Я согласился на нее, чтобы, в первую очередь, доставить удовольствие тебе — или, если уж на то пошло, избавиться от твоих бесконечных упреков и приставаний. Во всяком случае, я теперь занят, и ты можешь не бояться, что я снова уйду на войну — туда, куда должен стремиться каждый настоящий мужчина, — добавил Джон, метнув многозначительный взгляд в сторону шурина.
    При этих словах снисходительность Ричарда и его доброе расположение духа как рукой сняло.
    — Ты прекрасно знаешь, что меня беспрестанно мучает старая рана в боку, которую я получил, выполняя свои обязанности на службе у короля Генри. Если бы не она, я непременно последовал бы за Ричардом Львиное Сердце в Нормандию?
    У Джона имелось собственное мнение по этому поводу, однако даже жаркой семейной ссоры было недостаточно, чтобы заставить коронера высказать его именно сейчас, — он придерживал свои соображения для более благоприятной ситуации.
    Матильда же, напротив, никак не могла уняться. Она тяжело рухнула на стул, но, будучи не в силах унять ярость, грозно погрозила пальцем с надетым кольцом в сторону рассерженного мужа:
    — Я предложила тебе стать коронером ради твоей же славы и гордости, ради того, чтобы ты мог занять достойное положение в Эксетере, Джон. Я и думать не могла, что ты возьмешься наводить порядки в половине Девона, пользуясь любой возможностью, чтобы носиться как угорелый, по холмам и болотам, позабыв о родном доме!
    Джон сердито повернулся и склонился над сидящей женой. — Ты сама прекрасно знаешь, что произошло, Матильда, и, между прочим, в свое время была чрезвычайно довольна, потому что больше всего тебя интересует твое положение в графстве и городе, и в глазах жителей ты сразу стала ах какой солидной дамой.
    В соответствии с судебным законодательством, для организации службы коронера в каждом графстве следовало назначить трех рыцарей и писаря. В конечном итоге городской совет избрал на должность коронера в городе Джона де Вулфа. Свою роль при определении кандидатов сыграли отношения Джона с королем и Хьюбертом Уолтером, завязавшиеся еще во времена крестовых походов. Правду говоря, до поста коронера охотников оказалось не так уж и много, поскольку исполнявшему коронерские обязанности ничего не платили. Собственно, коронеру полагалось иметь личный доход не менее двадцати фунтов в год: предполагалось, что нужда не заставит богатого человека опуститься до коррупции, как это произошло с шерифами. И поскольку работа оказалась столь непривлекательной, городскому совету удалось найти только еще одного коронера, Роберта Фитцроя, который свалился с лошади через две недели после принятия новой должности и скончался от паралича позвоночника. Таким образом, под юрисдикцию Джона поступило все графство, и ситуация могла измениться только после того, как кто-нибудь еще согласился бы заняться этой неблагодарной работой.
    Матильда не захотела прислушиваться к доводам мужа. — К черту все оправдания! Суть, дорогой муж, совсем в другом, если хочешь знать: ты под любым мыслимым и немыслимым предлогом стараешься смыться из дому, прикрываясь коронерскими обязанностями, только я-то знаю, что ты в это время рассиживаешься по тавернам или пьянствуешь со своими старыми боевыми товарищами, — а между делом стараешься затащить в постель столько грязных шлюх, на сколько сподобишься задрать ногу!
    От праведного гнева Джон покрылся багровыми пятнами, хотя следовало признать, что обвинения супруги были не так уж и далеки от истины. Впрочем, сегодня ему довелось с самого раннего утра мокнуть под противным холодным дождем, он проехал верхом тридцать миль и за весь день едва ли парой слов перекинулся с женщинами.
    — Ты ведь, — вмешался Ричард де Ревелль, — офицер на службе закона, Джон, как и я сам. А я не гоняюсь по деревням и весям за каждым мелким мошенником. Я поручаю это своим сержантам и солдатам, это их работа. Почему бы и тебе не оставаться в Эксетере, ведь ты можешь управлять делами из города и каждый день возвращаться домой.
    — Да-да, — подхватила Матильда, — отправь своего дикаря корнуолльца, а заодно и урода писаря, пусть они кочевряжатся. А тебе не помешало бы иметь побольше достоинства и меньше грязи на сапогах.
    Джон презрительно уставился на них:
    — Конечно, у меня полный замок вооруженных всадников и солдат, готовых выполнить любой приказ, так, сэр шериф? Разумеется, я должен отправить моих единственных слуг, чтобы они проводили расследование вместо меня в местах, отстоящих на тридцать, сорок миль отсюда? Если вы найдете мне человека, который согласится стать коронером на севере и юге Девона, я с удовольствием останусь в городе, буду приходить домой обедать и спать каждую ночь в собственной постели! — В черных глазах коронера засверкал огонь. — А когда я прихожу домой, как меня здесь принимают? Если бы не служанка, я так и ходил бы голодный, Матильда, потому что не вижу, чтобы ты хлопотала по дому, или следила, чтобы на кухне был готов обед к тому времени, когда я, промокший, продрогший и уставший, вернусь домой. Зато брюзжания твоего да насмешек проклятого братца мне достается в избытке!
    Матильда и Ричард уставились на Джона, удивленные горечью интонаций в его тираде. Притом что стычки и ссоры между ними не были редкостью, Джон де Вулф впервые повел себя подобным образом.
    Он помахал длинным пальцем под носом у жены.
    — И раз ты бросаешь мне ложные обвинения, женщина, то мне только и остается, что сделать то, что мне приписывают, — пригрозил он, внутренне решив, что лучшая защита — это нападение. Отходя от камина, он нанес последний удар. — Я иду в постоялый двор, где для меня, по крайней мере, найдется и доброе слово, и хороший эль… и, может быть, даже веселая шлюха!
    Джон с наслаждением хлопнул за собой тяжелой дверью.
* * *
    Джон сидел у жаркого очага, в котором пылало несколько поленьев, опираясь на выскобленный стол, отделенный от основной части постоялого двора сплетенной из ивовых прутьев перегородкой, образовывавшей нечто вроде алькова над камином. На досках столешницы валялись кости половины цыпленка, обглоданные свиные ребра и крошки небольшой булки — все, что осталось от сытного ужина, который часом ранее подала коронеру его любовница.
    Постоялый двор «Буш» пользовался заслуженной славой лучшего места в Эксетере и располагался на Айдл-лейн, в нижней части города, неподалеку от Уэст-Гейта и реки. Коронер сидел за столом в одиночестве — Неста убежала в кухонную пристройку за зданием постоялого двора, чтобы отругать кухарку за то, что та слишком долго возится с приготовлением ужина для другого посетителя. Подручный Эдвин, старый калека, потерявший глаз и несколько пальцев на ноге во время битвы при Уэксфорде больше двадцати лет назад, полоскал оловянные кружки в ведре грязно-коричневой воды. Он наполнял их элем из двух грубых бочек, стоявших у дальней стены зала. На скамейках, попивая пиво и сплетничая, сидели человек семь-восемь горожан, и всех их Джон отлично знал.
    Его постепенно окутывало ощущение удовлетворенности, вызванное выпитым пивом и теплом. Когда он вошел в «Буш», злость и раздражение, гнев на жену и ее брата кипели, выплескиваясь через край, однако радость Неста и ее здравомыслие вскоре перебороли недобрые чувства, и Джон успокоился. Вкусные снедь и пиво, не продуваемое сквозняками место перед потрескивающими в очаге сикаморовыми поленьями умиротворили коронера, и сейчас его слегка клонило в сон. Он еще раз приложился к кружке с элем, горьковатым на вкус из-за дубовых чернильных орешков, и остановил свой взгляд на почти гипнотической пляске языков пламени. Неужели проклятая женщина права, думал он. Неужели ему действительно хотелось связать себя коронерскими обязанностями, висящими теперь, словно камень на шее? Или же это просто способ найти благовидный предлог для того, чтобы быть подальше от законной жены и иметь возможность кутить в тавернах и посещать женщин? Нет. Пусть с того времени, как он стал коронером, прошло всего два месяца, но за это время Джон уже успел понять, что работа ему по душе.
    — И что за тяжкие раздумья тяготят твою голову? Или все дело в том, что мое пиво крепковато для твоих мозгов?
    Вернувшаяся из кухни Неста остановилась за спиной у Джона, положив руку ему на плечо. Джон накрыл ее руку своей ладонью.
    — Неста, любовь моя, я думаю о том, что становлюсь, похоже, слишком старым, чтобы думать о войнах. Правая рука стала слишком слабой, и мне не поздоровится в первой же схватке.
    Она любовно сжала его плечо, затем обошла вокруг стола и уселась на скамью рядом с ним. Валлийка была двенадцатью годами младше Джона; у нее были темно-рыжие волосы и, что необычно для ее возраста, идеальные зубы. Круглое лицо, высокий чистый лоб и вздернутый нос делали ее, скорее, симпатичной, чем красивой. Небольшого роста, с ладной фигурой, она была одета в простое платье с высоким воротом, которое, впрочем, не могло скрыть высокую грудь.
    — Джон, ты крепкий красивый мужчина в самом расцвете сил. Ты силен, как жеребец, и я могу лично засвидетельствовать твою силу, по крайней мере в постели. Так что стряхни с себя эту «стариковскую» блажь. Я знаю, это обычное твое настроение после очередного скандала с той старой сучкой, что зовется твоей женой.
    Неста протянула руку и отпила из его кружки, а он тем временам приобнял ее за талию и притянул к себе.
    — Просто не знаю, что бы я делал без тебя, сладкая моя!
    Неста грустно улыбнулась ему в ответ:
    — А я знаю — проводил бы время с другими своими сладкими женщинами, сэр коронер. Я не строю иллюзий по поводу твоей верности и готова мириться с таким положением, потому что на большее рассчитывать не приходится. — Она допила его эль и прикрикнула на одноглазого солдата, потребовав, чтобы тот заменил пустую кружку на полную, а затем намеренно сменила тему: — Как тебе цыпленок, Джон? Понравился? — Новая кухарка то и дело предлагала безумные рецепты, в этот раз нафаршировав курицу хлебом и шалфеем.
    — Еще как!
    Он провел кончиком пальца по крышке стола и с удовольствием облизал жир. В «Буше» отвергали новомодные веяния, вроде того, чтобы выкладывать кушанья на тарелки; обильно сдобренная соусом еда подавалась на постоялом дворе на толстых досках для резки хлеба, прямо на выскобленном дереве.
    Старый Эдвин проковылял через зал и с грохотом поставил на стол перед Джоном кувшин с квартой эля.
    — Угощайтесь, капитан. Доброго вам здоровья.
    Он назвал коронера старым боевым именем. Несмотря на то что старику не довелось служить под началом Джона, Эдвин испытывал глубочайшее уважение к послужному списку коронера.
    — Вот еще человек, который не считает, что как воин ты себя уже изжил, — хитро заметила Неста, когда Эдвин захромал к огню, чтобы подбросить поленьев. — Угомонись, Джон, успокойся. Расскажи Несте, что у тебя на уме.
    После шести пинт эля Джону пришлось напрячься, чтобы припомнить причины его уже улетучившегося мрачного расположения духа. Он привлек Несту поближе к себе, одной рукой держа кружку с элем, а второй стиснув ее грудь.
    — Жена говорит, я согласился на коронерство исключительно для того, чтобы быть от нее подальше. Черт побери, она же сама настаивала на этом, ей хотелось подняться на ступеньку-другую по престижной лестнице.
    Неста заерзала, не в силах спокойно выносить игру мужских пальцев с ее грудью.
    — Да плюнь ты на нее хоть ненадолго, Джон. Расскажи мне, чем таким ты занимался сегодня, отчего так устал, что готов заснуть, не сходя с места, — даже в компании самой красивой девушки Девона.
    Джон склонил голову ниже к копне волос Несты, и его черные пряди смешались с ее рыжими кудрями.
    — Мы с самого рассвета не слезали с коней, нужно было съездить в Вайдкоум и успеть вернуться обратно…
    Он поведал ей о найденном в ручье трупе и сказал, что, скорее всего, убитый — из воинов, принимавших участие в крестовом походе.
    Неста в очередной раз приложилась к его кружке.
    — И эль неплох, правда? Хотя мне-то не пристало его хвалить… Так что там с твоим крестоносцем? Красивый? Молодой?
    Джон усмехнулся, и от неожиданной улыбки его обычно суровое лицо разом посветлело.
    — Ни о чем другом вы, молодые вертихвостки, и не задумываетесь! — поддел он ее. — И слава Богу. Может, когда-то он и был писаным красавцем, но за десять дней кто хочешь превратится из красавца в урода.
    Неста поморщилась и крепче прижалась к его могучему телу.
    — И кто, по-твоему, убил его, сэр коронер?
    Прежде чем ответить, Джон влил в себя остатки эля из кружки, и Неста подала сигнал Эдвину, чтобы тот принес новую порцию из лучшей бочки.
    — Не знаю. Определить причину большинства смертей в деревне — да и в городе, если на то пошло — обычно не составляет труда. Пьяные ссоры, грабежи, изнасилования, избитые жены… Часто все отлично знают, кто виноват, и для поимки преступника вовсе не обязательно устраивать погоню. Но тут… — он умолк, дожидаясь, пока Эдвин поставит на стол новую порцию эля.
    Увлекшись повествованием, Джон перестал ласкать Несту, и она с притворным негодованием вернула его руку туда, где ей и положено было быть, — себе на грудь.
    Ты говоришь, он из знатного сословия? — спросила она.
    Во всяком случае, не похоже, чтобы он был из простых солдат. Хорошая одежда, добротные сапоги, пояс и ножны — в основном левантийские. Без сомнения, он недавно вернулся из дальних стран. — Неста неотрывно смотрела на профиль коронера, венчаемый мощной челюстью, розовеющей в отблесках пламени камина.
    — А как он оказался на окраине Дартмура? Насколько я слышала, Вайдкоум — это где-то далеко, у черта на куличках.
    Как и для большинства жителей, не выходящих за пределы городских стен, любая деревня представлялась Несте отдаленным и страшным местом. За пять лет, которые она провела в Эксетере, переселившись из западного Уэльса, она едва ли хоть раз выезжала из города. Ее покойный муж, уэльский лучник по имени Мередидд, вернулся с войны в Турене неожиданно разбогатевшим, привез с собой изрядную добычу. Он остановился в Эксмауте. Место пришлось ему по нраву, он купил «Буш Инн» и отправился домой в Гент за женой. Не прошло и года, как он умер от желтухи, и Несте пришлось самой управляться с постоялым двором, — что она и делала с необычным для женщины успехом.
    Джон задумался над ее вопросом.
    На сапогах были следы от шпор, но даже их украли, не говоря уже обо всем остальном. Один кинжал только и остался. Похоже, это было ограбление, причем нападавших, судя по ранам, которые получил убитый, было по меньшей мере двое.
    Значит, всего-навсего ограбление. Но скажи, с какой стати воин, принимавший участие в Крестовом походе, оказался вдруг на окраине Дартмура? — не унималась Неста, отчасти, чтобы подчеркнуть свою заинтересованность в делах Джона, отчасти — для того, чтобы отвлечь его от мыслей о размолвке с женой.
    Смотря куда он направлялся — иногда люди выбирают путь через болота, чтобы добраться до Тейвистока или Плимута, вместо того, чтобы отправиться более длинной дорогой по низовьям. Может быть, он ехал в какое-то поместье поблизости от Оукгемптона, может, еще дальше, в северный Корнуолл. И мы не знаем, был ли он один. Возможно, он путешествовал с компаньоном или слугой, — труп которого валяется сейчас где-нибудь в лесу.
    Терпение Несты подходило к концу, однако она чувствовала, что ее мужчине нужно выговориться и тем самым избавиться от мрачного настроения.
    — Думаешь, его убили разбойники?
    — Скорее всего, что так. В лесах и болотах полно беглых преступников и разбойников. Двое церковных старост пытались свалить вину друг на друга, но, по-моему, виноваты они лишь в том, что пытались убрать тело со своей земли, а никак не в убийстве, — Джон на минутку задумался, и его кустистые брови соединились над переносицей. — Да, был там еще один человек по имени Небба. Родом не из деревни, наверняка бывший солдат. У него не хватает двух пальцев.
    Последняя реплика вызывала у стройной хозяйки постоялого двора определенные ассоциации:
    — Лучник! Как мой несчастный Мередидд! Что за варварский обычай — отрезать человеку пальцы ножом?
    — Да ладно, не так уж и плохо по сравнению с другими частями тела, — усмехнулся Джон, опустив руку ей на бедро.
    После короткого молчания его подбородок опустился на грудь, он вздрогнул и резко поднял голову, напугав свою рыжеволосую любовницу.
    — Ну, сэр коронер, вижу, вам пора в постель, пока вы не уснули прямо здесь, за столом. — Неста высвободилась из его сонных объятий и поднялась. — Сегодня ты остаешься здесь, Джон, в моей постели — хотя, судя по всему, единственное, на что ты способен сейчас, — это громкий храп. Идем.
    Она помогла коронеру подняться по деревянной лестнице в дальней части зала, под ироничные и сочувствующие взгляды горожан и хор голосов, желавших сэру Джону спокойной ночи.
    С трудом переставлявший ноги со ступеньки на ступеньку, Джон ощущал смутное беспокойство:
    — Неста, я ведь раньше не проводил с тобой целую ночь
    Держа в руке сальную свечу, она обернулась и посмотрела на него:
    — Боишься, что в полночь я превращусь в ведьму, Джон? Не переживай, дни и вечера ты, если не ошибаюсь, проводил со мной с удовольствием.
    — Они же все узнают, где я был, — пробормотал Джон.
    — Тоже мне, нашел секрет для Эксетера, — подняла его на смех Неста. — Они и так все знают, и жена в том числе. Так что успокойся, пусть она подуется до утра. И не бойся, вряд ли она напишет Папе Римскому петицию с просьбой лишить тебя коронерства — ей ведь так хочется быть мадам коронершей графства Девон!

Глава четвертая,
в которой коронер Джон наносит визит леди, а затем осматривает труп

    Несмотря на свое сонное состояние, коронер Джон пробудился в достаточной степени, чтобы не опростоволоситься в объятиях своей бодрой и неутомимой любовницы, после чего завалился на спину и благополучно проспал остаток ночи.
    За несколько часов до рассвета Неста проснулась от настойчивого стука в деревянную дверь спальни. Верхняя часть деревянного строения слегка нависала над двором, под ней располагались кухня и лачуга для двух слуг. Перегородка делила верхние покои на две части — в одной, размером поменьше, обитала сама Неста, а в комнате побольше стояли четыре грубых кровати и лежали на полу несколько соломенных матрасов; здесь могли провести ночь гости постоялого двора. Этой ночью, однако, постояльцев в «Буше» не было, а потому Неста поняла, что в дверь стучится не кто-то из гостей, пожелавший забраться к ней в постель. По всей видимости, что-то случилось.
    Она неохотно выбралась из-под шерстяного одеяла и овечьих шкур. Поплотнее запахнув ворот ночной рубашки, чтобы не расходовать зря тепло в эту холодную ноябрьскую ночь, она в темноте подошла к двери и прошептала в щель между досками:
    Кто там?
    Хозяйка, это я, Эдвин. Тут человек пришел, говорит, что ему нужно срочно поговорить с коронером.
    — Человек? Что еще за человек?
    Эдвин зашевелился за дверью, Неста услышала невнятный разговор, затем голос старого калеки снова зазвучал четко:
    Он назвался Гвином, говорит, что помощник коронера. Хочет перемолвиться словечком с сэром Джоном.
    Пусть подождет минуту, хорошо?
    Неста со вздохом вернулась в потемках к постели и растормошила Джона. Тот по старой солдатской привычке мгновенно вскочил на ноги и, спотыкаясь, направился к двери. Приподняв грубый деревянный брусок, служивший в качестве засова, он высунул голову наружу и при неверном свете свечи увидел силуэт мужчины, рядом с которым стоял старый Эдвин.
    — Прошу прощения, что побеспокоил вас, — пробурчал Гвин без тени усмешки, даже не взглянув в сторону комнаты, в которой шуршала Неста, снова забираясь под одеяло. — Ночью произошло убийство, и еще один человек ранен. Люди шерифа неподалеку от «Сарацина» поймали двоих негодяев.
    «Сарацином» называлась таверна довольно низкого пошиба. Расположенная сравнительно неподалеку, на Стрипкоут-хилл, она большей частью предоставляла приют и выпивку морякам с пристани да перегонщикам скота, прибывающим из окрестных деревень.
    — Откуда ты знал, где меня искать? — требовательно спросил Джон.
    Гвин пожал плечами:
    — А чего тут знать? Ни для кого это не секрет, и никому до этого дела нет.
    Джона пробирала дрожь, холодный воздух проникал под сорочку, отнимая тепло постели.
    — До рассвета сколько времени осталось?
    Часа два, если кафедральный колокол не врет.
    Хорошо, я буду в замке на рассвете. Труп доставили туда?
    — Да. А раненый до сих пор в таверне. Эдред из Доулиша, вчера пришел в Эксетер на рынок продавать свиней. Может, помрет, может, выживет, — философски заметил Гвин.
    — Тогда позже я зайду в «Сарацин». Собери нужное количество людей для расследования, выясни, кто видел драку, собери всех.
    Кивнув, Гвин повернулся, чтобы уйти.
    — Да, вот еще. Разбуди проклятого писаря. Если уж нам пришлось встать, с чего это он должен отдыхать?
    Захлопнув дверь, Джон опустил деревянный брусок на место и с облегчением нырнул под простыню, где тут же оказался в плену горячего обнаженного женского тела. Пока он разговаривал через дверь с Гвином, Неста избавилась от ночной сорочки. Она прижалась губами к его губам, ловкая рука скользнула вверх по его бедру.
    — В таком раннем пробуждении есть одно преимущество, Джон. По крайней мере, до того, как начнется день, у нас есть время для еще одного раза.
    Она уселась на него верхом и устроила скачки, энергично погоняя его, как он сам иногда гонял своего жеребца. Когда они только стали любовниками, ее желание заниматься любовью таким образом казалось ему оскорбительным, ущемляя природную мужскую потребность к доминированию. Впрочем, она довольно быстро отучила его от казавшейся нерушимой привычки при помощи добродушной настойчивости, и в конце концов ему даже понравилось, — хотя нередко, в пылу страсти, он притягивал ее к себе, переворачивал и, оказавшись сверху, ковал так, что соломенный матрас прогибался едва ли не до самых досок пола.
    Когда усталость наконец одолела обоих, они бессильно откинулись и замерли; его длинные руки нежно обнимали ее размягченное тело.
    Некоторое время никто из них не проронил ни слова. В конце концов, Джон первым нарушил молчание:
    — Ты не слышала, епископский колокол уже пробил шесть?
    Поскольку ближайшие часы находились у изобретательных монахов в монастыре в Германии, время измерялось либо свечами с насечками, либо при помощи песочных часов в кафедральном соборе, после чего тот или иной колокол своим звоном сообщал всему городу, который сейчас час.
    — Нет, хотя ты так пыхтел мне на ухо, что я не услышала бы, даже если бы рядом обрушилась крыша! Думаю, у нас еще есть немного времени, пока Эдвин разведет на кухне огонь, чтобы приготовить еду.
    Прошло еще несколько минут теплой тишины. Неста вдруг вспомнила об убитом в Вайдкоуме:
    И ты совсем ничего не знаешь, кто он и откуда?
    Ничего. Единственное, что ясно, — это то, что он нормандец из знатной семьи.
    И как ты собираешься действовать дальше? Убийство рыцаря или человека знатного сословия не может остаться безнаказанным, правда? Будь он простым серфом, простолюдином, — что здесь говорить, жизнь таких людей ничего не стоит, — но он-то, как ты говоришь, джентльмен!
    Временами Джон не мог понять, дразнит она его или говорит серьезно. Сейчас он подозревал последнее, поскольку валлийская женщина не питала особой любви к феодальной системе нормандцев. Если бы он сам не был наполовину кельтом — благодаря матери из Корнуолла, — вполне возможно, что ему никогда не довелось бы оказаться в ее постели.
    — Как? Придется заняться расспросами, поспрашивать по графству, может, даже еще дальше. Гвин и писаришка разошлют глашатаев и вестников в каждый город, пусть те распространят описание и выяснят, не видел ли кто этого человека. Жаль только, из-за драки на Стрипкоут-Хилл наверняка придется потратить целый день, будь она проклята.
    Неста игриво куснула его за плечо:
    — Похоже, с коронерскими обязанностями одному человеку не справиться.
    Дальнейшему разговору помешал донесшийся снизу грохот: Эдвин уронил на пол охапку дров. Почти в тот же миг они услышали чистые ноты бьющего в отдалении бронзового колокола. Когда раздался шестой удар, Неста безжалостно отбросила одеяла и спрыгнула с кровати, оставив Джона в задравшейся до самой шеи сорочке.
    — Подъем, сэр коронер. К тому времени, когда мы вас накормим и умоем, будет уже светло.
    Ощущая внутри приятную тяжесть от завтрака, состоявшего из обжаренной в сливочном масле ветчины, трех свежих яиц и нескольких внушительных ломтей пшеничного хлеба, довольный коронер шагал по улицам Эксетера, направляясь с юго-западной окраины города в противоположный конец, туда, где у самого края эскарпа расположился замок.
    Он проходил мимо торговцев, которые при тусклом рассветном свете раскладывали на прилавках свои товары, выставляли на улицу корзины со свежими фруктами, хлебом, мясом и рыбой, и готовились приветствовать первых покупателей из числа рано поднимающихся жителей Эксетера. В Шамблс, у подножия Белл-Хилл, на Саут-Гейт-стрит, на усыпанной булыжником, залитой кровью площадке мясники забивали скот, и окрестности оглашало визжание заходившихся в предсмертной агонии свиней. Словом, город жил своей будничной утренней жизнью.
    На протяжении всего пути Джона приветствовали кивками, пожеланиями доброго утра или поднятыми шляпами. Хотя Гвин из Полруана заверил, что всем хорошо известно, где он провел ночь, коронер не заметил ни единой насмешки, не услышал перешептывания за спиной — к счастью для горожан, потому что он незамедлительно свалил бы пересмешника на землю ударом кулака размером с кирпич.
    Высокая, слегка сутулая фигура коронера поднималась по склону к воротам замка, закрывающимся ночь металлической решеткой. На нем была широкополая шляпа, из-под полей которой вырывались, развеваясь на ветру, черные, достающие до плеч волосы. Джон был одет в короткий черный плащ поверх серой полотняной накидки, хлеставшей его по лодыжкам, обтягивающие черные бриджи, перехваченные тесемкой ниже колен, и остроносые туфли. Он надеялся, что Мэри почистила сапоги для верховой езды, ибо подозревал, что после полудня ему вновь предстоит оседлать коня.
    Он не считал необходимым пристегивать к поясу тяжелый меч, когда находился в городе, однако в чехле на ремне болтался острый кинжал. По правде говоря, в последнее время Джон чаще использовал его для резки мяса, а не в более кровожадных целях.
    Замок Ружмон — названный так из-за красного камня, из которого он был сделан, — возвышался над городом, располагаясь в самой его высокой точке. Джону выделили небольшую комнатку на первом этаже — в той части, где находились казармы охранников, — очень далеко и по расстоянию, и по значимости от шурина шерифа, который обитал и исполнял свои служебные обязанности в основной части замка. В отличие от множества нормандских замков, Ружмон не имел центрального кургана, вместо этого приземистая квадратная башня стояла прямо в середине внутреннего двора. Это был первый каменный замок, возведенный Вильямом Бастардом в Англии. Говорили, что в 1068 году он сам лично мерил шагами землю для закладки фундамента. Другие укрепления, прилепившиеся к основному зданию, были достроены позже. Главные сооружения расположились на вершине невысокого утеса, у подножия которого, за пределами городской стены, начинался Нозернхей с огороженными крестьянскими полями.
    У ворот, дружно стукнув копьями по булыжникам у ног и вытянувшись по струнке, коронера приветствовали двое стражей. Как многие солдаты, они уважали Джона за его боевое прошлое и славу, а также за новое королевское назначение на второй по важности пост офицера, следящего за соблюдением закона в графстве.
    Коронер миновал внешнюю арку и, свернув влево, нырнул в низенькую дверь, за которой начиналась винтовая лестница, ведущая в его комнату. В многочисленной охране не было
    нужды — два стражника успешно справлялись со своей задачей, которая заключалась большей частью в том, чтобы отгонять нищих, детей и сумасшедших. Последний раз замок был свидетелем боевых действий более пятидесяти лет назад, когда в течение трех месяцев Болдуин де Редвер, сторонник императрицы, удерживал его, противостоя силам короля, пока в конце концов не был вынужден капитулировать из-за нехватки воды.
    Кабинет Джона представлял собой темную комнатку, расположенную прямо над казармой стражников; свет в нее проникал через две узких, словно стрелы, бойницы, выходивших в сторону города, и небольшое окно в соседней стене. Через окно в комнату проникал тусклый рассвет, отбрасывая бледный прямоугольник света на треугольный стол, покрытый пергаментными свитками, которые оставил на нем Томас де Пейн. Коронер уселся на жесткий табурет за столом, взял ближайший свиток и, щурясь, принялся рассматривать выведенные рукой писаря слова. Он стал развязывать шнурок, которым был завязан свиток. С большим трудом он, шевеля губами, медленно прочитал имя, старательно выговаривая латинские буквы.
    Джон вполне освоился с алфавитом и втайне от всех еженедельно брал уроки у младшего дьякона из приората. Избыток гордости — или высокомерия — не позволял ему обратиться за помощью в учении к собственному писарю, хотя Томас знал, что его хозяин почти не знает грамоты.
    Джон вспомнил человека, чье имя он прочел на пергаментном свитке: он сам наложил на него, крестьянина из Черитона, штраф за то, что тот захоронил тело жены, повесившейся на яблоневом дереве, не уведомив о случившемся коронера.
    На каменной лестнице послышались шаги, и в открытую дверь просунулась голова Гвина — под копной рыжих волос ярко блестели глаза.
    — Покойника уложили в сарай для телег, так что можете посмотреть.
    — А как раненый, который из Доулиша, — жив еще?
    — Поливает кровью кровать в «Сарацине». Говорят, слишком плох, чтобы перенести его оттуда. Биллем, хозяин постоялого двора, ругается на чем свет стоит, спрашивает, кто ему заплатит за новый матрас и одеяло.
    Джон последовал за своим лейтенантом вниз, во внутренний двор замка — обширное, окруженное стенами пространство, которое одновременно являлось парадным плацем, стойлом для лошадей и главной улицей. По периметру вдоль внутренних стен ютились невзрачные хижины всевозможных форм и размеров. Над крышами некоторых — кухонь и кузниц — поднимался дым. Другие служили в качестве казарм для отряда констебля. По двору бродили женщины и дети, хотя семейные солдаты и слуги замка обитали в нижней части.
    На земле не осталось ни единой травинки, двор представлял собой смесь перетоптанной грязи, конского навоза и мусора. Даже в столь ранний час повсюду царило оживление. Кто-то завтракал под стенами хижины; кто-то седлал или запрягал в повозки коней. Через ворота в обоих направлениях уже сновали люди и телеги.
    Привыкший к подобным сценам, Джон не удостоил окружавшее его даже взглядом. Он шагал прямиком по грязи, направляясь к большому обветшалому сараю у западной стены замка. Двери сарая давным-давно отвалились, и обитатели замка использовали их в качестве дров. В сарае размещалось с полдюжины телег с огромными колесами, на телегах перевозили провизию и фураж. В дальней части, прямо под красноватой стеной виднелся, накрытый попоной, продолговатый зловещий силуэт.
    — Я сказал, чтобы бейлифы* перенесли его сюда. Зачем оставлять труп на улице, чтобы на него каждый зевака пялился? (Бейлиф — помощник шерифа; судебный исполнитель.)
    Кто он такой, известно? — спросил коронер.
    Биллем, хозяин постоялого двора, его знал. Это Осрик, возница с Рок-лейн.
    Гвин наклонился и сдернул попону с трупа. Там, где у человека должна была находиться голова, их взглядам открылось сплошное кровавое месиво.
    Черные брови Джона удивленно взметнулись вверх. На него произвела впечатление жестокость ударов, которые нападавшие обрушили на лицо и череп жертвы.
    — Они что, кистенем его отделали? — спросил он.
    Гвин кивнул, втайне гордясь проницательностью хозяина, которому хватило одного взгляда, чтобы поставить моментальный и точный диагноз.
    — Шар на цепи, размером с репу. Разнесли ему башку в щепки.
    Скрывая печальное зрелище от глаз, он вернул попону на место, затем утер кровь с рук пучком растущей под стеной сорной травы.
    Они вышли из полумрака сарая на серый свет внутреннего двора.
    — А как второй?
    — Его ударили кинжалом сзади, в плечо. Но он потерял столько крови, что вряд ли выживет. Если рана загноится, пиши пропало.
    Коронер большим пальцем указал через плечо на оставшийся в сарае труп:
    — Созови сюда свидетелей и понятых, пусть посмотрят на тело. Не надо собирать толпу, ни к чему, чтобы полгорода топталось здесь. Десяти человек хватит. И пусть преступников отправят в «Сарацин» — если, конечно, у шерифа найдется парочка стражей, которые не позволят им сбежать по пути, — с иронией в голосе добавил он.
    Затем коронер направился назад в кабинет, чтобы попрактиковаться в чтении, а Гвин поспешил исполнять поручения, одно из которых состояло в том, чтобы оторвать писаря от стола в келье кафедрального собора, где тот заканчивал завтрак, и забрать его с собой в замок.
    Какое-то время Джон сидел, держа в руках пергаментный свиток, однако мысли его были далеки от расшифровки латинских письмен. Он думал о прошедшей ночи, вспоминая приятное спокойствие, а также здоровую страстность Несты. И это спокойствие, и страсть Несты разительно отличались от раздражительности и бесчувственности Матильды. От Несты его мысли постепенно перешли к неизвестному человеку, убитому в Вайдкоуме.
    По большей части, почти все случаи, которыми доводилось заниматься коронеру, не представляли никакой сложности: если и возникали проблемы, то исключительно из-за невежества или упрямства толпы или же по причине препятствий, которые чинили на пути дознания Джона шериф и его подручные. За первые два месяца исполнения коронерских обязанностей Джону почти не доводилось сталкиваться с какими-либо тайнами, а потому ситуация, с которой он столкнулся сейчас, являлась для него новой и интригующей, особенно в свете того, что убитый, похоже, побывал в Крестовом походе. Джон принялся составлять план действий, далеко не в первый раз пожалев о том, что не умеет писать и не может изложить свои мысли на бумаге вместо того, чтобы держать все в голове.
    Его размышления прервало шарканье ног на лестнице, и в двери появилась голова писаря. С подобострастным поклоном лишенный церковного сана Томас бочком протиснулся в комнату и присел на табурет напротив коронера.
    — Да, Томас, ночка у меня выдалась неспокойная, — заметил Джон, однако его собеседник не уловил содержащейся в реплике двусмысленности. — Убийство, да еще и ранение, почти смертельное. Расследование состоится в полдень, но я посоветовал бы тебе записать сведения о раненом прямо сейчас, пока он не умер, чтобы тех, кто на него напал, можно было притащить в суд.
    Томас погрузил руку в бесформенную полотняную сумку, с которой никогда не расставался, и выудил на свет чистый свиток пергамента и письменные принадлежности. Он расположился за столом, готовый приступить к записи, а коронер смотрел на него не отрываясь, словно видел в первый раз. Хотя к Томасу все и всегда относились с пренебрежением, и он часто становился объектом насмешек — подчас исходивших от самого Джона или Гвина из Полруана, — Джон ощутил прилив жалости к несчастному писарю, несмотря на личное неприятие его характера. К тому же он, в довершение всего, был еще и уродлив: последыш в материнском выводке, маленький, горбатый, с лицом, начисто лишенным подбородка, с длинным носом под маленькими глазками-бусинками, один из которых слегка косил, когда Томас смотрел вправо. Его редкие темные волосы были лишены блеска и напоминали старую потрепанную веревку, а по всему лицу рассыпались оставшиеся от оспы отметины. Неудивительно, думал Джон, что он сподобился на попытку изнасилования, ибо ни одна женщина по доброй воле ему не отдастся.
    — Запиши все самым лучшим образом. Изложишь своими словами, я тебе расскажу суть.
    Коронер поднялся с табурета и принялся расхаживать по всей длине кабинета.
    — Сего четвертого дня ноября года от рождения Господа нашего тысяча сто девяносто четвертого Эдред, сын Освальда, вольный землевладелец из Доулиша, был найден раненым, почти при смерти по причине полученного в спину удара ножом после ссоры, произошедшей, в нарушение королевского указа о мире, после полуночи близ постоялого двора «Сарацин Инн», что на Стрипкоут-Хилл, в Эксетере, графство Девон, предположительно нанесенного рукой… — Он вдруг запнулся и раздраженно поморщился. — Проклятье, Гвин говорил мне, кто на него напал, а я забыл. Ладно, оставь место, уточнишь у него, когда мы будем в городе.
    Джон продолжил устное изложение преамбулы к ранению одного человека и убийству другого, пересказывая то, что узнал от своего помощника. Время от времени он останавливался, когда видел, что клерк не поспевает записывать слова, которые ему приходилось переводить на латынь. В нижних судах, которыми управляли шерифы и городские советы, в устной речи использовался английский или нормандский французский языки, однако все записи, в особенности те, которые подлежали передаче в королевский суд, надлежало вести на латыни.
    Томас работал неспешно, однако Джон не мог не признать, что его свитки являлись произведением искусства, даже с точки зрения тех, кто совершенно не владел грамотой. Правильность почерка, безупречная выверенность букв, ровные строки доказывали, что даже самый невзрачный на вид человечишко способен произвести на свет нечто совершенное.
    К тому времени, когда они закончили, через прогалины в затянутом дождевыми облаками небе робко проглянули слабые лучи утреннего солнца, проникнув через узкие бойницы в кабинет, слегка оживив его мрачность.
    Гвин вернулся с девятым ударом колокола на кафедральном соборе. Он принес с собой горячий хлеб, купленный в уличной лавке пекаря, и ломоть твердого сыра. Трое мужчин уселись за стол и разделили незамысловатую снедь, запивая ее пивом, которое Джон разливал из глиняного кувшина вместимостью в два галлона, стоявшего под тряпкой в углу. Пока трое мужчин жевали свежий хлеб и ароматный сыр, глотали эль из щербатых глиняных кружек, составлявших часть скудного убранства почти голого кабинета, в комнате на некоторое время воцарился мир.
    Казалось, даже Гвин позабыл на время трапезы о своей привычке постоянно подначивать костлявого писаря. Его огромное тело нуждалось в регулярном подкреплении, — промежуток между завтраком до рассвета и полуденным приемом пищи был для него чересчур долгим. Яростно независимый, не желавший никому покоряться корнуоллец, женатый на женщине из Корнуолла же, с бесчисленными родственниками, оставшимися в Полруане, он по необходимости стал двадцать лет назад наемным солдатом. Вместе с Джоном де Вулфом, у которого до Гвина, по сути, не было настоящего сквайра, он объездил половину мира, добравшись до самой Палестины. Когда же войны для рыцаря закончились, Гвин сохранил верность хозяину и остался с ним в качестве помощника.
    Когда были уничтожены последние крошки, а немытые кружки заняли первоначальное место в нише в стене, Джон вернулся к делу.
    Ты сказал городскому глашатаю, чтобы он объявил о сборе информации о погибшем крестоносце? — спросил он Томаса.
    Еще вчера вечером, коронер. Сегодня утром он будет оповещать город. Пять раз прокричит, на разных улицах.
    Если к завтрашнему дню ничего нового не выяснится, тогда поедешь в Калломптон, Кредитон, Тивертон и Хонитон, пусть глашатаи бейлифов прокричат то же самое в этих городах.
    Хозяин, это же больше дня пути! — простонал писарь. — Я ведь не обернусь за такой срок на своей кляче.
    Коронер был непоколебим:
    — Это твоя работа, писарь. Ты получаешь от архидиакона бесплатное жилье, а от меня — четыре пенса в неделю на жизнь. Или тебе больше по нраву нищета?
    Ответа не последовало. Томас погрузился в молчание, хотя спина у него заболела при одной только мысли о необходимости полтора дня провести на спине мула.
    — Если и это ничего не даст в течение нескольких дней, придется разослать вестников дальше. От Оукгемптона до Барн-стейпла, дальше в Йовил, может, тебе, Гвин, придется даже отправиться в Саутгемптон, где пристают приходящие из Палестины корабли.
    — А что, если он прибыл кораблем не в Саутгемптон, а в Пли-мут? — вставил клерк, увидев возможность расширить зону поисков для Гвина.
    — Вполне может быть — так что не исключено, что твоей кляче придется ковылять до самого Плимута, Томас, — ответил коронер. — Но подождем. Посмотрим сначала, не принесут ли результатов поиски в близлежащих городах.
    Гвин поднял с табурета массивное тело и набросил на плечи видавшую виды кожаную накидку.
    — Пора отправляться в «Сарацин», повидать раненого. Если повезет, мы получим от него показания до того, как он отправится к праотцам.

Глава пятая,
в которой коронер Джон посещает раненого и присутствует, при двух повешениях

    Пока они шуршали теплой одеждой, поскольку солнце успело скрыться, уступив место тучам и холодному ветру, Гвин напомнил коронеру еще об одной рутинной обязанности, которую надлежало исполнить этим утром:
    — Я перенес расследование на час, потому что в полдень вы должны присутствовать на двух повешениях.
    Джон совершенно позабыл, и лишь теперь вспомнил, что сегодня вторник, один из двух дней на неделе, в которые проводились казни. Смертные приговоры выносились и в шерифском суде графства, и в суде при городском совете и мэрии, а также в те редкие оказии, когда в город заглядывали королевские судьи. Право распоряжаться жизнью и смертью принадлежало, кроме того, баронским и поместным судам.
    — И кого сегодня отправят на тот свет, Гвин? — поинтересовался он у помощника, когда они спускались от замка, направляясь в сторону Хай-стрит.
    — Старого нищего, который накинулся на рыботорговца и похитил у него кошелек, и паренька, тринадцати лет от роду, за кражу оловянного кувшина.
    Джон вздохнул, не испытывая, впрочем, особого отвращения, ибо публичные повешения представляли собой нечто обыденное и повседневное; больше всего его раздражала необходимость личного присутствия на казни, хотя ни у одного из преступников не было подлежащего передаче в королевскую казну имущества.
    — Пара бедняков — честно говоря, даже пергамент жалко переводить на записи. Но ничего не попишешь, закон есть закон.
    Они свернули направо, на Хай-стрит, главную, весьма оживленную артерию города, на которой большей частью располагались лавки торговцев. Большинство строений были деревянными, но временами мелькали и только-только начавшие появляться новые, построенные из камня жилые дома и мастерские, принадлежавшие более зажиточным горожанам. Перестраивались и многочисленные церкви, на месте деревянных сооружений возводились каменные, свидетельствуя о процветании города. Все дома были с крутыми крышами, по которым стекали столь частые на западе дожди. Вся вода в конечном итоге оказывалась на улице, покрытой слоем грязи, смешанной с мусором, который выбрасывали из продуктовых лавок, мастерских и жилых домов.
    По крайней мере, Хай-стрит была вымощена булыжником, в отличие от Сент-Сайдуэллс, на которой жил Гвин. На немногих мощеных улицах грязь стекала в центральную сточную канаву, а оттуда устремлялась вниз, в реку Эксе; на остальных же улицах мусор и конский навоз, перемешанные человеческими ногами, постепенно превращались в клейкую жижу.
    Таверна, названная именем извечного врага крестоносцев, располагалась неподалеку от западных городских ворот, на боковой улочке, вытянувшейся параллельно Хай-стрит. Нижний этаж здания был каменным. Увенчанная крутой камышовой крышей верхняя часть строения выступала за пределы стен, нависая над улицей. С улицы внутрь таверны можно было попасть через низенькую дверь, по обе стороны от которой располагались два закрытых ставнями окошка. К стене над дверью была приколочена гвоздями доска с неумело нарисованной головой, как следовало понимать, воина-магометанина, изображенной кричащими примитивными цветами.
    Вокруг таверны собралась небольшая группа любопытствующих зевак, которых Гвину пришлось растолкать, прокладывая дорогу к двери. Ему пришлось согнуться едва ли не вдвое, чтобы пройти под низким дверным косяком. Точно так же наклонился и коронер, зато следовавший за ними писарь шмыгнул в дверь, не опасаясь расшибить голову о перемычку, до которой оставалось по крайней мере еще несколько дюймов.
    Царивший внутри полумрак лишь слегка рассеивался благодаря камину, пылавшему в занимавшей весь нижний этаж таверны большой комнате. В центре зала стоял, упираясь руками в бока, хозяин таверны, сурового вида мужчина фламандского происхождения. Несмотря на то, что он прожил в Эксетере двадцать лет, его все по-прежнему знали как Виллема из Брюгге. Он окинул вызвающим взглядом новоприбывших. Грудь и живот прятались под кожаным фартуком, защищавшим их хозяина, когда он переносил с заднего двора бочонки с элем с такой легкостью, будто это были простые фляги. Под голубыми глазами висели мешки дряблой кожи, остальная часть лица скрывалась за седой щетиной, как нельзя более подходившей к его всклокоченной шевелюре.
    — Ага, пришли полюбоваться на моего непрошеного гостя, так? — прогремел он. — А кто будет расплачиваться за кровать, на которой он лежит, за кровать, которую я мог бы сдать на ночь постояльцу за полтора пенни?
    Джон проигнорировал жалобу хозяина:
    — Где он, Биллем? Показывай. Аптекарь уже осмотрел его?
    Толстяк фламандец указал большим пальцем в сторону деревянной лестницы, ведущей на второй этаж.
    Там, поливает кровью мой матрас. Пиявочник появлялся пару часов назад, приклеил кусок пластыря на рану и сказал, что Господь поможет несчастному скорее, чем медицина.
    Он выживет?
    Биллем безразлично пожал плечами.
    — Спросите меня через неделю, хотя я не собираюсь держать его тут целую неделю без оплаты. Разыщите мне его семейство, коронер. Надо же с кого-то содрать деньги за такого клиента.
    Он повернулся, подхватил огромную пустую бочку и понес ее к задней двери.
    — Бандиты здесь, если они вам нужны, — если только люди Ревелля не отпустили их на все четыре стороны.
    Шутка стала уже избитой как в Эксетере, так и по всей стране, потому что в большей части территории Англии стоимость кормежки и охраны заключенных в тюрьмах ложилась на плечи местных общин. Многие предпочли бы, чтобы преступники скрылись, а потом объявились в лесах, лишь бы не платить дополнительные налоги на их содержание в тюрьме до того времени, когда они либо окажутся на виселице, либо предстанут перед генеральным разъездным судом. Нередко охранники, надсмотрщики и солдаты, получив взятку, отворачивались, давая пленникам возможность бежать.
    Биллем протиснулся через заднюю дверь, и она с грохотом захлопнулась за ним. Коронер Джон и Гвин поднялись по ступенькам крепкой приставной лестницы, установленной перед отверстием, открывающим путь на второй этаж.
    В отличие от «Буша», верхний этаж «Сарацина» был разделен камышовыми или сплетенными из ивовых прутьев перегородками на отдельные комнатки. Комнаты располагались вдоль стен и открывались все внутрь, к центру большого зала. В самых обустроенных комнатах лежали матрасы, наполненные высушенным папоротником, а в некоторых даже стояли низкие кровати. В большинстве же комнаток, сдававшихся по цене один пенни за ночь, не было ничего, кроме кучи соломы на полу.
    Лишь одна из комнаток была занята, и коронер направился к входу. На убогом соломенном ложе неподвижно лежал мужчина, укрытый грубым серым покрывалом. Рядом с ним, держа раненого за руку и прижимая к его лбу мокрую тряпку, сидела на трехногом табурете пожилая монахиня. Услышав шаги, она подняла голову, и Джон увидел изборожденное морщинами умиротворенное лицо пожилой женщины, за долгую жизнь привыкшей иметь дело с мужской жестокостью.
    — Доброго дня, сэр коронер. Не знаю, доведется ли ему когда-нибудь присутствовать на вашем расследовании. Будет чудо, если ему удастся выжить.
    Джон всегда относился к сестрам милосердия с огромным уважением, во время домашних и иноземных военных кампаний ему сотни раз приходилось видеть, как они самоотверженно ухаживают за больными и ранеными.
    — Да пребудет с тобой Господь, сестра. Как получилось, что вы так скоро здесь оказались?
    — Это все ваш великан Гвин, он прислал мальчишку горшечника в приорат почти сразу после драки. Нам сообщили немедленно, но он потерял слишком много крови еще до того, как я пришла. — Она помолчала и добавила, словно вспомнив что-то. — Он успел сказать мне, что его зовут Эдред, что он свободный землевладелец из Доулиша, а в город пришел, чтобы продать свиней.
    Джон перешел на другую сторону и склонил свою темноволосую голову над раненым. Глаза мужчины были закрыты, кожа на мертвенно-бледном лице натянулась на скулах.
    — Он в сознании, сестра?
    Сестра не успела ничего сказать, вместо нее ответил раненый — едва слышным шепотом, исходившим, казалось, от досок пола, а не из человеческого горла:
    Кто здесь? Ты кто?
    Это коронер, пришел узнать, как вы — и задать вам несколько вопросов, если вы в состоянии ответить на них. Скажите, кто на вас напал?
    Мужчина не ответил, и даже его дыхания почти не было слышно.
    — Покажи-ка мне его рану, сестра, — попросил Джон.
    С некоторой неохотой монахиня откинула одеяло, открывая левое плечо и верхнюю часть груди раненого мужчины. Коронер увидел пропитанную кровью наложенную повязку из чистых тряпок; кровотечение было настолько обильным, что кровь пропитала солому под мужчиной.
    Когда монахиня убрала повязку, на окровавленной коже груди мужчины, чуть ниже подмышечной мышцы взглядам присутствующих открылось маленькое, почти круглое отверстие размером с желудь.
    — Удар, похоже, задел верхнюю часть легкого. Много крови вытекло наружу, но я боюсь, что и в легких осталось немало.
    Коронер посмотрел на рану с профессиональным бесстрастием.
    — Взгляни-ка, Гвин. Для кинжала рана не совсем обычная.
    Отверстие круглое, не узкое.
    Гигант корнуоллец навис над плечом коронера, чтобы рассмотреть рану получше.
    — Скорее всего, его не ножом ударили, а стилетом или мизерикордом. Видывал я такие, чаще всего итальянские.
    Мизерикордом называли носимый в ножнах кинжал, которым чаще всего были вооружены знатные воины и который предназначался для нанесения удара между пластинами доспехов, а также для того, чтобы умертвить поверженного на землю противника. Заинтересованность Джона и Гвина была не просто академической, поскольку характерная рана, нанесенная необычным оружием, могла бы помочь в поисках оружия нападения и, соответственно, самого нападающего.
    — Он снова очнулся, — заметила монахиня, прикрывая рану.
    Повернувшись, Джон обратился к раненому.
    — Вы можете умереть, хотя не исключено, что доброта этой женщины и благорасположение Господа, которому она служит, и спасут вас. Но на случай, если сестринские заботы пропадут всуе, ваши показания помогут возмездию, негодяи получат по заслугам… а вашей семье достанется компенсация.
    Губы раненого слабо зашевелились, с них срывались едва различимые слова.
    — Нас… на нас напали… ограбили… когда мы вышли из постоялого двора. На нас… набросились двое. — Фразы прерывались неровным дыханием. — Один был волосатый — с черной лохматой бородой и длинными космами. Очень волосатый… — Раненый умолк, тяжело дыша, затем продолжил. — Мы свернули за угол, и он ударил моего приятеля. А тот, что напал на меня, был моложе и светлее — скорее всего, саксонец.
    Джон знаком велел писарю заносить на пергамент их диалог и снова обратился к раненому:

    Вы их знали? Или, может быть, имена слышали?
    Кажется, волосатого я несколько раз встречал в городе, но как его зовут, не знаю. — Он снова втянул воздух в спазматическом вдохе. — А молодого видел в первый раз.
    Силы покинули мужчину, его голова завалилась набок, глаза закатились. Раненый дышал с большим трудом, и коронер понял, что большего добиться не сможет. Сестра милосердия заботливо поправила покрывало. Кивнув ей на прощание, Джон вышел из квадратной комнаты и остановился, дожидаясь, пока Томас покончит с записями.
    — Идемте вниз, посмотрим, кто там, — сказал коронер, когда писарь собрал принадлежности.
    Бочкообразный фламандец открыл для них заднюю дверь, и они вышли на грязный двор, где стайка кур и несколько уток скандалили с кухаркой, занятой приготовлением еды в кухонной пристройке, покрытой дырявой камышовой крышей. Напротив пристройки находилось открытое стойло, в котором прибывшие верхом постояльцы оставляли своих лошадей, и загон для свиней, откуда доносились визгливая какофония и невыносимая вонь.
    Прямо напротив задней двери располагались пошатнувшиеся ворота, ведущие на узкую улочку позади постоялого двора. К воротам были привязаны двое неприглядного вида мужчин — веревки, прикрепленные к столбам, стягивали им руки за спинами. Чуть поодаль маячили двое стражей из замка в круглых шлемах с металлическими пластинками, защищающими нос, но без кольчуг, в коих не было необходимости, учитывая мирную жизнь города. Они неохотно выпрямились, увидев вышедшего из двери постоялого двора коронера. Разумеется, им было известно о том, что шериф де Ревелль с пренебрежением и легким презрением относился к коронеру. Ходили слухи и о соперничестве, даже некоторой вражде между двумя представителями закона. Поэтому они оказались в растерянности, не зная, сколь почтительно следует относиться к коронеру.
    Сэр Джон тут же развеял их сомнения.
    — Это так вы приветствуете офицера? — прорычал он. — Вам платят за то, что вы солдаты, так будьте же солдатами, тем более — в присутствии королевского офицера.
    Парочка стражей наградила его кипящими взглядами, но оба подтянулись и опустили пики на землю в некотором подобии салюта.
    — В Палестине, будь вы такими расхлябанными, магометане перерезали бы вам горло в первый же день, — буркнул Джон, однако его интерес к стражам уже угас, и все внимание было приковано к двум негодяям, привязанным к внешним воротам.
    Один из мужчин был рослым, крупным, среднего возраста, с дико всклокоченной черной шевелюрой и лохматой бородой. Одежда на нем была разорвана почти до пояса, всю открывшуюся мощную грудь покрывал ковер густых волос, и Джон вспомнил обезьян на цепи, Которых привозили из Африки на континент и показывали затем на ярмарках. Второй мужчина был намного моложе и, в полную противоположность напарнику, выглядел как типичный светловолосый саксонец. Оба уставились на него, словно животные на бойне, ожидающие смертного часа, — а именно таковой и была в конечном итоге их судьба.
    — Я — королевский коронер, и в мои обязанности входит расследование ваших злодеяний.
    Волосатый презрительно сплюнул в грязь, едва не угодив плевком в сапог Гвина. Корнуоллец грозно зарычал, но Джон предостерегающе поднял руку, останавливая помощника.
    — Раненый утверждает, что вы убили его товарища. Что вы на это скажете?
    — Я не убивал. И ничего не знаю, — проговорил волосатый. Учитывая, что до виселицы ему рукой подать, единственное, что ему оставалось делать, — это отнекиваться.
    — Врешь! У меня шесть человек готовы поклясться, что они видели, как ты ударил несчастного кистенем! — Запасы терпимости Гвина не были предназначены для мерзавцев, плюющих ему под ноги, а потому он без тени сомнения
    слегка преувеличил количество свидетелей: в действительности, лишь два человека заявили, что видели драку. Бородатый молча отвернулся, яростно пытаясь высвободить запястья из пут.
    Коронер повернулся к тому, который был помоложе:
    — А ты? Что ты можешь сказать в свое оправдание?
    Не столь агрессивно настроенный, как его напарник, светловолосый содрогнулся, представив себя с петлей на шее, но попытался поупрямиться:
    — Я тут ни при чем. Я просто оказался поблизости от постоялого двора, когда началась драка.
    Гвин грубо толкнул его в плечо, и блондин свалился бы в грязь, если бы не веревки, которыми он был привязан.
    — Ага, значит, оба решили врать! Только знай, у нас есть свидетельство жертвы. Раненый заявил, что ты нанес ему смертельный удар в грудь.
    И снова Гвин погрешил против истины, однако добился желаемого результата. Саксонец, которому было лет девятнадцать, не более, рухнул было на колени, но его удержали веревки, привязанные к столбу.
    Клянусь, я не хотел! — зарыдал он. — Он сам наткнулся на нож. Я просто выставил его, чтобы защититься.
    Ну конечно, так оно и было, — ехидно заметил Гвин.
    В отдалении пробил кафедральный колокол, и Гвин напомнил коронеру о том, что его ждут другие обязанности.
    Джон подозвал двоих вооруженных стражей, шатавшихся за воротами.
    — Уведите пленных в замок и заприте там, — приказал он. — Да смотрите, не потеряйте их по дороге!
    Затем коронер в сопровождении помощников снова прошел через здание постоялого двора, и они зашагали вдоль Мясного Ряда по Милк-лейн в направлении Саут-Гейт-стрит, протискиваясь через толпы покупателей и развозчиков, обходя телеги и повозки, запрудившие тесную улочку.
    — Волосатого наверняка повесят, — пискнул семенящий позади двух рослых мужчин Томас, набожно перекрестившись.
    — Если свидетели, которых раскопал Гвин, дадут показания на расследовании, я передам его под ласковую опеку моего шурина, чтобы тот позаботился о нем до приезда королевских судей. А те уже вынесут приговор, и, скорее всего, он будет смертным.
    — А с мальчишкой что? — поинтересовался Гвин.
    — Это во многом зависит от усилий сестры милосердия — и воли Бога, которому она служит. Если раненый не выживет, мальчишку ждет виселица. Если он протянет год и еще день, парня могут осудить только за нападение.
    Томас ненадолго задумался над последними словами коронера. Они проходили мимо Саржевого рынка, направляясь вниз, к Саут-Гейту.
    — Так что, он будет сидеть в тюрьме целый год? — снова крестясь, спросил писарь.
    Настала очередь Джона задуматься.
    — Я думаю, что отпущу его на свободу, если у него найдется семья, которая за него поручится и внесет залог. У раненого будет больше шансов выжить, если с того, кто его ранил, получить деньги на лечение и уход, потому что, если он умрет, за ним последует и саксонец — только с помощью виселицы.
    Гвин не разделял подобной снисходительности:
    — Ага, только отпусти его из-под замка, и он через час окажется в лесу — или, и того лучше, воспользуется неприкосновенностью убежища в церкви.
    Джон отнесся к такой возможности философски:
    — Не исключено, что он предпочтет сделать все возможное, чтобы помочь раненому выжить, вместо того чтобы пускаться в бега. В любом случае, горожанам не придется покрывать расходы на содержание в тюрьме еще одного заключенного.
    — А еще дешевле перерезать ему глотку, — хмыкнул Гвин, — или утопить в речке.
    К этому времени они миновали церковь Святой Троицы и приближались к Саут-Гейту. Непрерывный поток горожан стекался к Южным воротам, одному из главных выходов из города, откуда брали начало дороги, ведущие в Лондон и Винчестер. За воротами дорога раздваивалась в Холлоувей и Магдален-стрит, последняя огибала Садернхей, широкую полосу пастбищ, садов и рощиц, расположившихся на склоне за пределами городской стены. Начало лондонской дороги, в которую вливалась Магдален-стрит, было известно под названием Булл Хилл — Бычий Холм, и после того, как заканчивались последние немногочисленные дома, взгляду открывалась виселица, возведенная на обочине тракта.
    Сооружение производило жуткое впечатление своей простотой: всего-навсего два крепких столба высотой двенадцать футов с соединяющей верхушки столбов длинной поперечиной. Рядом выстроились несколько одиночных столбов с короткими перекладинами, к которым были подвешены сделанные из металлических пластин клетки, формой и размерами напоминающие человеческое тело. В некоторых клетках до сих пор догнивали останки ранее казненных преступников, распространяя вокруг невыносимый смрад и напоминая о бренности человеческой жизни и цене преступлений, в число которых входили и кражи любого предмета ценой более двенадцати пенсов.
    К тому времени, когда Джон де Вулф в сопровождении своих помощников добрался до места предстоящей казни, вокруг виселицы уже собралась толпа человек в сто, а то и больше. Публичные повешения были популярным видом развлечения для тех, кто мог выделить на них час-другой по вторникам и пятницам. Кроме того, они представляли собой и значительное событие в жизни общества, поскольку тут люди могли повстречать знакомых и посплетничать; в ожидании процедуры некоторые даже умудрялись заключать сделки.
    Там и сям стояли лоточники с подносами леденцов и засахаренных фруктов, нахваливая свой товар матронам, держащим у груди укутанных младенцев. Старики и калеки замахивались посохами на мальчишек, которые, уворачиваясь от ударов, продолжали играть в прятки в кустах на обочине дороги. Лишь с приближением момента смерти толпа немного притихала, чтобы лучше насытиться каждым мгновением зрелища, когда жизнь человека угасает в последнем приступе агонии удушения.
    Джону публичные повешения не доставляли удовольствия, хотя он не понимал, откуда взялась такая нелюбовь. Приближаясь к основанию пустой виселицы, он ощущал легкое беспокойство. Насильственная смерть стала настолько привычной для коронера, что он редко о ней задумывался, — воины, искалеченные или убитые на поле брани, в течение многих лет составляли часть его образа жизни, и многих из них настигла смерть от его собственной руки, меча, булавы или кинжала. И все же было в этом жестокосердном ритуале умерщвления людей, никакого отношения к войнам не имеющих, нечто, вызывавшее в Джоне смутное недовольство, несмотря на очевидную иррациональность подобных эмоций. Справедливость должна торжествовать, злодеям следует показать, что их ожидает, иначе обрушатся все основы общественного устройства… и все же…
    Коронер встряхнул головой, отгоняя неприятные мысли, и кивнул писарю, чтобы тот располагался с пером и чернилами за соседней телегой, на которой увезут казненных, когда они расстанутся с жизнью.
    — Томас, запиши имена и место жительства преступников — хотя сегодня мы зря тратим время. У них на двоих добра не наберется и на пенни.
    Одна из обязанностей коронера заключалась в том, чтобы обеспечить конфискацию имущества казненных, ибо оно переходило в собственность королевской казны. Однако большинство преступников не имели за душой ни пенса, и единственными их пожитками была истрепанная одежда, годящаяся разве что для того, чтобы быть сожженной или захороненной вместе с ними, если, конечно, им не предстояло после казни догнивать в назидание другим на виселице, в цепях или клетках.
    Гвин отошел, чтобы купить себе кусок пирога, поэтому коронер присел на край телеги, дожидаясь начала церемонии.
    Вскоре в Южных воротах появилась растянувшаяся по дороге небольшая процессия, и толпа, расступаясь, ожидающе загудела, пропуская еще одну грохочущую телегу, которую сопровождала дюжина солдат из замка. Телега приближалась, и Джон увидел бегущую рядом с ней женщину, через каждые несколько шагов пытающуюся уцепиться за борт. Еще немного, и до него донеслись рыдания и причитания женщины, хватающейся за грубые деревянные поручни. Телега, которую тащила за собой невозмутимая старая кобыла, медленно приближалась к основанию виселицы, и толпа сомкнулась за процессией, словно человеческая волна.
    На телеге стояли жертвы предстоящего ритуала. Их руки были привязаны к переднему поручню, и оба не могли не то что сбежать, но даже сесть. Один из них был очень стар, седые волосы всклокоченными прядями падали на истертую донельзя сорочку. Безразличный ко всему происходящему, он, опустив подбородок на грудь, был само воплощение безнадежности. Джон понял, что смерть для него станет давно ожидаемым и желанным избавлением от долгой, жалкой жизни.
    В противоположность старику, второй приговоренный трясся от страха, и истерические вопли матери, обламывавшей ногти о борт телеги, только ухудшали его состояние. Парнишке было лет тринадцать. Рыжие волосы оттеняли бледность кожи на лице, превратившемся в белую маску с красными глазами, из которых по впалым щекам ручьем текли слезы.
    В причитаниях и стенаниях матери, которой и самой было не больше тридцати лет от роду, почти нельзя было разобрать ни слова, лишь изредка Джон улавливал повторяющиеся обращения к милосердию Господа и мольбы спасти ее сына.
    Как только телега остановилась, один из шагавших в хвосте процессии солдат подошел к женщине и оторвал ее от борта повозки:
    — Иди, мать, тут уже ничем не поможешь.
    Она рухнула на колени в жидкую грязь и обхватила за ноги солдата, подняв к нему лицо, искаженное ужасом агонии, превосходящей ту, что предстояло испытать ее ребенку.
    — Сыночек! Спасите его! Отпустите его, сэр!
    Не столько рассердившись, сколько растерявшись, вооруженный сержант высвободил ноги, и женщина упала лицом вниз на мокрую землю. К ней подошел йомен, по всей видимости ее муж, бережно поднял на ноги и увел прочь, к краю толпы. Женщина то захлебывалась в рыданиях, то взвывала вновь к Господу.
    Солдат жестом указал возчику подъехать прямо под перекладину виселицы, сам же направился к коронеру и поднял руку к груди в формальном приветствии.
    — Сэр Джон, вам нужны имена преступников?
    — А также место проживания, если оно известно, сержант, — коронер повернулся и кивнул в сторону Томаса, неподвижно стоявшего у борта второй телеги. — Сообщите все моему писарю, пусть он запишет сведения, как положено.
    Солдат помедлил.
    — Я еще хотел передать вам сообщение, коронер. Городской глашатай говорит, что у него, возможно, есть кое-какие сведения об убитом в Вайдкоуме.
    В закрытом от внешнего мира обществе Эксетера, где каждый житель был профессиональным сплетником, новости распространялись быстро. Уже все знали о том, что в пятнадцати милях от города на берегу ручья обнаружен человек, убитый ударом кинжала в спину.
    И что это за сведения? — требовательным тоном спросил Джон.
    Не знаю, сэр. Странствующий каменщик сказал глашатаю, что хотел бы поговорить с вами. Он работает в соборе.
    Развернувшись на пятках, сержант вернулся к своим прямым обязанностям.
    Пока Джон размышлял над развитием событий, связанных с таинственным убийством в Вайдкоуме, перед ним разворачивался последний акт драмы.
    Палач, который в остальные будние дни, кроме вторника и пятницы, работал мясником на бойне в Шамблс, поднялся по грубой лестнице, прислоненной к перекладине виселицы,
    и спустил вниз две петли, обмотанные вокруг деревянного бруса. Затем он ловким движением просунул под поручни телеги доску и сам перебрался на телегу. Джон услышал, как разом смолкла толпа зевак. Палач распутал веревки, которыми осужденные были привязаны к поручням, но не освободил им руки. Повинуясь его команде, старик встал на доску, а мальчишку палач поставил на нее собственноручно. Мальчонка едва слышно поскуливал, огромными глазами глядя на отца с матерью, жавшихся к краю толпы. В выражении его лица перемешались немая мольба и непонимание.
    Вместе с солдатами на место казни пришел и священник, и теперь он выступил вперед и принялся читать что-то неразборчиво по-латыни, держа перед собой книгу. Судя по тону, он относился к происходящему как к неприятной и неизбежной рутинной работе, для которой из епархии отряжают кого-нибудь каждые вторник и пятницу. Палач надел петлю на шею старика и затянул ее потуже. Затем проделал то же самое с мальчишкой, который, очнувшись, вдруг пронзительно закричал, и его крик слился со стенаниями матери, чье сердце разрывалось от горя. Толпа не издавала ни звука, но когда палач соскочил с телеги и хлестнул плетью по крупу кобылы, над людской стеной поднялся низкий, животный гул.
    Кобыла, точно так же, как и священник, привыкшая к исполнению незамысловатых обязанностей, резко дернула с места. Гул в толпе нарастал, и когда приговоренные сорвались сначала с доски, а потом с тронувшейся телеги, выехавшей из-под виселицы, над окрестными лугами разнесся почти оргазмический стон.
    Визгливые вопли мальчишки тут же захлебнулись, когда петля затянулась на тонкой шее, превратившись в сдавленное мычание. Ноги его бешено задергались, сначала непрерывно, затем движения стали прерывистыми и спазматическими. Издав крик отчаяния, от толпы отделился отец мальчишки и бросился к виселице. Он вцепился в ноги сына и что было сил потянул вниз, чтобы сократить предсмертные мучения, не видя, как его жена упала в грязь, потеряв сознание.
    Старик же умер, как и жил, — тихо и незаметно. Редкие подергивания конечностей продолжались несколько минут, пока душа покидала тщедушное тело, в котором ютилась последние шестьдесят лет.
    Коронер бесстрастно наблюдал за происходящим, но, как всегда в моменты подобных ритуалов, где-то в глубине его сознания зашевелились дурные предчувствия и беспокойство. Какой смысл в том, чтобы публично задушить молоденького мальчонку, вся провинность которого состояла в том, что он сбежал, прихватив с собой горшок стоимостью двенадцать пенсов? Наступят ли когда-нибудь в Англии времена, когда будут изобретены новые, более гуманные способы наказания малолетних преступников? Два тела все еще спазматически дергались в петлях, а он уже подал сигнал Томасу и Гвину.
    — Идем, Томас. И ты, Гвин. Надо еще провести расследование, а по пути навестим этого путешественника и послушаем, что он расскажет нам о таинственном трупе на окраине дартмурских болот.

Глава шестая,
в которой коронер Джон встречается с каменщиком

    Толпа, утолив жажду и насладившись зрелищем, раскололась на отдельные группы и устремилась к городским воротам. Торговцы все еще пытались допродать оставшийся товар, ребятня по-прежнему продолжала свои игры.
    Коронер широкими шагами мерил землю, обгоняя лениво бредущие к городу по грязной обочине кучки народу, и коротышке писарю, чтобы не отстать, приходилось почти бежать. Войдя в город, они направились вверх по Саут-Гейт-стрит и затем повернули направо, на Беар-лейн, ведущую к огороженной территории кафедрального собора. Данная часть Эксетера представляла собой островок епископальной независимости, не подпадающий под юрисдикцию шерифа или старост. Узкий проход, к которому они приближались — один из шести в стене, ограждавшей кафедральную территорию, — был известен под названием Беар Гейт — Медвежьи ворота. Его перекрывала тяжелая дверь из почерневшего дуба с грубыми засовами и железными пластинами. В дневное время ворота оставались открытыми, и через них можно было попасть на территорию, где главенствовал Генри Маршалл, епископ Эксетерский, чья епархия простиралась от окраин Сомерсета до самой окраины Корнуолла.
    Сразу за Медвежьими воротами начинались узкие кривые улочки с теснящимися на них домишками. Здесь обитали те из двадцати четырех канонов, что жили в Эксетере, служители других рангов в кафедральной иерархии, а также их слуги, семьи и всякий сброд, составлявший довольно многочисленное население религиозного сердца Эксетера. Улочки были ничуть не чище, чем в остальной части города, и состояли из перетоптанной грязи и отбросов. Лавируя между прогуливающимися жителями, коронер и его спотыкающийся, оскальзывающийся писарь, проходили мимо хижин, прилепившихся справа к зданию монастыря. Наконец дорога привела их к западной части кафедральной территории, на более свободное пространство соборного двора.
    Между северной стеной кафедрального собора и сгрудившимися по бокам Хай-стрит строениями расположились несколько акров заросшей травой и сорняками территории и голой земли. Единственным местным достоинством были несколько рослых деревьев по углам и вдоль множества протоптанных тропинок, дарующих в летние дни приятную тень. Коронер не удостоил окружающей картины даже взглядом — соборный двор был знаком ему всю жизнь, — но, будь его натура более эстетического склада, он, наверное, счел бы неправильным, что такой красивый и мастерски сделанный дом Господний столь плотно окружен кольцом, в котором смешались мусорные свалки, лужайки, кладбище, площадки для игр и рынок.
    К дальним тропинкам подступались ларьки и лавки, чуть поодаль шумела детвора, пиная грубо сшитые кожаные мячи. Повсюду виднелись беспорядочно разбросанные старые и новые могилы с кучами красноватой земли, выброшенной могильщиками, и вывороченными из ранних захоронений старыми костями, которые должны были унести в склеп, расположенный в дальнем конце кафедральной территории, неподалеку от главной церкви Святой Марии. Двор пересекала глубокая канава, текущие по ней потоки смывали мусор и нечистоты от домов каноников вниз к отдаленной реке. Всепроникающая вонь гниющих отбросов была столь же сильной, как и во всем остальном городе. Впрочем, ни картины окружающей действительности, ни вонь не достигали сознания Джона де Вулфа, который, преодолев последние несколько ярдов, свернул за угол собора и направился к Северной башне — одному из двух массивных строений, высившихся по флангам от нефа и алтаря.
    — Этот каменщик должен быть где-то здесь, так? — обронил коронер через плечо.
    Тяжело дыша после погони за длинноногим коронером, Томас кивнул головой:
    — Сержант сказал, что его зовут Сенвульф — мастер-каменщик из Линкольна.
    Они остановились у подножия башни, где трудились около дюжины мужчин. С помощью переброшенной через шкив веревки несколько человек поднимали каменные блоки на головокружительную высоту парапета, где, в ста сорока футах от земли, работали каменщики. Другие вручную выгружали из повозки с запряженными в нее быками новые необработанные камни, еще несколько человек занимались обтесыванием камней, придавая им нужную форму. С полдюжины стариков стояли поодаль, наблюдая за строительством, однако, поскольку работы продолжались вот уже три четверти века — с тысяча сто четырнадцатого года, когда епископ Уильям Варелваст повелел заменить старое здание саксонской церкви, — зрелище вряд ли представляло для них особый интерес.
    Джон подошел к ближайшему мужчине.
    — Где я могу найти Сенвульфа из Линкольна? — требовательным тоном спросил он.
    Мастеровой покачнулся на пятках и оперся железным долотом и тяжелым молотком о землю. На нем был тяжелый кожаный фартук, покрывавший его от шеи до колен, весь в царапинах от инструментов и осколков камня.
    — А кому он понадобился?
    Мужчина был средних лет, его задубелое лицо было почти таким же, как и надетый на нем фартук, однако в ярких голубых глазах блестел огонь.
    — Королевскому коронеру, — коротко ответил Джон.
    Каменщик положил инструменты на землю и медленно выпрямился во весь рост. Мастера-каменщики никогда не заискивали ни перед кем, они принадлежали к категории мастеровых, услуги которых всегда были в цене. Они хорошо зарабатывали, и за их спинами стояла мощная гильдия. Однако упоминание о короле вызвало у мастерового уважение и внимание.
    — Тогда вам никого больше искать не надо, коронер. Сенвульф — это я… и я знаю, какое дело привело вас ко мне.
    Джону пришлась по душе его прямолинейность, он ощутил в собеседнике открытость и стремление помочь, нехарактерное для большинства людей, которые готовы были бы пуститься на любые уловки и ухищрения, лишь бы не иметь дела с законом и его представителями.
    — Тогда поведайте мне все, что вам известно о человеке, который лежит ныне мертвый в Вайдкоуме, — сказал коронер, прислоняясь спиной к большому неотесанному каменному блоку и складывая руки на груди, готовый выслушать историю каменщика.
    — Да тут и рассказывать-то нечего, сэр. Я просто услышал, о чем кричал городской глашатай сегодня утром, когда появился на соборном дворе. Он много чего хотел знать, ну, и о человеке, которого убили подле Вайдкоума. Я так думаю, это тот самый мужчина, которого я видел двенадцать дней назад в Хоунитоне.
    Коронер ободряюще кивнул головой, и его длинные пряди рассыпались по плечам серой туники.
    — А почему вы считаете, что это тот самый человек?
    Ну, он светловолосый был, примерно такого возраста, как сказал глашатай, хотя я понимаю, что этого мало. Ага — и еще, — он был смуглый от загара, и в ножнах на ремне у него висел изогнутый магометанский меч.
    Во что он был одет?
    Когда я его видел, на нем был плащ из кротовой шкуры, а под плащом то ли зеленая туника, то ли накидка, я не разглядел. Красный полотняный капюшон на голове. Вот, и еще необычные сапоги для верховой езды, с высокими голенищами.
    Точно вам говорю, это наш покойничек, — горячо зашептал на ухо коронеру Томас, прятавшийся в тени хозяина.
    Игнорируя подсказки писаря, Джон продолжил расспросы:
    И где же вы его видели тогда?
    Мы с ним обменялись парочкой слов, не очень вежливых. Не понимаю, как только дело до драки не дошло.
    Джон инстинктивно насторожился. Вот еще один возможный подозреваемый, подумал он. Хотя довольно странно, что едва ли не в первых своих словах каменщик признался в ссоре с погибшим, учитывая, какую смерть тот нашел на своем пути.
    — Я на своем пони ехал из Солсбери, у меня был контракт с тамошним собором. Так вот, контракт закончился, и я договорился, что три месяца буду работать здесь. В последнее утро переезда я остановился выпить эля и перекусить на постоялом дворе в Хоунитоне, милях в пятнадцати от Эксетера по восточной дороге. Ну и вот, сижу я, отдыхаю на скамеечке рядом с таверной, ем мясо, пью эль, и тут он выводит свою кобылу из конюшни и садится на нее. На крыльцо даже хозяин постоялого двора вышел, чтоб ему доброго пути пожелать. Наверняка он там ночевал.
    Джон поскреб щетину на темном подбородке.
    — И из-за чего же между вами возникла ссора?
    Каменщик почти с нежностью провел пальцем по огромному камню, прикасаясь к материалу, с которым работал всю жизнь.
    Ну, садится он, значит, на свою кобылу и тычет ее шпорами в живот. Зверюга срывается с места, как стрела из лука, и обливает меня грязью и лошадиным дерьмом с ног до головы. Испоганила хлеб, который я ел, перепачкала всю одежду.
    Может, это случайно получилось? — предположил Джон.
    Случайно, как же! Обыкновенное легкомыслие мальчишки, который не испытывает ни малейшего уважения к старшим.
    И что же вы сделали? — встрял в разговор писарь.
    — Я закричал на него и помахал вслед кулаком. Тут он оглядывается, разворачивает лошадь и подъезжает ко мне. Я думал, он собирается извиниться… не тут-то было! Он начинает оскорблять меня за то, что я, мол, ору на него, и всякие жесты показываю.
    Джон потерял интерес к их перепалке — не настолько серьезной она была, чтобы привести в конечном счете к убийству. Вместо этого он принялся выуживать новую информацию о всаднике:
    — Вы не помните, как его звали — или откуда он прибыл, куда направлялся?
    Сенвульф отрицательно покачал головой.
    — А с чего мне было любопытствовать? Сидел себе на солнышке, потягивал эль, смотрел, как мир вокруг шевелится, — пока он не облил меня дерьмом.
    Неподалеку от них раздался грохот: большущий блок песчаника вырвался из веревочной петли лебедки и обрушился на землю. К счастью, поблизости от места падения людей не оказалось, иначе работы у коронера прибавилось бы. Сенвульф, отвечающий за рабочих на земле, изрыгнул в их адрес проклятие и вполголоса добавил еще несколько нелестных слов.
    — Олухи неуклюжие! Да, не тот народ пошел, что в былые времена.
    Джон не позволил отвлечь себя от расследования.
    — Вы говорите, он был на коне.
    — Да, серая кобыла, не очень высокая, в черных яблоках. И еще — у нее пятно черное, как кольцо, вокруг одного глаза было, а вокруг другого — нет. И жутко грязные копыта! — добавил он с сарказмом.
    — Вы очень наблюдательны, — уважительно произнес Джон. — Что-то еще, может, припомните?
    Каменщик наморщил лоб в раздумьях.
    — Да я слишком разозлился, чтобы что-то видеть. И вообще, я боялся, что он замахнется на меня плеткой, которой погонял лошадь, но, слава Богу, он вовремя опомнился.
    — И почему же это? — спросил Джон.
    — А потому, что я стащил бы его с лошади и отделал как следует, будь он даже хоть трижды джентльменом, — вызывающе ответил Сенвульф. — Короче, он пробормотал что-то себе под нос, развернул лошадь и отправился восвояси. Больше я его не видел. Я хозяина таверны спросил, кто он такой, но тот не знал ничего, сказал только, что тот человек этот остановился у него на ночлег по пути из Саутгемптона, но куда направлялся, ему неведомо.
    Джон в задумчивости почесал подбородок.
    Вы сказали «джентльмен»? Почему вы решили, что он джентльмен?
    Хорошая одежда, причем сшитая явно не в здешних местах. Да и речь не похожа на разговор простого солдата. Хотя на английском он говорил не хуже меня, могу поклясться, что он из нормандцев.
    Джон, в родословной которого смешались две крови, не знал, следует ли слова каменщика воспринимать как комплимент или совсем наоборот.
    Можете еще что-нибудь важное припомнить?
    При нем была пара мешков, привязанных к седлу, и еще две плетеные корзинки на шее лошади, у коленей всадника. Помнится, я подумал, что он возвращается домой после долгого отсутствия с подарками и безделушками, которые собирал по всему свету.
    Еще несколько минут протекли в расспросах, но ничего нового от каменщика добиться не удалось, за исключением названия постоялого двора в Хоунитоне. Таверна называлась «Плау» — «Плуг». Каменщик сообщил, что будет работать в Эксетере до ранней весны, так что Джону не составит труда найти его, если возникнет такая необходимость.
    Коронер со сдержанной вежливостью поблагодарил Сенвульфа, и мастеровой вернулся к работе.
    На обратном пути к центру соборной территории Джон принялся давать указания писарю:
    — Седлай своего мула, Томас, и отправляйся прямо в Хоунитон. Даже твоя кляча довезет тебя туда до темноты. Вот тебе три пенса на ночевку и пропитание. Останешься на ночлег в «Плуге» и разузнаешь все, что только можно разузнать, — и, не задерживаясь, завтра же прямиком домой. — Он покопался в висевшем на ремне кошельке и достал несколько монет.
    Одного взгляда на лицо хозяина хватило Томасу, чтобы убедиться в тщетности возражений, поэтому он молча принял деньги, перекрестился и засеменил к себе домой.
    Таким образом, коронер остался без писаря, который зафиксировал бы на пергаменте предстоящее в «Сарацине» расследование, однако он решил сохранить в памяти имена и продиктовать их Томасу на следующий день.
    Над его головой раздался удар колокола, и Джон ускорил шаг, направляясь назад к замку. Он должен был миновать дверь собственного дома, поскольку путь от кафедрального собора до Хай-стрит пролегал через Сент-Мартин-лейн. Однако даже если Матильда и дома, вряд ли она увидит и задержит его, так как дом не имел выходящих на улицу окон. Ее комната находилась в задней части дома.
    Тем не менее, свернув за угол и оказавшись на главной улице, коронер тут же увидел у себя на пути две знакомые фигуры. Мужчины были увлечены разговором, но с приближением Джона они дружно повернулись, чтобы его поприветствовать.
    — Джон де Вулф, как поживаете? Много ли новых покойников на сегодня?
    Хью де Релага, возрастом чуть старше средних лет и, несмотря на тучность, весьма статный, обладал добродушно-веселым нравом торговца, благословленного более чем умеренным доходом. Он торговал шерстью, его родственники проживали в Девоне и Бретани, и еще он являлся одним из помощников мэра в Эксетере. Джон как-то приобрел долю в его торговле, расплатившись деньгами, которые достались ему в результате Ирландской кампании, и теперешний доход позволял ему если не чувствовать себя богачом, то уж, по крайней мере, не беспокоиться о хлебе насущном.
    Второй человек выглядел совершенно по-иному, однако тоже принадлежал к кругу верных друзей Джона. Клерикал по роду занятий, он был худым и обладал аскетической внешностью, граничащей с истощенностью. В то время как пухлый помощник мэра был одет в парчовую тунику и бархатный короткий плащ, застегнутый на одном плече крупной золотой брошью, на Джоне де Алекон, архидиаконе Эксетерском, была уличная сутана из тусклого желтовато-коричневого цвета грубой ткани, подпоясанная простой веревкой, на шее на кожаном шнурке висел деревянный крест. Его редкие седые волосы были зачесаны вперед, неровная челка прикрывала испещренный морщинами лоб. Однако, как и в случае с каменщиком Сенвульфом, первоначальное мрачноватое впечатление сглаживалось благодаря паре живых блестящих синих глаз, в этот раз более темного, почти фиолетового цвета, глаза эти были наследием викинговских предков нормандцев.
    — Много ли сегодня клиентов, Джон? — обратился он к вопросом к коронеру. — Надеюсь, покойницкий бизнес процветает?
    Хотя улыбаться было не в характере Джона, тут он не выдержал и добродушно усмехнулся. Это были его друзья, а друзья в Эксетере ценились на вес золота, потому что во врагах недостатка не было.
    — Идемте со мной, если хотите посмотреть, как работает коронер, — ответил он. — Я как раз собираюсь проводить расследование в Ружмоне.
    Хью де Релага звучно хлопнул его по плечу: — Думаю, я отправлюсь с вами, друг мой, и полюбуюсь, как воплощается в жизнь последняя гениальная идея Хьюберта Уолтера. А вы, святой отец? Вы к нам присоединитесь? Джон де Алекон покачал головой на тонкой шее:
    — Некоторым из нас некогда бездельничать, помощник мэра. В отличие от вас, светских жителей, меня ждут дела.
    Осенив их жестом благословения, он направился в сторону кафедрального собора, а де Релага и коронер зашагали вверх по склону к замку: Друзья говорили о цене на шерсть и потере груза, доставлявшегося морем из Эксмута во Фландрию. Они миновали ворота на кривой набережной, отрезающей северо-восточный угол города и образующей внешнюю часть замковой территории, наполовину каменистой и непригодной для построек, наполовину занятой прижимающимися к стене лачугами для солдат и их семей.
    Это по поводу вчерашнего убийства в «Сарацине», Джон? — поинтересовался помощник мэра, когда они, поднявшись по крутому склону, ступили на подвесной мост, ведущий к воротам в стене замка.
    Совершенно верно — и по поводу тяжкого ранения, от которого второй пострадавший человек может умереть.
    После подъема своего тучного тела на холм де Релага громко пыхтел, его короткие ноги не поспевали за широким шагом коронера.
    — Раньше подобными делами занимался шериф. И как он относится к тому, что вы отбираете у него часть его хлеба?
    Джон сделал кислую мину.
    — Ну уж никак не радуется, хотя ему придется с этим смириться. Он разрывается между неприязнью ко мне и коронерской должности, с одной стороны, и желанием угодить своей сестре, дражайшей Матильде, которая сияет от восторга при мысли о том, что ее муж занимает столь высокий пост.
    Де Релага грустно покачал головой.
    Поосторожнее с Ричардом де Ревеллем, Джон. Он может быть очень злым, сущим дьяволом, уж я-то знаю, испытал на собственной шкуре.
    Не переживайте, я все понимаю, — мрачно ответил Джон. — Только вряд ли у него получится подсидеть меня, — во время походов в Святую Землю у меня появились могущественные друзья.
    Но они не в Эксетере, Джон.
    К этому времени они уже достигли оживленной центральной части территории замка и проходили мимо небольшой часовни Святой Мэри, расположенной справа от караульного помещения. Прямо перед ними находился Шайрхолл, невыразительное строение, крытое каменной черепицей. По сути, здание состояло из одного большого зала с закрытыми ставнями окнами на двух противоположных стенах и двумя широкими дверьми. Внутри зал был пуст, если не считать деревянного помоста с несколькими табуретами в дальнем конце. Здесь каждые две недели шериф проводил заседания суда графства. Заседания городского районного суда, находящегося в ведении городского совета, проходили в Гилдхолле на центральной улице, церковные же суды работали в старом деревянном монастырском здании при соборе. Из этого разделения можно было заключить, сколь ревностно охранялись пределы властных полномочий различных влиятельных сил города.
    Внутри пустого помещения уже толпились люди, созванные в качестве присяжных. Гвин из Полруана пытался установить хоть какое-то подобие порядка, отдавая распоряжения голосом, от которого глиняный горшок разлетелся бы вдребезги на расстоянии в двадцать ярдов. Он собрал всех тех, кто прошлой ночью находился поблизости от «Сарацина», а также по несколько мужчин и юношей с разных концов города. Появились и несколько представителей городской знати, пришедших отчасти из любопытства, отчасти движимых чувством гражданского долга. В числе последних оказался и второй помощник мэра, Генри Риффорд. Это был крупный краснолицый мужчина, преисполненный ощущения собственной значительности; ему принадлежал дом в городе и большое поместье в Клист-Сент-Мэри, по дороге на Эксмут. Закадычный друг шерифа, Риффорд отчаянно противился назначению Джона на должность коронера, и последний испытывал к нему такую же неприязнь, как и к епископу, еще одному союзнику де Ревелля. Собственно, Джон понимал, что городская и клерикальная верхушки раскололись на два противоборствующих лагеря.
    Толпа расступилась, пропуская двоих появившихся в двери солдат, которые толкали перед собой двухколесную тележку с лежащим на ней телом, накрытым окровавленным полотном. Во исполнение требований новых законодательных процедур многочисленные свидетели должны были осмотреть тело убитого.
    Джон поднялся на платформу. Двое помощников мэра, хотя их официальные обязанности этого и не требовали, последовали за ним и уселись на табуреты, чтобы проследить за процедурой.
    Через другую дверь четверо вооруженных солдат в конических железных шлемах с пластинками, защищающими нос, вволокли двух преступников. Руки обоих были туго связаны за спинами. Под гул толпы и оскорбительные крики собравшихся солдаты вытолкали преступников в центр зала перед помостом.
    Джон собирался было начать процедуру, но ему помешал раздавшийся у входа звук рога, и в зал вошли два сержанта, а вслед за ними — Ричард де Ревелль, сопровождаемый на церемониальном арьергарде двумя солдатами. Чуть позади шерифа вышагивал Ральф Морин, назначенный королем на должность констебля замка Ружмон, — крупного телосложения мужчина с гривой седых волос и такой же седой окладистой бородой. Джону довелось сражаться бок о бок с ним в Ирландии, и он знал, что Ральф — человек честный и беспристрастный.
    Доспехов на шерифе не было, однако он был одет в яркую геральдическую накидку — белое полотно с малиновым грифоном впереди и на спине. Шериф поднялся на платформу и остановился в центре, едва не оттолкнув коронера.
    Толпа стихла. Шериф не пользовался популярностью среди горожан — и из-за занимаемой должности, и по причине собственного характера. Он являлся представителем власти, следил за сбором налогов, был жестоким судьей, налагал денежные штрафы и выносил приговоры.
    Ричард де Ревелль покосился на мужа сестры и ухмыльнулся. На его узком красивом лице появилось выражение, в котором смешались насмешка и презрение.
    — Умоляю, продолжайте, сэр коронер!
    Джон бросил в его сторону сердитый взгляд, но промолчал. Шериф имел право, при желании, присутствовать на расследовании, хотя это самое присутствие было отнюдь не обязательным.
    Гвин приступил к вводной части, а коронер и шериф опустились на стулья, в первую очередь для того, чтобы подчеркнуть свой статус, поскольку все, кто находился ниже помоста, должны были стоять. Ральф Морин скромно удалился к краю помоста и наблюдал за происходящим оттуда, его взгляд не упускал ни малейшей детали.
    Как и в Вайдкоуме, многочисленным горожанам предстояло осмотреть труп. Толкаясь и тесня друг друга, люди проходили мимо тележки, с которой один из стражей сбросил полотно, открывая покойника. — Взглядам людей открылось то, что осталось от головы убитого. Несмотря на позднюю осень, невесть откуда взявшиеся трупные мухи успели отложить желтоватые яйца на глазах и губах мертвеца.
    Поднявшись со своего места, Джон вкратце описал события предшествующей ночи. Раненый мужчина, Эдред из Доулиша, находился в слишком в тяжелом состоянии, чтобы его можно было доставить в замок даже на носилках, поэтому коронер рассказал, какие ранения были нанесены Эдреду. Гвин заранее отобрал по одному представителю от каждого из четырех районов города, и они побывали в «Сарацине», где осмотрели раненого. Все четверо обратились к собравшимся и поведали об увиденном.
    Двое мужчин из Сент-Сайдвелла, небольшого поселения, состоящего из кучки домов за Восточными воротами, присягнули, что убитый — это их брат Осрик, возчик, живший в переулке неподалеку от Рок-лейн рядом с Уотергейтом. Семейство явно имело саксонские корни, поэтому вопроса о штрафе за убийство нормандца не возникло *. (За убийство нормандца в те времена налагался гигантский штраф на всю деревню (район и т. п.), причем любой покойный априори считался нормандцем, а обязанность доказать его англо-саксонское происхождение лежала на населении, для чего требовалось как минимум два свидетеля.) После этого несколько свидетелей выступили со своими показаниями о том, что они видели прошлым вечером. Гвин добавил заявление раненого Эдреда о том, что волосатый напал на покойника, чтобы ограбить его.
    По прошествии нескольких минут присяжные вынесли единогласный вердикт, провозгласив стоящего перед ними Тостига виновным в убийстве возчика Осрика, совершенном в нарушение королевского указа о мире.
    Джон подвел итоги:
    — Нет никаких сомнений в том, что смерть наступила в результате удара булавой по голове, и точно так же очевидно, что преступник — Тостиг.
    Он указал пальцем на волосатого бандита, которого держали двое охранников. Тот попытался вырваться, выругался и презрительно плюнул в сторону помоста, за что получил удар по голове древком копья от одного из стражей, наказавшего обвиняемого за дерзость.
    — Однако окончательное решение о степени его вины и дальнейшей судьбе предстоит принять очередному выездному королевскому суду. До той же поры я повелеваю препроводить Тостига в тюрьму под надзор города.
    Прежде, чем он успел продолжить, раздался голос поднявшегося Ричарда де Ревелля:
    — Коронер, в этом нет никакой необходимости. Выездной суд был здесь всего три месяца назад, и когда теперь появится в наших краях, неизвестно — через год, два, а то и позже. Чего ради мы должны тратить деньги на содержание этого… этого животного в моей тюрьме столь долгое время?
    Джон сердито посмотрел на своего родственника:
    — Новый закон гласит, что за отправлением уголовных дел королевства должен следить коронер, а это означает, что я обязан собрать все факты, записать их и предоставить нарушителя закона на суд королевского жюри. И что вы предлагаете — пойти и сейчас же повесить его?
    Шериф щелчком сбросил невидимую пылинку с вышитого на груди красного грифона.
    — Учитывая его очевидную виновность, это было бы лучше всего. Я, однако, человек справедливый. Он предстанет перед моим графским судом в этом же зале на следующей неделе, — а потом мы его повесим.
    Несколько человек в толпе рассмеялись и тут же смолкли под яростным взглядом коронера, который затем вновь обратился к шерифу:
    — В соответствие с королевским указом, доставленным главным юстициарием (В старой Англии верховный судья и наместник королей норманнской династии.) через посредство жюри выездного суда, уголовные преступления, рассмотрением которых занимается коронер, должны передаваться для окончательного решения королевскому суду.
    Со стула поднялся Генри Риффорд.
    — Я согласен с шерифом. Глупо ведь каждого мелкого воришку и убийцу бросать в тюрьму замка — она переполнится за месяц. Чтобы прокормить этот сброд, нужно на каждого выделить почти полпенса в день. Городу деньги пригодились бы и для других целей.
    Прежде, чем Джон успел открыть рот, снова зазвучал голос де Ревелля:
    — Кто первый поймает преступника — это дело случая. Если бы мои сержанты и их люди раньше оказались на месте приведшей к фатальному исходу ссоры и арестовали мерзавцев, оба предстали бы перед моим судом, и с ними было бы покончено без лишнего промедления. Даже поместные суды и, разумеется, ваши городские суды, уважаемый помощник
    мэра, наделены правом рассматривать такие преступления и выносить смертные приговоры. Зачем же нам страдать от задержек и ненужных расходов, предусмотренных, как вы, коронеры, утверждаете, новым законом?
    Риффорд с пылающим от праведного гнева лицом согласно закивал головой, но Джон остался непоколебим.
    — Потому что новый закон и есть закон. Мы здесь для того, чтобы обеспечить его соблюдение, и не должны склонять его так, как нам заблагорассудится. Если речь идет о смерти, то, сэр шериф, ваши люди не имеют права брать на себя полномочия, которыми наделен коронер. О происшествии следует уведомить меня, а я уже предприму меры, предписанные королевским повелением. Может быть, такой порядок и нов для вас, и неудобен в некоторой мере, — но так гласит закон. Ричард де Ревелль нетерпеливо отмахнулся, но тут подал голос Хью де Релага, вступившийся за коронера.
    — Я согласен с сэром Джоном. Новшества могут казаться странными и иногда вызывают раздражение, тем не менее, над созданием системы трудились более мудрые винчестерские головы, нежели наши с вами, и не нам судить о том, правилен ли этот порядок или нет.
    Шериф в отчаянии всплеснул руками. — Очень хорошо. Ну что ж, посмотрим. Шайр-холл не самое подходящее место для политических дискуссий. В любом случае, этого пса следует швырнуть в подземелье, где он и будет дожидаться того часа, когда его повесят!
    Повинуясь его указанию, стражи поволокли волосатого разбойника из зала. Шериф же спустился с помоста и зашагал прочь, направляясь к своему кабинету в замке; за ним последовали молчаливый констебль и Генри Риффорд, всем видом показывающий, что не имеет желания оставаться в компании своего инакомыслящего коллеги или коронера. Когда голоса присяжных и зрителей, оживленно обсуждавших перепалку между офицерами, стихли, охранники вытащили в центр зала светловолосого парня, поставив его перед Джоном. Коронер описал полученные Эдредом ранения и призвал главу присяжных подтвердить, что они видели рану в груди. Он сообщил, что раненый, пребывая в страхе и ожидании близкой и неизбежной кончины, обвинил светловолосого юношу в том, что тот напал на него с ножом.
    В данном случае не нужно было выносить приговор, однако Джон суровым тоном обратился к молодому человеку:
    — Во-первых, кистень и нож я объявляю орудиями убийства и ранения. Посему я конфискую их, и они будут проданы, а вырученные деньги за них будут переданы семье Эдреда. Во-вторых, нет никаких сомнений в том, что вы напали на Эдреда из Доулиша с намерением ограбить его, и, хотя ваш план не удался, вы нанесли потерпевшему серьезные увечья. Может быть, он умрет, может, выживет. Если потерпевший не останется в живых в течение года и одного дня, вас снова приведут сюда. Вы предстанете предо мной и будете осуждены за убийство, точно так же, как несколько минут назад был осужден ваш сообщник. Если же потерпевший выживет, вас приведут сюда и будут судить за нанесение увечий, но вам, возможно, удастся избежать виселицы. — Коронер вытянул длинный палец в сторону парня. — Таким образом, я передаю Эдреда под вашу опеку и заботу вашей семьи, ибо считаю, что это даст вам наилучшую возможность помочь ему выжить и тем самым облегчить свою участь. Я определяю вам и вашей семье штраф в размере пяти марок в качестве залога вашего появления на следующем заседании генерального выездного суда. Если же Эдред умрет, то у меня нет сомнений в том, что шериф с огромным удовольствием снова посадит вас под замок в ружмонскую тюрьму.
    Дрожа от облегчения, молодой человек, освобожденный из-под стражи, бросился в дальний конец зала к своим находившимся во взволнованном ожидании родственникам, которые были рады тому, что парень остался в живых, но потрясены огромной суммой, которую им придется заплатить в том случае, если он сбежит и предпочтет прятаться от закона в лесах.
    Присяжные и зрители постепенно расходились, и Хью де Релага подошел к Джону.
    — Не миновать нам неприятностей из-за этого нового закона, — сказал он. — Шериф привык к тому, что собственность преступников достается ему, привык прибирать к рукам часть из вырученных за продажу орудий преступления денег, привык брать свою долю из штрафов. Конечно, значительная часть все-таки добиралась до казны графства, но, готов держать пари, немало оседало и в его кошельке.
    Они шагали по внутреннему двору замка к расположенной у ворот будке охранника. Джон согласился с ним:
    — Потому-то он и хотел, чтобы на должность назначили кого-нибудь бессловесного и послушного, вроде Жиля де Мандевилля, управлять которым было бы очень просто.
    Де Мандевилль был фаворитом и выдвиженцем де Ревелля, епископа и Генри Риффорда, и вся троица была чрезвычайно разочарована, когда связи Джона де Вулфа с главным юстициаром и самим королем помешали исполнению их замыслов.
    У ворот Джон попрощался со своим другом, мысленно уже присоединившись к Гвину, который наверняка уничтожал в кабинете коронера хлеб с сыром, запивая нехитрую снедь пивом.
    — Ведите себя поосмотрительнее, Джон. Не суйтесь в темные переулки по ночам, иначе рискуете наткнуться на затаившихся там недоброжелателей!
    На полнощекой физиономии помощника мэра расплылась озорная улыбка. Повернувшись, он пошел по подвесному мосту в город.
    Джон, чувствуя, как у него потеплело на душе, некоторое время провожал друга взглядом, а затем вернулся по ступенькам в свой мрачный кабинет.

Глава седьмая,
в которой Томас де Пейн едет в Хоунитон

    Мул Томаса — резвое неноровистое животное — мерно трусил по дороге. Несмотря на то, что он причинял немалое неудобство измученной спине клерка, ему все же удавалось проделывать добрые четыре мили в час. Поддержанию этой весьма приличной скорости способствовало хорошее состояние дороги, поскольку путь Томаса лежал на восток, по главному тракту, который наиболее часто избирали путники, покидающие Эксетер.
    Всего одного погожего дня хватило, чтобы подсушить все лужи, кроме самых глубоких. Голая земля не походила более на трясину, но и не была пыльной. Та часть дороги, что проходила по старому римскому тракту, который использовался вот уже более тысячи лет, по-прежнему была в некоторых местах вымощена булыжником.
    Незадолго до наступления ранних сумерек бывший каноник достиг Хоунитона, где дорога раздваивалась и далее вела к двум древним римским поселениям — Йлчестеру и Дорчестеру. В привычном к путникам поселении имелись несколько постоялых дворов, предлагавших еду и ночлег странствовавшим между Эксетером, Корнуоллом, Саутгемптоном и такими крупными городами, как Винчестер и Лондон. Одним из них являлась таверна «Плуг», располагавшаяся прямо на тракте, неподалеку от центра деревни. Она представляла собою обширное одноэтажное строение с высокой соломенной кровлей и несколькими конюшнями и пристройками, неопрятно лепившимися по бокам и на заднем дворе. Передняя дверь была увенчана грубым деревянным плугом, крепившимся на железных скобах.
    Писарь направил мула во двор таверны, где спешился, передав поводья десятилетнему мальчугану, исполнявшему обязанности конюха. Перекинув через плечо седельную сумку, он отправился внутрь, где за пенни договорился с хозяином о ночлеге и ужине.
    К тому времени, как Томас покончил с обильной порцией жирной баранины, хлеба и сыра и пристроился у огня с кружкой сидра, его раздражение по поводу того, что его отослали из Эксетера, полностью улеглось. Как и его хозяин в «Буше» предыдущим вечером, он погрузился в блаженную мечтательность, порожденную плотным кушаньем и сидром. Он подумал, что если удача будет на его стороне и наутро хозяин таверны не возьмет с него плату за завтрак, то, благодаря щедрости сэра Джона, он станет на целых два пенса богаче. На какое-то время писарь предпочел позабыть о данном ему поручении, удобно расположившись на краю скамьи и наслаждаясь согревающим душу напитком и атмосферой спокойствия и уюта.
    Где-то через час он неохотно поднялся от потрескивающего поленьями камина и направился к дальней стене комнаты. Там хозяин таверны вышибал пробку из непочатого бочонка с элем, пытаясь вставить на ее место деревянный кран, прежде чем некоторая часть содержимого выплеснется в подставленное снизу кожаное ведро. Полагая разумным не выдавать свою причастность к властям, клерк начал расспрашивать о покойном как о давнем приятеле.
    Сие, однако, ни к чему не привело, поскольку дородный хозяин был более озабочен тем, чтобы не пролить эль, и, казалось, не мог припомнить своего прежнего постояльца.
    — Это самая оживленная таверна на пути между Эксетером и Бридпортом. Я не помню и четверти народу, что здесь бывает, — убежденно ответил он.
    — Даже человека с сарацинским мечом в изогнутых ножнах? У него еще была серая лошадь в яблоках с черным пятном на глазу.
    Хозяин на мгновение задумался, придерживая бочонок на подставке. Затем он покачал головой.
    — Нет, раньше тут много такого народу бывало, с мечами и лошадьми, но чтобы недавно — не припомню. Ты лучше конюхов расспроси, они чаще видят постояльцев и лошадей их тоже.
    Томасу пришлось удовлетвориться таким ответом. Вздыхая и противясь сильному желанию разозлиться, он направился к двери и остановился на пороге. Тьма на дворе стояла кромешная, и, несмотря на отсутствие церковных колоколов, отбивавших время, он догадался, что оставалось всего несколько часов до полуночи. Когда глаза Томаса привыкли к темноте, он разглядел мерцающий свет за правым углом строения, видимо, от смоляных факелов, освещавших стойла. Он решил последовать совету хозяина таверны и направился в сторону конюшни.
    Более опытный человек поостерегся бы разгуливать в одиночку в окрестностях проезжего тракта посреди ночи, но годы затворничества в монастырских кельях не подготовили Томаса к опасностям подобного рода. Стоило ему завернуть за угол, как неведомо откуда появившаяся рука схватила его за горло. Одновременно на его живот обрушился удар такой силы, что большая часть выпитого сидра и съеденного ужина выплеснулась изо рта, будто выпущенная из лука стрела. Задыхаясь и оцепенев от ужаса и боли, писарь все же понял по разразившимся вслед за этим проклятиям, что содержимое его желудка угодило прямо в лицо одному из нападавших, но торжество его долго не продлилось.
    — Ах ты, грязная скотина, — по-английски прорычал разбойник, и возмездие быстро настигло Томаса в виде удара в лицо, расплющившего губу и заставившего кровь фонтаном хлынуть из носа, как эль из бочонка хозяина таверны.
    Оглушенный и уверенный в близости конца, он почувствовал, что сползает на землю, однако наполовину придушившая его рука придержала обмякшее тело клерка. Мгновением позже Томас услышал, как второй его противник срывает с его пояса заветный мешочек, в котором хранились несколько перьев, камень, приносящий удачу, и все его состояние, заключавшееся в трех целых пенсах и нескольких половинах и четвертях. Человек высыпал содержимое мешочка на ладонь и уставился на него в тусклом свете факела, горящего на другом конце двора. Он закатил Томасу еще одну оплеуху, на этот раз угодив ему по затылку.
    — Паршивые три пенса! Ты всегда нищих грабишь, недоумок? — прошипел он, обращаясь к напарнику.
    Прежде чем грабитель, державший Томаса, успел ответить, ситуация внезапно и кардинально изменилась.
    Сквозь пелену боли и страха клерк услышал чей-то возглас и металлический лязг вынимаемого из ножен меча, лезвие которого тускло блеснуло в мерцающем свете факела. Грабитель, срезавший кошелек, издал отчаянный вопль боли, рука на горле Томаса внезапно ослабла, и он рухнул на землю.
    — Вставай и сражайся, подлое отродье! — прогрохотал владелец меча, но разбойники уже скрылись во тьме.
    По мере того как зрение и слух возвращались к нему, Томас осознал, что над ним нависает чья-то огромная тень. По уже знакомому лязгу он понял, что меч вернулся обратно в ножны.
    — Хоть одному из этих свиней кровь пустил. Не бегай он так быстро, снес бы ему башку! — проговорила тень с некоторым сожалением, согнувшись пополам и не слишком бережно водрузив Томаса на ноги. — Ну-ка, давай на тебя посмотрим — вроде бы, все на месте и ничего не сломано. Пойдем внутрь, на свету разберемся. Нам обоим не мешает пропустить по кружке чего-нибудь крепкого.
    Четверть часа спустя, после того как зубы клерка перестали стучать от испуга, а кровь и грязь были смыты с его лица, он уже восседал за грубым деревянным столом напротив своего спасителя, невозмутимо поглощавшего ужин. Это был коренастый, ладно скроенный здоровяк лет тридцати, дочерна загоревший под левантийским солнцем. Его лицо окаймляла коричневая бородка, которую увенчивали усы, такие же пышные, как у Гвина. На голове его возвышался кожаный шлем конической формы с наушниками, а под накидкой просматривалась толстая кожаная кираса — нечто среднее между обычной одеждой и доспехами воина. Огромный палаш был привешен к поясу, его дополнял устрашающих размеров кинжал. Что особенно заинтриговало Томаса, так это то, что на ногах его спасителя была пара таких же узорчатых сапог, как и на таинственном мертвеце в Вайдкоуме. Пока незнакомец ужинал, Томас дивился хладнокровию, с которым тот справился с ужасными грабителями.
    Как оказалось, хозяину «Плуга» совершенно не было дела до того, что на его заднем дворе происходят подобные безобразия.
    — А что я, по-твоему, должен делать? — возразил он. — В лесу полно беглых преступников, которые только и промышляют, что грабежом да разбоем. Мне нужно с таверной управляться. Нет у меня времени гоняться за всяким отребьем.
    Хотя перепуганный клерк и попытался отблагодарить своего спасителя, тому, казалось, тоже не было до всего никакого дела. Поскольку единственные три пенса, которыми располагал Томас, казались слишком несущественной наградой, он решился раскрыть свою причастность к королевскому коронеру, бывшему в состоянии предложить нечто более весомое. При этом Алан Фитцхай — ибо именно так назвался благородный незнакомец — проявил более заметный интерес.
    — Сэр Джон де Вулф, говоришь? Тот самый, что сопровождал короля при Акре во время похода на Иерусалим? — он присвистнул сквозь зубы. — Я прибыл туда позже, прямо перед тем, как Ричард вернулся домой, но, помнится, я несколько раз видел де Вулфа. В Палестине его почитали как знатного воина, особенно Хьюберт Уолтер, командовавший английскими войсками после отъезда короля.
    Как и предполагал Томас, Фитцхай оказался одним из вернувшихся на родину крестоносцев, и как таковой мог располагать какими-нибудь сведениями о загадочном трупе. Он пустился в рассказ о том, что привело его в Хоунитон и почему он оказался именно в «Плуге».
    Фитцхай, энергично ковырявший своим чудовищным кинжалом ногу жареного цыпленка, остановился и уставился на Томаса.
    — Светлые волосы, зеленая туника и мусульманский меч?
    Клерк кивнул.
    — У него была серая лошадь с черным пятном на глазу. И он ночевал в этой таверне.
    — Что-то около десяти дней тому?
    — Да, кажется, немногим менее двух недель.
    Фитцхай, подносивший цыплячью ногу ко рту, остановился.
    — Я его знаю. Так говоришь, он умер?
    — Его закололи кинжалом в спину.
    Томас почувствовал, что поведение собеседника изменилось. Он более не был беспечным и уверенным в себе — теперь он выбирал выражения и настороженно наблюдал за клерком через стол.
    — Так вы говорите, что знали его? — повторил Томас.
    Фитцхай бросил обглоданную кость на стол.
    — Ну, должно быть, я видел его где-нибудь ранее, — туманно ответил он. — По твоему описанию, он такой же крестоносец, как и я сам, — это несомненно. Но таких сотни.
    — А имени его вы не знаете?
    — Откуда мне его знать?! Как я могу отличить одного рыцаря от другого — после отъезда Ричарда они уже три года по одному возвращаются домой.
    Томас видел, что Фитцхай пытается увильнуть от прямого ответа.
    — А сами вы давно вернулись? — спросил он.
    На это здоровяк смог ответить с большей уверенностью.
    — Пять недель назад. Я переправился из Арфлера в Саутгемптон в начале октября. За два месяца проехал через всю Францию от Марселя. — Он немного подумал. — Задолго до того, как убили этого человека.
    Клерку было непонятно, зачем Фитцхай это добавил. Он попытался продолжить расспросы, предположив, что его собеседник, вероятно, мог встречаться с убитым либо в Святой Земле, либо во время долгой дороги домой, но рыцарю это решительно и бесповоротно не понравилось.
    Он залпом проглотил остатки эля и поднялся на ноги так резко, что скамья, на которой он сидел, с грохотом перевернулась на пол.
    — Послушай, я спас твою шкуру, но на этом и покончим. Я не желаю иметь никаких дел с законом или тратить время на опознание трупа. Я хочу держаться подальше от шерифов и коронеров. Поэтому я желаю тебе спокойной ночи и советую не разгуливать по темноте. — Фитцхай взял с края стола перевязь с мечом, прицепил ее к поясу и направился к двери.

Глава восьмая,
в которой коронер Джон спорит с шерифом

    К полудню следующего дня Джону доложили о событиях в Хоунитоне. Он был занят уроком чтения в монастырской часовне и, выходя из ворот собора в середине утра, застал поджидавших его Томаса и Гвина в привратницкой.
    Перед отъездом из Хоунитона писарь, боязливо дожидавшийся, пока полностью не рассветет, осмотрел место вчерашней стычки. К своей превеликой радости, он обнаружил жалкие монеты, потерянные им накануне, лежащими в грязи рядом со зловещим пятном крови, которая, несомненно, пролилась из раны, нанесенной мечом Фитцхая одному из грабителей.
    Джон молча восседал за столом, слушая приукрашенное повествование Томаса об ужасном нападении и его храбром сопротивлении грабителям, которых, в конечном итоге, оказалось никак не менее чем четверо. В конце рассказа писарь осенил себя крестным знамением и выжидающе уставился на коронера — в надежде уловить признаки сочувствия.
    Темная ястребиная фигура на другом конце стола не пошелохнулась.
    — И ты позволил этому человеку уйти, не спросив ничего, кроме имени?
    Томас попытался изобразить обиду, однако ноющая шея и бегающие глаза помешали ему достичь должного эффекта.
    — Он просто встал и ушел, как только я попытался допросить его. Сказал, что не хочет иметь никакого дела с законом. Но я уверен, что он знал мертвеца, — вначале он сам так и сказал.
    Гвин, восседавший на деревянном ящике в противоположном углу маленькой комнатушки, многозначительно хмыкнул.
    — Нужно было мне ехать в Хоунитон, а не ему. Кажется, в Эскалоне я слышал о каком-то Фитцхае, примерно за неделю до нашего отъезда из Палестины, но не могу припомнить, как он выглядит.
    Джон нетерпеливо поднялся и подошел к узкому окну в стене, из которого открывался вид на внутренний двор монастыря.
    — Что этот Фитцхай делал в Хоунитоне? Он ночевал в таверне?
    Томас заерзал на стуле.
    — Я спрашивал у хозяина. Он не пожелал ответить мне, сказав, что это не мое дело.
    Джон пересек комнату и остановился рядом с Томасом, нависая над малорослым писарем, как башня.
    — Итак, мы его упустили. Наш единственный свидетель вот так вот запросто встал и ушел. — Коронер повернулся к Гвину, чьи рыжие волосы горели в неведомо как прорвавшемся в комнату солнечном луче. — В окрестностях живут какие-нибудь Фитцхай?
    Гвин пожал массивными плечами.
    — Не слышал. Но что касается нормандских родов, я не знаток. — Легкое ударение на слове «нормандских» было неуловимым признаком исконного возмущения, до сих пор не улегшегося среди коренных обитателей острова, независимо от того, были они саксонцами или кельтами.
    Джон присел на край стола, который угрожающе скрипнул.
    — Тогда мне придется просить помощи у шерифа. Он должен знать все благородные семейства в своих владениях. Я думал, что тоже знаю, но это имя для меня незнакомо. — Джон встал с протестующего стола и направился к выходу. — Томас, ты знаешь имена людей, которые участвовали во вчерашнем дознании. Изложи все на пергаменте, в обычной манере письма. Тостиг заключен под стражу и ожидает суда, а за Эдредом из Доулиша будет ходить его обидчик, как только святая сестра решит, что его можно перевезти.
    На ступенях он обернулся:
    — И запиши, что хозяин постоялого двора, Биллем из Брюгге, может конфисковать имущество семьи преступника в счет оплаты за содержание раненого. А теперь я отправляюсь к Ричарду де Ревеллю.
    Джона так и подмывало завернуть в «Буш» и провести некоторое время за обедом и кружкой эля в приятной компании Несты. Однако перспектива новых переговоров с шурином, который наверняка сделает все возможное, чтобы вставить ему палки в колеса, заставила его свернуть в другую, менее приятную сторону. Поднявшись по Хай-стрит к переулку Святого Мартина, Джон направил свои стопы к парадной двери собственного дома.
    По крайней мере, прошлую ночь он провел в постели жены, а с утра посетил урок чтения, что было одной из ее затей, направленных на возвышение его мыслей и социального статуса одновременно, — так что их недавняя холодность слегка отступила. Он прошел через передний холл к задней двери, ведущей во двор, где Мэри развешивала на кустах постиранное белье для просушки. Прежде чем подняться по внешней деревянной лестнице в заднее крыло дома, Джон почесал Брута за ухом и ущипнул девушку за щеку. Тяжелая дверь наверху вела в квадратную комнату, поддерживаемую деревянными брусьями.
    Матильда была занята вышиванием — обычное времяпрепровождение для женщины ее социального положения. Она восседала у окна — единственного в доме окна, в котором было стекло, — бесполезная трата, по мнению Джона, так как сквозь его толстую, искривленную поверхность можно было увидеть только искаженное изображение заднего двора и крыш близлежащих домов. Обстановку комнаты завершали массивная низкая кровать и два стула. Угрюмые гобелены скрывали большую часть обшитых деревом стен, в одной из которых — противоположной окну — было проделано отверстие, открывавшее вид на холл внизу.
    После несколько натянутых, но учтивых слов приветствия Джон опустился на второй стул.
    — Мне нужен твой совет, — нерешительно начал он.
    Подняв бровь, Матильда оторвала взгляд от своего рукоделия.
    — С каких это пор мое мнение тебе небезразлично? Последние шестнадцать лет ты превосходно обходился без него.
    Проглотив ответную колкость и собственную гордость, Джон попытался выглядеть смиренным.
    По поводу твоего брата, Матильда. Нам нужно вместе выполнять свой долг во благо короля, если уж на то пошло.
    И во благо мира в семье, я надеюсь, — отрезала она, прекрасно сознавая свое превосходство над мужем, по крайней мере — на этот раз.
    Мне не нравятся наши бесполезные ссоры с шерифом, — солгал Джон. — Видишь ли, между нами встал вопрос долга.
    Матильда подозрительно уставилась на мужа, забыв о своей иголке.
    — Что ты имеешь в виду — вопрос долга?
    Джон вытянул длинные ноги, уронив на пол полу серой туники.
    Новый закон гласит, что коронер должен расследовать все случаи насильственной смерти и смерти при странных обстоятельствах. — Матильда неохотно кивнула в знак согласия. — Более того, мы обязуемся записывать все подобные происшествия — и многие другие, — чтобы представить их на рассмотрение королевского суда во время его очередного приезда.
    Разумеется. Это всем известно.
    Про себя он не согласился с ней, вслух продолжив:
    — Похоже, твой брат считает, что этот новый закон — вмешательство в его полномочия. — «И в его кошелек», — подумал Джон, но снова предпочел оставить эту мысль при себе.
    Его жена воткнула иголку в полотно и потянула нить. Перед ней возникла дилемма — несмотря на глубокую привязанность к брату, она с рвением поддерживала возвышение собственного мужа и его новоприобретенное коронерство. Но как она, так и ее брат полагали, что это назначение было не более чем синекурой, и никогда даже не помышляли о том, что Джон с таким неослабевающим усердием примется за выполнение своего долга.
    — И какого же рода совет тебе нужен от меня? — неуверенно спросила она.
    Джон откинулся назад и сомкнул пальцы на затылке, взъерошив густые темные волосы. Матильда исподтишка следила за ним, пока он рассказывал ей об убитом крестоносце и следе, приведшем в Хоунитон.
    Какие чувства испытывала она к этому похожему на ястреба человеку, с которым была связана почти половину жизни? Любовь была привилегией молодости и незаконных связей во время супружества, а узы брака служили для скрепления родовых земель и состояний, рождения сыновей и приобретения политических выгод. О любви думали в последнюю очередь. Ее союз с Джоном был решением их родителей, объединившим два нормандских рода, — хотя мать Джона была из Корнуолла, что до сих пор не давало Матильде спать спокойно.
    Род де Ревелль был известным, умеренно богатым кланом, и Саймон де Вулф, отец Джона, заключил весьма выгодную сделку, устроив свадьбу сына с Матильдой. Разумеется, де Вулфы владели двумя поместьями в Стоук-ин-Тенхэд, но они никогда не были заметными фигурами в графстве. Что касается сыновей, она оказалась несостоятельной, — если это была не его вина. Их редкие безрадостные совокупления в первые года брака не принесли наследника и сошли на нет из-за отсутствия интереса с обеих сторон. Она была прекрасно осведомлена о том, что он, как и большинство мужчин, удовлетворяет свои мужские потребности на стороне, и у нее самой было несколько романов, пока Джон сражался в Ирландии или Леванте, но за последние несколько лет она ни разу не побеспокоилась о том, чтобы задрать перед кем-нибудь юбку.
    Теперь же ее мрачный долговязый муженек рассказывает бесконечную историю о трупе, гниющем в каком-то дартмурском ручье.
    — Матильда, мне нужно, чтобы де Ревелль помог мне найти Фитцхая.
    Его жена не видела никаких к этому препятствий.
    — Что ж, попроси Ричарда, чтобы он нашел этого человека. Джону с трудом удалось подавить нарастающее раздражение.
    — Только вчера мы поссорились из-за того, кому вешать преступника. Ричард вместе со своим ничтожным помощником заявили, что коронеры — не более чем трата времени денег, и что вся власть должна оставаться в руках шерифа, несмотря на королевский приказ.
    Единственное, что уяснила Матильда, — это то, что, если брат окажется прав, коронерству мужа скоро придет конец.
    — Тогда что тебе от него нужно? — деловито спросила она.
    — Чтобы он разыскал этого Алана Фитцхая в Хоунитоне или его окрестностях. Мне это не под силу, в моем распоряжении только Гвин и доходяга клерк. Томас наткнулся на него и тут же упустил. Нет смысла посылать его обратно.
    — Тогда пошли вместо него своего корнуолльца, — отрезала Матильда.
    — Он не сможет в одиночку справиться с этим типом, если тот решит сопротивляться, а, судя по рассказу клерка, так и будет. Чтобы скрутить его и притащить сюда, потребуются сержант и пара помощников. Это уже забота шерифа.
    Жена с сомнением посмотрела на него, ее бесцветные волосы под белым полотняным чепцом выглядели абсолютно безжизненными.
    — Тогда что же тебе нужно от меня?
    — Ричард, без сомнения, откажет мне в любой просьбе, поэтому я прошу тебя пойти со мной и убедить его выполнить долг, предписанный ему законом короля. Иначе моя должность коронера не будет значить ничего.
    На какое-то мгновение игла Матильды застыла в воздухе. Однако у нее не возникло и тени сомнения в том, что она должна либо поддержать мужа, либо потерять все преимущества, которые давало ей его назначение.
    Она резко поднялась и сложила рукоделие на стол.
    — Ладно, муж мой, в первый и последний раз!

Глава девятая,
в которой Алан Фитцхай опознает убитого крестоносца

    В полдень в пятницу, на седьмой день ноября, через два дня после встречи коронера с шерифом, жалкая процессия поднялась по откидному мосту замка Ружмон и остановилась сразу за внутренними воротами. Трое солдат соскользнули с коней, и один из них, сержант, подойдя к четвертому коню, отвязал от луки седла веревку, другой конец которой был обвязан вокруг пояса Алана Фитцхая. Руки его были свободны, чтобы держать поводья, однако он сидел, привязанный к седлу, на самой плохой лошади, а потому о бегстве не могло быть и речи.
    Впрочем, в том настроении раздраженного негодования, в котором пребывал Фитцхай, у него вряд ли могла родиться мысль о побеге. За время перехода из Лайма длиной в двадцать семь миль почти ни на минуту не прекращавшийся дождь притушил его вспыхнувшую ярость до медленно кипящего возмущения. Они остановились на ночлег на постоялом дворе «Плуг» в Хоунитоне, где сержант подозвал хозяина, и тот подтвердил, что Фитцхай и в самом деле останавливался в таверне несколько дней назад.
    Фитцхай слез с коня на землю и огляделся по сторонам.
    — Черт возьми, прошло три дня, и я снова в этом проклятом Эксетере, — удрученно вздохнул он.
    Он истощил свой обширный запас ругательств и проклятий за первые пять миль путешествия из Лайма и впал в состояние сдержанной циничности, готовый безропотно принимать все ожидавшие его несчастья.
    Сержант, закаленный солдат с тридцатилетней выслугой, симпатизировал Фитцхаю, в котором безошибочно распознал товарища по оружию. Во время перехода в Эксетер они много беседовали, и, хотя Фитцхай располагался на социальной лестнице на целый пролет выше сержанта, оба они принимали участие в военных кампаниях во Франции, и общие воспоминания быстро сблизили их. Из рассказа Фитцхая сержант узнал, что тот на прошлой неделе прибыл в Плимут, намереваясь наняться на местную войну, грозившую вот-вот разразиться в Бретани, но, как выяснилось, опоздал: корабли уже отчалили. Поэтому он возвращался назад, в Бридпорт, чтобы навестить некую женщину, после чего собирался отправиться в Саутгемптон и попытать счастья там.
    — Идемте наверх, в кабинет коронера. Там наверняка найдется что-нибудь перекусить, да и эль там не переводится, насколько я знаю Гвина Полруанского, — предложил благородный сержант. — Ну, и де Вулф, конечно, захочет, чтобы вы опознали ремень и ножны покойника.
    Когда они входили во внутренний двор замка, сержант отправил солдата уведомить шерифа об их прибытии. Второй солдат, сверкая пятками, помчался на Сент-Мартин-лейн, чтобы привести Джона.
    Наверху, в кабинете коронера, Гвин признал в Фитцхае человека, которого он видел в Алкалоне. Он показал ему левантийской работы кожаные ножны, снятые с трупа в Вайдкоуме. Наемник согласился с тем, что ножны очень похожи на те, что были у мужчины в Хоунитоне, однако оба прекрасно знали, как много возвращающихся из Палестины крестоносцев привозят с собой мавританское боевое снаряжение.
    Как и предсказывал сержант, Гвин выложил на стол хлеб и сыр и поставил кувшин с пивом. Трое воинов принялись за еду, обмениваясь боевыми байками, вспоминая свои и чужие подвиги и дожидаясь прихода коронера.
    В углу на своем писарском стульчике примостился Томас де Пейн, на которого троица не обращала ни малейшего внимания, и с привычным потрясенным очарованием наблюдал, как присутствие мужественных воинов оживляет тусклую каморку. Алан Фитцхай о чем-то оживленно рассказывал; его подстриженная коричневая борода слиплась от дождя, густые и длинные усы шевелились, когда он жевал.
    Минут через двадцать находившаяся в кабинете шумная компания вдруг резко умолкла. По лестнице вслед за шерифом поднимался коронер Джон. Сержант испуганно отскочил от стены и встал по стойке смирно, тайком стряхивая застрявшие в седой бороде крошки.
    Де Ревелль обогнул трехногий стол и сел на грубую скамейку, оставив хозяина кабинета стоять. Томас тут же соскочил с табурета, готовый уступить место своему господину, но коронер подошел к краю стола и уселся на угол, скрестив ноги.
    — Алан Фитцхай, сэр, как вы и приказывали, — твердым голосом доложил сержант. При всей неприязни к де Ревеллю шериф являлся его начальником, а посему и в обращении к нему следовало демонстрировать должное почтение.
    — И где вы его обнаружили, сержант? — спросил коронер Джон.
    Старый солдат дернул себя за ус:
    — Да тут ничего сложного не было, сэр. Хозяин постоялого двора в Хоунитоне сказал нам, что он уехал, вроде как направлялся в сторону побережья, в Бридпорт. Вот и мы туда отправились, по дороге заглядывали во все таверны, примерно через час наткнулись на него, и вот он, Алан Фитцхай, перед вами.
    — И, будь я проклят, ужасно разъяренный Алан Фитцхай, сэр шериф! — пробасил усатый наемник. — Я уже полдороги до Саутгемптона проехал, и тут меня хватают и волокут назад, да еще и привязывают к вшивой кобыле, как какого-то преступника.
    Де Ревелль перевел взгляд на коронера и повел бровью. Джон понял, что хотел сказать шериф: разумеется, с Фитцхаем нельзя было обращаться, как с крестьянином или городским серфом. Он норманнского происхождения, в его жилах, по всей видимости, течет аристократическая кровь. Кроме того, он недавно вернулся из Крестового похода, а воины, сражавшиеся во имя Креста, пользуются популярностью в народе и заслуживают уважения. Во всяком случае, Фитцхай заслуживает того, чтобы с ним обращались как с равным, тем более что, по крайней мере, пока его обвинить не в чем.
    Джон начал с извинений за тот способ, которым Фитцхая доставили в Эксетер, в значительной мере несправедливо переложив вину на сержанта, который якобы превысил полномочия, привязав Алана к седлу.
    — Однако погибший был нормандцем и почти наверняка вернулся из Крестового похода, как и мы с вами, — продолжал он зычным голосом. — И я не сомневаюсь, что вы захотите помочь нам сделать все возможное, чтобы выяснить его имя и по-человечески предать его останки земле.
    Фитцхай торжественно кивнул головой:
    — Да, брату-солдату смерти никто не желает, — ну, разве только, если он по ту сторону наших копий.
    — Так кто же этот человек? — без обиняков спросил Джон.
    Фитцхай переводил взгляд с шерифа на коронера и обратно, не решаясь сделать последний шаг, неминуемо влекущий его в ситуацию, от которой ничего, кроме неприятностей, ждать не приходилось.
    — Ну же! — рявкнул де Ревелль. — Какие такие нехорошие тайны вы хотите от нас скрыть?
    Его реплика задела Фитцхая за живое.
    — Ничего плохого тут нет, шериф — ответил он и затем, помолчав, добавил, слегка туманно: — Только лишняя болтовня никогда ни к чему доброму не приводит.
    Шериф пригвоздил его взглядом:
    — Ваше молчание может сослужить вам недобрую службу, Фитцхай. Если вы будете упрямиться и дальше, препятствуя закону, то ничего, кроме подозрения, у нас не вызовете.
    Щеки наемника покрылись густым румянцем, но он продолжал гнуть свое.
    — Почему это я должен копать яму, в которую сам же и угожу, сэр Джон? Я никакого отношения к его гибели не имею — потому-то я и отказался отвечать на докучливые вопросы вашего любопытного писаря. И вообще, если бы я не спас его жалкую шкуру, когда какие-то подонки напали на него за углом таверны, вы никогда бы обо мне и не услышали, разве не так?
    Фитцхай задирался, вел себя агрессивно, однако Джон чувствовал его скрытую тревогу, в голосе рыцаря проскакивали испуганные интонации. По всей видимости, Фитцхаю доводилось слишком часто присутствовать при повешениях, и потому он не испытывал ни малейшей радости от перспективы участия в расследовании убийства. Джон понимал, что чувствует Алан, как понимал и то, что не должен обращать внимания на эти чувства.
    Шериф же обладал меньшим терпением.
    — Вы явно знаете больше, чем говорите. Либо вы расскажете нам все, что вам известно, либо проведете ночь в камере под моим замком. Итак, каково ваше решение?
    Джон увидел, что Фитцхай слабеет, колеблется; в конце концов, как и следовало ожидать, он не выдержал:
    Ну ладно, я его и раньше где-то видал.
    Ради Святой Девы Марии, имя! — потребовал коронер.
    Фитцхай вертел головой, глядя то на одно лицо, то на другое, каждый раз натыкаясь на каменные взгляды. Он капитулировал.
    — Если описание совпадает, — скороговоркой выпалил он, — это был Хьюберт де Бонвилль.
    Джон посмотрел на своего родственника, и оба, пораженные сказанным, на мгновение позабыли о взаимной неприязни.
    — Де Бонвилль? Это не то семейство де Бонвилль, которое обитает недалеко от Тейвистока? — спросил коронер.
    Де Ревелль был лучше подкован в географии норманнских семей в графстве:
    — В Питер-Тейви, где старому Арнульфу де Бонвиллю принадлежит поместье, пожалованное ему де Редвером. Последнее, что я слышал о них, — это то, что старик болен, почти при смерти.
    Джон устремил жесткий взгляд на Фитцхая:
    — Насколько хорошо вы его знали? Вы с ним вместе были в Палестине?
    Алан покачал головой, но промолчал.
    Вдруг Гвин, хлопнув себя по лбу, вскочил с места, выныривая из обычного сердито-молчаливого состояния:
    — Алан Фитцхай! Вспомнил, вспомнил, где я слышал это имя! У вас в Аскалоне были неприятности, после отступления от Иерусалима!
    Ричард Львиное Сердце дважды приближался к Святому Городу на расстояние, с которого тот был виден, но так и не дошел до него. Было решено использовать расположенный на побережье Аскалон в качестве базы для оставшегося английского войска, поэтому в городе возвели фортификации, после чего король отбыл на корабле в Европу.
    — Какие такие неприятности? — мгновенно насторожился шериф.
    Джон ответил без малейшего промедления:
    Там начались всяческие скандалы и передряги. Король и Саладин обсуждали условия мирного договора, а тем временем двадцати тысячам солдат и рыцарей нечем было себя занять. Толпа солдат, томящихся от безделья. Лучшего рецепта для того, чтобы получить неприятности, не придумаешь.
    Там было двести пленных мавританцев, — подхватил повествование Гвин, — так вот, им перерезали глотки, причем после того, как пообещали обменять на захваченных в плен наших. Вас обвинили в том, что вы принимали в этом участие, — а вдобавок в мародерстве и изнасилованиях местных аскалонских женщин.
    — Ложь, гнусная ложь, и ничего больше! — запротестовал Алан; старые слухи на мгновение заставили его забыть о ситуации, в которой он оказался сейчас.
    Гвин сообщил дополнительные подробности:
    Хьюберт Уолтер созвал суд, судили командиров. Другие крестоносцы дали показания, и дело кончилось тем, что двадцать человек повесили.
    Гм, так, может быть, Хьюберт де Бонвилль дал показания против вас, а? — подозрительно спросил шериф.
    Крестоносец выглядел искренне потрясенным:
    — Чушь! Я и не знал его в Палестине, и не видел ни разу. Да, там были неприятности, это я готов признать, но суд снял с меня все обвинения. И какое это имеет отношение к тому, что произошло тут, скажите на милость?
    Спор продолжался еще несколько минут, однако Фитцхай упорно утверждал, что слыхом не слыхал о де Бонвилле в Палестине и никогда его в тамошних краях не видел.
    — Тогда как же получилось, что в Хоунитоне вы вдруг узнали его, если в Святой Земле даже не были с ним знакомы? — спросил де Ревелль.
    — Да не так все было, вовсе не так! — выкрикнул Алан Фитцхай.
    — Тогда как? — атаковал него коронер. — Ради Бога, расскажите.
    — Я с ним познакомился не в Палестине, а по дороге домой, — заявил Фитцхай. — Три месяца назад я высадился с корабля в Марселе и присоединился к группе английских рыцарей-крестоносцев, направлявшихся к портам пролива. Среди них был и Бонвилль, хотя я знал его не очень хорошо, — в группе было больше сорока человек.
    Шериф уставился на него с подозрением:
    — Вы говорите, не очень хорошо, но насколько хорошо вы его знали? Были ли вы друзьями или просто товарищами по оружию?
    Под взглядами двух старших офицеров закона, невозмутимого сержанта, помощника коронера и жадно взирающего на допрос писаря Фитцхай явно чувствовал себя не в своей тарелке. Повисла тяжелая тишина.
    — Итак, насколько же хорошо вы были с ним знакомы? — рявкнул де Ревелль; его узкое лицо, казалось, вытянулось еще больше, остроконечная борода воинственно торчала вперед.
    Неловко переминаясь с ноги на ногу, Фитцхай сложил руки на груди.
    — Если говорить правду, мне он совершенно не нравился, упокой, Господи, его душу. Вечно он совал нос в чужие дела, которые его совершенно не касались.
    Шериф, надо отдать ему должное, очень тонко разбирался в людях; он безошибочно определил, что тут что-то не так и наемник что-то скрывает.
    — Ага! Вы поссорились с Бонвиллем, хотя, как утверждаете, почти не знали его. Может, вы заодно и убили его?
    Фитцхай подался вперед и с негодованием стукнул кулаком по столу:
    — Ради Бога, да, конечно же, я его не убивал! Мы с ним были едва знакомы, и во Франции я старался держаться от него подальше, а после того как мы прибыли в Харфлер, я его больше не видел, ни живым, ни мертвым.
    — Так вы расстались с ним в Нормандии? — уточнил Джон.
    — Да, я уже через два дня сел на корабль, идущий в Саутгемптон, — ветер оказался подходящего направления. Одному дьяволу известно, что сделал он. И меня это совершенно не интересует. Мне до него никакого дела нет.
    Пока коронер переваривал услышанное, Ричард де Ревелль задал очередной вопрос:
    — Если, как вы утверждаете, вы его почти не знали, откуда тогда такая уверенность, что убитый — это именно он, при столь скудном описании?
    — Я же видел пояс и ножны, разве не так? — удивился Фитцхай.
    Их у него могли похитить. Кроме того, такие вещи встречаются довольно часто.
    Во-первых, он всегда одевался в зеленое — или накидка зеленая была, или плащ. А потом, заросшее волосом родимое пятно. Сколько других светловолосых мужчин имеют такое заметное родимое пятно на шее, как вы описали?
    Джон попытался зайти с другой стороны:
    — Вы что-нибудь знаете о де Бонвилле? О его семье, откуда он родом, куда направлялся?
    — Я же вам сказал, ничего я не знаю! И знать не хочу. Мне, конечно, жаль, что бедняга погиб, и все-таки я его терпеть не мог, хотя мы и были едва знакомы.
    Де Ревелль переплел пальцы рук и оперся локтями о стол:
    — В чем же, интересно, причина такой неприязни к деБонвиллю? Может, между вами черная кошка пробежала? И вы подрались?
    Алан Фитцхай упрямо покачал головой:
    Неприязнь вызвана личными причинами, шериф, и подробности, при всем моем уважении, вас не касаются. Когда мы шли через Бургундию и Аквитанию, он вечно высовывался, делал вид, что он тут главный, прямо душа и совесть компании! — Алан провел рукой по роскошным усам. — А на самом деле, это был напыщенный ханжа, вот что я вам скажу, только нос задирал слишком высоко.
    Судя по вашим словам, вы знали его гораздо лучше, чем утверждаете, — заметил шериф, однако еще несколько минут допроса показали, что Фитцхай то ли не мог, то ли не желал ничего больше сообщить.
    Вы, Фитцхай, останетесь в Эксетере до тех пор, пока я не позволю вам уехать, — приказал шериф. — Ваши меч и конь будут конфискованы, а вы не покинете городских стен без моего на то разрешения. Все понятно?
    Фитцхай возмущенно выпятил взъерошенную бороду:
    — Значит, надо понимать так, что я под арестом? И меня подозревают?
    Джон соскочил с края стола и посмотрел на него сверху вниз:
    — Вы — единственный, кто знал покойника, вы назвали его имя. Вы сами признали, что испытывали к нему неприязнь, и в свое время мы еще поговорим об этом подробнее — и выясним, что за этим кроется. Что же удивительного в том, что мы не хотим терять вас из виду? Не будь вы норманнским воином, недавно вернувшимся из Палестины, сидеть бы вам сейчас в тюрьме замка, так что радуйтесь нашей снисходительности.
    Коронер подал знак сержанту, и тот, выступив вперед, дотронулся до локтя Фитцхая и указал на дверь, приглашая его к выходу.
    Приближаясь к узкой арке, за которой начиналась лестница, Фитцхай обернулся, чтобы высказать последнюю возмущенную жалобу:
    — Интересно, а жить мне на что? Кто меня будет кормить в Эксетере, пока вы решите, что делать дальше? Мне нужны постель, еда и пиво.
    Джон ответил ему циничной усмешкой:
    — Если я хоть что-то знаю о возвратившихся из похода крестоносцах, в подкладке их одежды обязательно найдутся несколько золотых монет. Так что, надеюсь, голодать вы не будете!
    Сержант увел Фитцхая из кабинета, а Джон и шериф остались, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию.
    — Что ж, Джон, должен признать, что наши совместные попытки в конечном итоге позволили добиться определенных результатов, хотя я мог бы справиться и без этого нововведенного коронерства.
    Джон едва удержался от резкого ответа.
    — Во-первых, если бы я не провел расследование, вы никогда бы и не узнали о существовании Алана Фитцхая. Это ведь я отправил писаря в Хоунитон, и он привез оттуда информацию.
    Шериф предпочел пропустить очевидную истину мимо ушей. Он поднялся с колченогого табурета.
    — Я вот что думаю: он убил или нет? Не доверяю я ему, настолько не доверяю, что не подпустил бы на расстояние вытянутого меча.
    Последняя реплика придала смелости Томасу, и он вступил в дискуссию:
    — Пока я не сообщил ему, что человек в зеленой одежде погиб, Фитцхай разговаривал с удовольствием, все рассказывал. Если бы он был как-то замешан в убийстве, вряд ли он стал бы говорить вообще.
    Джон кивнул, соглашаясь с доводами писаря: — Я не стал бы судить предвзято, Ричард. Впрочем, первое, что нам предстоит сделать, — это убедиться, что наш покойник — действительно Хьюберт де Бонвилль. Думаю, никто не станет протестовать, если я скажу, что Фитцхай потчует нас порцией лжи.

    Позвольте мне не согласиться, коронер. Зачем было ему что-то говорить, если убитый — не де Бонвилль? Пусть без особой охоты, но Фитцхай в конце концов признал, что был с ним знаком. Готов поставить фунт против пенса, что он виновен и в его смерти.
    При проведении расследования я буду исходить из того, что мы не знаем личности убитого, — до тех пор, пока кто-нибудь из родственников де Бонвилля не подтвердит, что это он. Значит, это то, что нам предстоит выяснить в ближайшее время.
    Ричард де Ревелль натянул пару элегантных перчаток с широкими манжетами, готовый покинуть кабинет коронера.
    — Мне все равно, чем вы там будете заниматься во время расследования, Джон. Все, что мне нужно, — это преступник, суд и казнь.
    Джон недовольно хмыкнул, — привычка Гвина оказалась прилипчивой. Он придерживался скептического мнения о представлениях шерифа о справедливости — даже в век, который не славился справедливостью и благородством.
    Де Ревелль решил, что он уделил коронеру достаточно своего драгоценного времени, и вышел из кабинета в сопровождении сержанта. Джон и его помощники остались в одиночестве.
    Молчаливый великан из Корнуолла отделился от стены, разлил на троих остатки эля и устроился с кружкой на подоконнике.
    Джон опустился на свой стул, все еще теплый после зада шерифа.
    — Нам надо поехать в Питер-Тейви навестить семейство де Бонвилль. А потом им придется прибыть в Вайдкоум, чтобы опознать покойника.
    Томас поперхнулся, едва не выронив кружку с пивом, и истово перекрестился:
    — Так он же похоронен! Он уже сгнил там, наверное! — выдавил он с отвращением на лице. — Как можно просить брата или кого там еще смотреть на члена семьи в таком состоянии? И как они смогут при этом определить, действительно ли покойник — их родственник, если от него ничего не осталось?
    — Ничего с ним не случилось, не сгнил он за несколько дней в земле, — покойники в сырой земле хорошо сохраняются. — Гвина, похоже, ничуть не обеспокоила перспектива извлечения мертвеца из могилы на белый свет.
    Коронер с ним согласился:
    — Погода стоит холодная и сырая, а могила — лучшее место, чтобы замедлить разложение. Даже если по лицу они его не опознают, телосложения, волос и, в первую очередь, родимого пятна будет достаточно; кроме того, мы покажем им одежду и оружие.
    Писаря, казалось, слова коронера не убедили, однако его мнение никто принимать в расчет не собирался.
    Гвин влил в себя остатки пива из кувшина и вытер густые усы тыльной стороной ладони.
    — А из Алана Фитцхая надо еще выдавить всю правду. Клянусь, он рассказал нам только половину истории.
    Томас кивнул — точно как птица, клюющая зерно.
    — Он скрывает что-то, боится выставить себя в невыгодном свете.
    Пожав плечами, Джон поднялся из-за стола.
    — Может, вы оба правы, только хвататься за все сразу мы не будем. Итак, завтра прямо с утра мы отправляемся в Дартмур. Ты, Томас, остановишься в Вайдкоуме и организуешь все, пусть к нашему приезду покойника выкопают. Мы с Гвином поедем дальше, в долину Тейви, сообщим печальную весть семье и привезем кого-нибудь, чтобы опознать тело.
    Когда коронер вышел из комнаты, писарь не знал, должен ли он радоваться, что ему не придется проехать на несчастном муле несколько лишних миль по болотам, или дрожать при мысли о том, что в Вайдкоуме ему предстоит заниматься извлечением из могилы трупа.

Глава десятая,
в которой коронер Джон пересекает Дартмур

    Перемирие сэра Джона с женой длилось недолго. Хотя она и помогла ему убедить шерифа привезти Алана Фитцхая из Хоунитона, Матильда, тем не менее, по-прежнему пребывала в раздраженном состоянии из-за того, что супруг постоянно пренебрегает ею, предпочитая заниматься коронерскими обязанностями. Когда вскоре после полудня Джон появился дома и сообщил, что, скорее всего, в ближайшие два дня его дома не будет, настрой Матильды сменился на едкий сарказм. Она, как обычно, сидела в своей опочивальне, Люсиль с кислой миной заплетала ее волосы в косу, и Матильда уставилась на мужа из-под тяжелых век:
    — Ну вот, очередной повод, чтобы прокатиться в свое удовольствие, оставив меня в одиночестве! Я тебе уже говорила, и снова повторю. Почему ты не можешь отправить вместо себя своего неотесанного корнуолльца или извращенца-священника?
    Джон, и без того не отличавшийся терпеливостью, в этот раз не выдержал.
    — И ты называешь это «прокатиться в свое удовольствие»? Восемь часов в седле, через весь Дартмур, в тумане, под дождем, чтобы повидать старого больного рыцаря, затем пять часов езды назад, в Вайдкоум в компании скорбящих родственников, чтобы опознать разлагающийся труп. И это, по-твоему, «прокатиться в свое удовольствие»?
    На Матильду его доводы не подействовали:
    — Пивнушки, грубые приятели — солдаты и шлюхи — вот твои главные интересы, насколько я поняла за долгие годы горького опыта совместной жизни.
    Муж угрожающе навис над ней, словно черный ястреб, парящий над жирным голубем.
    И чем, по-твоему, я должен заниматься, женщина? — прорычал он. — Сидеть и вышивать белье, как ты?
    Вести себя, как другие мужчины твоего ранга! — парировала Матильда. — Сидеть у камина, заиметь друзей среди влиятельных людей города. Приглашать их покушать у нас, получать больше приглашений от них на собрания советов и гильдий. Играть свою роль в жизни города.
    Джон отскочил от нее как ошпаренный:
    — О да! Вести бесконечные разговоры о цене баранины или сплетничать о последних скандалах в Винчестере! Нет уж, премного благодарен, Матильда. Может, когда впаду в старческий маразм, потеряю все волосы, зубы и мозги, я и займусь этим, но до тех пор, пока я в состоянии держаться в седле и поднять охотничье копье, на такое поведение не рассчитывай.
    Матильда в сердцах отшвырнула шитье:
    — Ну, конечно, конь, копье, охота да войны! Дорогой муженек, в жизни, кроме них, существует еще очень многое. Почему ты никогда не ходишь на богослужения, разве что когда я тебя заставляю? Ты никогда не молишься, ты игнорируешь святое писание, а к священникам относишься презрительно.
    Джон поддел ногой табурет, который отлетел в другой конец комнаты.
    — Неправда, Матильда! Джон из Алекона и Джон Эксетерский — мои хорошие друзья, а они, между прочим, из самых уважаемых кафедральных священников.
    Жена издала грубый звук, призванный выразить всю глубину ее презрения:
    — Монастырский казначей да архидиакон! Славная парочка, и все отлично знают, что они не ладят с епископом и регентом. Кстати, ничего удивительного в том, что ты связался с отщепенцами!
    Перевирая логику, Матильда намекала на то, что епископ, регент и ее брат шериф поддерживали попытку принца Джона захватить власть в Англии, когда действующий монарх отправился в Крестовый поход и очутился в плену в Германии. Действительно, немногие ожидали, что король вернется живым, однако поспешность Джона и его горячее желание завладеть троном, с точки зрения лояльных подданных, вроде Джона де Вулфа и двух Джонов из собора, выглядели, по сути, предательством и мятежом. Когда же в марте прошлого года Ричард Львиное Сердце неожиданно высадился в Кенте, он быстро подавил мятеж — и, как рассудили многие, чересчур поспешно простил предательство младшего брата.
    Смысл слов Матильды достиг сознания Джона, и он потерял последние остатки терпения:
    — Пропади оно все пропадом! Ты только и делаешь, что критикуешь меня. Зачем только я согласился взять тебя в жены, не понимаю.
    Она отреагировала мгновенно, без секундного промедления:
    — Ты на мне женился, потому что твой отец хотел таким способом посодействовать тебе — и, надо признать, ты оказался очень неблагодарным, потому что не оправдал ожиданий собственного отца.
    — Уж, по крайней мере, не из-за любви — ее-то от тебя не дождешься!
    — Ладно, ладно, то, что заменяет тебе любовь, ты получаешь в таверне «Буш», — и, думается мне, во многих других подобных местах! — презрительно сплюнула Матильда.
    Джон выискал другой камень и тут же запустил в нее:
    При всех моих недостатках я, во всяком случае, не из такой семьи, которая только и думает, чтобы набить кошелек, неважно, какими способами — законными или не очень!
    Что вы этим хотите сказать, сэр? — заверещала Матильда. Ее лицо приобрело свекольный оттенок, проступающий даже сквозь толстый слой пудры, которым покрыла ее щеки Люсиль. Служанка отступила к стене и жадно наблюдала за самой горячей стычкой в затяжной войне своих хозяев, пряча довольную улыбку.
    Она была самой подходящей компанией для хозяйки— сплетница, у которой редко находилось для кого-нибудь хорошее слово. У этой тридцатилетней женщины был желчный характер, отталкивающая внешность, редкие желтые зубы и тусклые темные волосы. Родом из Франции, из местечка Вексен неподалеку от Парижа, она бежала из мест, разоренных в результате нескончаемых войн между норманнами и французами, словно волны, раз за разом захлестывавших те районы. Она разделяла отношение Матильды к Джону, будучи столь же ярым сторонником хозяйки, как Мэри — сторонником Джона.
    Будьте любезны, объясните свои оскорбления! — воинственным тоном повторила ее хозяйка. — Это что, очередной выпад в сторону моего брата?
    Его единственная забота — это как перекачать серебро из королевской казны в собственный карман.
    Не в силах сдержать ярость, Матильда раскачивалась в кресле взад-вперед:
    — Это грязная клевета, не имеющая под собой никаких оснований!
    На глаза Джону попался маленький стульчик для ног, и он тут же полетел в противоположный угол комнаты вслед за табуретом, грохоча по деревянным половицам.
    — А где, по-твоему, оказывалось имущество преступников, приговоренных в прошлом году к смертной казни? Куда девались деньги от продажи орудий преступления до того, как я стал коронером? И за что твоего драгоценного братца сняли с его должности в прошлое Благовещение, а?
    Ричард де Ревелль был назначен на должность шерифа в прошлом году, благодаря поддержке принца Джона и близости к епископу, приходившемуся братом главнокомандующему войска Англии. К Рождеству 1193 года, когда он занял кабинет шерифа, мятеж Джона был уже почти подавлен, потому что свои силы против сына направила грозная, несмотря на возраст, королева Элеанор. Не прошло и нескольких месяцев, как многие из позорных соратников шерифа оказались в опале, а после возвращения короля в марте и окончательного разгрома последних мятежников в Ноттингемском замке пришел и час де Ревелля. Его освободили от занимаемой должности, и главным шерифом стал Генри Фурнеллис.
    Отчасти потому, что Генри был еще более продажным, чем Ричард, и еще потому, что Ричард Львиное Сердце простил брата Джона, Хьюберт Уолтер восстановил Ричарда де Ревелля в должности одновременно с назначением Джона де Вулфа на пост коронера.
    Но ведь его же восстановили на Михайлов день. Это было недоразумение, — заявила Матильда, переходя к обороне.
    Ну конечно, недоразумение! Если бы король не был таким снисходительным и если бы твой брат не ходил в любимчиках епископа и его брата маршала Уильяма, не миновать бы ему петли!
    — Ты обвиняешь моего брата в коррупции? — прошипела Матильда.
    — Коррупция! Это самый малый из его грехов. Всем известно, что он участвовал в предательском заговоре принца Джона. Только знакомства и связи в Винчестере и Руане помогли ему удержаться в кресле.
    Джон был вне себя, пропасть, разделяющая его и жену, стала глубокой, как никогда.
    Обвинять королевского офицера в графстве — это и есть настоящее предательство! Ты, Джон, оказывается, не только лгун, но и глупец, каких свет не видывал!
    Предательство, как же! — загремел он. — Мне известно, что думает Ричард Львиное Сердце о твоем проклятом семействе, которое поддерживало коварные замыслы принца Джона!
    Такого Матильда не в силах была снести; от ярости она почти лишилась речи. Вскочив со стула, она принялась швырять в мужа деревянные пяльцы, клубок ниток и все, что попадалось под руку.
    — Убирайся, богохульник! Уматывай к своей шлюхе на этот вшивый постоялый двор и проваливай завтра в болота, и чтоб ты там завяз в трясине по самую задницу!
    Нехарактерные для Матильды ругательства со всей ясностью показывали, насколько накалились ее чувства, и даже далекий от спокойствия Джон счел за лучшее ретироваться и дать жене возможность остыть.
    В последний раз пробормотав что-то неразборчивое себе под нос, он хлопнул дверью, с грохотом сбежал по внешней лестнице и направился в поисках прибежища и утешения в таверну «Буш».
    Несмотря на клокотавший в его душе гнев от худшей за все годы семейной жизни ссоры с женой, Джон решил, что проведет ночь не в постели Несты. Впрочем, после пива, еды и утешительных слов он все-таки уединился с любовницей на пару часов в ее спальне; однако внутренний голос подсказал ему, что на ночь разумнее будет вернуться в дом на улице Святого Мартина. Когда коронер прибыл, пес ему обрадовался, а Матильда проигнорировала, демонстративно покинув комнату, как только он переступил порог.
    Джон поужинал в одиночестве за длинным столом в мрачной зале; Мэри суетилась вокруг него, потчуя его холодным беконом и горячим, только что из печи, хлебом. Когда он покончил с трапезой, служанка убрала деревянные тарелки, смахнула со стола крошки, поставила перед ним кружку горячего вина со специями и взглядом указала на опочивальню на верхнем этаже.
    — В этот раз вы довели ее до умопомрачения, честное слово, — произнесла она тихо, потому что громкие звуки запросто могли достичь ушей тех, кто находился наверху, через высокие узкие окна. — Ваша леди ходит сама не своя, губы поджаты, тонкие, острые, как кромка вашего ножа, — и слова, когда она раскроет рот, можете мне поверить, будут такими же острыми.
    Джон, у которого повысилось настроение после нескольких проведенных в «Буше» часов, заговорщицки ей подмигнул:
    — Как ни старайся, я ей уже угодить не смогу, так что терять мне нечего. Каждому из нас, мне и Матильде, придется в будущем идти собственной дорогой, Мэри — но я потерплю, и буду терпеть ровно столько, сколько понадобится, если, конечно, ты не перестанешь меня кормить и будешь помогать добрым словом, хотя бы изредка.
    Она быстро чмокнула его в затылок и, подхватив со стола пустое деревянное блюдо и оловянную кружку, умчалась на кухню.
    Джон задул одинокую свечу, на цыпочках поднялся в опочивальню и провел ночь, примостившись на краешке широкого, набитого сеном матраса; Матильда на другой стороне ложа не обронила ни слова и старательно игнорировала его, хотя и не спала.
    На следующее утро Джон поднялся еще до рассвета под звучный храп жены и ушел из дома, основательно подкрепившись обильным завтраком, который приготовила для него Мэри. Забрав из стойла массивного жеребца Брана, вышедшего на покой раньше срока боевого коня, он выехал через западные ворота, как только их открыли, когда рассвело. Протолкавшись через толпу ранних торговцев с тележками и мешками, облепивших вход в город, за городской стеной, неподалеку от брода через реку, Джон встретился с Гвином. Николас Гервез никак не мог завершить строительство нового каменного моста, но выделенные на его завершение деньги снова закончились, а старый и узкий деревянный мост годился разве что для пешеходов да навьюченных пони. Телеги, повозки и крупные животные вынуждены были пересекать реку по каменистому дну, а когда река Эксе во время паводка разливалась, она превращалась в непреодолимую преграду.
    Двое всадников стояли бок о бок, рассматривая поток людей, устремившийся в городские ворота.
    — Куда же запропастился этот недоумок писарь? — возмущался Гвин.
    Погода на время установилась сухая, однако воздух был холодным, предвещая скорое наступление зимы; ноябрь был на исходе. Гвин прятался от холода в огромном затертом коричневом плаще, верой и правдой служившем ему по всему свету. С рыжей гривой непокорных волос, торчащих во все стороны из-под конической кожаной шапки, и пушистыми усами, скрывающими половину лица, он смахивал на сказочное чудовище, изображения которых часто встречаются на потолочных фресках церквей.
    На Джоне была обычная форма серого цвета, однако сегодня он щеголял скрывавшим голову светло-серым капюшоном, конец которого был переброшен через плечо. Повернувшись в седле, он бросил взгляд назад, в сторону ворот.
    — А вот и он, на своей жалкой кляче. Возможно, часть следующего штрафа, наложенного на какого-нибудь состоятельного преступника, придется потратить, чтобы купить для писаря приличного пони.
    Коротышка писарь безуспешно пытался пробиться сквозь толпу крестьян, запрудивших проход через ворота, загромоздивших все пространство корзинами и коробками, волокущих за собой визжащую и мычащую живность. Наконец ему удалось прорваться через людскую стену, и мул рысцой подбежал к двум всадникам.
    Троица направилась на запад, вброд переправилась через реку и двинулась мимо зданий, разместившихся за пределами окружающих Эксетер стен. Домики и сараи вытянулись еще на несколько сот ярдов вдоль удаляющейся от города дороги в сторону корнуолльских земель. Грязь после недавних дождей подсохла после того, как задули холодные ветра, а двигались путники с неплохой скоростью. Даже многострадальный мул Томаса, и тот умудрялся не отставать от двух коней, и, в среднем, они преодолевали около пяти миль в час.
    Хотя большей частью на их пути к дороге то и дело подступали рощи и леса, эти низинные земли были плодородными, и деревни попадались довольно часто. Вскоре в прогалинах между деревьями замелькали лысые холмы Дартмура; вершины части из них были окружены торами, странными образованиями скального гранита.
    Они миновали небольшие деревушки — Кеннфорд, Литтл-Боуви и Эшбуртон, — затем свернули на северо-запад, обходя с фланга дикие пустоши, которые, вместе с Эксмуром, покрывали почти половину Девона.
    Поблизости от Бакленда слегка струхнувший Томас отделился от спутников, чтобы продолжить путь в Вайдкоум в одиночестве, а сэр Джон с Гвином тем временем двинулись на Тейвисток и Питер-Тейви, расположенные почти на самой границе с Корнуоллом.
    Самая короткая дорога пролегала через болота, по едва заметному тракту между холмами и голыми скалами пустынного плато. На более высоких склонах то там, то там виднелись небольшие заросли кустарника, но чаще взгляд натыкался на голую траву, вереск и камни.
    Большей частью коронер и его охранник ехали, не разговаривая. За годы своего знакомства эти двое проделали вместе тысячи миль, и поскольку каждый был молчуном по натуре, молчание их не тяготило, и они обменивались лишь редкими репликами, касавшимися предстоящего дела. Но тишина при этом не была натянутой: молчание означало, что каждый готов принять сдержанность характера своего товарища. Хотя, по сути, один являлся хозяином, а второй слугой, отношения между ними были товарищескими, даже братскими: Джон определял, что следует делать, а Гвин выполнял намеченное, чаще всего без возражений. Впрочем, иногда корнуоллец отвечал на приказ упрямым взглядом, и Джон понимал, что требовалось обсуждение, чтобы выработать альтернативную стратегию. Если коронер настаивал на принятом решении, Гвин выполнял приказ в точности, однако с таким неодобрительным видом, что Джон обычно начинал сомневаться в своей правоте.
    В полдень, под лучами слабого осеннего солнца, они остановились перекусить на поляне, покрытой грубой пожухлой травой и окруженной кустами терновника. Плоский, поросший лишайником камень послужил им столом. Гвин извлек из переметной сумы каменную бутыль грубого сидра, к которой они прикладывались по очереди, и булку черствого хлеба, сделанного из смеси различных злаков. Вклад коронера состоял из глиняного горшка с желтым сливочным маслом и куска вареной ветчины — части провианта, собранного служанкой Мэри, поскольку Матильда, и раньше не особо усердствовавшая при сборах мужа в дорогу, теперь и вовсе потеряла к этому интерес.
    Во время трапезы за покрытым пятнами лишайника камнем молчание было нарушено. Гвин протянул коронеру бутылку и тыльной стороной ладони утер густые усы.
    — Я вчера вечером порасспрашивал соседей — некоторые из них, возчики, часто бывают в Тейвистоке. Правда, о де Бонвиллях они мало что знают, сказали только, что те получили поместье Питер-Тейви от де Редверов, и еще арендуют пастбища у аббатства Тейвистока.
    Джон отпил неперебродившего сидра из бутыли и поставил ее на плоскую поверхность камня.
    — Я тоже навел о них справки, в «Буше». Неста знает все обо всех, кто живет между Дорчестером и Бодмином. Она сказала, что старому лорду Арнульфу где-то под семьдесят. Примерно шесть месяцев назад он перенес апоплексический удар, и после этого застрял на полдороги между постелью и могилой.
    — А что она сказала насчет сына? Который может оказаться нашим покойником?
    Джон кинжалом отрезал толстый кусок ветчины и уставился на него в задумчивости.
    — Шериф упомянул, что у старика было три сына, и двое сыновей остались управлять хозяйством, — им, кроме Питер-Тейви, принадлежит еще одно довольно крупное поместье в Ламертоне.
    — А старший? — спросил Гвин.
    — Два с половиной года назад он отправился в Палестину, возложив на себя против отцовской воли рыцарский крест. — Коронер отправил в рот кусок ветчины и продолжил с набитым ртом. — Больше ничего мне разузнать не удалось, единственное, — это то, что они довольно богаты, не влезают в неприятности и держатся подальше от любопытных глаз.
    Больше, похоже, говорить было не о чем, и, покончив с едой и питьем, мужчины сели на коней и продолжили путь через пустынные болота. Единственными людьми, которых они видели, были пастухи, выпасавшие огромные стада, которые составляли основу экономической мощи Англии. Эти стада давали шерсть, из которой делалась практически единственная использовавшаяся по всей Европе ткань.
    Облака оставались высоко, и до самых сумерек тумана не было. Перед наступлением темноты путники спустились с поросших вереском торфяных болот в широкую долину Тейви. Долина являлась естественной западной границей Дартмура и отделяла его от похожего, но меньших размеров, плато Бод-мин в Корнуолле. Уставшие кони вошли в небольшое местечко Тейвисток и отправились на отдых в конюшню при аббатстве, гостеприимством которого — в обмен на пожертвование в церковную казну — воспользовались Джон и его офицер, чтобы провести одну ночь в компании монахов. После простого, но обильного ужина в гостевом зале Джон нанес визит вежливости приору. Аббат находился в отъезде, что было вполне обычным для старших настоятелей и каноников, уделявших гораздо больше времени делам, связанным с управлением и политикой, нежели служению Богу в собственной епархии.
    Приор Вулфстан оказался благостным, довольно рассеянным и толстым, его манеры отличались туманностью, а речь переполняли бессмысленные банальности. Он почти ничего не знал о де Бонвиллях, разве что уточнил их местожительство да обронил несколько слов об их богатстве. У Джона создавалось впечатление, что ординарность семейства делала его почти невидимым в социальной структуре графства.
    После трапезы Джон, утомленный дневным переходом, добрался до жесткого убогого ложа в каморке большой общей спальни и погрузился в глубокий сон, не нарушаемый ни полуночными обходами монахов, ни молитвами, ни звоном колоколов и другим обычным ночным шумом.
    И путники, и кони чувствовали себя посвежевшими и отдохнувшими, когда, после незатейливого завтрака, Джон и Гвин оседлали коней и выехали в холодный ноябрьский туман. Поместье Питер-Тейви находилось в паре миль дальше по долине, расположившись по правую руку на склонах, за которыми снова начинались торфяники.
    — Хорошие земли здесь, — заметил Гвин, оглядывая свежие вырубки в лесах, покрывавших оба берега реки. — Должно быть, де Бонвилли получают приличный доход.
    Свернув с главной саутгемптонской дороги, проходящей по дну долины, они двигались по утоптанной тропе, уходящей наверх по склону холма. Они повстречали пастуха, следившего за упитанным стадом, и тот сообщил им, что до особняка лорда осталось полмили пути. Через несколько минут всадники выехали на широкое открытое пространство пологого склона. За глубоким рвом, наполненным грязью, возвышался овальный земляной вал, увенчанный деревянным ограждением из толстых кольев. Частокол составлял примерно сто пятьдесят ярдов в диаметре, однако деревянная стена местами разрушилась, некоторых кольев не хватало, а на одном участке колья потрескались и почернели от огня. Подъемный мост перед единственными воротами, похоже, врос в землю; по всей видимости, его не убирали, по меньшей мере, несколько лет.
    Вот такая картина предстала перед глазами прибывших всадников.
    — Кажется, оборона их интересует меньше всего — слишком много лет прожили они мирной жизнью, — буркнул Гвин.
    Джон взглянул на нескольких проходивших неподалеку местных жителей и вынужден был согласиться: все они выглядели сытыми и довольными.
    — Надо понимать, опасаться войны здесь нет оснований, — разве что твои братья из Корнуолла переправятся через Тамар и нападут на Тейви.
    Последние годы правления Генри II принесли мир и стабильность на большую часть территории Англии, за исключением севера, если не считать валлийских походов, поэтому фортификационные сооружения, возведенные в смутные времена Стивена и королевы Матильды, за ненадобностью постепенно приходили в упадок. Во многих местах они были восстановлены после пленения короля Ричарда и недавних интриг хитроумного принца Джона, однако, по всей видимости, тревоги и заботы подобного рода не достигли отдаленных окраин, к коим и относилось поместье Питер-Тейви.
    Стражи у ворот не было, и они, спешившись, повели коней на внутреннюю территорию поместья. В центре располагался ладный укрепленный каменный дом с подвальным этажом. Деревянная лестница поднималась к входу на верхний жилой этаж с единственным арочным дверным проемом и рядом узких окон в стенах.
    — По крайней мере, в доме можно держать оборону, хотя стену не мешало бы подремонтировать, а то совсем прогнила, — отметил Джон, одобрительно оглядывая зубчатые башни по углам крутого ската крыши.
    — Причем крышу покрыли камнем, а не камышом, — поддержал его Гвин. — Так что зажженные стрелы тут бесполезны.
    Внутри частокола двор поместья вмещал довольно обычный разнородный набор строений, хибар из плетеного ивняка и сараев, а также два амбара, от которых на гостей с любопытством взирали работники. Прибытие двух мужчин грозного и весьма воинственного вида никогда не означало хороших вестей для мирного сельского поместья вроде Питер-Тейви.
    Никто не остановил их, никто не приветствовал, и они беспрепятственно приблизились к основанию ведущей к входу лестницы. В цокольном этаже виднелись помещения для хранения зерна, часть была отведена под стойло, и когда они подошли, выскочивший навстречу мальчишка подхватил поводья. Коронер и его помощник соскочили на землю, и мальчонка увел накормить и напоить коней.
    В арочном дверном проеме наверху возник силуэт человека. Мужчина остановился на верхней ступеньке лестницы, глядя на прибывших сверху вниз. Он был мощного телосложения, с короткой шеей; на вид ему было лет тридцать. Одет он был хорошо, хотя и просто, как будто собирался на охоту, — темно-коричневая накидка с разрезами впереди и сзади, из-под которой выглядывала тяжелая шерстяная туника. Меча при нем не было, однако из-за плеча виднелся колчан со стрелами. Джон тут же вспомнил Алана Фитцхая — телосложением они были похожи, — однако, в отличие от Фитцхая, волосы и борода мужчины были такими же черными, как и у самого коронера. Мужчина спустился по лестнице, чтобы приветствовать их внизу.
    — Доброго дня вам обоим. Вы приехали, чтобы проведать нашего лорда де Бонвилля?
    Из его слов можно было заключить, что он не является членом семьи, и Джон предположил, что перед ними чей-то сквайр — слишком уж хорошо одет, чтобы быть простым управляющим или сенешалем.
    — Вы правы, именно для этого мы и приехали, хотя, насколько мне известно, сэр Арнульф серьезно болен.
    Мужчина с черной бородой печально кивнул головой.
    — К сожалению, это так, — произнес он тихо, — и вряд ли поправится.
    Он бросил быстрый взгляд в сторону оконных амбразур, словно желая убедиться, что пессимизм его слов не достигает верхних покоев.
    — Я — сэр Джон де Вулф из Эксетера, королевский коронер графства, а это мой офицер Гвин из Полруана. Могу я осведомиться, кто вы?
    Мужчина тут же изобразил почтение, и в то же время в его облике появилась едва заметная неприязнь. Прибытие двух старших офицеров закона вряд ли может дать повод для радости, а эти новые коронеры, по слухам, только и делают, что развозят по городам и весям плохие вести.
    — Я — Болдуин из Бира, сквайр Гервеза де Бонвилля, второго сына лорда, на которого после болезни отца выпали бремя и почетный долг управления имением Питер-Тейви. Могу я узнать, в чем цель вашего приезда?
    Джон стянул с рук тяжелые перчатки и засунул их под перевязь для меча.
    — Дело, из-за которого мы приехали, весьма серьезно и имеет личный характер, поэтому я немедленно хотел бы обсудить его с членами семьи де Бонвилль.
    Болдуин мгновение помедлил, как будто не привык, чтобы его обходили стороной в вопросах, касающихся семьи де Бонвилль, однако не терпящий возражений тон и суровый вид стоящего перед ним человека со всей очевидностью говорили, что вопрос не подлежит обсуждению. Отступив в сторону, он жестом пригласил их в дом:
    — Прошу вас, проходите внутрь и примите наше угощение. Гервез сейчас с отцом, вместе с младшим братом Мартином. Я без промедления доложу им о вашем прибытии.
    Они вошли в холл, со вкусом выстроенное помещение, занимавшее более половины всего здания. Холл был почти пуст, если не считать пары слуг, убиравших со стола остатки утренней трапезы. Джона и Гвина усадили за стол, на котором через минуту появились мясо, хлеб и эль. Темноволосый Болдуин, имя которого свидетельствовало о том, что он был родом из селения Бир в дорсетском краю графства, скрылся за занавешенной дверью, ведущей в смежные покои.
    Гвин с волчьим аппетитом набросился на мясо, но Джон лишь из вежливости отщипнул несколько кусочков: они позавтракали в аббатстве всего пару часов назад.
    — Для сквайра молодого де Бонвилля Болдуин выглядит слишком уж самоуверенным. Может, он еще и стюард при старом лорде?
    Занавеска раздвинулась, и в дверном проеме показались двое молодых мужчин, за которыми следовал Болдуин. Джон поразился их сходству с вайдкоумским покойником: оба светловолосые, с длинными носами. На них тоже была одежда для верховой езды и охоты, и прибытие коронера графства их, похоже, совершенно не обрадовало, а скорее встревожило. Джон и братья де Бонвилль неловко раскланялись, а Болдуин и Гвин отступили в тень.
    Последовало короткое представление. Джон догадался, что разница в возрасте между братьями невелика, всего лишь в несколько лет, и обоим нет еще и тридцати. Мартин имел благочестивую внешность, свойственную монахам нищенствующего ордена или каноников; казалось, он лишь наполовину осознает мир и воспринимает то, что происходит вокруг него. Гервез, волосы которого были чуть светлее, чем у брата, выглядел более живым и деловитым; без сомнения, в отсутствие старшего брата и при прикованном к постели отце он успешно справлялся с обязанностями по управлению поместьями. Он и повел разговор.
    — Я — средний сын сэра Арнульфа, сэр Джон. Мой старший брат Хьюберт уехал в Крестовый поход.
    Коронер уважительно кивнул:
    — Он-то и является причиной нашего приезда. Прежде всего, я хотел бы поговорить с вашим отцом — или же из-за болезни разговор невозможен?
    Приятное лицо Гервеза исказилось в гримасе печали.
    С тех пор, как прошлым летом его разбил удар, у него парализованы правая рука и нога, он не может говорить и не способен управлять своим организмом. Правда, иногда кажется, что он понимает, о чем мы ему говорим.
    Его состояние сильно меняется день ото дня, — вмешался младший брат. — Оно непредсказуемо, однако иногда он кивает или качает головой.
    Джон переводил взгляд с одного брата на другого.
    — Мне кажется, я должен сначала хотя бы попытаться поговорить с ним — по крайней мере, в знак уважения к главе семьи.
    Гервез де Бонвилль был больше не в состоянии сдерживать тревогу:
    — Сэр Джон, умоляю вас, скажите, в чем дело. Мой отец болен, почти при смерти, и я бы предпочел избавить его от лишних волнений, которые вы, возможно, привезли с собой.
    Джон почти покровительственным движением положил руку на плечо молодого человека:
    — Ваш отец имеет право на то, чтобы я хотя бы попытался сообщить ему о серьезнейшем деле, которое касается его старшего сына.
    Братья де Бонвилль обменялись испуганными взглядами, затем оба уставились на коронера.
    — Что он натворил в этот раз? Он всегда отличался несдержанностью и горячностью, — воскликнул Мартин.
    Джон сделал мысленную пометку, чтобы подумать об услышанном позже, потом взял обоих братьев под локоть и повел к двери во внутренние покои.
    — Если он так плох, как вы говорите, я не стану его беспокоить, но прежде я должен взглянуть на него своими глазами, это мой долг, и я его исполню.
    Взглядом предупредив Гвина, чтобы тот остался с Болдуином, коронер вошел в спальню, где оказалось намного темнее, чем в холле; свет в комнату проникал из единственного узкого окна во внешней стене. В спальне стоял запах застарелой мочи неспособного справиться со своим мочевым пузырем беспомощного старика, распростертого на постели. В дальнем углу Джон рассмотрел пожилую женщину, держащую в руках миску и охапку тряпок.
    — Наша мать умерла пять лет назад, — негромко проговорил Гервез, словно прочитав мысли коронера.
    Они приблизились к ложу, которое представляло собой лежавший на полу большой набитый соломой матрас, покрытый тяжелой медвежьей шкурой. По диагонали, скрючившись на шкуре лежал тощий старик с седыми волосами и коротко остриженной бородой; голова его была вывернута к левому плечу. С дряблых губ перекошенного рта тянулась ниточка слюны. Левая рука лежала поверх покрывала, и тонкие пальцы, дергаясь, беспрестанно перебирали шерсть медвежьей шкуры.
    Арнульф де Бонвилль, превратившийся в жалкое подобие себя самого, умирал, лежа в собственных экскрементах. Джон подумал, что если кто-либо из домашних прижмет подушку к лицу несчастного и уничтожит остатки теплящейся в тщедушном теле жизни, это будет актом милосердия по отношению к старику.
    — Отставим беднягу в покое, — сказал он, и все трое вернулись в холл.
    Гервез пригласил его к скамейкам, расположенным у тлеющего в очаге огня, и слуги поспешно принесли им по чашке подогретого вина.
    — Священник нашего прихода проводит в доме много времени, надеясь исповедовать его на случай, если отец вдруг испустит дух, — горестно вздохнул Мартин.
    Джон отхлебнул вина.
    — Мне предстоит выполнить печальный долг. Пока я не увидел вас обоих, мне казалось, что есть еще надежда, однако сходство ваших черт почти наверняка убеждает меня в том, что ваш брат мертв.
    Воцарилась потрясенная тишина.
    — Значит, вы получили известия о нем из Палестины? — глухим голосом спросил Гервез. — Тогда почему новости сообщили вам, а не семье?
    Коронер покачал головой:
    — Он умер не в Палестине, а в Девоне, не далее чем в двадцати пяти милях отсюда, близ деревни Вайдкоум.
    На юном, открытом лице младшего брата появилось озадаченное выражение, казалось, он не понимал, о чем идет речь.
    — Но ведь Хьюберт за границей. Мы получали весточку о нем в прошлую пасхальную неделю, когда в Плимут из Яффы вернулся один солдат, — он заехал к нам и передал известия от брата.
    — Да, и брат сообщал, что он жив, и с ним все в порядке, — добавил Гервез. — Он передал еще, что намерен примерно через год вернуться домой.

    И с тех пор вы о нем ничего не слышали?
    Ни единого слова, — мрачно ответил старший брат. — Собственно, мы и не ждали вестей. Ни один из нас не владеет искусством чтения или письма, поэтому из дальних краев весть о себе нам можно передать только через кого-то.
    Но что случилось с ним? — спросил Мартин. — И при чем тут Вайдкоум?
    Коронер Джон поведал им историю так, как знал ее сам, под пораженное молчание обоих братьев; Болдуин тем временем приблизился к собеседникам — скорее всего, и для того, чтобы лучше слышать, о чем разговор, и для того, чтобы предложить в случае необходимости помощь хозяину и Мартину.
    Обычно неожиданные вести приводят людей в шоковое состояние, а печаль приходит потом, но даже при этом Джон видел, что для родственников принесенное им известие стало жестоким ударом. Гервез передвинулся поближе к младшему брату и положил руку ему на плечо; они некоторое время молча смотрели друг другу в глаза. Сквайр Болдуин приблизился к ним, словно желая своим могучим присутствием смягчить боль братьев. Спустя несколько мгновений Гервез снова повернулся к коронеру:
    — Сэр, что теперь мы должны сделать? Как вы сами видите, говорить о чем-то отцу бесполезно. Если он не поправится, что маловероятно, рассчитывать на его понимание не стоит.
    Коронер распростер костлявые руки в жесте сожаления:
    — Мне необходимо достоверное подтверждение того, что убитый был вашим братом. Прежде, чем завершить дознание, я должен установить его личность, хотя, честно говоря, сомнений у меня почти не осталось. Вам придется отправиться со мной в Вайдкоум и опознать покойного, как бы тяжело это ни было.
    Братья негромко заговорили между собой. Болдуин тоже наклонил голову и вступил в обсуждение. Затем Гервез повернулся к Джону:
    — С вами поеду я и мой сквайр. Мартин останется здесь, поскольку, учитывая печальное состояние нашего лорда, кто-то должен находиться поблизости на случай его смерти, да и за повседневными делами по управлению поместьем нужно кому-то заниматься.
    Джон кивнул:
    — Мне надлежит вернуться в Эксетер к утру, поэтому следует выехать в Вайдкоум прямо сейчас, чтобы успеть покончить со всеми делами засветло. Вы, насколько я понимаю, собирались куда-то выезжать, так что переодеваться вам не придется.

Глава одиннадцатая,
в которой коронер Джон присутствует при эксгумации

    Горка свежевывороченной земли в церковном дворе Вайдкоума доказывала, что Томас де Пейн выполнил указания своего хозяина. К тому времени, когда, вскоре после полудня, коронер и его немногочисленная группа прибыли в Вайдкоум, Ральф, повинуясь приказу писаря, вызвал могильщиков, и двое серфов удалили всю землю из новой могилы.
    Прежде чем подвести Гервеза де Бонвилля и его сквайра к церковному двору, Джон завернул в сторону служившей в качестве таверны большой хижины на противоположной стороне центральной площади деревни. Здесь заправляла вдова вольного селянина, которого два года назад насмерть затоптал разъяренный бык, и женщина, дабы прокормить себя и троих детей, варила пиво и продавала овсяные лепешки. Ее домик с соломенной крышей стоял в петле дороги, спускавшейся с вересковых торфяников и уходящей дальше на Данстоун. Трава на площади, как и на окружающих деревню лугах, была вытоптана; церковь располагалась на одном склоне холма, а таверна — на другом, за ними луга круто уходили в гору.
    Путники уселись на бревно перед дверью таверны, а беззубая молодая вдова принесла им хлеба и эля, к которым Джон добавил остатки ветчины и немного твердого сыра. Несколько минут они молча ели и пили; Гервезу и Болдуину явно было не по себе от предстоящего вскоре момента истины у разрытой могилы.
    Джон бросил взгляд через зеленую лужайку на низенькую каменную ограду церковного двора, откуда до него доносились голоса тех, кто извлекал гроб из разрытой могилы. Небольшой холм между церковным двором и таверной не позволял ему видеть, что там происходит, и он, жуя черствый хлеб, перевел взгляд на три соломенных матраса в дальнем конце лужайки, вывешенных вертикально на трех воткнутых в землю шестах.
    — Видно, лучники здесь форму не теряют, — прокомментировал он, обернувшись к Гвину.
    Наполняя его кружку элем, женщина улыбнулась, обнажив беззубые десны:
    — И для меня дополнительная прибыль. Постреляют, постреляют, да и идут ко мне выпить. Лорд нашего поместья, Фитцральф, требует, чтобы каждый мужчина старше четырнадцати лет обязательно, хотя бы раз в неделю, упражнялся в стрельбе из лука. Раз ему нужны воины для армии, стрелять они должны метко.
    Когда с едой было покончено, коронер вернулся к делу.
    — Покажи им вещи убитого, — приказал он Гвину.
    Корнуоллец подошел к привязанному коню и из притороченного к седлу короба достал сверток из рогожи. Он развернул его на земле перед Гервезом и Болдуином; внутри оказались украшенная узором перевязь для меча, пустые ножны для меча и кинжал в ножнах.
    Двое мужчин склонились над предметами, затем взяли их в руки, чтобы рассмотреть повнимательнее. Гервез снова опустился на бревно.
    — Я их раньше не видел, к тому же они, без сомнения, сделаны не здесь, так что узнать их мы вряд ли сможем. Если они принадлежали Хьюберту, скорее всего они достались ему в какой-нибудь восточной стране.
    Болдуин молча кивнул в знак согласия.
    — А что скажете об этом? — спросил Джон, доставая из свертка зеленую накидку и разворачивая ее. Ее по его приказу постирали, однако порез на спине был заметен.
    Гервез и Болдуин обменялись взглядами, в которых было заметно сомнение.
    — Да, у Хьюберта была зеленая одежда — он любил зеленый цвет. Но в зеленое одевается половина мужчин Англии, — заметил Гервез.
    — Обычная одежда, ничего примечательного, — вставил Болдуин. — Примерно его размера, однако она пришлась бы по росту тысяче человек.
    Джон кивнул Гвину, который снова запаковал предметы в рогожу, и мужчины поднялись на ноги.
    — Значит, остается только осмотреть тело, как бы тяжело для вас это ни было.
    Он повел их через зеленую лужайку к церкви. Это было дряхлое и старое деревянное строение с облупившейся побелкой, возведенное еще в саксонские времена. Однако в последнее десятилетие к первоначальному зданию была пристроена новая каменная башня — по всей видимости, в качестве подарка от лорда поместья.
    У дыры в развалившейся стене их поджидал Томас. Он стоял, опустив голову и сомкнув перед собой руки, а когда процессия приблизилась, повернулся, чтобы торжественно подвести их к раскопанной могиле, словно по-прежнему был священником и проводил похоронную церемонию. У горки земли — серой, а не бурой, как в Эксетере, — Томас остановился и перекрестился.
    — Все готово к вскрытию гроба, коронер, — высокопарно провозгласил он.
    Двое деревенских, один из которых исполнял привычную для него роль могильщика, стояли по бокам от грубо сколоченного гроба у края ямы. Тщедушный приходской священник с бегающим взглядом, словно он постоянно кого-то высматривал, расположился поодаль от ямы, у самой стены церкви, как будто хотел показать, что не имеет ничего общего с вопиющими безобразиями, творящимися на церковном дворе.
    — Ну, так вскрывайте, чего стоите, — коротко прикрикнул Джон, когда группа мужчин остановилась, расположившись неровным полукругом у раскопанной могилы.
    Могильщик схватил старый ржавый меч со сломанным клинком и вогнал его в щель под крышкой гроба. Надавив на рукоять, он воспользовался им как рычагом. Раздался треск, от гроба отскочили несколько щепок, затем две доски подались. Томас отпрыгнул от гроба, словно испуганный воробей, прикрыв рот ладонью; остальные бесстрастно наблюдали за происходящим. Гервез побледнел.
    Из гроба поднялся густой кисловато-сладкий запах разложения, но легкий ветер тут же его унес. В гробу обнаружился грубый крест, сделанный из связанных веревок двух деревянных досок. Крест лежал на куске грязной мешковины, прикрывавшей тело. В нескольких местах — там, где ткань соприкасалась с лицом, грудью и животом, — на ткани проступали зелено-желтые пятна. Не церемонясь, без всякого промедления, Гвин выступил вперед, убрал крест и сдернул полотно, открывая тело погибшего.
    Несмотря на опасения Томаса, тело мертвеца почти не претерпело изменений по сравнению с днем проведения дознания. Кожа была натянута сильнее, повлажнела и покрылась слизью, а в некоторых местах начинала отслаиваться. По бокам обнаружились большие, наполненные сукровицей пузыри. Вздувшиеся нижняя часть живота и гениталии были зеленого цвета. Лицо, тем не менее, лишь слегка припухло и потеряло прежние очертания.
    — Ради всего святого, накройте же его! — напряженно прохрипел Болдуин.
    Гвин прикрыл полотном нижнюю часть тела покойника и обратил вопросительный взор на Гервеза де Бонвилля. Взгляд коронера также обратился к молодому человеку:
    — Итак, сэр, это ваш брат или нет?
    Гервез, словно завороженный, не в силах был оторвать взгляд от распростертого в потрескавшемся деревянном ящике разлагающегося трупа. В течение нескольких долгих секунд он был так же неподвижен, как и труп, затем медленно повернулся к коронеру. Его лицо стало еще бледнее, чем раньше.
    — Это Хьюберт, упокой, Господи, его душу. — Голос Гервеза сорвался, и сквайр осторожно взял его под руку.
    Вперед просеменил Томас, осенил крестным знамением раскрытый гроб и забормотал что-то на латыни. Коронер повернулся к Болдуину из Бира:
    — Вы, по всей видимости, тоже хорошо его знали. Готовы ли вы подтвердить, что тело принадлежит родственнику вашего хозяина?
    Убрав руку с плеча Гервеза, Болдуин выступил вперед и склонился над покойником, чтобы рассмотреть его получше. Как и Джон с Гвином, он, казалось, обладал невосприимчивостью к проявляющимся признакам и запахам смерти.
    — В этом нет никаких сомнений, сэр. Хотя лицо и распухло, а глаза закрыты, это наверняка Хьюберт. Его фигура, волосы, его черты, но, в первую очередь, родимое пятно, которое у него было с рождения. — Болдуин указал на заметную коричневую отметину сбоку на шее покойника, цвет и волосяной покров которой совершенно не изменились, хотя теперь пятно располагалось на скользкой, как воск, пятнистой коже. — Это он.
    Джон повелительным жестом подозвал могильщика:
    — Закройте гроб и предайте его земле. — Он повернулся к Томасу. — А ты проследи, чтобы все было сделано, как положено, и пусть священник — куда он, кстати, подевался? — скажет несколько слов над могилой.
    Мужчины повернулись, чтобы удалиться от места захоронения, и в этот момент Гвин придержал коронера и указал пальцем внутрь гроба.
    — Когда мы в последний раз видели труп, этих синяков на руках не было, — сказал он негромко. — Они появились позже.
    Джон присел и осмотрел зеленоватую кожу на обеих руках между локтем и плечом. На блестящей, отслаивающейся коже проступили хорошо видные красно-лиловые пятна величиной с ноготь, по три или четыре на каждой руке.
    — Следы от рук. Вернее, от пальцев, — заключил он.
    — Один его держал, а второй нанес удар в спину; при этом он уже вряд ли мог сопротивляться после раны в атакующую руку, — сделал окончательный вывод корнуоллец.
    Поднявшись, коронер посмотрел на помощника и пожал плечами:
    — Ничего нового к тому, что нам уже было известно, разве что дополнительное подтверждение того, что в засаде его поджидало как минимум двое.
    Он решительно зашагал прочь с церковного двора, уводя группу назад к таверне. При ходьбе полы плаща хлестали его по ногам.
    Джона поджидал сельский староста Ральф, который, когда они прибыли, был занят тем, что присматривал за крестьянами, распахивавшими часть земель под посевы будущего года, оставляя другую часть под паром, — староста вводил в своей деревне систему ротации пахотных земель.
    Джон тут же заставил его снова заняться делом:
    — Соберите как можно больше мужчин из деревни в качестве присяжных, я намерен провести расследование. И проследите, чтобы в первую очередь на дознании были те, кто присутствовал здесь несколько дней назад.
    У удивленного старосты отвисла челюсть:
    — Что, прямо сейчас?
    Джон тяжело опустился на бревно у дверей таверны и сердито подался вперед, опираясь руками о разведенные в стороны колени:
    — Да, прямо сейчас! И поторопись, потому что через пару часов стемнеет и будет слишком поздно, чтобы отправляться назад в Эксетер или Питер-Тейви, и нам придется ночевать здесь. Так что лучше использовать оставшееся светлое время, чтобы закончить с оставшимися формальностями и выехать с утра как можно раньше.
    Вполголоса проклиная все на свете, Ральф поспешил прочь, по пути крича каждому встречному мужчине, чтобы тот шел к десятинному амбару за церковью. В этот момент внимательные голубые глаза Гвина обнаружили в отдалении нечто, явно его заинтересовавшее. Он похлопал Джона по плечу.
    — Посмотрите-ка туда, на поле старосты, — сказал он.
    Джон глянул в то сторону, куда указывал вытянутый указательный палец Гвина, и увидел лошадь, мирно щипавшую чахлую зимнюю траву на огороженном клочке земли за домом старосты. Он крикнул вдогонку Ральфу голосом, который, наверное, можно было расслышать даже на торфяниках:
    — А ну-ка, вернись, черт тебя подери!
    Ральф, отдававший распоряжения двум крестьянам явиться к десятинному сараю для участия в составе присяжных, рысцой подбежал к коронеру и его офицеру.
    Схватив старосту за рукав грубой туники, Джон бесцеремонно развернул того лицом к его собственному дому.
    — Это твое жилье? — прогрохотал он, указывая свободной рукой.
    На лице Ральфа появилось удивленное выражение:
    — Конечно, мое — вы же там сами кушали и отдыхали на прошлой неделе.
    — А за домом, надо понимать, твой участок земли, так? — Джон указал на поросший травой клок земли между тыльной стеной дома и обработанной полоской, тянущейся до самых деревенских полей.
    — Т-т-т… так, это моя земля. — Деревенский староста пришел в полное замешательство, в его голосе отчетливо зазвучали нотки страха.
    — И лошадь твоя там пасется?
    Последовала едва заметная пауза, но староста вынужден был признать, что привязанная к колышку лошадь, пасущаяся за домом, принадлежит ему.
    — Серая кобыла в яблоках с черным кольцом на правом глазу! — провозгласил Джон торжествующе-обвинительным тоном.
    Ну и что? Лошадь как лошадь, — ответил Ральф с испуганным упрямством.
    Ну и что? — прорычал коронер. — Лошадь как лошадь? Кобыла принадлежала убитому, о чем заявили свидетели, которые последними видели его в Хоунитоне.
    Гервез и Болдуин, стараясь не упустить ни слова, прислушивались к перепалке, — как, впрочем, и Гвин, Томас и группа озадаченных присяжных. Деревенские старосты пользовались такой же дурной славой, как и шерифы с коронерами: являясь представителями поместных лордов, они только и занимались тем, что изводили крестьян от рассвета до заката.
    Ральф юлил и вертелся, как загнанная в угол лисица, однако вырваться из рук коронера было не так-то просто.
    — Да не знаю я, откуда прибрела эта скотина, — пробормотал он в отчаянии.
    — Ну конечно, — усмехнулся Джон. — Она сама зашла на твой участок и привязала себя к колышку. Неужели у тебя хватит наглости заявить, что убийство близ деревни и то, что в деревне появилась принадлежавшая убитому лошадь, — это чистой воды совпадение?
    Ральф потупился.
    — Я ее нашел, — ничего другого он сказать не смог.
    — Давай, выкладывай все начистоту! — заорал коронер. — Я хочу услышать все!
    — Говорю вам, я ее нашел! Она бродила в лесу между нашей деревней и Данстоуном, паслась среди деревьев. Я посмотрел — хозяина нет — и подумал, что она, наверное, его сбросила, или он раненый, или погиб, может, в нескольких милях отсюда. Ну, я и решил привести кобылу к себе домой и подержать, пока хозяин не объявится.
    — Ха! Очень правдоподобная история. Ты, конечно, и пальцем не пошевелил, чтобы разыскать хозяина. Того самого владельца, который, возможно, был сброшен с лошади, ранен или убит?
    Староста хранил молчание.

    И когда же ты нашел ее?
    Э-э… примерно с неделю назад… ага, в прошлое воскресенье. Я решил отдохнуть и отправился в Данстоун, чтобы навестить своего приятеля — данстоунского старосту.
    Своего приятеля — данстоунского старосту, говоришь? В прошлый раз, когда я видел вас обоих, вы едва не подрались!
    Ответа у поникшего головой Ральфа не нашлось. — На ней были седло или уздечка?
    Нет, ничего на ней не было, она бродила по лесу, говорю вам, щипала траву между деревьями. Одному Богу известно, как далеко она забрела.
    И ты, конечно, не подумал, что появление одинокой, ничейной лошади необычной масти и обнаруженное в ручье тело убитого солдата могут быть связаны между собой? — с сарказмом спросил Джон.
    С чего вдруг? Кобылу я нашел за несколько дней до того, как появился труп. И с чего бы мне тут какую-то связь искать?
    Разумеется. Вайдкоум — такое оживленное место, что убитые знатные воины и дорогие боевые кони попадаются тут на каждом шагу.
    И вновь деревенский староста не нашелся, что ответить.
    — Ты врешь, Ральф, — прогремел голос коронера, — и я проверю твою версию. Но сначала я поговорю со вторым негодяем, с Саймоном, старостой из Данстоуна, и посмотрим, что он скажет по этому поводу.
    Ральф сдался:
    Он ничего об этом не знает. И вообще, не я нашел кобылу, а Небба. Он-то и продал ее мне за шесть шиллингов. Ему, наверное, нужны были деньги, чтобы уйти из деревни.
    Ха, снова всплывает имя Неббы, так, что ли? — резко оборвал его коронер. — Где же он сейчас, интересно? Я думаю, он решил покинуть деревню внезапно?
    — Ага, в тот же день, когда вы расследование проводили, коронер, — закивал староста. — Снялся с места и исчез, как и не бывало. Откуда он появился, мы так и не узнали, куда направился — тоже, да и знать не хотим. С тех пор, как он вышел из лесу, на деревню одно несчастье за другим валятся.
    Джон повернулся к де Бонвиллю и его сквайру:
    — Лошадь подлежит конфискации в пользу королевской казны как имущество, принадлежавшее убитому, — но я полагаю, вам следует забрать ее с собой в Питер-Тейви. Хотя она вряд ли сможет стать компенсацией за потерю брата, она сможет служить, во всяком случае, живым о нем напоминанием. — Он снова повернулся к Ральфу. — А что касается тебя, то мы к нашему разговору еще вернемся.
    Староста вперил взгляд в землю под ногами.
    — Меня подмывает забрать тебя с собой в Эксетер и швырнуть в тюрьму как подозреваемого в убийстве, но город не обрадуется необходимости кормить еще один рот за общественные деньги. Я знаю, где тебя искать в случае необходимости, и налагаю на деревню еще один штраф в десять марок, — для того, чтобы ты не скрылся в лесу, как только я отвернусь.
    Гервез де Бонвилль и его сквайр негромко переговаривались, склонившись друг к другу, когда Джон прервал их снова:
    — Мне очень жаль, однако закон есть закон, и его следует соблюдать. Я должен записать ваши показания. Убийство норманнского джентльмена— дело очень серьезное, и, конечно, весьма печальное для вашей семьи.
    Лицо Гервеза по-прежнему оставалось вытянутым, однако он выглядел уже не таким бледным, как во время эксгумации. Джон понял, что молодому человеку ни разу не приходилось принимать участия ни в одной из многочисленных военных кампаний, ни в сражениях, отчего насильственная смерть стала для него неким новым и печальным опытом.
    — Кто же мог совершить это ужасное преступление? — спросил он. — И как я смогу объяснить все отцу? И Мартину — он был так предан старшему брату…
    Джон, выражая сочувствие, сжал его плечо:
    — Что касается преступника, нам многое предстоит сделать, чтобы довести расследование до конца, — мы только в самом начале пути. В лесах полно беглых преступников, как вы знаете, и некоторые из них — очень опасные и отчаянные люди. Однако ваш брат, опытный воин, был полностью вооружен и мог позаботиться о собственной безопасности, разве что нападавших было несколько.
    Вернулся Томас; тем временем угрюмый староста собрал чуть больше дюжины мужчин из крестьян, чтобы те выступили в качестве присяжных.
    У двери амбара Джон снял показания с Гервеза и Болдуина о том, что убитый, несомненно, приходился им братом, что и было добросовестно записано Томасом на пергаментном свитке. Поскольку в ответ на зычное приглашение Гвина никто больше вперед не вышел, единственное, что оставалось коронеру, — это провозгласить, что причиной смерти стал удар ножом в спину, нанесенный неизвестным человеком или людьми, и на этом объявить формальности законченными.
    Прежде чем жюри присяжных вернулось к своим оставленным делам, Ральф обратился к коронеру с прямолинейным вопросом:
    — А как со штрафом, который вы наложили на деревню в прошлый раз, коронер?
    Толпа окружавших его крестьян одобрительно загудела, мужчины закивали головами, потому что именно им нужно было искать деньги, если штраф все-таки придется уплатить.
    — Конечно же, тот штраф остается, — заверил его коронер. — На первом расследовании вы не смогли доказать, что убитый — англичанин, а теперь, когда нам стало известно, что убитый норманнского происхождения, ваше поместье оказалось в худшем положении, чем прежде. — Он обвел взглядом окружавшие его лица. — Теперь это штраф за убийство, за то, что на вашей земле был найден убитый, а вы не смогли выдать правосудию того, кто совершил преступление. Недовольно бурча, крестьяне расходились, и Джон заметил, что получил не один тычок локтем под ребра.
    Убедившись в том, что Томас записал показания на пергамент как положено, Джон повел свою немногочисленную группу вниз в долину, чтобы обратиться за предоставлением ночлега к Хью Фитцральфу, лорду поместья, который, хотя наверняка уже прослышал о найденном на его землях убитом крестоносце, до сих пор держался в стороне от проводимого коронером расследования.
    На следующее утро, вскоре после рассвета, двое из Питер-Тейви уехали, стремясь поскорее добраться домой и сообщить печальную весть Мартину.
    После ранней утренней трапезы коронер и его люди занялись приготовлениями к отъезду в противоположном направлении. Джон принес благодарность лорду Фитцральфу за его гостеприимство. Однако, если он и лелеял надежды вернуться домой как можно скорее и избежать таким образом дальнейшего осложнения отношений с Матильдой, этим надеждам не суждено было сбыться. В тот момент, когда конюший привел с пастбища за стойлом коней и мула, на дороге показался одинокий всадник, одетый в конический шлем и кожаную кирасу солдата замка Ружмон. Спешной рысью он приблизился к коронеру, осадил коня и живо спрыгнул с седла. Джон признал в нем одного из солдат, доставивших в Эксетер Алана Фитцхая из Хоунитона. Солдат отдал честь коронеру и сунул руку в притороченную к поясу сумку.
    — Сельский староста сказал, что я найду вас здесь, сэр Джон. Меня вчера вечером отправил к вам шериф. Я переночевал на обочине дороги.
    Он протянул коронеру смятый кусок тонкого писчего пергамента, который Джон, испытывая сильное смущение, передал Томасу для прочтения.
    Бывший священник развернул послание и пробежал глазами несколько предложений.
    Это написано рукой шерифского писаря, под диктовку шерифа. Здесь сказано, что пастухи обнаружили еще одно тело близ Хеквуд-Тора, на торфяниках. Еще один мертвец, похоже, тоже убитый ножом. Его нашли несколько дней назад, но только вчера в Эксетер прибыл возчик, который и привез это известие. Шериф хочет знать, займетесь ли вы расследованием, раз уж оказались поблизости, или… — Он умолк и неуверенно посмотрел на коронера.
    Ну, что там? Читай, что там дальше? — нетерпеливо потребовал Джон.
    Томас прочистил горло.
    — Он спрашивает, займетесь ли вы расследованием, или же люди шерифа проведут расследование так, как положено.
    Джон сплюнул на землю, словно стараясь избавиться от привкуса Ричарда де Ревелля во рту. Затем он вставил ногу в стремя и вскинул тяжелое тело на широкую спину Брана.
    — Я ему покажу «как положено», будь он проклят! — пробормотал он. — Гвин, выясни, где именно находится это местечко, — а ты солдат, ты находился в пути всю ночь, поэтому отправляйся передохнуть в дом лорда, пусть тебя там накормят. Скажешь управляющему, что ты посланник шерифа.
    Не прошло и нескольких минут, как Джон, Гвин и Томас уже ехали по дороге — снова вниз, в долину Вайдкоум, затем на запад, в сторону Дартмура, повторяя путь, который незадолго до них проделали двое мужчин, покинувших поместье часом раньше. У управляющего поместьем Гвин выяснил, что Хеквуд-Тор располагается на полпути к Тейвистоку и лежит чуточку в стороне от дороги, по которой они двигались днем накануне. Ближайшая от Хеквуд-Тор деревня называлась Сэмпфорд-Спайни.
    Езды было около трех часов, особенно с мулом Томаса, который проявлял гораздо меньше желания двигаться, чем когда они выехали из Эксетера. Джон подумал, что ему, наверное, стоило конфисковать кобылу и отдать ей своему писарю, вместо того, чтобы возвращать ее семейству погибшего, однако засомневался, что неопытный и тщедушный Томас смог бы с ней справиться.
    Когда троица достигла места, соответствующего по описанию тому, о котором говорил управляющий поместьем, они решили, что самый высокий тор и является тем самым тором, который упоминался в послании шерифа. Однако поблизости не оказалось ни единой души, чтобы подтвердить или опровергнуть их предположения.
    — Ну, и что теперь? — спросил Гвин, оглядывая безлюдные торфяники.
    Джон испытывал раздражение оттого, что местное население либо не знает о новом органе королевской власти, либо не уделяет ему должного внимания. Дело было даже не в том, что его задевало равнодушие к нему лично как королевскому офицеру, — просто его неизменная преданность королю Ричарду заставляла истолковывать такое безразличие как мягкую форму предательства. Он промолчал, и Гвин, не дождавшись ответа, предложил:
    — Давайте поднимемся наверх и сами посмотрим.
    Они развернули коней и направились к самому высокому холму к югу от дороги. По мере подъема через гребень правого откоса тора перед ними открывался все более широкий вид в глубокое урочище, где паслось стадо из нескольких сот овец, за которыми присматривали двое пастухов с собаками.
    — Спустись к ним и выясни, может, им что-то известно, — приказал Джон. Гвин пришпорил коня и скрылся за гребнем. Спустя несколько мгновений Джон увидел, как он помогает одному из пастухов подняться на спину мощной кобылы. Вскоре Гвин и пастух вернулись к тому месту, где их поджидали коронер и писарь.
    — Он знает, где лежит тело. Оно все еще там, чуть выше, в скалах.
    Следуя указаниям молодого пастуха, прижимавшегося к спине Гвина, они поднялись к вершине холма, где в живописном беспорядке валялись огромные гранитные валуны. Пастух, одетый в бесформенные шерстяные лохмотья, самое место которым было на свалке, соскользнул с коня и тут же исчез в расселине между двумя серыми скалами размером с небольшую хижину каждая.
    Остальные тоже спешились, и Джон велел Томасу остаться и присмотреть за лошадьми. К тому времени, когда коронер и его помощник догнали пастуха, юноша уже склонился над чем-то у подножия почти отвесной скалы. Пастух тыкал в покойника концом пороха и что-то бормотал себе под нос, из чего коронер заключил, что юноша, по всей видимости, слаб рассудком.
    — Ты что делаешь, недоумок! — прикрикнул на него Джон, отталкивая его ногой в сторону.
    Его взгляду открылся сильно разложившийся труп человека, в сидячей позе опершегося о скалу. В отличие от найденного в Вайдкоуме, этот труп частично мумифицировался. Кожа на его лице стала почти черной, как звериная шкура, и натянулась на скулах, словно надетая на череп маска. Глазницы ввалились, остались лишь пустые дыры. Губы высохли в форме круга, как будто застыли в непрекращающемся крике. Руки, торчащие из коричневой кожаной куртки, напоминали сухие прутья. Усохшая кожа обтягивала напоминавшие лапки паука костлявые пальцы с болтающимися на кончиках ногтями.
    Вместо того чтобы сгнить, он высох под солнцем и ветрами, — прокомментировал Джон с обычным для него профессиональным равнодушием.
    Интересно, как долго он тут валяется? — размышлял вслух Гвин, постучав по барабанной коже на лбу трупа согнутым пальцем.
    В пустыне, под палящим солнцем и при сухом воздухе, они могут оставаться в таком состоянии месяцами, — сказал коронер, вспоминая приобретенный в Палестине опыт. — А тут черви, лисицы и крысы уничтожили бы его за несколько месяцев, так что, думаю, он сидит тут недель пять-шесть, не больше.
    Он повернулся к пастуху, парню лет пятнадцати, который сидел на корточках неподалеку, с отвисшей челюстью пялясь на пришельцев из другого мира.
    Когда его нашли, ты знаешь?
    Недели две назад, сэр. Я плохо запоминаю время… кажется, два церковных дня назад. Это Уилл Баггот его нашел, сэр, искал отбившегося ягненка и наткнулся на него. Потом, через несколько дней, он сказал сельскому старосте, ну, когда вернулся в Сэмпфорд-Спайни.
    — Через несколько дней! — взорвался Джон. — И никакой погони, никто не сообщил шерифу или мне! Эти бездельники приводят меня в полное отчаяние. — Однако не было никакого смысла в том, чтобы кричать на пастуха, который не имел ни малейшего представления о том, что происходит за пределами его маленького мирка.
    — Давай разглядим его как следует, Гвин. Похоже, мы опять имеем дело с солдатом.
    Они осмотрели плотный кожаный камзол с уплотненными подплечниками и шипованными боками. На трупе до сих пор был надет плотно насаженный круглый шлем, напоминавший котелок из плотной грубой кожи, с широким отворотом, защищающим шею. На ногах — бриджи из крепкого полотна и сапоги с голенищами, достававшими выше лодыжек. Шпоры были на месте.
    — Ни перевязи, ни пояса для меча, но петли на бриджах разорваны, — заметил корнуоллец. — Можно не сомневаться, пояс, меч, ножны и кинжал украдены.
    Коронер не сводил глаз с сапог убитого.
    — Снова восточная работа, поверь мне. Вот этот стежковый узор — это мусульманских рук дело, как и на Хьюберте де Бонвилле. Так что перед нами еще один воин, вернувшийся из Крестового похода.
    Гвин поднялся и окинул труп взглядом с головы до ног:
    — И все-таки он не джентльмен. Одежда погрубее, не такая дорогая. Думаю, он был чьим-то сквайром или даже наемным солдатом.
    Джон, соглашаясь, кивнул головой.
    — Весь вопрос в том, как он умер. И почему его труп валяется здесь, в забытом Богом месте? И как долго он тут лежит?
    Ответа у Гвина не было. Неожиданно он что-то заметил, опять наклонился над трупом и сунул руку в разрез спереди камзола на покойнике. Он извлек на свет небольшое распятие из какого-то простого металла вроде олова или сплава олова со свинцом, но очень сложного узора и тонкой работы. Тонкая проволока, словно грубая филигрань, оплетала перекрестье распятия. Распятие свисало с шеи на кожаном шнурке, и Гвин попытался снять его, чтобы рассмотреть поближе. Усохшая голова трупа утыкалась подбородком в грудь, и Гвину пришлось приподнять ее, чтобы освободить шнурок.
    — Ну-ка, постой! — окликнул его коронер. Взгляни-ка сюда, на шею.
    Гвин снял шнурок, но голову трупа не отпустил, обнажая шею. Кожа на шее, защищенная от воздействия сил природы, была белого, чуть зеленоватого цвета. По всей шее, почти от уха до уха, тянулся разрез, из которого виднелись адамово яблоко, рассеченные мышцы и сосуды.
    — Для начала перерезанное горло, — мрачно обронил Джон. Существовала прочная связь между всеми теми, кто совершил полное опасностей путешествие в Святую землю, чтобы уничтожить осквернителей Иерусалима, и ему горестно было думать, что двое воинов, переживших все тяготы и лишения путешествия и войны в Палестине, вернулись домой только для того, чтобы оказаться убитыми, словно животные на бойне.
    Под взглядом мальчишки-пастуха, наблюдавшего за ними широко раскрытыми глазами, Джон и Гвин принялись раздевать покойника, чтобы осмотреть одежду и тело в, поисках иных следов. На обеих руках и на груди они увидели множество рубцов и шрамов, оставшихся после полученных в боях и заживших ран — привычная картина, потому что и на Гвине, и на самом коронере вражеские копья и мечи оставили напоминания о былых схватках.
    Когда коронер и его помощник сдвинули тело, под ним обнаружились пустые ножны, однако некогда находившегося в них кинжала не было. Они перевернули покойника, что не составило труда, поскольку в иссушенном теле не осталось и половины первоначального веса. На коричневой и сморщенной коже спины они увидели нечто, от чего и у коронера, и у его помощника одновременно взлетели вверх брови. Чуть левее позвоночника, сочленения которого проступали сквозь натянутую кожу, находилась рана длиной в дюйм, острая в нижнем конце, тупая и слегка надорванная сверху. Джон некоторое время смотрел на рану, затем повернулся к Гвину.
    — Такая же рана, в том же месте, — произнес он.
    Они опустили труп на место.
    — Немало людей погибает от удара в спину, — решил не торопиться с выводами Гвин. — И клинки у большинства ножей похожи, поэтому и раны одинаковые.
    Джон выпрямился и потянулся, разминая затекшую спину.
    — Два человека в Дартмуре, оба с левантийским оружием и доспехами, оба погибли от удара ножом в спину с разницей в несколько недель. Не слишком ли много совпадений?
    Гвин счел нужным промолчать.
    В отличие от де Бонвилля, одежда этого покойника почти не пострадала, хотя внутренняя часть камзола, нижняя туника и сорочка были черными от высохшей крови, обильно лившейся из артерий и вен перерезанного горла. Небольшой порез на спине совпадал с колотой раной, кровь из которой, по всей видимости, почти не шла.
    Под кожаным шлемом обнаружился участок проломленного черепа в высохшей крови, хотя сам шлем оказался целым. Светлые волосы покойника были коротко подстрижены.
    Ему нанесли сильный удар каким-то тупым предметом, — таково было мнение Джона. — Достаточно сильным, чтобы он потерял сознание и не сопротивлялся, когда ему перерезали горло… хотя к тому времени, возможно, он уже получил и удар в спину.
    Опять неожиданное трусливое нападение? — предположил Гвин.
    Джон пожал поникшими плечами, выражая сомнение.
    — Фитцхай, если помнишь, утверждал, что де Бонвилль в Хоунитоне был один. И мы совершенно не знаем, как долго труп провалялся здесь, хотя, без сомнения, этот человек погиб на несколько недель раньше Бонвилля. О какой связи можно говорить в таком случае?
    Рыжеусый корнуоллец снова посмотрел на ссохшийся труп.
    Одно могу сказать наверняка — по лицу беднягу никто уже не узнает, это точно. К тому же, если он обзавелся одеждой и доспехами в дальних краях, то даже близкие не смогут его опознать.
    Вот только распятие… По-моему, это корнуолльское олово. — Коронер смотал шнурок и сунул украшение в висящий на поясе кошелек. — Больше, собственно, у нас ничего и нет. Может, кто-то припомнит распятие. Ладно. Собери его одежду, да не забудь прихватить ножны. Хоть в чем-то нам повезло: от этого, по крайней мере, не несет, как от предыдущего.
    Пока они возвращались к тому месту, где Томас стерег их лошадей, коронер принялся рассуждать о своих служебных обязанностях:
    — Расследование по нему надо провести сегодня, не возвращаться же сюда завтра! — Солнца не было, однако он, подняв голову, посмотрел туда, где облака были прозрачными, и решил, что еще нет и полудня. — Томас, отправляйся пря-
    мо сейчас в деревню вместе с пастухами — как она там называется?
    Сэмпфорд-Спайни, если управляющий Норт-Холлом не соврал.
    Пусть они отправят телегу за покойником и отвезут его к церкви. Пусть староста созовет дюжину душ в качестве присяжных, и после короткого дознания мы похороним жалкие останки несчастного, — хотя с теми идиотами, что здесь обитают, это пустая трата времени. Сомневаюсь, что мы услышим от них что-нибудь путное.

Глава двенадцатая,
в которой коронер Джон встречается с епископом

    Эту ночь коронеру пришлось провести на полу собственного зала в доме на Сент-Мартин-стрит. Он добрался домой перед самыми сумерками, едва успев до закрытия городских ворот, для чего вынужден был постоянно подгонять коня во время тяжелого перехода, последовавшего за проведением дознания по второму мертвецу. Когда же Джон оказался дома, Мэри, угощая его ужином за длинным столом в холле, прошептала, что хозяйка заперлась в своей комнате и за весь день ни разу не показывалась.
    Уставший как собака, он поднялся по внешней лестнице, внутренне готовый к тому, чтобы лицезреть ледяную холодность жены. Однако, когда он толкнул дверь в ее покои, та не открылась. Он толкнул сильнее, но дверь была заперта на щеколду изнутри. Джон затарабанил в дверь кулаками, с каждой секундой ощущая, как в нем все сильнее закипает злость. Он кричал и колотил в дверь с такой силой, что его сосед Годфри Фитцосберн, серебряных дел мастер и глава своей гильдии, появился на приступке собственной спальни на верхнем этаже.
    Пыхтя от возмущения, Джон неохотно спустился по лестнице и разыскал на кухне Мэри.
    — Нет, ты представляешь, она заперла дверь и не пускает меня в спальню, чтоб ее!
    Служанка пожала плечами:
    — Ничего удивительного, если хотите знать. Она несколько дней дозревала. Вас сколько дома не было? Три дня и две ночи, вот она и не выдержала.
    — Как думаешь, Мэри, мне ее бросить?
    Служанка спокойно покачала головой:
    — Ну что вы, это все перегорит да выветрится. Ей слишком нравится быть женой королевского коронера. Она же не переживет насмешек других знатных женщин. Так что сидите тихо, и в конце концов все встанет на свои места.
    — А спать мне сегодня где прикажете? Она же меня собственной постели лишила! — пожаловался коронер.
    Мэри остановилась, подбоченившись, и заговорила с ним тоном, которым мать увещевает раскапризничавшегося ребенка:
    — Где хотите, но только не со мной! Выбор у вас есть. Можете отправиться в «Буш» и забраться под одеяло к любовнице, а можете переночевать в собственном доме, в холле. По крайней мере, не останетесь без крыши над головой. Учитывая, в каком состоянии сейчас ваша жена, я посоветовала бы вам остаться дома, если, конечно, вам не хочется, чтобы вас не пускали в спальню еще недельку-другую.
    Джон не мог не согласиться с рассудительностью ее доводов, и Мэри принесла из кладовки соломенный матрас и постелила его перед очагом. Она подбросила в огонь несколько крупных поленьев и постелила поверх матраса покрывало, а вместо подушки положила скатанный плащ.
    — Думаю, в Палестине и Австрии вам доводилось ночевать в местах похуже, чем это, — заявила служанка голосом, в котором, как показалось Джону, было не слишком много сочувствия. Впрочем, он с благодарностью завалился на наскоро устроенную постель, натянул на себя покрывало и через десять минут уже вовсю храпел.
    На следующее утро Джон счел необходимым доложить о событиях нескольких предшествующих дней шерифу. При всей нелюбви к родственнику он понимал, что должен информировать его о последних новостях по поводу нового убийства, особенно учитывая то, что и второй покойник был связан с Крестовыми походами. Позавтракав в одиночестве, он зашагал к замку, пересек двор, шлепая по никогда не пересыхающей грязи, и подошел к главной башне. Поднявшись по ступенькам над подвальным этажом, он оказался перед центральным входом. Вооруженные стражи, солдаты и всякий люд, сновавший туда-сюда по своим делам, почтительно расступились, давая пройти коронеру.
    Караульный сержанту внутренней двери, ведущей в кабинет шерифа, сообщил Джону, что шериф уже занят и беседует с кем-то из кафедрального собора. В скверном расположении духа Джон принялся мерить шагами выложенный каменными плитками пол перед кабинетом.
    В заполненном людьми центральном зале замка царила обычная деловитая суета. Сидящие за расположенными по периметру столами клерки писали что-то под диктовку просителей, желавших, чтобы суд графства выслушал их жалобу, или обращавшихся с личной просьбой к шерифу. Бродили рыцари, выглядевшие растерянными в отсутствие войн или хотя бы Крестового похода, которым можно было бы себя занять. Их сквайры, местные лендлорды, торговцы и мастера различных гильдий суетились, исполняя чьи-то поручения, или праздно сплетничали под стенами. Джон углядел в толпе своего соседа, беспутного мужчину средних лет, который славился своей слабостью к выпивке и женскому полу. Джон не испытывал к нему теплых чувств, а посему старался избегать его компании, тем самым вызывая раздражение Матильды, которая с удовольствием принимала двусмысленные комплименты Годфри Фитцосберна, сталкиваясь с ним на улице перед домом. Сосед, будучи главой гильдии серебряных дел мастеров, принадлежал к числу значительных людей в Эксетере, пользовавшихся заметным влиянием. Первые же слова, с которыми он обратился к коронеру, не подняли Джону настроения.
    — Какого дьявола вы вчера ночью подняли такой шум на лестнице, де Вулф? Неужели обнаружили в спальне вашей пышногрудой женушки любовника?
    Джон пробормотал что-то невнятное в ответ и повернулся к Фитцосберну спиной. Некогда привлекательный, обладавший какой-то грубой красотой мужчина, тот сейчас быстро превращался в развалину. Джон зашагал прочь, не в силах сдержать раздражения из-за затянувшегося ожидания, и, протиснувшись сквозь толпу, заметил констебля Ральфа Морина, которого уважал, считая разумным и умеренным человеком. Морин получил назначение на пост констебля от короля и потому не зависел от местных политических передряг. Замок Ружмон находился в ведении короны — очень мудрый шаг, предпринятый несколько лет назад, когда все Западные графства были опрометчиво отданы принцу Джону в качестве его собственного королевства. Замок, однако, был вне его подчинения, и когда Ричард Львиное Сердце, проявляя излишнее благородство, простил в минувшем году Джону его прегрешения, главный юстициарий убедил короля оставить самые большие замки в своем распоряжении. Дожидаясь, пока де Ревелль соблаговолит его принять, Джон перебросился парой слов с констеблем замка Ружмон и скоротал таким образом время. Затем Морин произнес нечто, что пробудило интерес коронера.
    — Помните парня, которого наши сержанты привезли несколько дней назад, из Хоунитона? Как я понимаю, вы распорядились поместить его в нашу тюрьму.
    Джон недоуменно уставился на него:
    Вы имеете в виду Алана Фитцхая, человека из Палестины?
    Совершенно верно. Я полагал, его бросили в камеру по вашему приказу.
    — Да нет же! Последние несколько дней я был в отъезде.
    Констебль пожал плечами:
    — Тогда, скорее всего, приказ отдал шериф. Можете спросить его сами — похоже, он наконец освободился.
    В мрачном настроении Джон приблизился к двери кабинета де Ревелля, и страж жестом пригласил его войти.
    Коронер заговорил уже на пути к столу, за которым размещался его шурин.
    Почему вы швырнули Алана Фитцхая в тюрьму? — спросил он.
    Потому что он — главный подозреваемый в подлом убийстве, — спокойным голосом ответил Ричард.
    Его вина ничем не доказана, — отрезал коронер. — Со времени нашего утреннего разговора не появилось никаких доказательств его участия в убийстве. Зачем же его запирать?
    Де Ревелль драматически вздохнул, поигрывая лежащим на столе пергаментным свитком.
    — Дорогой мой Джон, вы по натуре солдат, и солдат очень хороший, но совершенно наивны в вопросах политики.
    Скривившись, коронер наклонился, приблизив темноволосую голову к шерифу:
    Не надо смотреть на меня сверху вниз, шурин. Говорите прямо, что вы имеете в виду.
    Что управление графством — и даже страной, если на то пошло, — сродни партии в шахматы или танцам. Всегда имеется набор ходов или движений, которые обязательно нужно выполнить, в соответствии с ситуацией.
    — Давайте без обиняков. Выкладывайте все начистоту. Ричард снисходительно усмехнулся.
    Вот-вот, вы прямой человек, Джон, и предпочитаете прямоту выражения. Я хочу сказать, что когда влиятельный человек хочет, чтобы что-то было сделано, следует как минимум сделать хотя бы жест в этом направлении.
    Что-то я не возьму в толк, каким образом это связано с тем, что Фитцхай сейчас в кандалах?
    Никто на него кандалы не надевал— пока, во всяком случае. Он всего лишь наслаждается нашим гостеприимством в подвале этого здания. — Шериф погладил узкую бородку. — Истина, которая стала мне известна лишь вчера, должен признать, заключается в том, что пораженный недугом Арнульф де Бонвилль является старым и близком другом нашего епископа. Генри Маршалл обычно пребывает за пределами города, но эту неделю он проведет здесь, занимаясь посвящением в духовный сан новых священников. Он прослышал об убийстве и требует, чтобы злоумышленник, убивший сына Арнульфа, был пойман и повешен как можно быстрее.
    До коронера наконец дошло, к чему клонил шериф.
    — Ага, теперь ясно. Вам нужен козел отпущения, а тут под рукой оказался Фитцхай.
    Де Ревелль пожал узкими плечами:
    — Лучшего мы предложить не можем.
    Джон, потеряв терпение, всплеснул руками:
    — Так ведь против него нет никаких улик.
    Шериф мягко улыбнулся так, словно беседовал с неразумным ребенком:
    — Разве может что-либо препятствовать воле влиятельных людей? Думаю, нет нужды напоминать, что наш епископ Генри доводится братом Уильяму, маршалу всей Англии… кроме того, существуют способы получения доказательств, к которым, я чувствую, мне все больше хочется прибегнуть.
    Джон увидел всю бессмысленность препираний с Ричардом, поэтому коротко сообщил другие новости, поведав шерифу о втором убийстве, которое им придется расследовать в дополнение к уже имеющемуся. Хоть весть о найденном у Хеквуд-Тора трупе шерифу сообщили его собственные люди, они не знали о перерезанном горле, а саму находку сочли чересчур незначительной для того, чтобы его беспокоить. Теперь шериф заинтересовался и спросил, когда, по мнению Джона, этот человек был убит.
    — Я бы сказал, от четырех до шести недель тому назад. Точнее определить трудно, — ответил Джон.
    — Примерно в то же время, когда Алан Фитцхай прибыл в Англию и отправился в Плимут, вполне возможно, по идущей через Дартмур дороге. Не исключено, что мы сможем заставить его сознаться в обоих убийствах.
    Джону стало не по себе. Ему в голову приходила та же мысль, но в отсутствие хоть каких-либо Доказательств причастности Фитцхая к преступлениям он не был готов принести его в жертву из соображений внутренней политики. Однако шериф еще не закончил:
    — Я рад, что вы появились, Джон, — тем самым вы избавили меня от необходимости посылать за вами.
    — И зачем я вам понадобился? — грубо осведомился Джон, злясь на шерифа из-за его снисходительно-высокомерной манеры обращения.
    — Как я уже сказал, епископа очень опечалило известие об убийстве сына его близкого друга. Итак, он попросил нас обоих прибыть к нему на аудиенцию, чтобы обсудить этот вопрос — сегодня, после окончания дневного богослужения. Мы должны явиться в кафедральный собор в три часа пополудни.
    Предстоящий визит к епископу никак не поднял Джону настроения.
    — И вы, конечно же, готовы радостно пуститься в пляс под дудку этих треклятых клерикалов? — спросил он.
    Антипатия города по отношению к церкви проявлялась почти всегда и во всем. Эксетерская знать не находила себе покоя оттого, что кафедральный собор в городе обладал независимым статусом. Даже юрисдикция шерифа и коронера распространялась только на дороги, пересекающие кафедральную территорию.
    Однако в данном случае шериф, похоже, готов был ради собственных политических интересов на время забыть о неприязни. Епископ и регент были сторонниками принца Джона в его борьбе против короля Ричарда, и коронер знал, что симпатии де Ревелля тоже на их стороне. Джон де Вулф считал их предателями и никак не мог взять в толк, почему король с такой готовностью не только раздает помилования и прощения, но и оделяет брата милостями вместо того, чтобы просто швырнуть его в тюрьму.
    — Полагаю, вы придете на аудиенцию, Джон, — продолжал шериф. — Епископ регулярно встречается с архиепископом Кентерберийским. — Это было неприкрытое напоминание о том, что своим назначением на должность коронера Джон обязан Хьюберту Уолтеру.
    — Приду, приду, можете не волноваться, — пробурчал он. — Хотя бы для того, чтобы не дать вам проявить излишнее рвение в исполнении королевского закона.
    Генри Маршалл, епископ Эксетерский, жил в тени своего более знаменитого брата Уильяма, однако и сам при этом обладал множеством неоспоримых достоинств и, вне всякого сомнения, был более набожным, нежели значительное количество возведенных в епископский сан. Он не принадлежал к числу воинствующих прелатов, к каковым относился Хьюберт Уолтер, прославивший себя ратными подвигами в Крестовых походах. Генри Маршалл был настоящим аскетом и искренне жалел о том, что праведный, по его мнению, стиль церковной жизни кельтских времен канул в прошлое. Хотя сам он обитал в относительной роскоши, образ его жизни был умеренным по сравнению с собратьями по сутане. В качестве примера его праведности и глубокой набожности можно было привести введенный по предложению епископа обязательный взнос в размере полпенни, который каждое домовладение в Девоне и Корнуолле должно было уплатить собору на Троицын день — благотворительный акт, столь же популярный, как снег в августе.
    Вот с этим-то человеком и должна была состояться пополудни встреча Джона и его шурина. Когда они прибыли, богослужение только что завершилось, и пребендарии расходились. Когда же ни пребендариев, ни их викариев и псаломщиков не осталось, появилась высокая фигура епископа в сопровождении архидиакона Джона де Алекона. За ним маячил силуэт регента Томаса де Ботереллиса. Процессия проследовала из молельни в прилегающую крытую галерею, и архидиакон кивком пригласил коронера и шерифа присоединиться к ним на уединенном и спокойном квадрате в обрамлении колонн.
    Последовал приличествующий случаю обмен приветствиями, и оба гостя преклонили колени, чтобы поцеловать кольцо на руке епископа. Ричард де Ревелль проделал это с театральным драматизмом, коронер — со сдержанным неудовольствием.
    Епископ Генри, в темном плаще поверх белой сутаны и шапочке на голове, остановился между двумя арками, глядя на поросший травой двор. В отличие от внешних территорий, внутренние дворики вокруг собора поддерживались в чистоте и порядке.
    — То, что я слышал, Ричард, не может не вызывать тревоги, — произнес он тонким высоким голосом, на мгновение игнорируя коронера. — Арнульф де Бонвилль — мой старый друг. Наши семьи ведут свой род из одного и того же города в Нормандии, и у каждого из нас до сих пор сохранились там земли.
    Ричард де Ревелль всем своим видом выражал сочувствие и озабоченность.
    — Все верно, ваша светлость, мы все в печали. Лорд Арнульф, насколько я понимаю, при смерти, и весть о гибели старшего сына, убитого столь подло, без сомнения, станет для умирающего отца жестоким ударом.
    Лицемер, подумал Джон. Меньше всего его заботит семейство. Все, что ему нужно, так это похвала за повешенного преступника — даже если на самом деле тот ни в чем не виноват.
    Джон де Алекон повернулся к коронеру, намереваясь вовлечь его в беседу и напомнить епископу о его присутствии.
    Как я слышал, вы видели Арнульфа де Бонвилля, когда посетили Питер-Тейви, верно? Скажите, как он вам показался?
    Он наполовину мертв — и Господь проявит милосердие, если поскорее умертвит оставшуюся половину. Он ничего не понимает, он парализован и лежит в собственных экскрементах — не осталось ничего, чтобы задержать его на этом свете.
    — Да свершится воля Господня, — набожно проговорил епископ. — Никому из нас не под силу решить, каким образом мы покинем этот мир.
    Генри Маршалл резко повернулся и снова обратился непосредственно к шерифу:
    — Так что же делать, Ричард? Разве можно мириться с тем, что норманнский джентльмен убит у себя на родине? Нужно преподать мерзавцам урок, быстрый и вразумительный.
    Де Ревелль потер указательным пальцем переносицу:
    — У меня есть подозреваемый, ваша светлость, он уже в тюрьме. Думаю, нет смысла продолжать поиски, если виновный под рукой. — При этом шериф забыл упомянуть, что подозреваемый — тоже нормандец.
    Он признался в содеянном? — осведомился прелат.
    Пока еще нет — но я намерен подвергнуть его испытанию, чтобы покончить с делом как можно быстрее.
    Его слова привели коронера в ярость. Он впервые услышал о предстоящем испытании.
    — Погодите минуту, шериф. Расследование обстоятельств смерти Хьюберта де Бонвилля ведет королевский коронер, и виновный должен официально предстать перед выездным судом во время следующего приезда верховного суда в Эксетер. Вы не можете решать столь серьезные дела без участия королевского суда.
    Мертвенно-бледное лицо епископа с большими водянистыми глазами повернулось к Джону, как будто священнослужитель только что заметил его присутствие.
    На физиономии шерифа тут же появилось привычное страдальческое выражение:
    — Мой дорогой коронер, у вас, конечно, может быть собственный странный интерес к мертвецам, спрятанным сокровищам, развалинам и всему такому прочему, однако ваша юрисдикция не распространяется на подозреваемых в совершении преступления.
    — В чем дело? — подозрительно спросил епископ.
    Де Ревелль выступил вперед:
    — Джон де Вулф полагает, что может расследовать все случаи смерти самостоятельно, поскольку архиепископ Уолтер ввел этот бессмысленный институт коронеров. Что ж, он может позабавиться, описывая покойников, однако арест и наказание преступников по-прежнему остается моей обязанностью.
    — Разумеется, вы представляете соверена в Девоне, — кивнул епископ. — Не представляю, что кто-то может придерживаться иного мнения.
    В этот момент архидиакон счел необходимым вмешаться:
    — И все же, ваша светлость, наш брат в Кентербери специально направил коронеров в каждое графство страны всего лишь два месяца назад. Нельзя с такой легкостью отмахиваться от института, созданного совсем недавно.
    Генри Маршалл плотнее завернулся в плащ и посмотрел, прищурившись, на Джона де Алекона — все хорошо знали, что между ними существует антипатия, вызванная в первую очередь принадлежностью к противоборствующим политическим силам. Епископ получил назначение всего лишь в этом году, намного позже архидиакона, который вот уже восемь лет являлся членом ордена клерикалов и четыре года — архидиаконом. Если бы епископ занял свой пост первым, Джону де Алекону никогда не удалось бы подняться, и Генри Маршалл очень хотел бы избавиться от него прямо сейчас, но до сих пор подходящего случая для этого не представилось.
    — В вопросах расследования преступлений первое и последнее слово было и остается за шерифом, — проблеял он. — Если шериф считает, что арестованного им подозреваемого следует подвергнуть испытанию, то я, несмотря на то, что не обладаю мирской властью, полностью на его стороне и мысленно одобряю его действия. Это убийство не должно остаться безнаказанным — и наказание должно последовать незамедлительно, ради моего старого друга, пусть даже сраженного смертельным недугом.
    — Я прослежу, чтобы никаких задержек не возникло, ваша светлость, — подобострастно заверил его шериф. — Может, вы захотите назначить кого-либо из своих священников, чтобы они присутствовали при испытании, которое состоится завтра в замке через час после рассвета?
    Ритуал испытания имел религиозное происхождение, причем корни его уходили как в христианство, так и в язычество. Во время испытания подозреваемый подвергался жестокому физическому воздействию, чаше всего пыткам, которые нередко приводили к смертельному исходу. Все это делалось для того, чтобы получить сверхъестественные доказательства виновности или невиновности. В былые времена испытания устраивались под эгидой церкви — как правило, на принадлежащих церкви территориях, однако в последнее время все чаще и чаще церковь довольствовалась тем, что направляла кого-то из служителей, чтобы благословить церемонию — тем более что ходили слухи о намерении Ватикана запретить этот варварский ритуал.
    Епископ Генри вынес еще одно предупреждение: — Все эти распри и ересь между вами, представителями закона, должны прекратиться. Я хочу напомнить вам, что архиепископ Уолтер, по инициативе которого было создано коронерство, в ближайшее время намерен посетить епархию. Я убежден в том, что он захочет посмотреть не только на духовное здоровье паствы, но и узнать, как работает созданная им система отправления закона, поэтому ваши отношения не должны вызывать у него озабоченности. Вам все ясно?
    Не дожидаясь ответа, он повернулся и торжественной походкой зашагал прочь. Аудиенция завершилась. Участники встречи направились каждый в свою сторону — шериф с довольной ухмылкой на физиономии, а коронер — с лицом, напоминающим грозовую тучу.

Глава тринадцатая,
в которой коронер Джон присутствует на испытании

    Во многом против воли Джона испытание все-таки должно было состояться, и, нравилось это ему или нет, присутствие его было обязательным. Его неприязнь к ритуалу объяснялась не человеколюбием — и даже не здоровым скептицизмом в отношении полезности процедуры, — а тем, что доказывало, с какой легкостью ненавистный шурин может вмешиваться в работу коронера. К сожалению, о чем он жаловался Гвину на обратном пути из Дартмура, королевская власть еще не придумала способа четкого и ясного разделения обязанностей между коронером и шерифом.
    С неохотой Джон вынужден был признать, что в обязанности шерифа входят арест подозреваемых, расследование их преступлений и либо определение наказания на суде графства, либо содержание в тюрьме до прибытия королевских судей. Вполне очевидно, что воровство, грабежи, предательства и прочие подобные преступления однозначно подпадают под юрисдикцию шерифа — но ведь было тело покойника, а коронер обязан собрать и записать все факты, касающиеся убийства, чтобы затем представить их королевским судьям, далее притом, что он не вправе проводить суды. Кроме того, коронеру вменялось в обязанность проводить расследования по изнасилованиям и серьезным случаям разбоя и нападений, регистрировать факты — однако неясным оставалось, имеет ли шериф право проводить суды по этим преступлениям, как было заведено испокон веков, по крайней мере со времен царствования саксонского короля Этелстана.
    Как бы там ни было, пусть даже без серьезных на то оснований, но де Ревелль решил подвергнуть Алана Фитцхая испытанию, которое было назначено на следующее утро.
    Преодолев небольшое расстояние, отделяющее территорию кафедрального собора от дома, коронер узнал от Мэри, что жена так и не появлялась из своих покоев, поэтому, будучи не в настроении для очередной конфронтации, он в поисках пива и сочувствия отправился в «Буш». К своему вящему удивлению, он обнаружил сидящего в таверне на одной из скамеек Гвина, который поглощал баранью ногу, макая ее в луковую подливу, и заедал мясо хлебом, отламывая куски от огромной, похожей на обрубок бревна, буханки.
    — Тебя что, тоже жена из дому выгнала? — спросил он, опускаясь на стоящий напротив табурет.
    Гвин на минутку оторвался от бараньей кости и затряс головой:
    — Ее брат, ну, тот самый, который возчик, возвращался из Тонтона в Полруан и заехал к нам. Жена с детьми решили прокатиться с ним и навестить мать. Вернутся через пару недель, когда брат в очередной раз отправится в наши края.
    Появившаяся у стола Неста приветствовала нового посетителя квартовым кувшином эля и легким поглаживанием по плечу.
    — Джон, ты пришел в самое суетливое время. Я вернусь попозже, сначала соберу с постояльцев по пенсу и разложу их по постелям.
    В таверну только что вошли с полдюжины пилигримов в широкополых шляпах и с длинными посохами, возвращавшхся из Труро в Кентербери. Деловитая хозяйка постоялого двора засуетилась, прикрикнула на служанку, чтобы та принесла несколько дополнительных матрасов из кладовки наверху, и велела кухарке бросить в котел несколько лишних кусков мяса.
    Джон свернул черный плащ, швырнул его на скамейку и с облегчением приложился к кувшину с пивом:
    — Значит, мы оба на время стали холостяками, Гвин. Хвала Всевышнему, что существуют таверны, иначе мы оба свихнулись бы от голода и скуки. Чем в такие моменты занимается наш худосочный писарь, я просто не представляю, потому что он и носа не кажет в таверны, разве что вместе с нами во время поездок.
    Гвин, по своему обыкновению, неопределенно хмыкнул и оторвал последний кусок мяса от кости. Покончив с трапезой, он тыльной стороной ладони утер жир с усов.
    — Я слышал об Алане Фитцхае, — произнес он. Братство сержантов и стражей в замке Ружмон, похоже, знало способ почти мгновенной передачи информации и распространения слухов.
    О том, что он в тюрьме, или что его собираются подвергнуть испытанию? — уточнил Джон.
    И то, и другое. Только мне непонятно, чего они собираются добиться от него — если, конечно, он еще не все сказал— признания вины или доказательства невиновности?
    Коронер одним глотком влил в себя добрых полпинты эля.
    — Они хотят получить от него признание. Испытание в давние времена придумали священники, по крайней мере так они утверждают, хотя я лично вижу в нем мало смысла.
    Прежде чем ответить, Гвин оторвал от пропитанного подливой хлеба исполинский кусок и запихнул его в рот.
    — Это что-то вроде того, когда подозреваемых заставляют дотронуться до останков покойника, да?
    Джон нахмурился, и его морщинистое лицо приобрело суровый вид.
    — Но ведь что-то похожее случилось с нашим королем, когда в восемьдесят девятом старый Генри скончался в Чиноне.
    История гласила, что когда Ричард Львиное Сердце приблизился к телу отца, умершего накануне в аббатстве Фонт-револт, из носа и рта покойного пошла кровь. Ричард упал на колени, и заплакал, чувствуя себя виноватым в том, что ускорил смерть собственного отца.
    Джон не готов был отказаться от подобных суеверий, даже несмотря на то, что они дискредитировали его героя, Ричарда Львиное Сердце.
    Но ведь Ричард не убивал его, так ведь? — упорствовал Гвин.
    Нет, но помог разбить сердце старика, когда все его сыновья пошли против него. От мерзавца Джона ничего другого и ожидать не стоило, но как на это пошел Ричард, ума не приложу.
    Оба умолкли, мысленно заново переживая былые сражения и битвы. Спустя некоторое время Джон вернулся к делам насущным:
    — Если шериф заставит Фитцхая пройтись по девяти раскаленным докрасна плугам или что он там планирует для испытания, мы должны попробовать заранее получить от него как можно больше информации о Хьюберте де Бонвилле.
    Гвин тщательно вытер остатки луковой подливы со столешницы последней корочкой и затолкал ее в рот.
    — И как можно быстрее, — добавил он, прожевывая хлеб. — Половина тех, кого при мне заставляли пройти испытание, умирали от боли или ожогов в тот же день.
    Неста, покончив со своими обязанностями хозяйки постоялого двора, присоединилась к друзьям и попыталась столкнуть Гвина с его места:
    — Ступай, ты уже насытился, нечего рассиживаться. Забирай кружку и иди, погрейся у огня, дай мне поговорить с Джоном.
    Добродушный Гвин грузно поднялся со скамейки и присоединился к переговаривающейся у жарко пылающего очага группе мужчин, оставив Несту наедине с коронером.
    — Ты сможешь остаться сегодня ночевать? — напрямую спросила она.
    Он посмотрел на ее приятное открытое лицо и пожалел о том, что ему придется уйти.
    — Если верить моей служанке, это было бы тактической ошибкой, — произнес он с кривой улыбкой.
    — Да пошла она к дьяволу! — взорвалась рыжеволосая хозяйка, темперамент которой вполне мог сравниться с цветом ее волос. — С каких это пор она получила право решать, с кем тебе спать?
    Джон терпеливо рассказал ей о затянувшемся кризисе в семейной, жизни, и гнев любовницы утих с той же быстротой, что и появился. Она даже рассмеялась, когда он поведал ей о том, что предыдущую ночь провел на полу в холле, завернувшись в плащ, и быстро чмокнула его в щеку.
    — Ну ладно, дорогой мой, если не решишься бросить ее навсегда и переехать ко мне, совместив обязанности коронера с обязанностями хозяина постоялого двора, лучше черту не переступать.
    По сути, она пришла к тем же выводам, что и Мэри. Одноглазый подручный Эдвин приковылял с новым кувшином свежего эля из только что открытой бочки и уставился на парочку.
    — Рад снова вас видеть, капитан, — каркнул он, подмигивая Несте.
    В ответ она ударила его ногой по культе и резко велела заниматься своим делом.
    — Что нового насчет погибшего крестоносца, Джон? — спросила она. — Как и твоя дражайшая супруга, я в последние дни тебя не видела.
    Неста умудрялась быть в курсе всех последних слухов и сплетен в графстве. В выгодном для разведчика положении хозяйки постоялого двора, через который проходит великое множество всякого люда, она обычно знала все или почти все, но ничего о расследовании, проводимом Джоном.
    Коронер сообщил ей о своих последних находках и рассказал, что Алану Фитцхаю на следующее утро предстояло пройти испытание судом Божьим.
    — Ты как считаешь, это он убил крестоносца? — спросила Неста, прикладываясь к его кувшину.
    — Откуда мне знать? Он что-то наверняка скрывает, это заметно. Что-то произошло между ним и покойником, но обвинять его в убийстве нет никаких оснований.
    Мудрая Неста кивнула головой.
    — Для этого нужны мотивы, вот что тебе нужно выяснить, — поразмыслив, заявила она. — А что там со вторым трупом в дартмурских скалах? Ты думаешь, есть какая-то связь между ними?
    — Во всяком случае, оба были в Палестине, и хотя труп порядком истлел, на нем видны шрамы от заживших ран, полученных не более года назад. Только этого мало, чтобы увязать его с де Бонвиллем… хотя оба получили совершенно одинаковый удар ножом в спину, — добавил коронер в задумчивости.
    Джон буквально ощущал, как напряженно работает проницательный мозг Несты.
    — Почему бы не порасспросить о нем в Саутгемптоне? — предложила она. — Может, найдется кто-то, кто видел, что вайдкоумский мертвец прибыл из Франции не в одиночестве. Раз Фитцхай знал крестоносца, не исключено, что отыщутся и другие, кто его видел или что-то знает. Что он говорил — крестоносец был один в Хоунитоне?
    Джон согласился с ее доводами и заявил, что завтра же отправит Гвина, чтобы тот проехался с расспросами по различным портам на дорсетском побережье, вплоть до самого Саутгемптона, главного порта, куда прибывало большинство кораблей из Нормандии.
    — Ну вот! Оказывается, всего-то и нужно, чтобы к расследованию приложила руку женщина, — поддела его Неста. — Вам, мужчинам, вечно не достает воображения.
    Джон протянул руку под столом и сдавил ее бедро. Неожиданно для себя он почувствовал, что в жизни, кроме жутких преступлений, существуют и более приятные вещи.
    — Предлагаю подняться наверх и обсудить все в более уединенной обстановке, моя девочка, — тихо произнес он. — На ночь я остаться вряд ли смогу, но, думаю, меня вряд ли спохватятся дома, если я задержусь на несколько часов.
    На следующее утро, через час после того, как рассвело, они собрались в зловещей камере под главной башней замка Ружмон. Камера располагалась наполовину под землей. В нее можно было попасть по крутой лестнице, которая вела туда из грязного внутреннего двора — мрачное место, красноватое в отблесках нескольких факелов, воткнутых во вмонтированные в стену железные кольца. За камерой на том же уровне начиналась тюрьма. Темный проход вел в главный коридор, по обе стороны которого находились двери в камеры для заключенных. Внутри камер не было ничего, кроме цепей и грязной соломы. Джон де Вулф спустился по ступенькам, за ним семенил Томас. Гвин к тому времени уже отправился на восток в сторону портов.
    В сырой и мрачной камере уже находились шериф со своим бейлифом и констебль Ральф Морин, а также Томас де Ботереллис, кафедральный регент, посланный епископом в качестве представителя церкви. Караульный сержант и несколько вооруженных стражей выстроились вдоль стен.
    Спустившись, Джон увидел, что все присутствующие сгрудились вокруг большой металлической кадки высотой около трех футов, установленной на земляном полу на четырех крупных камнях. В глиняном очаге под кадкой пылали поленья и древесный уголь, за костром следил тюремщик Стиганд — грязный и невероятно толстый мужчина, который, опустившись на корточки перед костром, подбрасывал дрова в огонь, чтобы вода кипела не переставая.
    Ричард де Ревелль с притворным радушием приветствовал мужа своей сестры, словно они встретились для приятного совместного завтрака, а не для того, чтобы подвергнуть здорового человека пыткам, после которых он почти наверняка на всю жизнь останется калекой. Если до шерифа и дошли известия о ссоре Джона с женой, то он не подал виду и сразу же перешел к предстоящему делу.
    — Вы согласны с тем, что Фитцхай, хотя он вроде как даже и нормандец, на самом деле прожженный лгун? — сказал он.
    Джон неохотно согласился, подтвердив, что Фитцхай почти наверняка что-то от них скрывает.
    — Но это вовсе не означает, что он убийца. Зачем ему было убивать де Бонвилля?
    Ричард, как всегда элегантный, в ярко-голубой тунике, равнодушно отмахнулся:
    — Давайте посмотрим, что он нам скажет, когда наша небольшая церемония прочистит ему мозги, а дальше будет видно.
    Коронер нахмурился:
    — Тогда хоть дайте ему возможность во всем признаться заранее. Может, мы и так получим необходимую информацию, и незачем будет увечить человека?
    Шериф потер переносицу указательным пальцем, что он проделывал почти с той же частотой, с какой Томас де Пейн крестился.
    — Мы можем заодно добиться и признания. Убьем, так сказать, двух зайцев одним камнем — очень даже горячим камнем!
    Он рассмеялся собственной шутке, и к нему тут же присоединился регент, страдающий от ожирения священник с круглым восково-бледным лицом.
    — В результате испытания мы также узнаем, виновен он или нет, так что можно считать, что зайцев будет целых три, — захихикал он.
    Джону было не до смеха, однако дальнейшему веселью положил конец скрип отпираемой тяжелой тюремной двери.
    Двое стражей втолкнули в просторную камеру грязного Алана Фитцхая. Руки его были свободны, однако лодыжки были закованы в ржавые металлические скобы, соединенные цепью. Подталкиваемый охранниками, он по-стариковски шаркал ногами, то и дело спотыкаясь. По сравнению с последним разом, когда Джон его видел, Фитцхай сильно сдал. Одежда на нем была та же самая, однако измятая и перепачканная, она выглядела плачевно; волосы и борода спутались, щеки впали. Фитцхай моргал и щурился даже от неяркого света факелов, казавшегося ему ослепительным после адской темени тюремных казематов. Завидев шерифа, коронера и констебля, он тут же разразился негодующими воплями, крича о своей невиновности, пока один из стражей не дал ему пинка, заставившего закованного в кандалы мужчину упасть на колени и замолчать.
    Де Ревелль сделал шаг вперед и остановился перед пленником.
    — Все указывает на то, что ты виновен в грязном убийстве, — солгал он, — но сейчас у тебя есть последний шанс доказать свою непричастность к этому злодеянию в присутствии представителя церкви и офицеров короля Ричарда.
    Алан изумленно уставился на него:
    — Короля Ричарда! Если бы он знал, в каком я сейчас состоянии, он мечом доказал бы мою невиновность. Я сражался за него в Акре, в Арсуфе, в Яффе… и вот награда за мою преданность!
    Шериф, который за свою жизнь и близко не подходил к Святой земле, отмахнулся от стенаний воина:
    — Разве дело в этом, Фитцхай? Доблестный крестоносец погиб от руки злодея, та же рука принесла смерть еще одному человеку, вернувшемуся из Святой земли, и, похоже, оба преступления на твоей совести.
    Фитцхай явно испугался, и все же новость насторожила его:
    — Еще один убитый крестоносец? Кто? Я ничего об этом не знаю!
    Джон приблизился к потенциальной жертве.
    — Для нас всех очевидно, что в тот день, когда тебя привезли из Хоунитона, ты кое-что от нас утаил. Если ты сейчас поможешь нам установить истину, это облегчит твою участь.
    Наемник переводил взгляд с коронера на де Ревелля и обратно.
    Вы имеете в виду Хьюберта де Бонвилля?
    Выкладывай все, что знаешь, — кивнул Джон. — Прямо сейчас.
    Фитцхай помедлил, затем его взгляд упал на тюремщика, поддерживавшего огонь под чаном, и он не выдержал.
    — Если бы я рассказал вам обо всем несколько дней назад, то вы бы решили, что это лишь лишнее доказательство того, что между мной и де Бонвиллем пролилась кровь.
    Джон подумал, что на судьбу Фитцхая вряд ли повлияет то, что он собирается рассказать, однако придержал язык, давая ему возможность продолжить.
    — Когда мы высадились в Марселе, как я и говорил, образовалась группа крестоносцев из Англии и Уэльса, и мы решили двигаться через Францию вместе, чтобы сесть на корабль до Саутгемптона. — Он опустил голову и переступил с ноги на ногу, звякнув кандалами. — Ну… как водится у солдат, мы много пили и веселились… ясное дело, без девочек не обошлось. Мы не видели женщин по несколько месяцев — а некоторые даже годами. И, конечно, время от времени по ночам возникали потасовки.
    Де Ревелль потерял терпение:
    Нельзя ли побыстрее?
    Каждый из нас время от времени находил себе девчонку по дороге и развлекался — то в таверне, то на сеновале. Все, кроме этого самодовольного Хьюберта. Ему следовало пойти в священники. — Он покосился на регента.
    И каким образом это связано с твоими отношениями с де Бонвиллем? — рявкнул шериф.
    Где-то под Туреном я напился и притащил на постоялый двор девчонку. Да, мы все были изрядно пьяны, и женщины тоже. А потом девица заявилась ко мне с папашей и обвинила меня в том, что я ее изнасиловал. — Его голос взвился почти до пронзительного визга. — Ничего такого и в помине не было! Она сама хотела, а потом перепугалась, что останется с детенышем, и наврала папаше.
    Джону несметное количество раз доводилось слышать подобные истории — иногда они соответствовали действительности, иногда нет.
    — Тут Хьюберт де Бонвилль вдруг вспомнил о благочестии и выступил на стороне отца девицы, потребовал от меня, чтобы я признал за собой вину и расплатился с девкой и ее отцом золотом. Я посоветовал ему не совать нос в чужие дела. Ну, тут и началась драка. — Он поднял вызывающий взгляд на двух внимательно слушающих его офицеров. — Само собой, я одержал верх. Я измолотил дурака, как младенца. Из-за нашей стычки в таверне началась настоящая потасовка, его поддержали его приятели, мои друзья вступились за меня. На следующий день он уехал, осыпая меня проклятиями и обещая, что еще со мной встретится. Больше я его не видел до самого Хоунитона. Вот. Это была самая обыкновенная пьяная драка, и я о ней даже и думать забыл.
    Последовала тишина, нарушаемая только треском дров в пылающем под кадкой костре.
    — Да, очень правдоподобная история! — воскликнул шериф. — Скорее всего, это он тебя избил, и ты дождался момента, чтобы ему отомстить.
    — Есть ли кто-нибудь, кто может подтвердить истинность твоего рассказа? — спросил коронер.
    Фитцхай покачал головой:
    — Все, кто там был, давно уже разъехались по всем концам королевства. Но я клянусь, все правда от первого до последнего слова… и, видит Бог, я жалею о том, что увидел его в Хоунитоне, пусть даже и на удалении.
    Джон склонялся к тому, чтобы поверить Фитцхаю: история, на его взгляд, была вполне правдоподобной — типичная склока между путешествующими солдатами. Однако ни доказательств ее правдивости или вымышленности, ни логического пути нахождения истины он не видел. Коронер повернулся к шерифу:
    — Вряд ли он может сообщить нам что-либо новое. Какой смысл в том, чтобы подвергать его испытанию — или вообще держать под стражей?
    Де Ревелль засунул большой палец за разукрашенный узорами пояс.
    — По-моему, он врет. Но какая, собственно, разница? У нас есть способ установить истину. — Пальцем другой руки он указал в сторону чана с кипящей водой.
    Фитцхай взревел и попятился, но лишь заработал от охранника очередной удар в спину. Не успев переступить, он растянулся во весь рост на утоптанном земляном полу.
    Регент, одетый в длинный черный плащ, из-под которого виднелся белый стихарь, возложил на плечи вышитую епитрахиль, извлек книгу молитв и затянул бесконечную песнь на латыни, непонятную для всех, кроме Томаса де Пейна, который тут же принялся истово креститься.
    Джон не выдержал, разозлившись на всех и вся:
    — Это совершенно бессмысленный ритуал, и единственная его цель — показать епископу, что что-то сделано ради семьи де Бонвилль.
    Де Ботереллис неожиданно прервал монотонную проповедь и сердито посмотрел на коронера:
    — Будьте осмотрительнее в словах, де Вулф! Ваши высказывания очень напоминают святотатство. Церемония суда Божьего освящена христианством, ее благословил Святой отецв Риме, а также все наши епископы. То, что вы называете ее бессмысленным ритуалом, может быть расценено как ересь.
    Он возобновил чтение, а шериф величавой поступью проследовал к высокому чану над огнем.
    Камень уже на дне? — осведомился он требовательным голосом у Стиганда.
    На дне, сэр, добрых два фунта, булыжник со дна реки. Тот самый, что мы всегда используем для суда Божьего.
    Ральф де Морин, констебль замка, по должности являлся командиром стражей, и он дал сигнал охранникам начать подготовку к процедуре.
    Алан Фитцхай яростно сопротивлялся, стараясь вырваться из рук схвативших его стражей, однако они все же подволокли его к чану с кипящей водой. Пар клубился прямо у него перед лицом.
    — За что? — закричал он в отчаянии. — Я же сказал все, что вы хотели!
    Ричард де Ревелль и регент бесстрастно смотрели на беднягу, коронер же чувствовал себя отнюдь не безмятежно.
    Он больше ничего нам не скажет!
    В чем бы ни состояли ваши обязанности в других случаях, — оборвал его шериф, здесь вы всего лишь в качестве свидетеля, так что придержите язык.
    Джон не нашелся, что на это возразить, и ему оставалось лишь наблюдать, как стражи удерживают Фитцхая у кадки с водой.
    Регент скороговоркой пробормотал очередную молитву на латыни из книги, затем захлопнул ее и поднял правую руку — два соединенных пальца указывали в потолок, остальные были прижаты к ладони. Высоким фальцетом он пропел нечто нечленораздельное, после чего к все еще сопротивляющемуся и изрыгающему проклятия Фитцхаю обратился шериф:
    — Тебе повезло, отчасти потому, что мы признаем в тебе нормандца, а также потому, что ты сражался во славу Креста с осквернителями в Святой земле.
    Фитцхай презрительно плюнул в чан, и его слюна, угодив на раскаленный металл, с шипением превратилась в пар.
    — Повезло, куда уж больше! Очень странный способ воздаяния почестей за ратные подвиги!
    Де Ревелль проигнорировал его реплику:
    — Тебя могли заставить нести раскаленный прут или пройтись по лемехам. Испытание кипящей водой — самое легкое из имеющихся. — Он указал на булькающую поверхность воды. — Тебе, наверное, хорошо известно, что следует делать. Ты должен погрузить правую руку в воду по самое плечо и нащупать лежащий на дне камень. Ты достанешь его и бросишь на землю перед нами.
    Фитцхай побледнел, понимая, что время истекает, и помилования ждать не приходится, но когда исчезли последние остатки надежды, он собрался с силами; все же у него нашлась последняя просьба:
    — Только не правую руку, умоляю! Разрешите мне достать камень левой.
    Ричард де Ревелль удивленно взглянул на него:
    — Не все ли равно, человек?
    Регент прервал заунывные песнопения.
    — Положено делать все правой, — заявил он. — Так всегда было, и так должно быть.
    Джон де Вулф, сам бывший солдат, прекрасно понимал, почему несчастный обратился со столь неожиданной просьбой.
    — Он воин, и зарабатывает себе на жизнь в боях. Уничтожьте его атакующую руку, и вы обречете его на нищенство.
    Фитцхай бросил благодарный взгляд на коронера, который, похоже, был единственным, кто проявлял к подозреваемому хоть какое-то сочувствие.
    Шериф пришел в раздражение от затянувшейся заминки:
    — Черт с тобой, лезь туда хоть головой! Делай, что хочешь. А теперь сними тунику и сорочку.
    В ожидании неотвратимой агонии самообладание снова изменило Фитцхаю, и он возобновил сопротивление. Стражам пришлось стащить с него верхнюю одежду, обнажив мускулистый торс наемника, блестящий от пота в неверных отсветах факелов. Солдат стоял, вздрагивая от страха перед предстоящей пыткой, а священник в очередной раз прервал пение и заговорил своим обычным голосом:
    — Вы достанете камень из воды, как предписано указаниями святой церкви. Ваша виновность или невиновность в совершении преступления, в коем вы подозреваетесь, будет определена по тому, насколько велики будут повреждения на вашей руке. Если вы невиновны, Господь защитит вашу руку. Если же вы виновны, на ней будут видны следы ожогов.
    Несмотря на то, что Джону не впервые доводилось присутствовать на суде Божьем, бессмысленность ритуала была слишком очевидной, чтобы молчать:
    — Как можно сунуть руку в бочку с кипящей водой и остаться при этом невредимым?
    Де Ботереллис окинул его ледяным взглядом:
    — Не ставите ли вы под сомнение мудрость Святого отца, провозгласившего праведность христианских обычаев, существующих с незапамятных времен?
    К счастью, у Джона хватило благоразумия смолчать— даже коронер не может чувствовать себя в безопасности, если его обвиняют в ереси и богохульстве.
    — Сколько можно тянуть? — возмутился шериф. — Продолжайте.
    Он отступил в сторону, и регент осенил крестным знамением кипящую поверхность воды; его движение в точности повторил почти слившийся со стеной Томас.
    Страж подтолкнул Фитцхая к краю чана. Тот отпрянул, изрыгая последнюю порцию ругательств. Один из охранников схватил его за левую руку и потянул ее к воде. Наконец, приняв неизбежное, крестоносец прокричал:
    — Чему быть, тому не миновать! Отпустите, я сам.
    С диким воплем отчаяния и решимости он погрузил руку в булькающую парящуюся жидкость. Крича от боли сквозь сцепленные зубы, он наклонился так, что плечо почти исчезло под водой, шаря рукой по дну, пытаясь нащупать лежащий там камень.
    Издав оглушительный рев болезненного триумфа, он всем телом рванулся вбок, выбрасывая камень из чана с кипятком. Пролетев через всю камеру, камень ударился в стену, отскочил и упал на грязный пол, почти невидимый в валившем от него пару.
    Фитцхай скорчился от боли и рухнул на колени, не зная, что делать, прикрывая здоровой рукой обожженную. Томаса де Пейна тошнило под стеной до тех пор, пока Джон не прикрикнул на него, приказав взять себя в руки и заняться делом: что бы там ни было, все произошедшее надлежало записать на пергамент.
    Шериф и регент о чем-то негромко переговаривались между собой, а вооруженные охранники тем временем, проявляя сочувствие, насколько это было возможно, чтобы не привлечь внимания шерифа или Ральфа Морина, подняли Фитцхая с земли. Они помогли ему удержаться на ногах, пока с другого конца камеры к нему не подошел с несколькими пучками свежего сена и тряпками тюремщик Стиганд. Давно привыкший к подобного рода вещам, он осмотрел ожоги с клиническим интересом, изучая яростно-красную кожу, быстро вздувающиеся волдыри и местами отошедший верхний слой.
    Обложив обожженную конечность свежим сеном, что только усилило и без того невыносимую боль несчастного, он обмотал руку грязными тряпками, словно для того, чтобы она не рассыпалась на куски.
    Томас де Ботереллис закончил диалог с шерифом и обратился к Фитцхаю, который, с лицом белее снега, бессильно привалился к плечу одного из стражей.
    Ваша судьба будет решена в полдень, когда мы осмотрим руку. Покраснение кожи считается допустимым и неизбежным, поэтому приниматься в расчет не будет. Однако, если Всевышнему угодно будет сделать так, что на руке обнаружатся волдыри, отставшая кожа или нагноения, это станет доказательством вашей вины.
    И тебя повесят! — жизнерадостно добавил шериф.
    После заседания выездного суда! — уточнил Джон, — потому что убийство, в совершении которого вы его обвиняете, было занесено в мои записи раньше, чем вы его арестовали.
    Де Ревелль снисходительно вздохнул: — Ладно, какое бы решение ни было принято о времени повешения, он все равно отправится назад, в тюрьму.
    — Не надо выносить приговор до суда, Ричард, — загремел голос коронера. — Давайте дождемся полудня и осмотрим руку. Как знать, может, произойдет чудо, доказывающее, что перед нами ни в чем не повинный человек.
    Взгляд, которым наградил его шериф в ответ на благоглупости, красноречиво дал понять коронеру, что шурин верит в справедливость Божьего суда не более чем сам Джон, и просто хочет побыстрее повесить подозреваемого, чтобы заслужить похвалу епископа.
    — Посмотрим, коронер, посмотрим.

Глава четырнадцатая,
в которой коронер Джон получает известия из Саутгемптона

    Длинная стена с зубчатыми башнями вытянулась вдоль шумной пристани. От кораблей всех размеров со свернутыми на реях парусами у причала не было свободного места. Грузчики сновали по дощатым трапам, перетаскивая бочки, тюки и ящики; палубы опускались все ниже и ниже по мере того, как на побережье Солента усиливался отлив.
    Гвин из Полруана переходил от таверн к постоялым дворам, а от постоялых дворов к пансионам, коих было множество на оживленном портовом побережье длиной в полмили. Хижины, лачуги и наспех выстроенные складские амбары загромождали территорию; среди них своей основательностью выделялись каменные дома судовладельцев и торговцев шерстью. Гвин прибыл накануне вечером после того, как прочесал на побережье порты поменьше — Лайм, Бридпорт, Веймаут и Пул. Нигде следов Хьюберта де Бонвилля ему обнаружить не удалось, и теперь все свои надежды он возлагал на Саутгемптон. Ему представлялось маловероятным, чтобы возвращающийся на родину из Крестового похода воин пересек пролив восточнее, если группа, в которую входил Фитцхай, направлялась к Харфлеру, что на берегах Нормандии.
    К середине утра массивный корнуоллец успел посетить с полдюжины припортовых питейных заведений, и даже его железный организм начал ощущать последствия употребления эля, кружку которого приходилось выпивать в каждой из посещаемых им таверн. Чтобы немного передохнуть, Гвин присел на минутку на швартовую тумбу — обрубок ствола, вмонтированный в каменную пристань, со следами канатов тысяч швартовавшихся к ней кораблей. Один из таких кораблей был привязан к тумбе и сейчас, и канаты поскрипывали, когда корпус судна покачивался на легких волнах, приходящих из открытого моря со стороны острова Уайт.
    Это был фламандский корабль, на который тюк за тюком погружалась английская шерсть. Тюки втискивали в огромные мешки из дерюги и накрепко привязывали канатами. Пары переносящих тюки грузчиков непрерывной цепочкой растянулись по трапу.
    Через некоторое время в голове у Гвина посветлело, и он неожиданно обнаружил, что проголодался и ему необходимо что-нибудь твердое, чтобы впитать булькающее в желудке озеро пива. Поднявшись со швартовой тумбы, он зашагал по диагонали через оживленную пристань, по которой сновали развозчики с ручными тележками, мускулистые грузчики, моряки и торговцы. Волы и ломовые лошади волокли со скрипом тяжелые груженые повозки с горами тюков шерсти, бочонками или кувшинами вина, кегами сушеных фруктов из южной Франции, сушеным мясом и рыбой для снабжения королевской армии в Нормандии. В воздухе витали сотни самых разных запахов, от аромата дорогих заморских приправ до вездесущей вони навоза, кучки которого, оставленные волами и лошадьми, виднелись повсюду.
    Маневрируя между пахучими лужами и переступая через канаты, Гвин направлялся к очередной таверне — большому деревянному строению с оштукатуренными стенами, крытому гонтом из древесной коры. Над единственной дверью таверны висела грубо сделанная позолоченная металлическая корона. Внутри, в дымном и шумном помещении, кипела такая же бурная деятельность, как и в доках снаружи. Пользуясь преимуществом своего роста и веса, Гвин пробил себе дорогу к свободному месту на деревянной скамье под окном, представлявшим собой не более чем дыру в стене с вертикальными деревянными перегородками.
    После довольно долгого непонимания неряшливая девушка, которая, судя по акценту, была родом, скорее всего, с далекого севера, наконец-то поняла корнуолльский диалект гиганта и принесла ему булку грубого хлеба, сыр, баранину и очередную порцию пива. Наполняя желудок, Гвин заглянул в кошелек, проверяя состояние своих финансов. Две ночи он провел в дороге, еще две ночевки понадобятся, чтобы вернуться в Эксетер. Таким образом, вся поездка обойдется по меньшей мере в восемь пенсов, и Гвин подумал, что коронер Джон, наверное, достаточно богат, раз позволяет себе такие траты.
    Он знал, что рыцарь получает какие-то доходы от партнерского участия в торговле шерстью, но Гвин подозревал, что часть конфискованного имущества, вырученных от его продажи денег и штрафов его хозяин утаивает от казны, чтобы покрывать текущие расходы.
    Пока Гвин пережевывал незамысловатую еду и размышлял над финансовым положением хозяина, его сосед за столом допил остатки пива и ушел. Почти мгновенно к освободившемуся месту устремился кряжистый мужчина. Он тяжело опустился на скамью и задел Гвина, который в этот момент подносил к окаймленному усами рту кусок сыра.
    — Прости, приятель — тесновато тут, черт возьми.
    Поскольку у новоприбывшего хватило разума извиниться, Гвин пробормотал нечто невразумительное в ответ, заметив, однако, что его сосед с коротко остриженными волосами и крепкой бычьей шеей похож на солдата. На нем был такой же камзол из толстой кожи, что и на самом Гвине, на широком поясе висел изогнутый кинжал явно восточной работы. Когда новый посетитель поднял руку и помахал ею, подзывая служанку, на пальце блеснуло широкое золотое кольцо с выгравированным рисунком в виде полумесяца.
    Гвин воспользовался объединявшим всех солдат чувством боевого товарищества, чтобы затеять разговор, и обнаружил в собеседнике неистощимый источник информации. Солдата звали Груффидд, он был валлийцем, родом из Гвента, поэтому мог довольно сносно поддерживать беседу на родном для Гвина корнуолльском диалекте. Груффидд провел в Палестине почти два года, и период его наемной службы в качестве лучника частично совпадал с периодом пребывания в Палестине Гвина и Джона де Вулфа. Поэтому неудивительно, что у них обнаружились общие знакомые места, люди и битвы.
    — Я вернулся всего два месяца назад, и сейчас меня наняли, чтобы я подобрал дополнительных людей для нынешней кампании короля против Филиппа во Франции.
    Гвин спросил Груффидда, не знает ли тот кого-либо из возвратившихся крестоносцев, в частности Хьюберта де Бонвилля или Алана Фитцхая. С утвердительным возгласом Груффидд хлопнул его по плечу.
    — А ты откуда знаешь эту парочку? — протрубил он в ответ. — И тот, и другой были здесь, только в разное время. Фитцхаю я предложил новый контракт на войну во Франции, но он сказал, что сначала хочет навестить свою женщину. И если ему не удастся подыскать подходящую войну на западе, обещал вернуться ко мне, только больше я его не видел.
    Гвин сокрушенно покачал головой над кружкой с пивом:
    — И не увидишь, разве что у тебя найдется работа для однорукого воина. — Он рассказал Груффидду, что приключилось с Фитцхаем, завершив повествование сообщением о том, что наемнику предстоит испытание судом Божьим.
    На лице валлийца появилось сочувствующее выражение; за время знакомства с Фитцхаем он явно успел с ним подружиться.
    И все это произошло с ним из-за де Бонвилля? А его, ты говоришь, прикончили?
    Фитцхая держат в тюрьме как главного подозреваемого — при том, что доказательств его виновности почти нет.
    Груффидд встряхнул большой головой:
    — Не представляю его в роли убийцы — да, он может убивать, но только когда ему платят, и на поле брани.
    Гвин покончил с трапезой и промочил горло глотком пива.
    — А шериф придерживается другого мнения, хотя на самом деле ему любой ценой нужно найти преступника. Однако расскажи мне еще о де Бонвилле.
    Валлиец не заставил себя долго упрашивать. Он поведал Гвину о сплетнях, описывавших ссору и потасовку между двумя мужчинами во Франции, что стало новостью для корнуолльца, поскольку он покинул Эксетер еще до того, как Фитцхай рассказал о произошедшем инциденте. Тем не менее Груффидд не придал драке особого значения, считая ее, как и коронер, рядовой размолвкой не поладивших между собой солдат. Зато он сообщил Гвину, что при де Бонвилле находился сквайр, саксонец по имени Эльфгар де Тотнес. Они познакомились в Палестине и возвращались домой через Францию вместе, в той же группе, что и Алан Фитцхай. Гвин попытался получить от Груффидда описание внешности Эльфгара, но тот, кроме крепкого телосложения и довольно светлых волос — что вполне подходило под описание половины мужчин саксонского происхождения в Англии, — ничего припомнить не смог.
    — Значит, они вдвоем покинули порт и отправились в Девон? — спросил Гвин, почти не надеясь получить дополнительную информацию.
    К его удивлению, собеседник отрицательно покачал головой.
    Нет, дело было не так. Я попытался уговорить Эльфгара записаться на войну с французами — мне за каждого новобранца платят по пенсу, — пояснил он. — Но ему хотелось прежде повидать семью в Тотнесе. К тому же хозяин велел ему сначала отправляться в его поместье, какое-то местечко у черта на куличках, где-то за Дартмуром, насколько мне помнится.
    Почему они не поехали вместе?
    При де Бонвилле еще оставалось шестеро солдат. Они вместе добирались из Марселя, и он собирался расплатиться с ними здесь, в Саутгемптоне. Эльфгар, когда извинялся, что не может присоединиться к моей армии, сообщил мне, что его хозяин намерен продать кое-какое золото из привезенной из заморских краев добычи. Ему нужны были деньги, чтобы расплатиться с солдатами, да и у него самого денег было негусто, так что он собирался пробыть здесь еще некоторое время, обхаживая ювелиров в поисках самой выгодной цены. — Груффидд усмехнулся и поддел Гвина локтем. — Хотя мне кажется, что он просто хотел провести недельку в саутгемптонских борделях.
    Гвин задумался — как истолковать полученные сведения с учетом истлевшего трупа близ Хеквуд-Тора.
    — Получается, что сквайр отбыл раньше хозяина, так?
    А когда де Бонвилль отправился, случаем не помнишь?
    Однако Груффидд исчерпал свои запасы информации.
    — Нет, ты уж извини, но этого я не знаю. Я сталкивался с ним в городе еще несколько раз пару недель после разговора с Эльфгаром, — он, кстати, уехал в тот же день. А де Бонвилль мог пробыть здесь и больше, только тут я тебе ничем помочь не смогу.
    Гвин заказал для них обоих еще кувшин эля, и они выпили, уже по-настоящему сдружившись. Затем ему пришла в голову новая мысль, и он задал вопрос, не рассчитывая, впрочем, на удачу:
    — А ты случайно не встречал в последнее время еще одного солдата, саксонца, у которого не хватает двух пальцев?
    Валлиец разразился громоподобным смехом и смачно хлопнул Гвина по широкой спине:
    — Не хватает двух пальцев! Я могу назвать человек двадцать или тридцать беспалых солдат, покалеченных во время войн с армией Филиппа во Франции или прогневивших чем-то своих баронов в Англии. И вдобавок нескольких лучников, по большей части из Гвента, получивших свое зато, что не на того поставили, когда в прошлом году начал выкидывать фокусы принц Джон.
    — Этого зовут Небба, — уточнил Гвин.
    Груффидд рассмеялся еще громче:
    — Небба! Этот сукин сын! Я не подпустил бы его к себе ближе чем на расстояние полета стрелы!
    Соломенные брови Гвина удивленно взлетели вверх. Похоже, его собеседник знал каждого солдата в христианском мире.
    — Бога ради, расскажи мне о нем! Надеюсь, он не из той же компании, что прибыла из Харфлера? Или он высадился вместе с ними?
    Наемник покачал головой:
    — Нет, Небба был не с ними. Крестовые походы не для него, хотя он готов запродать душу любому, кто заплатит больше. Он несколько месяцев назад вернулся из Вексена — воевал за Ричарда, но тут его поймали французы, и он остался без двух пальцев. Ему еще повезло, а мог бы лишиться чего-то более ценного или даже головы.
    — Так что с ним случилось?
    — Я уговорил его вернуться в Нормандию уже в качестве копьеносца, потому как лучника из него уже не получится. Так вот, дожидаясь прихода корабля, он поиздержался и ограбил дом какого-то торговца здесь, в Саутгемптоне. Торговец застал его на месте преступления, началась драка, и Небба заколол его насмерть.
    Гвин запустил пальцы в спутанную бороду.
    — Заколол, говоришь?
    — Так это же самый обычный способ убийства в мирное время, ты не согласен? — заухал валлиец. — Ну так вот, поднялся шум и гам, за ним устроили погоню, да только он оказался прытким, успел добраться до церкви Святого Михаила и получил там убежище.
    Рассказчик на мгновение умолк, чтобы отхлебнуть глоток пива из кружки.
    — Ну, — вперил в него ожидающий взгляд Гвин, — и что дальше?
    — А дальше, спустя пару дней, он смылся оттуда и скрылся в лесах Нью-Форест. Его, конечно, горожане прошляпили, те, что церковь охраняли. Да и неудивительно, все-таки у каждого есть дела поважнее, чем день и ночь торчать под церковью и следить, не высунет ли нос какой-то воришка. Короче, он пустился в бега и исчез в лесу. А я недополучил свой честно заработанный пенни, потому как на отходящий во Францию корабль он не явился. Одному только Богу известно, где он сейчас.
    Гвин хмыкнул в кружку с пивом:
    — Не только Богу — я могу сказать. Отсиживается в маленькой деревушке возле Дартмура.
    На какое-то время он умолк, размышляя. Неужели Небба замешан в убийстве де Бонвилля? Тот погиб от удара ножом, а Небба, как выяснилось, с ножом управляется с тем же мастерством, что раньше — с луком; с другой стороны, Груффидда, совершенно прав в том, что убийства с применением ножа столь же часты, как крестные знамения Томаса де Пейна. И тем не менее странно, что беспалый лучник объявляется вот уже во втором месте, связанном с погибшим Хьюбертом. Гвин мысленно пожал плечами и, чтобы перевести мысли в другое русло, отхлебнул эля.
    — Коронеру будет интересно услышать об этом, вот только не думаю, что то, что ты рассказал, поможет нам разгадать загадку, над которой мы сейчас ломаем головы.
    Больше ничего интересного Гвину от Груффидда добиться не удалось, и он, купив валлийцу напоследок кварту пива и поболтав немного о перипетиях Крестовых походов, решил, что настало время отправляться домой. По крайней мере, он выяснил, что де Бонвилль был не сам, а в сопровождении сквайра, узнал имя последнего да еще то, что сквайр исчез примерно за две недели до смерти де Бонвилля. К тому же, в который раз всплыло имя Неббы.
    Он вышел из таверны и направился к ночлежке, чтобы забрать коня и пуститься в долгий обратный путь до Эксетера.
    По прошествии почти двух суток, незадолго до заката, корнуоллец вернулся в Эксетер и отправился в замок, в кабинет коронера Джона над привратницкой, чтобы доложить ему о своих находках. Он утомленно поднимался по узкой лестнице под голоса церковного хора, доносившиеся до него из маленькой
    часовни Святой Марии, расположенной сразу за главными воротами.
    Коронер был не один — в кабинете находился Ральф Морин — и Гвин прислушался к тому, что говорил последний.
    — Я опасаюсь за его жизнь— боюсь, он настолько плох, что не дотянет до повешения, — рассказывал констебль. — Вся рука, от плеча до кончиков пальцев, загноилась. По-моему, запеленать ее сеном было ошибкой, ему только хуже стало — мне кажется, в заплесневелой траве содержатся какие-то яды, которые и вызывают загноение.
    — Его до сих пор держат в сырой камере? — спросил Джон.
    — А где же еще — при этом бестолковый Стиганд не имеет ни малейшего представления о том, как надо лечить больного человека. Фитцхай бредит от лихорадки из-за воспалившейся руки. Если не произойдет чуда, он через день-другой отдаст Богу душу. Ну, а де Ревелль и регент, разумеется, истолковывают его состояние как божественный знак, подтверждающий его вину, — хотя, на мой взгляд, шериф предпочел бы повесить его, а не потерять в результате болезни. Констебль повернулся, чтобы уйти, и Джон крикнул ему вслед, что попытается перевести больного заключенного из тюрьмы под опеку монахинь, которые, по крайней мере, знают, что такое гигиена.
    — Ну, Гвин, рассказывай, какие новости привез для меня. Устраивайся поудобнее и выкладывай, а наш маленький писарь пусть пока попрактикуется в латыни.
    Томас сидел за столом, заканчивая описание подробностей состоявшихся утром казней. Необычным в них было то, что один из казненных преступников являлся весьма состоятельным торговцем зерном, которому принадлежали и земли за пределами города, в Сазернхее, и поместье в Тейнмауте. Его поймали на том, что он мухлевал с весом зерна и при покупке, и при продаже. Ходили слухи, что занимался он этим с ведома и под прикрытием нескольких влиятельных горожан, за что последние получали свою долю от нечестной прибыли. Власти, однако, смогли удержать их имена в тайне, а торговец в результате оказался козлом отпущения. Джон испытывал сильные подозрения по поводу Годфри Фитцосберна, живущего по соседству на Сент-Мартин-лейн, однако доказать что-либо было невозможно. Как бы там ни было, когда суд графства под негодующие крики членов гильдии признал торговца виновным и приговорил к повешению, многие знатные горожане наверняка вздохнули с облегчением оттого, что купцу навсегда закроют рот. Теперь коронер считал своей главной задачей проследить, чтобы деньги и имущество, конфискованные в пользу королевской казны, попали в казначейство, а не исчезли бесследно, разворованные кем попало. Поэтому он велел Томасу составить полный перечень всего имущества торговца, чем тот в данный момент и занимался, скрупулезно записывая все на пергамент.
    Пока клерк возился с пером и чернилами, Джон выслушал отчет Гвина о счастливой встрече с валлийцем в Саутгемптоне.
    — Теперь, по крайней мере, мы знаем, что он был со сквайром, и что де Бонвилль послал сквайра, чтобы тот предупредил семью о его прибытии, — завершил повествование помощник коронера. — И вот что интересно — то и дело, то тут, то там всплывает имя Неббы, хотя при чем он тут, просто ума не приложу.
    Джон задумался над полученной информацией, и морщины на его сосредоточенном лице, уходящие вниз от уголков рта, стали глубже. После долгой паузы он произнес:
    — Один вопрос влечет за собой новые проблемы. Во-первых, труп с раной в спине и перерезанным горлом — это труп Эльфгара или нет? И почему тогда в Питер-Тейви никто не справился о сквайре Хьюберта?
    Устроившись на своем любимом месте на подоконнике, корнуоллец запустил пальцы в рыжие усы.
    — Скажем, на последний вопрос ответить несложно. Насколько мне известно, о существовании Эльфгара они просто не знали. Когда Хьюберт отправлялся в Крестовый поход, он присоединился к компании воинов из той местности, что прилегает к Тейвистоку. Вся группа села на корабль, пересекавший пролив. Хьюберт мог познакомиться где угодно.
    Джон согласился с таким объяснением.
    Но это означает, что у нас нет возможности опознать тело, даже если бы оно и сохранилось в достаточно хорошем состоянии, чтобы разглядеть черты лица или хотя бы особенности фигуры. И как же, будь оно все проклято, мы теперь узнаем, он это или нет?
    Зато нам известно, что он из Тотнеса, — рассудил Гвин. — Если поспрашивать там, что-нибудь наверняка выяснится. Сложность заключается в том, что он, в отличие от де Бонвилля, пострадал от разложения так, что его мать родная не признает.
    — Кроме того, от его одежды и вещей тоже мало проку, если он провел в Леванте год или два… Но постой-ка! Мы совсем забыли о странном распятии.
    Гвин соскочил с подоконника и направился к стоящему в углу грубому деревянному сундуку, в котором хранилась всякая всячина. Покопавшись, он извлек на свет украшение, снятое с шеи покойника, а заодно и пустые ножны от кинжала.
    — Хотя, как знать, может, эту штуковину он тоже в Палестине раздобыл, — заметил он.
    Джон взял у него маленький крест и принялся внимательно его изучать, вертя в крепких грубых пальцах.
    — Нет, он сделан почти из чистого олова. А большая часть олова в мире добывается в Девоне и Корнуолле, так что, скорее всего, он захватил распятие с собой, как напоминание о доме. Может, кто-то и узнает его — во всяком случае, мне раньше ничего похожего видеть не приходилось.
    Он щелкнул пальцами, привлекая внимание писаря:
    — Завтра встаешь вместе с петухами, Томас. Тебе придется прокатиться на своем звере до Тотнеса, а затем подняться в Дартмур. Попытаешься выяснить что-нибудь об Эльфгаре.
    Томас застонал в ответ, и Гвин, которого здорово рассмешило отчаяние писаря, выхватил перьевую ручку у него из пальцев и заткнул за ухо клерку.
    — Радуйся, святоша! Тотнес знаменит своими красивыми девушками. Клянусь, ты у них будешь нарасхват — лучше, чем гоняться за будущими монахинями, правда?
    Если бы взгляд Томаса мог убивать, бездыханный Гвин из Полруана, без сомнения, свалился бы на пол в тот же миг.

Глава пятнадцатая,
в которой Томас де Пейн отправляется шпионить в Дартмур

    На следующий день, несмотря на пронизывающий восточный ветер, обрывающий с деревьев последние осенние листья, на Сент-Мартин-лейн появились признаки легкой оттепели. Когда Джон в одиночестве и мрачном настроении поглощал в полутемном холле завтрак, неожиданно появилась Матильда и уселась на привычное место в противоположном конце длинного стола.
    Не было произнесено ни слова, она по-прежнему игнорировала его, однако ее появление означало, по крайней мере, начало процесса примирения после целой недели враждебного противостояния. Вошла Мэри. Она молча поставила перед хозяйкой еду и чашку горячего вина, незаметно подмигнув Джону из-за белых рюшек на капоре Матильды.
    Коронер пробормотал приветствие, которое его жена пропустила мимо ушей, затем решил благоразумно хранить молчание, опасаясь отпустить неуместную реплику, способную стать поводом для возобновления боевых действий.
    В конце напряженной трапезы Матильда поднялась из-за стола и поплыла к двери. Джон, демонстрируя нехарактерную для него галантность, со всех ног бросился к двери и распахнул ее перед женой, за что был вознагражден нечленораздельным междометием, которое принял за выражение благодарности. После этого Матильда вновь уединилась в своих покоях.
    — Ну вот, дела пошли на лад, сэр Джон, — бодро отметила Мэри, быстро убирая со стола оставшиеся после завтрака крошки и посуду.
    — Душенька наша, похоже, не очень отходчива, — прошептал он, не забывая ни на секунду о выходящем наружу окне спальни на втором этаже. Служанка подхватила со стола две миски и чашки, смахнув крошки на пол для Брута.
    — Зато вы последние несколько дней пай-мальчиком были, домой приходили каждый вечер, в «Буше» не пропадали целыми днями, — сказала она. — Надеюсь, сегодня ночью вам и в постель позволят вернуться, так что не придется укладываться на полу перед очагом.
    Когда Мэри проходила мимо Джона с посудой, он протянул руку, чтобы шлепнуть ее по ягодице, но она увернулась и, остановившись в двери, предупреждающе погрозила ему пальцем.
    Он усмехнулся, что было редкостью в последние дни, затем забрал из прихожей пояс с кинжалом в ножнах, накинул короткий плащ, вышел навстречу холодному ветру и направился в свой кабинет в замке.
    Тот же самый ветер, порывы которого время от времени приносили с собой горсти ледяной крупы, большую часть дня преследовал Томаса де Пейна на пути из Эксетера в Тотнес, а затем и выше — в блеклые пустоши Дартмура.
    Хотя Гвин из Полруана отпускал массу шуточек в адрес мула Томаса, — и даже коронер временами намекал, что неплохо было бы писарю обзавестись лошадью, — выносливое животное весь день трусило с завидной скоростью. Пусть и довольно медлительный по сравнению с более крупными животными, на которых путешествовали другие мужчины, мул практически не знал, что такое усталость, и в среднем преодолевал за день почти такое же расстояние, что и лошади.
    Томас добрался до Тотнеса примерно через три часа после рассвета и довольно быстро покончил с первой частью порученного ему задания. Даже без сутаны, он тем не менее умел находить общий язык с братьями-клерикалами, в особенности с теми, кто не знал его печальной истории. Поэтому во время всяческих поездок писарь по обыкновению направлялся первым делом к местному священнику.
    За кружкой слабого эля — который Томасу не пришелся по вкусу, однако выбирать было не из чего, кроме, разве что, сидра и простой воды — он вскоре выяснил, что Эльфгар действительно был уроженцем Тотнеса. Он родился в имении, а его мать и сестра до сих пор работали прачками в поместном доме. Они были чистокровными саксонцами, их прадед по материнской линии лишился своего обширного земельного надела из-за нашествия нормандцев. Это произошло вскоре после переписи населения и земель в Книгу Судного дня, предпринятой почти сразу же после Завоевания. Священник, сам наполовину саксонец, рассказывал об этом с горечью, однако главным для Томаса был его рассказ о Эльфгаре, который, будучи профессиональным воином, покинул деревню примерно пять лет назад. С тех пор никто о нем ничего не слышал. Все сочли, что он либо погиб в какой-нибудь битве, либо сражается в качестве наемника в отдаленных землях. То, что сообщил священник о внешности Эльфгара — «светловолосый парень», — не стало для него откровением, и было почти бесполезным, однако когда Томас, покопавшись в суме, извлек из нее оловянное распятие, священник издал удивленный возглас.
    — Я же самолично вручил ему это распятие! Незадолго до отъезда он оказал мне одну услугу. По пути из Пентона я свалился с осла и сломал лодыжку. Эльфгар нашел меня и доставил домой, и я в знак благодарности подарил ему это распятие. Мой отец добывает олово в Чагфорде и в свободное время занимается тем, что делает подобные диковинные штучки.
    Выяснив таким образом, что мумифицированное тело на Хэкфорд-Тор действительно принадлежит Эльфгару, коронерский писарь, весьма удовлетворенный успехом первой части миссии, продолжил свой путь в направлении Сэмпфорд-Спайни. Эта крошечная деревушка была ближайшей к месту, где обнаружился труп, и коронер приказал писарю, не выдавая причины, осторожно расспросить, не появлялся ли в ней Эльфгар в недавнем прошлом.
    Руководствуясь полученными от священника в Тотнесе указаниями, Томас отправился на север в Бакфастли. Он перекусил в аббатстве, а затем продолжил свое путешествие на северо-запад по самой безлюдной и отдаленной части южного Дартмура. Придерживаясь совета аббатского келаря, монаха из местных, он выбрался на старую дорогу, известную под названием Аббатский тракт, которая петляла по коричнево-серой унылой скалистой местности среди умирающих кустов папоротника и вереска. Почти всю вторую половину дня одинокий коротышка то поднимался на склоны холмов, то вновь спускался в поросшие кустарником долины, пересекал покрытые жухлой травой плато, стараясь не уклониться с почти невидимого Аббатского тракта, по которому путешествовали разве что пастухи да такие же одинокие путники, как он сам.
    Перед тем как тракт достиг пересечения с дорогой, тянущейся от Вайдкоума в сторону Тейвистока, он, вспомнив рекомендации келаря, свернул на запад, чтобы пересечь Уокгемптон-Коммон. Никаких знаков или указателей не было, если не считать изредка попадавшиеся на пересечениях троп сложенные из камней придорожные пирамиды, и ориентироваться даже при установившейся ясной погоде было почти так же сложно, как в открытом море. Дважды Томасу повезло повстречать на пути пастухов, которые подсказывали, как лучше ехать дальше. Их указания были расплывчатыми и сбивчивыми, ибо большинство обитателей этих мест проводили всю жизнь, не покидая пределов своих собственных поместий.
    Ветер, завывавший над всей восточной Англией и уносившийся в сторону невидимого моря, насквозь пронизывал поношенный плащ и ту жалкую одежду, что была под ним. Чтобы спастись от холода, Томас подвязал к груди суму, однако руки и ступни заледенели, и он почти не чувствовал их к тому времени, когда мул, обогнув Ингра-Тор, доставил его к краю поросшей деревьями долины, на противоположной стороне которой виднелись хижины Сэмпфорд-Спайни.
    День клонился к сумеркам. С самого рассвета Томас почти не слезал с мула, если не считать двух коротких передышек в Тотнесе и Бакфастли. Усталость болью сковывала кости, поясница ныла от длительного сидения в неудобной позе на спине неутомимого животного.
    Помедлив мгновение, он направил мула вниз, в долину, через речушку Уокем и затем в деревню. «Что я здесь делаю?» — горестно спрашивал он себя. Человек с хорошей головой на плечах, умеющий хорошо читать и писать, посвященный в сан священника, он мог бы занять высокий пост в церкви, — но вот ведь как все обернулось, и теперь он в холоде и одиночестве трясется на спине изъеденного блохами мула в одном из самых отдаленных уголков Англии. И все из-за минутной слабости плоти в Винчестере, когда, поддавшись на миг ее зову и предательским чарам коварной девицы, он разом разрушил всю свою дальнейшую жизнь. Томас не испытывал заблуждений по поводу своей внешней непривлекательности — горб на спине, косоглазие, кривые ноги, — но неужели же Всевышнему угодно каждый раз сдавать ему проигрышные карты? Неужто в нем нет ничего, чтобы заслужить достойное вознаграждение, хотя бы мимолетную похвалу? Почему именно он всегда становится объектом насмешек, почему Гвин не считает его за человека, а Джон де Вулф вечно отправляет в самые тяжелые поездки?
    А ведь он хороший писарь — кто, скажите, сравнится с ним по скорости письма и четкости почерка? Он неплохой человек, какой бы отталкивающей ни была его внешность. Он терпеть не может насилия, любит Бога и церковь, хотя и без обожания. Он даже любит детей и животных — редкое качество в век жестокости и насилия, — и все же большинство тех, с кем ему приходится иметь дело, относятся к нему как к прокаженному или нищему.
    Иногда Томас подумывал о самоубийстве, но понимал, что никогда не отважится на подобный поступок, и не только потому, что это богопротивное деяние, ведущее к вечному проклятию и мучениями в аду, но и потому, что знал: у него попросту не хватит смелости, чтобы поднять на себя руку.
    Все это были привычные мысли, поневоле приходящие в голову едва ли не каждый день. Он попытался посмотреть на вещи с другой, более яркой стороны. Например, коронера, по крайней мере, убедили взять его к себе в качестве писаря, так что ему не пришлось голодать на улице. И еще ему повезло с жильем — пусть жалкий, но свой угол при соборе, спасибо архидиакону, посодействовал.
    Томас вздохнул и шлепнул мула в бок, заставляя его тронуться с места, и животное, миновав рощу, зашлепало по мелководью речки, приближая наездника к Сэмпфорд-Спайни и очередному этапу расследования.
    На следующий день, пополудни, в деревню Питер-Тейви медленно вошел странник в серо-белом облачении цистерцианского монаха. При нем был длинный посох, вырезанный недавно из орешника, и странник, обратившись с просьбой о пище и ночлеге в поместный дом, сказал, что он возвращается в Саттон близ Плимута после паломничества к мощам святого Давида в Уэльсе.
    Сенешаль, управляющий поместья, отправил его в одну из хижин, прилепившихся к обветшалому строению, где располагалась кухня. Ему показалось странным, что монах обратился за едой и кровом в поместье, хотя всего в часе ходьбы, за долиной Тейвисток, находится огромный монастырь Святой Мэри и Святого Румона, однако после некоторых размышлений он решил, что, по всей видимости, цистерцианские монахи не в ладах с бенедиктинским орденом.
    В кухне хромой парень и две беспрестанно хихикающие девушки были заняты приготовлением еды для вечерней трапезы в холле. Они оказались довольно дружелюбными и угостили монаха щедрой порцией вареных овощей, хлебом из муки грубого помола и несколькими ломтиками соленой ветчины, добавив к ним неизменный кувшин с водянистым элем.
    Никогда не упускающие возможности поболтать со странниками повара, жаждая услышать новости о неведомом мире за пределами деревни, засыпали гостя вопросами о паломничестве. Благословленный богатой фантазией, он нагородил бесконечную цепочку вранья, дабы удовлетворить их любопытство, потому что на самом деле никогда не был ближе к могиле Святого Давида, чем в Гластонбери.
    В промежутках между красивыми выдуманными историями коротышка в серых одеждах умудрялся вставлять собственные вопросы, и ближе к ночи Томас, а это, разумеется, был он, похвалил себя за успешно проведенную разведку, устраиваясь на ночлег на охапке свежей соломы в углу цокольного этажа. Он лежал, завернувшись в толстую монашескую хламиду, надетую поверх собственных одежд, впервые за два дня более-менее отогревшись перед очагом в центре помещения, где тлел древесный уголь. Вокруг него спали или разговаривали с дюжину других мужчин и детей, в основном прислуга или рабочие при поместье, у которых не было собственного жилья.
    Через один из оконных проемов в стене Томас смотрел на усыпанное звездами ночное небо, невероятно прозрачное в первые морозные дни года, и проговаривал в уме повествование, которым собирался поразить коронера Джона по возвращении в Эксетер.
    В Сэмпфорд-Спайни он первым делом разыскал местного священника, толстого и ленивого мужчину, чьи основные интересы сводились к элю и сидру в ущерб, разумеется, его пасторским обязанностям. Томас выдал себя за священника, направляющегося в пожалованный ему указом епископа Эксетерского церковный приход в отдаленной части Корнуолла. Знание имен и знакомство с религиозными обычаями облегчило задачу, и вранье сошло ему с рук, тем более что безграмотный коллега и не проявил особой подозрительности.
    Ему удалось заручиться у священника обещанием ночлега. В качестве приложения к ночлегу он получил немного еды, недостаток который был с лихвой компенсирован избытком хмеля, развязавшего язык хозяина до неудержимой болтливости. Прежде чем они свалились на набитые сеном матрасы на полу единственной комнаты дома, пристроенного к деревянному зданию церкви, Томас выудил из собеседника все сведения о человеке по имени Эльфгар, которые только имелись в Сэмпфорд-Спайни.
    — Заезжал он к нам, заезжал, — промямлил священник, с трудом шевеля языком, отрыгивая газ от трех кварт сидра. — Приехал на хорошем большом коне, уже поздно вечером; правда, тогда дни были длиннее, чем сейчас. Сказал, что направляется в Питер-Тейви, спрашивал, как туда добраться. Решил, что до темноты не поспеет, потому что лошадь у него захромала. Та карга, что варит пиво в нашей деревне, содержит приют, который с натяжкой может сойти за таверну, — во всяком случае, у нее найдется лишний матрас для путника, поэтому он остановился на ночлег у нее.
    — А почему никто, например деревенский староста, не сказал об этом коронеру, когда он заезжал сюда после того, как нашли труп? — поинтересовался Томас. Священник был слишком пьян, чтобы удивиться, откуда его гостю известно, о чем сообщили коронеру жители деревни, а о чем промолчали. Джон де Вулф ненадолго заглядывал в деревню, чтобы провести короткое дознание, но в тот день священник отсутствовал и потому не мог в сегодняшнем госте опознать коронерского писаря.
    — Что? И навлечь на деревню штраф? Еще чего не хватало! Староста молчал как рыба. — Богослужитель пьяно усмехнулся. — Да и вообще, этот парень провел здесь пару ночей и поскакал себе дальше, живой и здоровый. Откуда нам было знать, что через несколько миль по дороге его поджидает смерть?
    — А когда пастухи обнаружили покойника, они что, не узнали, кто это? И куда подевался его конь?
    Толстый священник набрал полный рот слабого сидра.
    — Одному только Богу известно, что случилось с лошадью, — уж мы-то, по крайней мере, больше ее не видели. А что касается покойника, так нам никто ничего не говорил об этих самых новых коронерах, так что с нас и взятки гладки. Не буди спящую собаку, правильно? И покойники пусть себе спят спокойно, я так считаю.
    Он рассмеялся надтреснутым смехом и лихо качнулся на табурете, единственным предметом мебели в комнате, если не считать расшатанного колченогого стола.
    Итак, лежа на охапке соломы на полу в помещении цокольного этажа, Томас мысленно перебирал события прошедшего дня, в течение которого он побывал в Сэмп-форд-Спайни и Питер-Тейви. Хотя сообщения между двумя деревнями почти не было, он не рискнул вновь выдать себя за священника, поэтому, не доезжая нескольких миль-до деревни, он привязал мула в глубине рощи длинной веревкой, чтобы животное не испытывало голода в течение дня. Из притороченной к седлу сумы он достал приобретенный им давным-давно, после похорон цистерцианского монаха в Винчестере, покров. Вырезав в лесу посох, он вошел в Питер-Тейви пешком, надеясь, что никто не обратит внимания на белое дерево на конце посоха или на отсутствие монашеской тонзуры. Если бы кто-то поинтересовался, почему у него длинные волосы, он подготовил ответ заранее и пояснил бы, что волосы отросли за время трехмесячного паломничества к мощам Святого Давида, и что он поклялся не стричься до тех пор, пока не вернется в родной монастырь возле Плимута. Впрочем, как выяснилось, никому до него не было дела, и единственное, что хотелось услышать людям, с которыми он встречался, — это рассказы о большом мире, раскинувшемся за пределами их ограниченного горизонта.
    Томас лежал, рассматривая ночное небо, вспоминая информацию, собранную по кусочкам из того, что поведали кухарки, грумы и несколько гревшихся вокруг очага стариков, из-за артрита неспособных более работать в поле.
    Все указывало на то, что Эльфгар из Тонеса так и не появился в Питер-Тейви, несмотря на то, что из Сэмп-форд-Спайни он выехал, судя по тому, что говорили Томасу, с намерением сделать очередную остановку именно там. Расстояние между деревнями составляло всего пять миль, около часа езды даже на прихрамывающей лошади, но путь Эльфгара закончился на полпути у Хеквуд-Торе, где и был обнаружен его истлевший труп. Никто в поместье не слышал об Эльфгаре, что подтверждало рассказ священника из Тотнеса, который заявил, что покойник до того, как покинуть деревню, не имел отношений с Хьюбертом де Бонвиллем. Выяснив все, что можно, о саксонском сквайре, Томас принялся собирать местные сплетни. Ему удалось узнать, что находящийся при смерти лорд поместья Арнульф пользовался уважением как среди свободных жителей, так и у серфов. Он был довольно хорошим хозяином, строгим, но справедливым, и деревня на протяжении многих лет процветала, оставаясь в стороне от войн и не страдая от голода. По поводу остальных членов семейства мнения были не столь единодушными и более сдержанными.
    — Этот Хьюберт, еще неизвестно, как бы все обернулось с ним, — признался один из стариков между приступами бронхиального кашля, сотрясавшего его немощное тело каждые несколько минут. — Он возомнил себя лордом задолго до того, как отца свалил недуг, и принялся наводить свои порядки, вводить всякие новшества и менять все, что мы делали долгие годы.
    Другой ревматический старик согласно закивал головой:
    Холодный, как рыба, вот какой он был. Помешался на религии и морали. Надо было ему податься в священники — прошу прощения, брат. Оттого-то он и принял крест и отправился в Святую землю против отцовской воли.
    И поделом ему. Честно говоря, кое-кто из селян ничуть не опечалился, узнав о его смерти, — добавил первый, — конечно, никто ему смерти не желал, но когда он уехал, мы, надо сказать, обрадовались. Правда, после него остался выводок братьев и кузенов, которым все и достанется после его гибели и смерти сэра Арнульфа.
    Томас сделал вывод, что Гервез де Бонвилль был более популярен у крестьян, нежели его погибший брат, а к младшему, Мартину, люди относились как к ребенку, не принимая его всерьез рядом с более заметной фигурой Гервеза. Но было еще три кузена, взрослые дети покойного старшего брата Арнульфа, и кузены тоже имели свои виды и планы на два поместья. Они обхаживали Винчестер, пытаясь заручиться обещанием о доле земли после смерти Арнульфа, ибо окончательное решение оставалось за королевскими властями.
    — Я бы сказал, эти кузены не прочь были бы, если бы и два других брата отправились на тот свет вслед за Хьюбертом, — проскрипел второй старик. — Не удивлюсь, если вскоре с Гервезом произойдет нечастный случай где-нибудь в окрестных лесах.
    Старики у очага яростно заспорили между собой, кто-то поливал грязью кузенов, кто-то вступался за них; как бы там ни было, ничего полезного для расследования Томас от них больше не услышал. Он плотнее завернулся в монашеские одеяния и приготовился ко сну.

Глава шестнадцатая,
в которой коронер Джон производит арест

    Пока писарь бродил по холодным просторам Дартмура, сэр Джон занимался тем, что укреплял начавшие улучшаться отношения с женой. Как и предсказывала служанка, предыдущим вечером дверь в спальные покои оказалась незапертой, и он смог вернуться на законное место на супружеском ложе, пусть даже ему и пришлось спать на самом краю, как можно дальше от жены.
    На следующий вечер он вернулся домой довольно рано. День ушел на то, чтобы присутствовать на трех повешениях и провести дознание по поводу ребенка, утонувшего в колодце в Сент-Сайдвелл. Сидевшая у огня Матильда приветствовала его сдержанно, но вежливо. Джон осторожно начал нейтральную беседу о пожертвовании, которое она намеревалась передать попечителю ее любимой церкви Святого Олава. Джон полагал, что ее неизбывное стремление демонстрировать набожность и приверженность церкви по любому случаю была, скорее, данью социальным условностям, не имея никакого отношения к ее искренним верованиям, но ради восстановления мира в семье он готов был пожертвовать деньги даже в пользу любимой мечети Саладина. К тому времени, когда Мэри внесла в комнату ужин, они с женой разговаривали слегка напряженно, однако, тем не менее, вполне вежливо.
    Поскольку дела, казалось, шли на лад быстрыми темпами, Джон решил внести очередной вклад в укрепление отношений, спросив мнение Матильды о его текущем расследовании. Он поведал ей обо всем, что произошло за последнюю неделю или чуть больше, старательно избегая любых критических замечаний в адрес ее брата.
    — По крайней мере, нам удалось выяснить имена двух покойников — это старший сын норманнского лорда и его сквайр, оба недавно вернулись из Святой земли. Но до сих пор непонятно, что стало причиной их смерти.
    Квадратное лицо супруги обратилось к горящему очагу, словно она искала откровений в языках пламени.
    — Как тебе кажется, Джон, это дело рук одного человека? — спросила она со сдержанной вежливостью под стать его собственным осторожным репликам.
    Он наклонился вперед на стуле с балдахином, обеими ладонями держа стакан с разбавленным вином.
    Одно могу сказать наверняка: не одного человека, а нескольких. На обоих напала по крайней мере пара негодяев. Раны в обоих случаях в определенной степени одинаковы. Например, обоих ударили ножом в спину. С другой стороны, это настолько обычный способ убийства, что, по сути, одинаковость для нас ничего не значит. Одному перерезали горло, на другом была рана, которую обычно можно получить в схватке на мечах.
    И о чем это говорит?
    — Боюсь, почти ни о чем, — с сожалением признал Джон. Матильда плотнее завернула ноги в подол толстой юбки, потому что по полу пополз поток холодного воздуха из-за разгулявшегося снаружи восточного ветра.
    Если рыцарь и сквайр путешествовали вместе, я еще могла бы подумать, что они стали жертвами случайного нападения или ограбления, — осторожно заметила она. — Но два человека, угодивших в засаду в разных местах с промежутком в две недели? Слишком странно, чтобы быть простым совпадением.
    Вот и я то же самое думаю, — подхватил Джон, внутренне радуясь тому, что может хоть в чем-то согласиться с женой. Если ему придется жить с ней и дальше — а любая альтернатива влекла за собой слишком много тяжелых последствий, — то стоит, пожалуй, избежать традиционных каждодневных пререканий.
    — А кому было известно, что они отправляются на запад из Саутгемптона? — задала она вопрос; в ее обширной груди зашевелилась детективная лихорадка.
    — Да мало ли кто? Те, кто вместе с ним возвращался из Палестины, например, — медленно принялся перечислять он. — Наш старый знакомый Небба, который возникает на каждом углу. Алан Фитцхай опять же.
    Жена сложила руки на груди:
    — Этот твой Фитцхай, мне кажется, наиболее вероятный кандидат. Он сам признался, что повздорил с де Бонвиллем; кроме того, нет никаких сведений, кроме его собственных слов, о том, когда он пустился в обратный путь из Плимута. А оттуда до Вайдкоума, кстати, рукой подать.
    Коронер закивал головой, хотя внутренне он упрямо продолжал считать, с некоторой алогичностью, что Алан Фитцхай — не тот человек, который им нужен.
    — Совершенно верно, он мог оказаться в нужном месте, чтобы убить де Бонвилля, — но если убийства хозяина и сквайра связаны между собой, тогда он ни при чем, потому что не мог находиться в районе Хеквуд-Тор в то время; мы знаем, что его видели в Саутгемптоне.
    Матильда с таким же упрямством не желала отказываться от собственной теории.
    — Он мог нанять кого-нибудь, заплатить какому-то подонку, чтобы тот проследил за сквайром. Уж кто-кто, а наемные убийцы сегодня попадаются на каждом шагу. Не понимаю, куда катится мир при таком разгуле насилия.
    Муж кашлянул, разрываясь между желанием отстоять свою точку зрения и стремлением восстановить мир в семье.
    — А саксонского лучника Неббу куда девать, как считаешь? — спросил он.
    — У него есть алиби хотя бы на одно убийство? — поинтересовалась Матильда, предпринимая отчаянную попытку сохранить Фитцхая в качестве главного подозреваемого.
    Джон покачал головой, встряхивая длинными волосами:
    Мы же даже не знаем точно, когда произошли убийства. Тот валлийский лучник, которого Гвин разыскал в Саутгемптоне, не знает точно, когда Небба сбежал из города. По существу, он мог принимать участие в любом из двух убийств, но зачем — вот в чем вопрос!
    Во-первых, он наемник, во-вторых, из беглых преступников, ты сам говорил. Самый подходящий тип, чтобы нанять для убийства. Что, если твой Фитцхай заплатил ему, чтобы он выследил сквайра и избавился от него?
    Вряд ли он мог справиться в одиночку. Сквайр был опытным воином, он еще не потерял приобретенные на войнах навыки.
    Ну и что? Разве трудно найти пособников, готовых за одну-две марки прикончить кого угодно?
    В ее тоне зазвучали триумфальные нотки, и Джон почувствовал, что его убежденность в невиновности Фитцхая подорвана, — Матильда с легкостью опровергала все возражения, которые он выдвигал.
    — Я полагаю, ответ надо искать в Дартмуре, а не в Саутгемптоне и не во Франции, — упорствовал Джон.
    — Думаю, что разгадка и там и там, дорогой муж. Да, оба убиты на западе, но причина может находиться где угодно. Если Небба продал лошадь де Бонвилля деревенскому старосте, неужели ты думаешь, что он наткнулся на нее во время невинной прогулки по лесу?
    Довольная собой, она расправила подол юбки.
    — На твоем месте я разыскала бы этого беспалого лучника и также заставила его пройти через испытание судом Божьим.
    Поскольку отправленный в разведку Томас де Пейн не появлялся вот уже три дня, дело о погибших крестоносцах зависло в неопределенности, а коронер Джон вернулся к своему обычному размеренному образу жизни.
    Гвин сообщил, что, вопреки пессимистическим прогнозам, Алан Фитцхай все-таки выжил и поправляется, а лихорадка спала, несмотря на неуклюжее лечение безграмотного тюремщика.
    Джон попробовал добиться перевода заключенного под присмотр сестер милосердия в монастырь, однако шериф решительно запретил это делать. Коронер цинично подозревал, что его родственник по-прежнему надеялся на смерть Фитцхая от заражения крови, что решило бы затруднение, касающееся того, судить ли его судом графства и затем повесить или же оставить до прибытия выездного суда и повесить уже после этого.
    Еще Гвин доложил, что Эдред из Доулиша, раненый у таверны «Сарацин» торговец свиньями, все-таки испустил дух, несмотря на невероятные старания молодого разбойника спасти ему жизнь. Очевидно, назревал очередной арест и последующая казнь.
    Когда третий день уже клонился к вечеру, а коронер со своим помощником находились в кабинете Джона над привратницкой в замке, по узкой лестнице, прихрамывая, поднялся Томас, Его еще более утомленный мул остался в стойле Ружмона.
    Джон восседал на своем привычном месте, в молчаливой сосредоточенности потея над упражнениями по латыни, которыми нагрузил его учитель из кафедрального собора. Гвин лениво точил клинок кинжала о мягкий красный камень подоконника, но прервал занятие, чтобы отпустить традиционную грубоватую шуточку в адрес появившегося в дверях изнуренного писаря. Впрочем, его поступки были более красноречивыми, нежели слова, ибо он, соскочив с подоконника, тут же предложил прибывшему клерку кусок хлеба и сыр с полки на стене, усадил горбуна за стол и налил ему кружку сидра, зная, что писарь предпочитает яблочное вино элю.
    — Вот и наш путешественник! — вскричал коронер, удивляясь собственной радости, которую он испытал при виде писаря, вернувшегося в целости и сохранности после трехдневных одиноких скитаний по дальним краям, где под каждой скалой и у каждого ручья валяются мертвецы.
    Они жадно слушали рассказ писаря, ни разу не перебив его, и даже Гвин на время позабыл о привычке поддразнивать Томаса. Когда тот умолк, Джон де Вулф, успевший свернуть домашнее задание и спрятать его подальше от внимательных глаз клерка, на мгновение умолк, размышляя над услышанным.
    — Итак, теперь нам известно, что и де Бонвилль, и его сквайр были убиты на расстоянии в двенадцать миль друг от друга по Пути в Питер-Тейви, до которой ни один из них живьем не добрался.
    Гвин, готовый прямо сейчас ринуться в бой, заметил, что, хотя тела и были обнаружены сравнительно недалеко друг от друга, убить рыцарей могли и в другом месте.
    — Да кто будет таскать покойников туда-сюда, ты сам подумай! — возразил Джон, раздосадованный тем, что его сбили с мысли. — Интересно вот, почему их убили с такой разницей во времени? Судя по тому, что рассказал Томас, Эльфгар покинул Сэмпфорд-Спайни за несколько недель до убийства Хьюберта де Бонвилля.
    Гвин почесал рыжую шевелюру, являвшуюся пристанищем для блох.
    В Саутгемптоне мне сказали, что де Бонвилль задержался, чтобы продать кое-что из трофеев и расплатиться с солдатами, а сквайра отправил заранее, чтобы тот предупредил семью о его приезде.
    Как апостол Иоанн и Иисус Христос, — благоговейно вставил Томас, перекрестившись куском сыра. Он осмелился предложить еще одно наблюдение, совпавшее с предположениями Матильды, высказанными накануне вечером. — Слишком странное и подозрительное совпадение, чтобы хозяин и слуга оба погибли примерно в одной и той же местности, убитые почти одинаково, но с разницей в несколько недель. Я во время поездки почти ни одной живой души там не видел. Никого там нет, кроме лисиц, овец да ворон. Если они угодили в засаду, убийцы, должно быть, знали об их приезде, — заключил коронер задумчивым тоном. Он повернулся к писарю. — Сколько, ты говоришь, времени провел этот Эльфгар в Сэмпфорд-Спайни?
    — Две ночи, если священник не ошибся. У него захромала лошадь, и он дал ей день передохнуть, а затем снова отправился в путь.
    — И деревня всего в нескольких милях от Питер-Тейви?
    — Да до нее за пару часов можно пешком дойти! — ответил Томас. — Вот почему я переоделся цистерцианским монахом — на случай, если кто-нибудь в Питер-Тейви уже прослышал обо мне.
    Джон вновь погрузился в раздумья.
    Эльфгар не скрывал, что он сквайр де Бонвилля?
    Ничего он не скрывал, похоже, об этом каждый селянин в Сэмпфорде знал.
    Получается, что какой-нибудь пастух или бродячий торговец мог на следующий день сообщить новость в Питер-Тейви?
    Выходит, так.
    Джон посмотрел на Гвина, и оба почти одновременно многозначительно хмыкнули.
    Шериф не скрывал скептицизма по поводу высказанных Джоном подозрений и наотрез отказался даже слушать о допросе де Бонвиллей.
    — Вы что, дражайший шурин, окончательно выжили из ума? — возмущался он, глядя на сидящего за столом напротив Джона, пришедшего с визитом в кабинет шерифа в главной башне замка. — Епископ считает себя большим другом семьи де Бонвиллей. Он уже отругал нас обоих — особенно вас — за то, что мы никак не можем найти преступника, виновного в смерти Хьюберта. А Господь, между прочим, дает нам знак после испытания судом Божьим, что преступник-то у нас в руках, и это не кто иной, как Фитцхай! — Он в сердцах грохнул кулаком по столу. — Ну, и представьте, являюсь я во дворец епископа и говорю Генри Маршаллу, что мы подозреваем, будто бы убийца — член семьи его старого больного друга? Нет, Джон, вы, кажется, совсем свихнулись.
    Коронеру стало ясно, что шериф непреклонен в своих заблуждениях, и никакие доводы не заставят его изменить мнение, поэтому он поднялся, и теперь на стол опустился его тяжелый кулак.
    Ну и хорошо. — Вы, Ричард, не имеете права распоряжаться следствием, которое провожу я. Я намерен отправиться в Питер-Тейви. Посмотрим, что мне удастся там разузнать. — Он решительно зашагал к выходу.
    Глупец! — закричал де Ревелль ему в спину. — Епископ тебя за это пригвоздит к кресту! Учитывая, что через неделю-другую к нам собирается с визитом Хьюберт Уолтер, ты будешь счастлив, если тебе удастся сохранить голову на плечах; я уже не говорю о коронерстве.
    Но Джон уже спускался по лестнице, призывая проклятия на голову всех мужчин и женщин, носящих имя де Ревелль,
    Пополудни следующего дня после весьма тяжелого перехода из Эксетера, в течение которого они останавливались разве что для того, чтобы покормить коней и перекусить самим, коронер и его офицер приблизились к частоколу деревни Питер-Тейви.
    В этот раз Джон не собирался прибегнуть к услугам писаря, а посему велел ему остаться дома и отдохнуть после трехдневного путешествия на муле. Гораздо сложнее было решить проблему с Матильдой: недавнее возвращение мужниных прав запросто могло быть отменено из-за очередной ночной отлучки из дома, к Тому же если бы она произошла сразу после восстановления перемирия. Поэтому он с величайшей осторожностью затронул эту тему во время ужина, подчеркнул важность расследования этого двойного убийства, хотя бы для того, чтобы успокоить растревоженного и рассерженного уважаемого епископа Маршалла, который, с точки зрения излишне набожной Матильды, мог сравниться по рангу разве что с Папой Римским и почти не уступал самому Всевышнему. Он тщательно обошел стороной возражения шурина касательно его планов, молясь про себя,
    чтобы тот не заявился к ним домой с визитом до его отъезда в Питер-Тейви рано утром.
    К его вящему удивлению, Матильда сравнительно спокойно восприняла новость о необходимости отъезда. Все еще холодная и отстраненная, относящаяся к нему скорее с подчеркнутой вежливостью, нежели теплотой, она пробормотала, дважды высморкавшись в платок, что он должен делать то, чего требуют от него его коронерские обязанности.
    На следующий День Джон спешился у основания лестницы, ведущей к входу в холл пометного дома Питер-Тейви, и огляделся вокруг. Двор выглядел тихо и спокойно, намного тише, чем во время его последнего посещения. Над коньком крыши кухни по-прежнему струился дымок, но поблизости не было видно ни единой живой души, лишь несколько одиноких фигур в отдалении. Никто не вышел, чтобы забрать лошадей, и Гвину пришлось крикнуть, склонившись к арке цокольного этажа. Оттуда появился заплаканный подросток, который и принял у них поводья.
    — Что тут происходит? — набросился Гвин на мальчишку.
    — Лорд Арнульф помер, сэр. Сегодня утром.
    Вооруженный главной новостью дня, сэр Джон поднялся по ступенькам в двери холла и нашел внутри несколько групп людей, молчащих либо тихонько переговаривающихся между собой. В холле находилось несколько священников, на одном из которых красовались регалии аббата; Джон решил, что они, по всей видимости, прибыли из богатого аббатства Святой Мэри и Святого Румона в Тейвистоке. Одного священника он узнал — это был приор Вулфстан, толстый монах, развлекавший его, когда он останавливался в аббатстве во время своего первого визита. Джон приблизился к монаху и произнес приличествующие случаю соболезнования по поводу печальной кончины лорда Арнульфа. Выяснилось, что последние несколько дней состояние Арнульфа де Бонвилля становилось все хуже и хуже. В конце концов последовал очередной массивный приступ, который и прикончил' старика за несколько часов.
    — А как же сыновья? — осторожно поинтересовался коронер.
    Гервез уже принял полномочия лорда и хозяина поместья, как того и следовало ожидать. Фактически, он и так управлял двумя поместьями последние полгода или около того, поэтому дело оставалось только за официальным вступлением во владение.
    Все-таки, чтобы стать официальным преемником и наследником отца, он должен заручиться одобрением короля, — заметил Джон. — Особенно если учесть, что эти земли принадлежат королю с тех пор, как принц Джон лишился шести графств!
    Простая формальность, — с мягкой улыбкой произнес Вулфстан. — Тем более что наш примас вскоре прибудет на запад, он его и утвердит. Король вряд ли вернется в страну в обозримом будущем, и я не представляю, чтобы Гервез метался по всей Франции, пытаясь застать Ричарда в момент передышки от сражений.
    Джон оглядел непривычно тихо ведущих себя людей. — А где сам Гервез? Что-то я его не вижу.
    — Молится у смертного одра отца вместе с братом Мартином и кузенами, — которые, кстати, по-прежнему претендуют на часть наделов.
    — Я должен немедленно повидать его. Эта кончина усложняет мои планы.
    Широкая упитанная физиономия Вулфстана искривилась в печальной улыбке:
    — Смерть имеет обыкновение расстраивать планы. В особенности это касается планов самих усопших.
    Коронер не располагал временем для досужих светских бесед; он снова оглядел холл. Занавеска, закрывавшая вход в спальню лорда, распахнулась, и в проеме двери показалась крепкая фигура Болдуина из Вира. На нем был темно-красный геральдический камзол, полы которого доставали до колен, со шнуровкой с обоих боков и вышитой впереди головой медведя. Черная шерстяная туника и черные же панталоны
    с перекрестной шнуровкой поверх тяжелых сапог придавали ему мрачный угрожающий вид. Выходя из комнаты, он на ходу пристегивал перевязь с мечом.
    Джон пересек холл и положил руку на плечо сквайра. Коронер был чуть выше ростом, чем мужчина из Вира, но не такого мощного телосложения.
    — Мне нужно перемолвиться несколькими словами с вами, Болдуин — и с вашим хозяином.
    Болдуин нахмурился, на его лице появилось обеспокоенное и отстраненное выражение.
    — Вы появились не в самое подходящее время, коронер, особенно для сэра Гервеза. Он должен договориться с аббатом и приором Вулфстаном о доставке тела покойного отцав Тейвисток, где оно будет находиться у алтаря до похорон.
    Джон, не отпуская плеча собеседника, увлек его за собой к двери.
    Мы не можем побеседовать здесь, уж слишком много людей вокруг. Давайте выйдем. Дело касается смерти брата вашего хозяина — и его сквайра.
    Сквайра? — Болдуин бросил на него удивленный взгляд. — Какого сквайра?
    Они остановились у двери на площадке у верхнего края лестницы, где ждал Гвин из Полруана. Джон, прищурившись, посмотрел на мужчину в темно-красном камзоле.
    — Скажите, до вас доходят новости из соседней деревни, из Сэмпфорд-Спайни? Они заработали себе неприятностей, я наложил на них штраф за то, что они в течение нескольких недель не заявили о найденном мертвеце. И не просто мертвеце. Очередное убийство.
    Болдуин слепо посмотрел на коронера:
    — Мне об этом ничего не известно. — Вы говорите, у Хьюберта был сквайр?
    — Да, человек по имени Эльфгар. Неужели вы ни разу не видели боевого товарища Хьюберта?
    Болдуин покачал головой, и его лопатообразная борода проехалась по груди.
    — Хьюберт де Бонвилль отправился отсюда в дальние края в компании двоих воинов, но сквайра при нем не было. — Он тревожно оглянулся через плечо в холл. — Сэр Джон, у меня много дел, наш лорд скончался. Моему хозяину нужна помощь.
    — А мне нужен твой хозяин! — вспылил Джон. — Я не намерен нарушать ваш траур, но врядли смерть лорда можно назвать неожиданной. А мир в королевстве необходимо поддерживать ежечасно, и чья-либо смерть не должна быть тому помехой. Поэтому, будьте любезны, пригласите сэра Гервеза, пусть он выйдет ко мне. Я хочу поговорить с ним немедленно.
    С плохо скрываемым недовольством Болдуин развернулся и зашагал в полумрак холла, оставив коронера Джона и Гвина на каменной площадке. Помощник коронера, глаза которого были столь же остры, как и его ум, приблизился к коронеру и негромко спросил:
    — Вы обратили внимание на его кинжал?
    Джон оглянулся на корнуолльца и покачал головой. Что заметил наблюдательный офицер в этот раз?
    Кинжал не подходит к ножнам, он слишком длинный. И по виду он сделан в Леванте.
    Ну и что? У многих солдат оружие восточной работы. У меня, например. То же самое можно сказать и о покойном Хьюберте.
    Но у Эльфгара кинжала не было, — кивнул Гвин. — Одни только пустые ножны. Длинные. Я прихватил их на всякий случай, они в сумке.
    Черный плащ коронера развевался на не утихавшем ни на минуту холодном ветру. Он сложил руки на груди.
    Нельзя же повесить человека только за то, что у него слишком длинный кинжал.
    Это вы так считаете, а шериф, возможно, придерживается иного мнения! — возразил рыжеволосый гигант. — И мне кажется, стоит рассмотреть это оружие повнимательнее.
    Джон вздохнул. Похоже, проблемы в этот день сыпались, как из короба.
    — Ну хорошо, ступай, достань ножны из сумки — и останься пока там, внизу, — добавил он, увидев приближающихся к двери Болдуина и Гервеза.
    И вновь коронер произнес необходимые слова соболезнования по поводу смерти отца нового лорда, затем сразу перешел к делу и сообщил о странном совпадении, — оба, и Хьюберт, и его сквайр, были убиты на пути к Питер-Тейви.
    Известие явно потрясло Гервеза.
    И его сквайра убили? Я даже не подозревал, что у него был сквайр.
    Ни один благородный нормандец не отправляется в Святую землю без сквайра, — сухо заметил Джон.
    Во всяком случае, мы ничего о сквайре не знали. Как его звали?
    Эльфгар, саксонец, — коротко ответил Джон.
    Гервез повернулся к стоящему рядом с непроницаемым выражением лица Болдуину:
    — А ты, Болдуин, что-нибудь слышал об этом?
    Тот покачал головой:
    — С прошлого года, когда приезжал солдат из Палестины, мы больше не получали вестей от Хьюберта. Разумеется, и о сквайре ничего не слыхали.
    Джон между тем украдкой поглядывал на висящие с правой стороны на поясе сквайра ножны. Украшенная узором рукоять ножа торчала слишком высоко, кинжал был длиннее ножен почти на целый дюйм. На темно-коричневой коже ножен он увидел маленький белый шрам — недавно порвавшаяся кожа светилась, словно маленькая звездочка.
    — Не могли бы мы спуститься вниз? — с обманчивой мягкостью предложил коронер.
    Озадаченные мужчины последовали за ним туда, где к деревянным перилам были привязаны кони приехавших офицеров. Рядом со своей лошадью стоял Гвин, держа в руках что-то, завернутое в кусок дерюги. Когда троица спустилась с лестницы и остановилась возле него, он развернул полотно, показав мужчинам несколько предметов одежды и пустые кинжальные ножны. От них все еще исходила тошнотворная вонь разложения, поскольку одежда впитала в себя жидкости из дартмурского трупа, но не это заинтриговало коронера. На ножнах, которые держал Гвин, он заметил порез в том же месте, что и на ножнах Болдуина, только не свежий, а старый, грязный.
    — Что еще за представление вы устроили? — раздраженно спросил Гервез. — Я прошу прощения, но у меня и без вас полно дел в этот злосчастный день, сэр Джон.
    — День может оказаться еще более злосчастным, чем вам кажется, — мрачно ответил коронер. — Будьте добры, попросите вашего сквайра на минутку передать мне кинжал.
    Двое мужчин из Питер-Тейви обменялись нерешительными взглядами, но никто не пошевелился.
    — Я настаиваю! — рявкнул Джон. — Ваш нож, Болдуин!
    Чернобородый мужчина медленно достал из ножен кинжал и протянул его рукояткой вперед Джону, который принял его, а другой рукой взял со свертка в руках Гвина ножны. Лезвие кинжала мягко проскользнуло в кожаные ножны. Эфес кинжала плотно прижался к верхнему краю кожи. Коронер поднял кинжал с ножнами, показывая их Гервезу и его сквайру.
    — Похоже, к этим ножнам кинжал подходит гораздо лучше, чем к вашим.
    Де Бонвилль, пользуясь своим новым положением лорда поместья, отвернулся:
    — Думаю, сейчас не время для шарад, коронер. Откуда вдруг такая страсть к загадкам?
    Эти ножны принадлежали человеку, убитому всего в пяти милях отсюда. Человеку, о котором вы, по вашим словам, даже не слыхали.
    Итак, мой кинжал не совсем подходит к ножнам, — вспыхнул Болдуин. — Ну и что тут такого? У моего старого ножа сломался клинок, и я купил новый кинжал у человека, вернувшегося с Востока.
    Джон был готов к такому объяснению.
    — Правда? Тогда давайте посмотрим чуть внимательнее.
    Он вновь извлек кинжал и указал пальцем на надорванный край ножен у самой кромки лезвия кинжала. На самом лезвии, в двух дюймах от рукоятки, металл был выщерблен — по всей вероятности, от удара обо что-то твердое. На кромке образовался заусенец, и когда Джон несколько раз вложил кинжал в ножны, стало очевидным, откуда появилось повреждение на коже.
    — А теперь покажите мне ваши ножны, сэр, — требовательным тоном приказал он Болдуину.
    Под сверлящими его взглядами троих мужчин сквайр помедлил, однако ему не оставалось ничего другого, как подчиниться. Он неохотно сдвинул пустые ножны по ремню вперед. Джон опустил кинжал в его ножны и снова достал его, показывая, что недавно образовавшееся повреждение на коже в точности совпадало с надрезом на ножнах, снятых с покойника, и причиной возникновения этого повреждения был заусенец на клинке кинжала.
    — Что вы на это скажете? — произнес он с пугающей мягкостью в голосе.
    Гервез де Бонвилль, не выдержав, попытался вступиться за своего сквайра:
    — Нет, это полнейшая чушь! У каждого мужчины в Англии есть кинжал. Тысячи кинжалов привезены с востока теми, кто возвращается из Крестовых походов… и немало из них повреждены. Из случайного совпадения вы делаете ложные выводы.
    Не обращая внимания на его вмешательство, Джон не сводил пристального взгляда с Болдуина.
    — Я задал вопрос, но не услышал на него ответа.
    Жесткие черные глаза на упрямом лице пронзили коронера.
    — Как говорит мой хозяин, это просто смешно. Этот кинжал у меня, наверное, уже года два.
    Он положил оружие на ладонь и опустил голову, словно рассматривая его впервые. Джон был непоколебим:
    — Сомневаюсь, что у вас найдется свидетель, готовый подтвердить ваши показания. — Его голос повысился в обвинительном крещендо. — Я утверждаю, что это оружие принадлежало убитому сквайру Хьюберта — Эльфгару.
    К этому времени несколько человек уже остановились на почтительном расстоянии, разглядывая прибывших и пытаясь понять, что происходит.
    Болдуин, лицо которого над иссиня-черной бородой постепенно покрывалось красными пятнами, закричал в ответ:
    — А я говорю, что этот нож мой! Как он мог принадлежать убитому? Говорю вам, я никогда не слышал об Эльфгаре из Тотнеса!
    Последовала мертвая тишина. Затем Джон нарушил ее, и его Сдержанный голос показался еще более зловещим после только что звучавшего крика.
    — Тотнес? Кто-то говорило Тотнесе?
    Болдуин стоял, понурив голову, глядя то на одного, то на другого офицера, словно затравленный бык между двумя псами.
    Гервез открыл было рот, чтобы сказать что-то, но прежде, чем он успел произнести хоть слово в защиту черноволосого сквайра, тот, зарычав по-звериному, толкнул коронера в грудь.
    Не ожидавший такого поворота дел, Джон отступил на шаг, и Болдуин бросился бежать к стойлу. За ним метнулся в погоню Гвин, и не успел беглец сделать и пяти шагов, как корнуоллец, вспрыгнув ему на спину, свалил негодяя на землю. Гервез, словно заколдованный, стоял, не шевелясь, но успевший опомниться Джон уже спешил на помощь Гвину, борющемуся с беглецом.
    В тот самый момент, когда коронер приблизился к борющимся на земле переплетенным телам, Гвин, взревев, схватился за плечо, между его пальцами заструилась кровь.
    — Этот гаденыш меня ранил! — закричал он и тут же пригнул голову; то самое лезвие, которое они тщательно изучали несколько минут назад, просвистело над его ухом.
    Но недаром двое эксетерцев десяток лет сражались плечом к плечу. Ноги Гвина, переплетенные с ногами беглеца, были скованы, однако он знал, что для него главное — увернуться от ножа, не сомневаясь, что его хозяин не замедлит прийти на выручку. Так и случилось. На ходу достав меч из ножен, Джон с силой опустил его плашмя на черные кудри размахивающего кинжалом негодяя. Болдуин был без головного убора, и хотя меч не был серьезным тяжелым боевым оружием, тридцати дюймов стали хватило, чтобы его оглушить.
    Выбравшись из-под обмякшего тела, Гвин отряхнул грязь с одежды.
    — Сильно он тебя ранил? — спросил Джон.
    Помощник коронера заглянул в дыру на рукаве шерстяного жилета, затем сунул туда палец и посмотрел на кровь.
    Ничего страшного, так, царапина. Я сам виноват. Не ожидал, что он на меня ножом замахнется, паршивец. — Он замахнулся ногой на распростертое на земле тело сквайра, который, впрочем, застонал и начал подавать признаки жизни.
    Свяжи его. Мы захватим его с собой в Эксетер.
    Пока Гвин обматывал запястья стонущего Болдуина, воспользовавшись для этой цели перевязью убитого крестоносца, коронер вернулся к новоиспеченному лорду Питер-Тейви, который с бледным, как снег, лицом, так и не сдвинулся с места, словно парализованный неожиданным поворотом событий.
    — Я полагаю, ваш сквайр является убийцей и вашего брата, и его сквайра, Эльфгара, — а если он и не убивал их собственноручно, то наверняка при этом присутствовал.
    Де Бонвилль наконец взял себя в руки и снова принял высокомерную позу:
    — А я так не считаю. Вся эта комедия с кинжалом яйца выеденного не стоит. Вы являетесь сюда, в день траура, вмешиваетесь в приготовления к похоронам одного из самых уважаемых лордов в западных графствах и бросаете обвинения в адрес моего сквайра, который для меня не просто слуга, но и друг.
    Гервез оказался сделанным из более крутого теста, чем Джону показалось поначалу, и, довольно быстро сориентировавшись, перешел от обороны к атаке:
    — Мой брат, скорее всего, погиб по дороге домой от рук беглых преступников. И вы еще пожалеете о том, что сказали, коронер. У меня немало влиятельных друзей, от епископа до шерифа, от нашего аббата до кое-кого в Винчестере. Прошу немедленно освободить моего сквайра. Если вы подчинитесь, то, возможно, я посмотрю сквозь пальцы на ваше вызывающее поведение.
    Джон обнажил зубы в саркастической усмешке.
    — Неплохо, неплохо сыграно, молодой человек. Однако объясните мне, каким образом ваш Болдуин стал обладателем кинжала, принадлежавшего убитому, и как он узнал, что убитый родом из Тотнеса, если, по его же утверждению, никогда о нем раньше не слышал?
    — Я не стану говорить о том, что знает Болдуин или чего он не знает — или о том, что он делал или не делал. Скажу одно: я не верю в то, что он злой человек.
    Однако, решив, по всей вероятности, положиться на помощь занимающих высокое положение влиятельных друзей, Гервез не предпринял более никаких попыток помешать коронеру в исполнении его законного долга.
    — Уверяю вас, сэр, вы совершаете серьезную ошибку, но если вы полагаете, что в Эксетере скорее разберутся в этом, деле, я не стану вам препятствовать.
    Среди нараставшей растерянности и волнения к ним почти бегом направлялся Мартин, почти в истерике оставивший тело усопшего отца. Пока старший брат пытался объяснить ему, что происходит и успокоить его, оглушенного Болдуина погрузили на лошадь и привязали к седлу. Затем лошадь привязали к кобыле Гвина, и процессия выехала со двора, чтобы начать первую часть долгого путешествия в Эксетер с остановкой в Сэмпфорд-Спайни.

Глава семнадцатая,
в которой коронер Джон присутствует на суде

    Пополудни следующего дня Гвин благополучно доставил Болдуина в тюрьму и сдал под неусыпный надзор Стиганда. По стечению обстоятельств его поместили в камеру рядом с Аланом Фитцхаем, где он мог слышать стоны и проклятия наемного воина, которому теперь не угрожала смерть, но мучили постоянные боли в воспалившейся обожженной руке.
    Сквайр из Питер-Тейви хранил мрачное сердитое молчание, словно накапливая гнев для того, чтобы излить его, когда наступит момент освобождения — хозяин проводил его обещанием приложить все усилия, задействовать все связи и употребить все свое влияние для того, Чтобы помочь неправедно обвиненному человеку, если ополоумевший коронер не снимет с него обвинения в убийстве.
    А сам ополоумевший коронер добрался домой и, стремясь поддержать новое для Матильды состояние вежливой терпимости, в деталях пересказал ей события последних двух дней.
    Матильда молча выслушала его повествование, а затем спросила:
    — Ты арестовал сквайра. И что собираешься делать теперь? К тому же, как поступить с Гервезом де Бонвиллем? Учитывая, какими связями располагает его семейство, не хочется даже думать о том, что он мог знать о проделках своего сквайра.
    Джон испытывал странное удовлетворение от того, что жена проявляет столь активный интерес к его расследованию, — он опасался очередной вспышки с ее стороны, вызванной тем опрометчивым нахальством, с которым он вмешался в дела столь влиятельной в графстве семьи.
    Болдуин сам навлек на себя подозрения — украденным кинжалом, промашкой с Тотнесом, главное — попыткой сбежать.
    Но как же с Гервезом? У него ведь кинжала не было, и бежать он не пытался. Так что причин подозревать его нет никаких.
    Джон потер пальцем переносицу, подражая привычке ее брата.
    — Мотивы, Матильда, каковы мотивы? У Болдуина не было причин ни для первого убийства, ни для второго. Разве только по приказу хозяина, который теперь, после гибели старшего брата, становится наследником всего поместья де Бонвиллей.
    Матильда медленно покачала головой:
    — Поосторожнее, Джон. Я с этим кланом знакома, у них и вправду много влиятельных друзей. Они могут здорово осложнить тебе жизнь.
    Не успел он поблагодарить ее за проявленную заботу, как эти самые осложнения и начались. В уличную калитку громко постучали, и прежде, чем расторопная Мэри добежала до нее через двор, в вестибюле раздались тяжелые шаги. Затем распахнулась внутренняя дверь в холл, и в комнату ворвался Ричард де Ревелль, за которым следовали регент Томас де Ботереллис и мэр города Генри Риффорд.
    Матильда, прости нас, но мы срочно должны поговорить с твоим мужем! — Обычно утонченный голос шерифа звучал сейчас напряженно от ярости и мрачных предчувствий.
    Епископ пребывает в крайнем раздражении! — выпалил де Ботереллис, и в тон ему, чтобы не остаться в стороне, запел городской мэр, рассказывая о возмущении и негодовании среди пользующихся почетом и уважением горожан.
    Джон поднялся со стула и остановился между гостями и огнем, словно защищая домашний очаг от вторжения.
    — Неужели нельзя было подождать до завтрашнего утра? — пробасил он. — Я только-только собрался отдохнуть после утомительного путешествия и никак не рассчитывал на общественное собрание.
    Шериф сделал шаг вперед по каменному полу, остановился и помахал длинным пальцем перед носом Джона:
    — В этот раз ты зашел слишком далеко, де Вулф! Обнажил меч и устроил драку перед домом, в котором покоилось еще не остывшее тело, уволок ни в чем не повинного сквайра, связав его по рукам и ногам. Хуже того, ты отвлек лорда поместья от смертного одра его отца под предлогом, что он что-то знает об убийстве!
    Двое мужчин за его спиной загалдели, перебивая друг друга; единственное, что мог расслышать Джон, — это то и дело повторяемые слова: «скандал», «епископ», «отцы города», «безумство», «бедный Арнульф»…
    Худая и мрачная фигура у очага некоторое время не двигалась, затем коронер, устав слушать их причитания, не выдержал и всплеснул руками:
    — Да замолчите вы все, чтоб ваши глаза лопнули!
    Неожиданный взрыв эмоций сурового человека, напоминающего пророка из Ветхого Завета, проклинающего Амалакитов, заставил троицу мгновенно умолкнуть на полуслове.
    — Насколько я понимаю, вы ворвались в мой дом, чтобы пожаловаться на то, что я арестовал Болдуина из Бира? Что ж, я считаю своим долгом выполнять обязанности, которыми по роду службы должен заниматься шериф графства, а именно — искать виновных в преступлении. Человек, которого я арестовал, попытался сбежать, когда ему были предъявлены обвинения, и при попытке к бегству ранил моего собственного офицера. Его действия свидетельствуют о его виновности, и за это преступление он должен предстать перед судом.
    — Во имя Господа, он ведь сквайр нового лорда де Бонвилля! — возопил регент. — Епископ вне себя от ярости из-за того, что вы тревожите его друзей в столь печальный момент.
    Джон презрительно хмыкнул в ответ.
    — Король, его министры и судьи присягнули и поклялись блюсти закон без страха и пристрастия, основные принципы этого были определены двумя Генри… и саксонскими королями задолго до них, если на то пошло. Вы хотите сказать, что для друзей епископа существует другой закон?
    Последовала пауза, поскольку никто не хотел выставить себя в неверном свете, напрямую ответив на заданный вопрос, однако шериф все-таки нашел способ выкрутиться из затруднительной ситуации.
    — Хорошо, коронер, вы получите свой суд. Он состоится завтра же, чтобы облегчить страдания невинного человека. Гервез де Бонвилль и его брат последовали за вами, чтобы сообщить нам возмутительную весть и пожаловаться епископу, который, по счастливому стечению обстоятельств, на этой неделе пребывает в своем дворце, готовясь к приему юстициария Уолтера. Поэтому Генри Маршалл лично будет присутствовать на суде, а кроме него, и все люди доброй воли, которые рады будут увидеть, как суд исправит допущенную вами жесточайшую несправедливость.
    Он повернулся и зашагал прочь, забыв даже пожелать сестре на прощание спокойной ночи.
    На следующий день в третьем часу пополудни зал суда на внутреннем дворе замка Ружмон был переполнен настолько, что яблоку негде было упасть. Хотя еженедельные слушания шерифа, на которых собирались жалобщики, свидетели и просто любопытные, ищущие развлечений, всегда пользовались популярностью, за прошедший день по городу уже успели распространиться слухи о серьезном противостоянии, связанном со слушанием дела Болдуина из Бира.
    Прибытие епископа Генри Маршалла и свиты его помощников стало дополнительной приманкой для зрителей, ибо никто не мог припомнить, чтобы клерикалы столь высокого ранга когда-либо почитали своим присутствием светский суд. Должно быть, дело действительно очень важное, раз сам епископ отважился выбраться из своего дворца в такой сырой промозглый день.
    Процедура прошла быстро и предсказуемо. Сэр Ричард де Ревелль учтиво приветствовал епископа, одетого в длинную кармазинного цвета сутану и круглую шапочку, и усадил его на высокий стул сбоку от помоста, за которым собрались регент, казначей, Джон де Алекон, несколько каноников и клерикалы более низкого ранга.
    С другой стороны, на стульях поменьше, с напряженным и недовольным видом восседали Гервез и Мартин де Бонвилль.
    Сам де Ревелль выглядел весьма внушительно в надетой по такому случаю ярко-голубой тунике и коротком зеленом плаще, откинутом через одно плечо и застегнутом на другом вычурной золотой брошью. Тесемки черных бриджей пересекались над модными туфлями с длинными острыми носками. Он даже подбрил усы над жестким тонкогубым ртом, и они почти превратились в темную ниточку под носом.
    Джон де Вулф, имеющий право — вернее, обязанный — присутствовать на всех светских судах, с мрачным видом стоял в дальней части помоста, а чуть дальше, в тени, застыл Томас де Пейн с пергаментом и пером наизготовку.
    Впереди толпы, прямо перед сценой стоял Гвин, выделяясь высоким ростом и несоразмерно огромной повязкой для пустяковой раны на плече.
    Представление началось, когда из главной башни в зал суда в сопровождении единственного сержанта в шлеме пришел Болдуин из Бира. Уже то, что он был без оков и пришел сам, а не был притащен парой стражей, что было обычной процедурой для преступников, говорило о многом. Болдуин остановился перед судейским креслом шерифа и сложил руки на груди с нахальным и самоуверенным видом.
    На открытое пространство перед помостом вышел судебный клерк, пожилой седовласый мужчина, и, заглядывая в пергаментный свиток, прочел пункты обвинения, написанные довольно расплывчатым и непонятным языком.
    — Болдуин из Бира, сквайр сэра Гервеза де Бонвилля, имеющего честь проживать в Питер-Тейви, вы обвиняетесь в причастности к смерти Эльфгара из Тотнеса. Вы признаете свою вину?
    Болдуин уставился на клерка:
    Конечно же, нет. Я ни в чем не виноват. Более того, я никогда не слышал об этом человеке.
    Какие имеются доказательства? — спросил шериф подчеркнуто скучающим тоном.
    Вперед выступил Гвин и, оглашая зал громоподобным голосом, перечислил факты, касающиеся отсутствия кинжала на трупе, ножа, плохо сидящего в ножнах Болдуина, и идентичного разреза от поврежденного лезвия на ножнах.
    Со своего места поднялся Гервез и перебил Гвина.
    — Что за глупости! — вскричал он дрожащим, но агрессивным голосом. — Кинжал есть у каждого живущего в стране мужчины. Половина из них не подходит к ножнам, у другой половины повреждены лезвия. Обвинять человека на таком основании — это глупость!
    Джон вышел к переднему краю платформы:
    — Кроме того, Болдуин также сказал, что погибший родом из Тотнеса, — при этом он не мог слышать этого ни от кого из нас. Откуда ему было знать об этом, если ранее он утверждал, что не подозревает даже о самом существовании Эльфгара?
    Болдуин поднял голову, посмотрел на хозяина, затем перевел взгляд на епископа и снова вернулся к хозяину.
    — Должно быть, кто-то все-таки упомянул, откуда он родом, иначе как бы я еще узнал? Говорю вам, я никогда о нем не слышал. Откуда мне о нем знать? Я живу в Питер-Тейви, выезжаю оттуда редко, разве что когда сопровождаю своего лорда Гервеза. Наверное, где-то это имя прозвучало, вот и все.
    Толпа загудела, на все лады обсуждая услышанное, пока сержант шерифа, повинуясь приказу Ральфа Морина, не ударил копьем о помост, призывая всех к порядку.
    Гвин, не обращая внимания на возражения Болдуина, закончил свое повествование:
    — Когда Болдуину предъявили обвинения, он предпринял попытку к бегству. Он напал на королевского коронера, толкнув его, затем набросился на меня и нанес мне рану кинжалом. — Корнуоллец поднял руку, указывая на толстую повязку, которую специально перемотал утром так, чтобы были видны пятна крови.
    — Таковы доказательства по делу, — загремел голос Джона, и в зале снова зажужжали. — Невиновные люди не пытаются бежать и не бросаются с оружием на тех, кто их обвиняет.
    Шериф смерил коронера презрительным взглядом:
    — Вы хотите вызвать других свидетелей в пользу обвинения?
    Джон покачал головой:
    — Пока нет — я говорю пока, потому что мы продолжаем расследование и поиск улик.
    Ричард де Ревелль поднялся со стула и приблизился к епископу, который на протяжении всего процесса даже не пошевелился. Его аскетически вытянутое строгое лицо не выражало ровным счетом никаких эмоций. Он бесстрастно выслушал шерифа, затем негромко произнес несколько слов.
    Шериф кивком подозвал двоих братьев из Питер-Тейви, и вся четверка принялась совещаться; вокруг них вились регент и казначей, стараясь занять место, с которого они могли бы слышать содержание беседы. Через несколько минут все возвратились на свои места, и Ричард де Ревелль, удобно устроившись на своем большом стуле, обратился к суду:
    — В нашей тюрьме уже содержится преступник, некто Алан Фитцхай, и испытание судом Божьим дало нам доказательства того, что он виновен в убийстве Хьюберта де Бонвилля. Когда придет время, он будет должным образом осужден и повешен — после того как будут решены некоторые, — он метнул ядовитый взгляд в сторону коронера, — процедурные вопросы. Поскольку, как выяснилось, погибший, о котором шла речь на сегодняшнем суде, являлся сквайром Хьюберта, будет логичным предположить, что вышеупомянутый негодяй повинен и в его смерти. Фитцхай, вероятно, должен быть осужден за двойное убийство; таким образом, в дальнейших поисках виновного нет необходимости.
    Он опустил взгляд на Болдуина из Бира.
    — И даже если бы у нас не было этого объяснения, доказательства, основанные на царапине на ножнах, и сомнительные утверждения по поводу того, был ли упомянут Тотнес или нет, не могут служить основанием для вынесения обвинительного приговора. Что касается обвинения в нападении, вполне естественно, что человек, которому предъявили фальшивые обвинения, попытался воспользоваться единственной оставшейся для него возможностью, а именно, попытался скрыться. И если при этом он ранил коронерского офицера, кто посмеет обвинить его в том, что он пытался себя защитить?
    После столь наглого выворачивания доказательств наизнанку шериф повернулся к своему зятю и с самодовольной усмешкой посмотрел ему прямо в глаза:
    — А посему настоящий суд выносит следующий вердикт: подсудимый не совершил никакого преступления, и с него снимаются все обвинения. Кроме того, я хотел бы кое-кому напомнить, что, по устоявшемуся в судебной практике принципу autrefois aquit, впредь оправданного нельзя будет во второй раз обвинить в совершении того же преступления.
    Он поднялся, всем своим видом показывая, что процедура завершена, и тут же бросился к епископу, чтобы помочь тому спуститься с помоста. Вскочившие со своих мест Гервез и Мартин, похлопывая сквайра по спине, поздравили его с победой и, не задерживаясь, присоединились к толпе, выбиравшей из зала суда на грязный внутренний двор замка, под проливной дождь.
    Когда Джон, Гвин и Томас покидали зал, они увидели всех троих мужчин из Питер-Тейви, направляющихся к главной башне замка. Там де Ревелль собирался угостить их ужином перед тем, как определить на ночлег на постоялый двор, — было уже слишком поздно, чтобы отправляться в долгий обратный путь до поместья.
    — Тоже мне, суд! — пробормотал Гвин. — Все зависит от того, кто у вас в друзьях.
    Губы Джона были так плотно сжаты, как скобы капкана. Его удивил не столько фарс, свидетелем которого он только что стал, сколько та легкость, с которой были отметены все
    доказательства, — никто даже не удосужился сделать вид, что всерьез рассматривает возможность виновности Болдуина. Их бесцеремонность оказалась еще более наглой, чем он ожидал. Но он, обладая бульдожьей хваткой, отнюдь не собирался мириться с поражением.
    — Еще не все потеряно, Гвин. Мы еще посмотрим, чья возьмет.
    Джон отказался принять спокойное отношение жены к событиям вокруг дела де Бонвилля. Из непримиримого противника недельной давности она превратилась в рассудительного партнера по дому, но не в сторонника. Бесцеремонное вторжение шерифа со свитой в их жилище накануне вечером расстроило ее гораздо меньше, чем предполагал Джон. Он боялся, что жена тоже может обернуться против него и встать на сторону брата. Однако Матильда не обмолвилась ни словом — ни критикуя его, ни поддерживая. После фиаско с судом над Болдуином коронер ожидал, что супруга напустится на него, называя глупцом, который только воду мутит, и возвращался домой из замка с некоторой опаской. К его удивлению и благодарности, Матильда довольно сдержанно спросила, как же на самом деле обстоят дела.
    Когда Джон объяснял жене, в чем состоят доказательства виновности сквайра Болдуина, у него сложилось впечатление, что она разрывается между лояльностью по отношению к брату и верностью королевской короне и своему законному мужу, с которым неразрывно был связан ее собственный статус. Если он падет, ей тоже не удержаться в верхах. Отсюда коронер сделал вывод, что Матильда благоразумно оценивает сильные и слабые стороны каждого противника, вероятно, намереваясь присоединиться к потенциальному победителю. С тех пор, как она допустила его к себе в спальню, он вел себя с чрезвычайной осмотрительностью, не желая давать повода для нового раскола в отношениях между ними. И все же допуск в спальню был чисто формальным: удобный матрас и крепкий сон, но не супружеские обязанности.
    Чувствуя, что ему приходится шагать по тончайшему льду, после ужина Джон извинился за то, что вынужден оставить ее, пояснив, что ему необходимо поговорить с Томасом де Пейном о назначенных на завтра повешениях.
    Матильда оставила его объяснения без комментариев и молча поднялась в свои покои, отдав себя в распоряжение Люсиль, которая занялась укладкой волос хозяйки для предстоящего на следующее утро торжественного служения в церкви Святого Олава.
    Как только жена скрылась за дверью, Джон, набросив на плечи тяжелый плащ, торопливо зашагал по Айдл-лейн к таверне «Буш».
    Вечер был в самом разгаре, поэтому он поднялся по деревянной лестнице прямо в спальню Несты, по пути заговорщицки подмигнув колченогому Эдвину. Коронер знал, что старый подручный обязательно сообщит соблазнительной хозяйке таверны о его прибытии, а сам тем временем с удовольствием растянулся на ее кровати, глядя в потолок и дожидаясь, пока у Несты появится свободная минутка, чтобы подняться наверх. Однако по причине того, что пришел он тайком, стараясь не попадаться на глаза лишним людям, Джон не заметил, что среди толпы в главном зале находились не только Гервез и Мартин де Бонвилль в компании Болдуина из Бира, но и Гвин из Полруана, который, в отсутствие жены, по-прежнему беспечно тратил пенс в день на то, чтобы как-то прокормиться.
    Троица из Питер-Тейви собиралась остаться в таверне на ночлег, последовав совету Ральфа Морина, заявившего, что лучше «Буша» таверны в Эксетере не сыскать. Разумеется, отправляться на ночь глядя через Дартмур было бы глупо, поэтому отъезд был отложен до утра следующего дня.
    Они сидели за столом рядом с плетеной камышовой перегородкой, за столом, тем самым, за которым часто отдыхал Джон де Вулф. Гервез и его сквайр поглощали блюда и напитки с аппетитом, который, учитывая совсем недавнюю трагическую кончину, трудно было счесть приличествующим.
    Юный Мартин, бледный и растерянный, лишь для виду ковырялся в еде. Когда к ним приблизился подручный, младший брат встал и направился к ведущим на верхний этаж ступенькам, очевидно, решив улечься спать.
    Эдвин, вращая закрытым бельмом бесполезного глаза, ковылял между столами, собирая пустые кувшины. Однако коварства и хитрости в нем было гораздо больше, чем могло показаться с первого взгляда. По сути, для Несты он являлся настоящим офицером разведки, чуя назревающие неприятности задолго до того, как перебравшие пива посетители затевали драку или принимались бить скудную мебель таверны.
    Проходя мимо стола, за которым сидели де Бонвилль со своим сквайром, он ненадолго задержался, чтобы убрать пустые кувшины и вытереть пролитое пиво. Может, его былое зрение и пришло в негодность, однако острый слух с лихвой компенсировал этот недостаток. Эдвин возился у стола, ловя каждое оброненное слово, до тех пор, пока Гервез не поднял на него подозрительный взгляд. Старику пришлось ретироваться. В дальнем конце комнаты он выгрузил свою ношу в ведра с подогретой водой и принялся наполнять новые кувшины элем и сидром из стоящих на клиньях у стены бочек. Тут появилась Неста, как всегда расторопная, на бегу раздающая налево и направо указания кухарке и двум служанкам, чтобы те пошевеливались, так как нужно было обеспечить едой и одеялами все возрастающее количество остающихся на ночь гостей.
    — Сэр Джон прибыл, хозяйка. Поднялся прямо наверх, — доложил старик.
    Неста обрадовано кивнула, обрадованная этой новостью, но была сейчас слишком занята, чтобы присоединиться к коронеру. Эдвин же помедлил, затыкая пробкой отверстие в ближайшей бочке, и негромко добавил:
    — И еще… те джентльмены, что за перегородкой… что-то там нехорошее творится.
    — Что за загадки ты загадываешь, старик? Эдвин поскреб затылок костлявыми пальцами.
    — Они прикусили языки, когда им показалось, будто я подслушиваю, — проскрипел он. — Это те самые люди, с которыми коронер сегодня имел дело в Шайр-Корт. Что-то здесь не так — по-моему, они что-то затевают или скрывают.
    Рыжеволосая женщина на минутку задумалась, устремив взгляд через большой, заполненный людьми зал. Затем одна из служанок окликнула ее, и Несте пришлось вернуться к своим обязанностям.
    — Держи ухо востро, Эдвин. И предупреди Джона, если что-нибудь прояснится.
    И она умчалась по своим делам.

Глава восемнадцатая,
в которой коронер Джон удивляет шерифа

    Время близилось к полуночи, когда коронер окликнул стражей замка Ружмон, чтобы те открыли ворота и впустили его. Даже в том возбужденном состоянии, в котором он пребывал сейчас из-за неожиданного развития событий, у него хватило благоразумия забежать домой на пути от таверны «Буш» к замку и сообщить Матильде, что этой ночью ему предстоят неотложные дела, а потому он вернется домой лишь рано утром. Он предусмотрительно умолчал о том, что дела имели отношение к таверне Несты; кроме того, по его взбудораженному виду Матильда поняла, что муж действительно занят делом, а не ищет предлог провести очередную ночь в постели с какой-нибудь потаскушкой, и потому лишь сонно кивнула в ответ.
    Оказавшись во внутреннем дворе замка, Джон, при ярком свете полной луны, поспешил к центральной башне и вновь криком разбудил двух сонных стражей, требуя, чтобы его пустили внутрь.
    — Через несколько минут сюда подойдут еще несколько человек, — предупредил он, поднимаясь по внешней лестнице к входу на первый этаж.
    Пройдя в помещение, Джон преодолел два пролета узкой винтовой лестницы, встроенной в толстую стену, и оказался в приемной рядом с обителью своего шурина. На низенькой кровати на колесиках храпел, словно самец тюленя, управляющий шерифа, и когда коронер растолкал его, тот вскочил, дрожа в одной ночной сорочке, решив спросонья, что замок подвергся нападению. В неверном свете одинокой сальной свечи, стоящей в чаше на столе, поджарая фигура Джона напоминала привидение из ада, и управляющий долго не мог признать коронера.
    — Я должен повидать твоего хозяина — немедленно! — произнес Джон тоном, от которого остатки сна мгновенно улетучились из глаз слуги.
    — Да, но… это не очень удобно, — промямлил управляющий, мелкий слуга средних лет, занимавшийся гардеробом, едой и развлечениями де Ревелля.
    — К черту удобства! — зарычал Джон и, оттолкнув дрожащего слугу, прошел прямо в спальные покои шерифа. Постучав для порядка, он, не дожидаясь ответа, толчком распахнул тяжелую дверь и ворвался в тускло освещенную двумя стоящими в изголовье кровати свечами комнату.
    В ту же минуту с большого матраса на полу раздались протестующий крик и приглушенный визг. Обнаженный до пояса бородатый мужчина резко поднялся в сидячее положение, но Джон успел заметить голову и голые плечи женщины. О ее профессии красноречиво свидетельствовали ярко накрашенные губы, — она даже отдаленно не напоминала леди де Ревелль, ненавидевшую официальную резиденцию мужа в эксетерском замке, проводившую большую часть времени в их поместье в Тивертоне.
    — Убирайся к черту, будь ты проклят! — завопил шериф. Но коронер остался безучастен к негодующим крикам шурина.
    — Мне необходимо поговорить с вами сейчас же. Я жду вас в приемной через две минуты.
    Джон вышел, хлопнув за собой дверью, и увидел, что лакей уже успел зажечь светильник в роговой чаше и несколько свечей. С неожиданной быстротой появился и сам шериф, завернутый в грубое покрывало. Его трясло от возмущения — кто осмелился потревожить его в столь неподходящий для этого час? — но Джон не дал ему и рта открыть, безжалостно подавив любые проявления протеста.
    — Умерьте свой пыл, — прохрипел он. — Если вы действительно первый офицер закона в графстве, тогда я именем короля требую, чтобы вы исправили ту несправедливость, которая была допущена сегодня в суде.
    Разгневанная реплика де Ревелля оборвалась на полуслове, так и оставшись недосказанной; дерзость ночного гостя на мгновение лишила его дара речи.
    Тем временем снова зазвучал зычный голос Джона:
    — Сейчас сюда должны прибыть четыре свидетеля, которые подтвердят сделанное Болдуином из Бира признание в убийстве Эльфгара.
    Почти маниакальная ярость шерифа несколько поостыла, однако он все еще был сильно разгневан.
    — Черт тебя побери, дело закрыто! Его оправдали, ты что, забыл? Его нельзя обвинять или судить заново!
    Джон с наслаждением ожидал этого момента:
    — Но мои свидетели говорят, что он к тому же признался в участии в убийстве Хьюберта де Бонвилля. Сегодня в этом преступлении его не обвиняли.
    Температура эмоций шерифа упала еще резче.
    Свидетели? Какие свидетели? Коронер ткнул пальцем в сторону лестницы:
    Вы их увидите, когда спуститесь.
    Шериф постарался взять себя в руки и перешел в контратаку:
    — Должно быть, вы пьяны или выжили из ума! Являетесь ко мне среди ночи, поднимаете с постели, отвлекаете… — Запнувшись, он украдкой бросил взгляд в сторону спальни, где ждала испуганная проститутка. — Это будет стоить вам должности коронера, Джон. Вам это просто так с рук не сойдет. Являетесь с какой-то надуманной историей насчет свидетелей. Вы что, думаете, я восприму их серьезно?
    Коронер оставался безучастным к бурным речам своего родственника.
    — У меня четыре человека, готовых как по отдельности, так и все вместе свидетельствовать — перед лицом самого короля, если понадобится, — что они слышали, как преступник подтвердил, что сквайр Хьюберта был убит полтора месяца назад. И, далее, что примерно три недели назад Болдуин помог совершить убийство Хьюберта неподалеку от Вайдкоума.
    То краснея, то бледнея от злости, де Ревелль ссутулился под мышиного цвета покрывалом.
    — И вы считаете, что я в это поверю? — хрипло прошептал он.
    Коронер пожал плечами:
    — Если нет, мне придется представить эти показания в другом месте. Я слышал, главный юстициарий намерен посетить Эксетер через неделю — я знаю и уважаю его еще с тех времен, когда он сражался в Святой земле.
    К шерифу постепенно возвращалась утраченная было уверенность.
    — Он встанет на сторону епископа, который покровительствует де Бонвиллям, — заявил он.
    — Вы хотите сказать, покровительствовал покойному Арнульфу, чей законный наследник был подло убит сквайром его же брата. Неужели епископ Маршалл станет опровергать это, даже получив неоспоримые доказательства?
    Шериф не нашелся, что ответить, а Джон продолжал, не давая ему опомниться:
    — Если понадобится, я отправлюсь со свидетелями в Винчестер или Лондон — даже последую за королем в Нормандию и Вексен. Не сомневайтесь, я это дело так не оставлю!
    Шериф, осознавая всю смехотворность собственной завернутой в покрывало фигуры, расправил плечи:
    — Все эти фантазии зависят от того, чьи, черт подери, показания вы собираетесь предложить. Я не позволю вам сфабриковать доказательства, так и знайте!
    — Я получил должность коронера, чтобы исполнять его обязанности во имя короля, и, видит Бог, я это сделаю, несмотря на старания всех епископов и шерифов в христианском мире помешать мне!
    Как бы высокопарно ни прозвучали его слова, их искренность подействовала на де Ревелля как ледяной душ.
    Так кто те люди, которых вы привели в качестве свидетелей? — спросил он уже не столь воинственно.
    Среди них мой собственный офицер, владелица таверны «Буш» и ее помощник Эдвин.
    Мгновенно воспрянув духом, шериф презрительно расхохотался:
    — Что? Твой прихвостень, этот волосатый дикарь-корнуоллец? Калека из таверны и разлюбезная вертихвостка — любовница нашего любвеобильного рыцаря?! И кто, по-твоему, всерьез воспримет слова этой лживой компании?
    Джон с удовольствием избил бы своего дражайшего родственника, однако он сдержался, чтобы нанести последний сногсшибательный удар:
    — И ваш добрый друг Генри Риффорд, один из уважаемых помощников городского мэра. Полагаю, уж его-то свидетельство вы не посмеете поставить под сомнение, как ни хотелось вам сделать обратное.
    — Ты врешь! — зашипел де Ревелль.
    — Все четверо должны быть уже внизу. Можете расспросить их сами, хотя сначала я посоветовал бы надеть что-нибудь, — проявил заботу коронер.
    К тому моменту, когда разбуженный шериф оделся, договорился с управляющим о том, чтобы тот тайком вывел раскрашенную девицу по лестнице черного хода, и поговорил с четырьмя свидетелями, уже перевалило за полночь. Де Ревелль делал все возможное, стараясь убедить себя в том, что происходящее — это просто ночной кошмар, затеянный его разлюбезным зятем дьявольский розыгрыш или даже коварный заговор. Представь Джон троих первоначально названных свидетелей, шериф с легкостью объявил бы их показания сфальсифицированными, ложными, не стоящими серьезного внимания — да что там говорить, попросту отказался бы даже их слушать. Но тот факт, что свидетельство в пользу обвинения поддержал его собственный дружок Генри Риффорд, делал невозможной попытку представить такой поворот событий, как заговор, направленный на подрыв авторитета и власти шерифа.
    Четверо растерянных свидетелей столпились у стены едва освещенной комнаты, и шериф, наскоро одевшийся в темно-коричневую тунику, сел за стол, чтобы выслушать их показания. Он так и не пришел в себя окончательно — выдернутый из постели, из объятий женщины, оглушенный рассказом, который превратил во всеобщее посмешище инсценированный им в здании суда накануне утром судебный процесс.
    Купец Генри Риффорд — один из двух самых значительных граждан Эксетера — с восковым лицом сидел на предложенном ему стуле перед шерифом. Остальные выстроились у него за спиной, а коронер остался поодаль, словно главнокомандующий, следящий за размещением своего войска.
    Вся история началась с того, что Эдвин, старый подручный при таверне, расслышал слова «Вайдкоум» и «Саутгемптон», когда проходил, прибираясь, мимо стола, за которым пила парочка из Питер-Тейви. Второй брат, Мартин, подкошенный усталостью и меланхолией, был уже в постели, а Гервез и его сквайр Болдуин, склонив головы над кружками с элем, продолжали разговор.
    Повинуясь указанию Несты, Эдвин занялся подслушиванием, устроившись по другую сторону камышовой перегородки. Его внимание сразу привлек пониженный голос Гервеза, который распинал Болдуина, обзывая его последним дураком: «Ты что, свихнулся? Что бы ни случилось, Мартин не должен ни о чем пронюхать. Слишком он слабый, нет в нем настоящего духа. Если мальчишка прознает, что произошло, он просто развалится на куски».
    В этот момент Эдвин огляделся и увидел, что Неста обслуживает сидящего на скамье неподалеку Гвина, подшучивая по поводу развлечений, которые позволяет себе коронерский офицер в отсутствие жены. Старик немедленно подозвал обоих и, когда они приблизились к перегородке, приложил палец к губам. Они опустились на скамью, освободившуюся несколько минут назад после ухода группы шумных мясников, в подпитии покинувших заведение.
    «Вы только послушайте!» — прошептал Эдвин, пальцем указывая на перегородку. Все трое склонили головы к хлипкой камышовой стенке, и три пары ушей напряженно ловили каждое произнесенное Гервезом слово, пока тот успокаивал сквайра, утверждая, что до тех пор, пока Болдуин не проболтается сам, никто никогда не узнает, что произошло на торфяниках семь недель назад.
    Смекалистая Неста тут же сообразила, что им требуется более надежный и заслуживающий доверия свидетель, нежели они сами, и ее взгляд забегал по большому помещению, пока не наткнулся на группу торговцев кожей, празднующих заключение выгодного контракта с бретонцами. Среди них заметно выделялся Генри Риффорд, чье значительное благосостояние всецело зависело от торговли кожей, в которой он являлся неоспоримым лидером в Эксетере.
    Она поспешила к нему и зашептала на ухо: «Идемте скорее — это вопрос жизни и смерти!». В то же время она потянула его за рукав, и Риффорд, несмотря на почтенный возраст и солидное положение в обществе, был слегка озадачен, а вместе с тем и польщен столь внезапно вспыхнувшим желанием женщины. Как и любой другой мужчина в Эксетере, он прекрасно знал рыжеволосую хозяйку постоялого двора и время от времени позволял себе шаловливые мысли на ее счет. Напряженность в ее голосе заставила его покинуть товарищей и сесть с ней за столик рядом с камышовой перегородкой.
    Приложив палец к губам, Неста жестом велела ему прислушаться к голосам беседовавших за перегородкой мужчин. Сидя теперь перед шерифом, помощник мэра — с некоторой неохотой и одновременно с удовольствием от того, что находится в центре всеобщего внимания, — пересказал то, что услышал.
    — Де Бонвилль сказал Болдуину, что тот сделал глупость, забрав кинжал покойника, и что его следовало закопать в торфяниках точно так же, как он поступил с мечом Эльфгара.
    — Постойте! — воскликнул шериф, все еще отчаянно пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку, чтобы провозгласить все происходящее вымыслом, — Откуда вы знаете, что говоривший был именно де Бонвилль? Вы уверены, что это был он?
    Генри Риффорд с раздражением посмотрел на человека, прервавшего его в самый драматический момент:
    — Разумеется, уверен, Ричард. Во-первых, я видел их за столом и раньше, когда с ними был их младший брат. Во-вторых, немного позже я специально прошел мимо них, когда выходил на задний двор, чтобы справить нужду, поэтому могу со всей ответственностью заявить: это был он.
    Оставшаяся часть его повествования, почти дословно повторенная другими, менее значительными свидетелями, сводилась к следующему: Гервез, чей язык развязался под воздействием выпитого за вечер, втолковывал Болдуину, что тот постоянно должен быть начеку. Сквайр, которому, похоже, слегка надоели поучения хозяина, отвечал большей частью односложно, но в какой-то момент, по сообщению Риффорда, произнес следующее: «Сэр Гервез, не забывайте, что именно я помог избавиться от вашего брата. И я не настолько глуп, чтобы подвергать себя опасности из-за того, что произошло, когда вы находились в другом конце графства».
    Подслушивание закончилось, когда двое мужчин за перегородкой поднялись из-за стола и ушли, — чтобы выпить где-нибудь в другом месте или, возможно, развлечься в женской компании, найти которую не составляло труда на ведущих к речным воротам улицах.
    Выслушав рассказ свидетелей, Ричард де Ревелль некоторое время хранил молчание.
    — Генри, вы абсолютно уверены в своих словах? Вы ведь понимаете, что все это означает, окажись рассказанное вами правдой?
    На лице купца появилось обиженное выражение:
    — У меня нет привычки фантазировать, Ричард. Я сожалею, что оказался вовлеченным в эту историю, но теперь ничего не изменишь. Я праведный человек, и хотя епископ, полагаю, будет потрясен, он должен восстановить справедливость хотя бы в память о покойном де Бонвилле. Шериф перевел взгляд на Джона де Вулфа, по-прежнему держащегося в тени. Если бы взгляд мог убить, без сомнения, смерть настигла бы коронера на месте, однако де Ревелль стал заложником показаний помощника мэра. Единственное, что ему оставалось, — это с достоинством выйти из положения и постараться в максимальной степени ограничить ущерб.
    — Если рассказанное вами соответствует действительности, во что я не поверю без дополнительных доказательств, это может означать лишь то, что Гервез де Бонвилль пытался защитить своего сквайра. Ни единое слово из услышанного мною не говорит о его участии в преступлениях.
    На лице Джона читался почти презрительный скептицизм, а шериф тем. временем развивал удачную мысль дальше.
    — Гервез посоветовал своему слуге не болтать лишнего, — он сказал, что забрать кинжал убитого было большой глупостью. Верный совет, пусть даже и данный негодяю и убийце, — однако благородный человек и должен испытывать сильное чувство долга и покровительства по отношению к своему сквайру, даже если тот и не всегда этого заслуживает.
    Джон покосился на шурина:
    — А как же быть с признанием Болдуина в том, что он помог избавиться от Хьюберта де Бонвилля, а? По какой причине и для чьей выгоды?
    Де Бонвилль обратился за сочувствием к первоначальному союзнику — Генри Риффорду.
    — Вы сами повторили слова мерзавца, упомянувшего, что Гервез находился в противоположном конце графства, что полностью снимает с него все подозрения в причастности к смерти брата. Таким образом, у нас нет ни малейших оснований связывать де Бонвилля с каким-либо из двух убийств. Гервез де Бонвилль всего лишь пытался спасти своего слугу от последствий его же глупых и подлых поступков.
    Объяснение шерифа было встречено гробовым молчанием окружавших; его людей. На мгновение он смутился, затем обратился к Джону, чтобы решить более конкретные вопросы:
    — И что, по вашему мнению, мы должны предпринять? Время давно уже перевалило за полночь. Может, разумно было бы подождать до утра?
    Коронер повернулся к помощнику:
    — Ты знаешь, где они сейчас, Гвин?
    Корнуоллец ответил, что к тому моменту, когда он выходил из таверны, направляясь в замок, мужчины из «Буша» еще не вернулись.
    Неста, еще более привлекательная, чем обычно, под накинутой на голову и плечи шалью, сказала:
    — Они заранее заплатили за ночлег за каждого, и младший брат сейчас спит у меня на постоялом дворе. Думаю, и двое других явятся, когда вдоволь напьются и нагуляются.
    Когда Неста произносила последние слова, Джон перехватил взгляд шерифа, и де Ревелль опустил глаза, не зная, воспользуется ли зять его оплошностью. Однако Джон ничего не понял.
    — Конечно, будет легче покончить со всеми вопросами при дневном свете. Все равно до рассвета, когда откроются городские ворота, им никуда не деться.
    — А я не хочу, чтобы в таверне переломали мебель и забрызгали все вокруг кровью! — добавила практичная Неста. — Без драки вряд ли обойдется.
    — Значит, мы арестуем их на рассвете? — потребовал подтверждения коронер.
    Де Ревелль все же предпринял слабую попытку протеста:
    Мы доставим их для допроса и посмотрим, что они скажут в ответ на столь невероятные обвинения.
    Бога ради, Ричард! Неужели вы полагаете, что, раскаявшись, они во всем признаются? — заревел Джон. — Да они буду врать напропалую, лишь бы спасти свою шкуру! Мы должны полагаться на показания моих свидетелей, — а уже выездной суд определит, виновны они или нет. Вот уж действительно, хоть один процесс вы будете счастливы оставить королевским судьям, не правда ли, шериф?
    Когда они уходили, Джон заметил, что шурин дал срочные распоряжения управляющему, который тут же устремился к внутренней двери, повторяя путь, недавно проделанный проституткой и позволивший ей незаметно покинуть сцену.
    Оказавшись снаружи во дворе при свете луны, они направились к привратницкой и вышли через ворота на городские улицы. Джон условился о встрече с мрачным шерифом в таверне «Буш» за час до рассвета; шериф должен был привести с собой сержанта и четырех вооруженных солдат, чтобы захватить трио из Питер-Тейви в постели.
    — А ты, Неста, лучше держись подальше. Надеюсь, серьезных неприятностей не произойдет, если мы возьмем их тепленькими. Только я все равно хочу, чтобы ты оставалась
    в сторонке, — и ты, Эдвин, тоже. Свидетели нам нужны живыми и здоровыми.
    Заверив Джона в том, что они будут вести себя осторожно, двое из таверны зашагали назад к Айдл-лейн в сопровождении Гвина, на время принявшего на себя обязанности телохранителя. Джон же направился домой, чтобы провести несколько часов, лежа в одной постели с Матильдой, играя роль верного мужа. Никто не заметил человека, бесшумно спешащего по улицам, стремящегося оказаться в таверне «Буш» раньше остальных.

Глава девятнадцатая,
в которой коронер Джон обнажает меч

    Попытка сэра Джона согреть супружеское ложе оказалась недолговечной. Когда он укрывался одеялом, кафедральный колокол пробил два часа, а едва только коронер успел уснуть, как почувствовал, что кто-то трясет его за руку. Это была завернутая в шаль Мэри; она осторожно тормошила его, стараясь не потревожить Матильду.
    — Там, под дверью, Гвин! — зашептала она ему на ухо. — Он говорит, что это срочно, вы должны выйти!
    К сожалению, Матильда проснулась первой и увидела женский силуэт в струящемся из открытой двери лунном свете.
    Мэри! Что ты делаешь с моим мужем? Джон, ты снова взялся за свои фокусы?
    Нет, госпожа, что вы! Тут Гвин из Полруана, требует, чтобы я разбудила сэра Джона. Он твердит, что нужно поднять народ и устроить погоню. Кажется, какие-то преступники сбежали.
    Коронер, резко вынырнув из сна, разразился отчаянными ругательствами:
    — Что? Они сбежали? Побойся Бога, не может быть!
    Он рывком соскочил с низкой кровати и при серебристом свете луны принялся натягивать бриджи и тунику. Мэри скрылась за внешней дверью, а Джон, натягивая одежду, наспех ввел жену в курс дела, поведав ей об истинном облике негодяя из Питер-Тейви.
    Он прогрохотал по ступенькам, спускаясь из спальных покоев, и крикнул Мэри, чтобы та поскорее принесла ему сапоги, шлем и меч. Через несколько минут коронер уже шагал рядом с Гвином по главной улице, облаченный в боевое снаряжение — круглый металлический шлем, вмятины на котором хранили воспоминания о доблестном участии не в одной военной кампании. Под шлемом был надет аванталь — подшлемник из металлических колец с длинным закрывающим шею шлейфом, заправленный под кирасу из толстой кожи с металлическими пластинами на плечах. На поясе у сэра Джона висел массивный широкий меч. Толстые перчатки с крагами защищали его руки, а спину прикрывала кольчуга.
    Гвин был без амуниции, если не считать его неизменной поношенной кожаной куртки. По пути он разъяснил Джону ситуацию:
    — Я вернулся с Нестой и стариком Эдвином в «Буш». Мы перекусили жарким, чтобы немного согреться, затем Неста отправилась спать, а я поднялся в общую спальню — просто так, решил проверить, не упорхнули ли птички… а их-то там и нет!
    Всех троих?
    Нет, Мартин оказался на месте. Там было человек семь или восемь тех, кто остановился на ночлег. Я прошелся между ними на цыпочках, вижу — младший братец спит, ну прямо дитя, — а два соседних матраса пустые, и ни брата, ни Болдуина и в помине нет.
    Их наверняка предупредили. Иначе как такое могло случиться? — прорычал коронер. — Это де Ревелль, больше некому. Он таким образом пытается спасти свою репутацию, иначе вчерашний суд превратится в настоящую комедию. Если мы не поймаем их в городе и им удастся скрыться, они, скорее всего, сбегут во Францию.
    — Думаете, Гервез причастен к этим убийствам? Джон хмыкнул, не сбавляя шага.
    — Признаться, я буду очень удивлен, если выяснится, что он ни при чем. Какие у сквайра могут быть причины для убийства? Он ничего не приобретает, ни в чем не выигрывает.
    Гвин задумался о том, каким образом преступников предупредили.
    — Честно говоря, на постоялый двор попасть проще простого. На нижнем этаже, когда мы пришли, храпело несколько пьянчужек, да и вообще, у Несты нет обыкновения запирать дверь на ночь.
    Они свернули на Айдл-лейн, где на пустыре располагалась таверна, хорошо заметная под ярким светом луны. На входе с копьем в одной руке и топором в другой стоял хромой Эдвин.
    — Пусть только попробуют проскочить мимо меня, капитан! — храбро заявил он, хотя из-за слабого зрения вряд ли смог бы отличить друга от недруга.
    Джон одобрительно похлопал его по плечу:
    — Отправляйся побыстрее в замок. Скажи сержанту, пусть поднимет с постели шерифа и констебля и приведет сюда с полдюжины людей. Скажи, это приказ коронера. Мы должны немедленно устроить погоню, чтобы не дать негодяям уйти.
    Эдвин, возбужденный возможностью тряхнуть стариной в схватке, заковылял со всей быстротой, на которую был способен, оставив Гвина и коронера решать, каким должен быть их следующий шаг.
    — Пока солдаты из замка доберутся сюда, пройдет немало времени. Но рассветет часов в семь, не раньше, значит, эти двое до семи часов не смогут выйти за городские ворота.
    — А как же с их лошадьми? — хмыкнул Гвин. — Или они попытаются улизнуть из города верхом?
    Джон оглянулся на пересечение узких улочек, где сходились Айдл-лейн и Мясной ряд.
    — Конюшня постоялого двора вон там. Пойди проверь, не забрали ли они коней. Растолкай конюшего и предупреди, чтобы никому без нашего разрешения лошадей не отдавали.
    Гвин поспешил в одну сторону, а Джон осторожно двинулся в другую, вниз по Рак-лейн. Если не считать нескольких ночных кошек, множества снующих туда-сюда крыс и одинокой поскуливающей собаки, улицы были пустынны. В чистом морозном небе висел яркий лунный диск, и освещенные его светом улицы четко просматривались. Однако было и достаточное количество теней, где могли бы спрятаться двое отчаявшихся мужчин, которым нечего терять, кроме своих жизней.
    Коронер остановился в месте слияния двух улочек, не зная, в какую сторону направиться. Де Бонвилль с Болдуином могли к этому времени находиться в какой угодно части города — они покинули постоялый двор с час назад, а то и больше.
    Городские стены являются для них непреодолимым барьером, разве что им удастся подкупить привратника, чтобы тот выпустил их — или, цинично подумал Джон, кто-нибудь из облеченных властью горожан прикажет открыть ворота для беглецов.
    Он услышал шаги возвращающегося от конюшни Гвина и вышел на середину грязной дороги, чтобы его было видно и помощник не набросился на него с оружием по ошибке.
    — Их лошади на месте. Выходит, им придется полагаться только на собственные ноги. Куда же они могли пойти, чтобы при первом свете не попасться на глаза погоне?
    Джон сдвинул шлем на затылок, потому что длинная металлическая пластинка натерла нос, и задумался, что бы сделал он, окажись он в ситуации, подобной той, в которой находились сейчас два беглеца?
    — Река! — неожиданно воскликнул коронер.
    Здесь, в юго-западной части Эксетера, Уотергейт — водные ворота — открывал доступ к пристани заходящим в реку Экс с моря кораблям. Джон вытянул руку в направлении Стрипкоут-хилл, указывая на внутреннюю часть городской стены.
    — Можем поискать тут, пока не прибудет сержант с солдатами. Сомнительно, чтобы шериф очень спешил помочь нам, а вот на содействие Ральфа Морина рассчитывать можно.
    Пока они торопливо шагали вниз по крутому склону, Гвин спросил, не стоит ли разбудить местных жителей и устроить облаву. По закону, в случае совершения преступления или обнаружения тела, следовало поднять на ноги четыре ближайших дома, жильцам которых полагалось организовать погоню за преступниками. Но Джон счел лишней тратой времени колотить в двери сонных горожан в четыре часа ночи, втолковывать им, что к чему, и слушать затем их бессмысленный топот их ног по темным улицам.
    Они достигли стены неподалеку от Западных ворот, затем преодолели последние несколько ярдов, отделявших их от двух расположенных по их сторонам башен. Там их остановил окрик бдительного стража.
    Слава Богу, хоть кто-то не спит, — буркнул Джон, чье мнение о горожанах, привыкших к мирной жизни, было не самым хорошим. Привратник доложил, что за несколько часов караула не видел ни единой живой души и, конечно же, ни за какие деньги не открыл бы никому ворота. За подобное нарушение закона, связанное с опасностью для города, полагалась смертная казнь, даже в те времена, когда поблизости не было ни войн, ни мятежей.
    Нет ли нигде места, где двое мужчин могли бы перебраться через стену и покинуть город? — спросил Джон, глядя на укрепление высотой в пятнадцать футов, построенное из обычного мягкого красного камня. Иногда из-за отсутствия средств или по причине невнимания городских властей стены попросту начинали рушиться.
    Охранник покачал головой:
    — Все камешки до единого на месте. Добрый город выделил в прошлом году денег, спасибо мэру, и в прошлом году стену подлатали. Так что и муравей не пролезет, не то, что человек.
    Джон и Гвин двинулись дальше на восток, прислушиваясь, не раздастся ли топот приближающихся солдат.
    Но вокруг по-прежнему царила тишина. Они добрались до Уотергейта, не заметив никаких признаков присутствия людей.
    Уотергейт находился в самом углу городских стен, выходя прямо к причалу. Ворота были закрыты, а привратник, которого они разыскали, крепко спал. Отчитав его' за головотяпство, коронер и его помощник направились назад в город, выбрав для этого невзрачную улочку, ведущую к Шамблс и заканчивающуюся у кафедральной территории.
    Неожиданно Гвин схватил Джона за руку. Они застыли на месте, напряженно вглядываясь в уходящий влево темный переулок. Оттуда до них донеслось позвякивание металла; сомнительно, чтобы это была кошка или крыса. И коронер, и его напарник были в кожаной обуви, и тонкий слой грязи делал их шаги совершенно неслышными.
    Гвин растворился в тени с одной стороны улицы, а Джон скрылся за углом перекрестка. Противоположную сторону переулка освещала яркая луна.
    Они ждали, словно статуи, невидимые в темноте.
    Вновь звякнул ударившийся о камень металл.
    Из-за угла соседнего здания в переулке медленно появился человеческий силуэт. Незнакомец неслышно пересек улицу и исчез в тени противоположной стороны, в пяти ярдах от того места, где затаился Гвин. Затем возник второй силуэт, не такого крепкого сложения, и частично скрытый темнотой, лишь немного освещаемый светом луны. Зато видимая часть силуэта включала руку, держащую обнаженный меч.
    Не подозревая о присутствии поджидающих их всего в нескольких футах преследователях, беглецы перешептывались, и их разговор был отчетливо слышен в неподвижном морозном воздухе.
    — Черт подери, Болдуин, придержи кистень! Ты так всех перебудишь!
    — У меня же нет меча, пропади оно все пропадом. Он остался в Питер-Тейви.
    — Можешь забыть о нем. Боюсь, Питер-Тейви ты больше не увидишь.
    Человек, скрываемый тенью, двинулся с места, и тут же раздался легкий звон цепи кистеня, несмотря на то, что его владелец пытался прижать оружие к телу.
    Ну, и куда теперь? Я этого треклятого города совсем не знаю.
    Сворачивай направо, потом налево. Мы должны выйти к Уотергейту. Если удастся без шума подобраться к привратнику, мы тихонько перережем ему горло и спустимся к реке.
    Там наверняка найдется лодка, — спустимся по течению на безопасное расстояние, а затем высадимся на берег.
    Осмелевший Гервез вышел из полумрака на лунный свет и беззвучно зашагал по переулку в направлении перекрестка.
    Болдуин, которого Джон едва мог разглядеть, двигался параллельно с хозяином в тени под козырьками зданий. Он шел прямо на неподвижного Гвина и обязательно должен был столкнуться с ним через несколько секунд.
    Инстинкт стратега подсказал Джону, что он должен дать Гвину максимальное преимущество внезапности, поэтому он выступил из-за угла и остановился посередине улочки, залитый лунным светом, преграждая путь противнику. Одновременно он резким движением выдернул из ножен блестящий меч; стальной клинок угрожающе звякнул о бронзовый оконечник ножен.
    Казалось, двоих беглецов настиг удар молнии. Неожиданное появление в зыбком свете луны их врага, словно взявшегося из ниоткуда, выглядело совершенно сверхъестественным.
    — Господи! — завопил в ужасе Гервез. Он отшвырнул меч, со звоном ударившийся о стену ближайшего здания, и, ничего не соображая, тут же скрылся за поворотом улочки.
    — Держи его, Гвин! — заревел Джон, бросаясь в погоню за пытающимся скрыться негодяем. Но Болдуин, слепленный из совсем другого теста, нежели его хозяин, сделал шаг вперед и замахнулся, чтобы нанести коронеру смертельный удар кистенем. Угоди он в цель, тяжелый металлический шар с шипами наверняка проломил бы коронеру голову, несмотря на защищающий ее шлем. Однако Гвин, о чьем присутствии Болдуин даже не подозревал, с криком выпрыгнул вперед и опустил тяжелый меч на деревянную рукоять кистеня. Короткая цепь с закрепленным на нее шаром обмоталась вокруг клинка, не давая Гвину возможности нанести второй удар.
    Услышав, как просвистел в дюйме от уха тяжелый шар, коронер пошатнулся, и, прежде чем он успел восстановить равновесие, сквайр из Питер-Тейви подхватил оставленный его хозяином меч и принял боевую позу, готовый сразиться с обоими противниками.
    Гвин стряхнул обмотавшуюся вокруг меча цепь кистеня, но теперь Болдуин преградил им путь по улочке. Кистень доставал до одной стены, а острие меча едва не достигало противоположной.
    — Ну-ка, подходите, я вас обоих прикончу! — прорычал Болдуин, слегка приседая и угрожающе размахивая кистенем.
    — Давай за вторым — с этим я сам разберусь! — рявкнул Джон.
    В ответ Болдуин, которого, при всех его мерзких качествах, никак нельзя было обвинить в трусости, раскрутил кистень, тем самым перекрыв всю улочку и не давая ни одному из нападающих приблизиться к нему.
    Когда шипованный шар зашел на очередной виток, Гвин сделал резкий выпад и вытянул вперед длинный меч, стремясь нарушить движение кистеня и одновременно пытаясь достать плечо Болдуина, поворачивающегося вслед за оружием. Но последний, пользуясь мечом Гервеза, парировал выпад левой рукой; два меча зазвенели от удара, словно цимбалы.
    Джон поднырнул под металлический шар, когда тот пролетал перед ним, и, схватив рукоять тяжелого боевого меча обеими руками, обрушил клинок на руку сквайра. Болдуин успел отдернуть руку, и удар пришелся на крепкую деревянную рукоятку. Кистень упал на землю. Неуправляемый черный шар угодил прямо в грудь Гвину. Камзол из толстой кожи смягчил удар конических шипов, но вес и сила удара пятифунтового шара оказались настолько велики, что корнуоллец упал навзничь, выронив меч.
    С торжествующим воплем Болдуин бросился к лежащему воину, занося меч для смертельного удара в шею. Но во время множества сражений двум товарищам удавалось выжить и в более суровых передрягах. В мгновенье ока Джон оказался между ними, и новый мощный удар отвел меч Болдуина в сторону, а с ним и нависшую над жизнью Гвина угрозу.
    Клинок коронерского меча скользнул по всей длине меча Болдуина и с огромной силой ударился об эфес. Прежде, чем Гвин успел подхватить оброненное оружие, Джон де Вулф уже поверг противника. Хотя более молодому Болдуину удалось задеть плечо Джона, несколько накладных металлических пластин подплечника погасили силу удара вражеского меча. Не давая сквайру занести оружие для очередного удара, Джон размахнулся горизонтально, и лезвие опустилось на тыльную сторону ладони противника. Крик Болдуина смешался с хрустом переломанных костей, полилась кровь. В отчаянном броске пытаясь достать шею коронера, он позабыл о защите, и острие меча Джона вонзилось ему в грудь, прошло сквозь легкие и на дюйм высунулось из спины.
    Гвин, направив подобранное оружие в шею Болдуина, произнес:
    — Ему конец. Если хотите найти другого, я останусь с ним, посмотрю, как он издохнет.
    Болдуин, легкие которого быстро заполнялись кровью, медленно и беззвучно осел на землю; и коронер выдернул меч из грудной клетки умирающего врага. Ногой выбив меч из слабеющей руки сквайра, чтобы тот не выкинул перед смертью никаких фокусов, сунул окровавленный клинок в ножны.
    — Побудь — вдруг мерзавец в чем-то признается перед смертью, — а я постараюсь разыскать другого негодяя. Шерифа, между прочим, с его веселыми ребятами, до сих пор нет.
    Оставив Гвина наблюдать за последними мгновениями жизни Болдуина из Бира, коронер размашистым шагом направился вверх по улочке, по которой убежал Гервез.
    Потревоженные шумом, несколько заспанных и испуганных физиономий высунулось из оконных проемов жалких лачуг, составлявших большую часть жилищ в этой, наименее состоятельной части города, но никто не рискнул выйти и предложить помощь. Джон их не винил: кто знает, быть может, это всего лишь драка между повздорившими бродягами.
    Улицы по-прежнему оставались пустынными, и никаких следов Гервеза нигде не было. У беглеца было преимущество в четыре или пять минут — именно столько понадобилось, чтобы покончить с Болдуином.
    Вскоре Джон вышел к Белл-Хилл, одной из главных артерий города, ведущей к Южным воротам, но и здесь, на перекрестке, было пусто, хотя в нескольких окнах мигали зажженные свечи — самые ранние пташки выбирались из постели, готовясь к новому дню. Не зная, какое направление выбрать, коронер зашагал вверх по улице туда, где у церкви Святого Георга сходились все четыре главных дороги, ведущие от четырех городских ворот.
    Здесь он наконец увидел дюжину вооруженных мужчин, торопливо продвигавшихся по улице. С ними были констебль, а позади отряда поспешал сержант. Джон окликнул их и сообщил констеблю, что один из беглецов мертв, но второй все еще на свободе и находится где-то в городе.
    Он бежал и должен быть где-то поблизости, в нижнем городе его нет, — заключил коронер.
    За последние пять минут никто на Хай-стрит не появлялся, сэр Джон, мы ведь по ней пришли, — вставил сержант.
    Ральф Морин, другой опытный воин, принимавший участие не в одной кампании, оглянулся, осматривая главные дороги, с надеждой поигрывая обнаженным мечом.
    — Скорее всего, он сейчас где-то возле кафедрального собора, — предположил он, махнув рукой в направлении церкви Сент-Петрок, стоящей в противоположной стороне.
    При упоминании кафедрального собора Ральф, Джон и сержант понимающе переглянулись. Констебль вздохнул.
    — Боюсь, этот негодяй попросил убежища в кафедральном соборе, — сказал он, с сожалением вгоняя меч в ножны.

Глава двадцатая,
в которой коронер Джон отправляется в кафедральный собор

    Почти никто не спал, никто не завтракал, поэтому привычная трапеза в кабинете коронера над привратницкой в замке Ружмон была обильнее, чем обычно. Коронер дал Гвину два серебряных пенни, и офицер вернулся через несколько минут, нагруженный хлебом, свининой, сыром и копченой рыбой. Томас был отправлен с глиняным кувшином емкостью в галлон для пополнения запасов пива и по собственной инициативе принес немного сидра, который любил больше.
    Ближе к концу трапезы в неприглядное помещение вошел Ральф Морин. Он с удовольствием принял предложенную кружку эля, хлеб и сыр.
    — Я поставил людей у каждой двери собора, но не думаю, что у де Бонвилля хватит духу на вторую попытку к бегству — тем более что бежать ему некуда.
    — Хватит того, что он нам устроил сегодня утром, — произнес коронер. — Впрочем, здесь, в основном, заслуга сквайра, который задержал нас достаточно долго, чтобы дать хозяину скрыться в темных переулках.
    Констебль отпил пива из кружки.
    — Вообще-то, на ночь ворота на территорию кафедрального собора должны запираться, но люди приходят и уходят в любое время дня и ночи. Каноники время от времени выходят в город, чтобы пропустить кружку-другую или повеселиться в женской компании; кроме того, там полным-полно нищих. Так что закрыть все ворота попросту невозможно.
    — А сам собор? Он тоже всегда открыт?
    Писарь, считая себя самым авторитетным источником информации по епископальным вопросам, отважился подать голос:
    — Главным, западным входом почти никогда не пользуются, и он почти все время закрыт. Но по бокам западного крыла есть двери поменьше. Их часто оставляют незапертыми между службами, — а кроме того, есть дверь в молельню, и еще одна, в жилые помещения. И еще одна маленькая дверь в северной башне, рядом с трапезной каноников.
    Ссутулившись на табурете, коронер расправлялся с копченой селедкой.
    — Да какая теперь разница, как де Бонвилль туда попал. Главное, он теперь в соборе, и мы застряли с этим делом на сорок дней.
    — А где он там прячется? — Распалившееся любопытство заставило Гвина нарушить обычное молчание.
    Сидит перед алтарем в северной башне, — ответил констебль.
    Что-нибудь сказал уже? — поинтересовался коронер.
    Ничего, только повторяет без конца, что просит прибежища, да цепляется за край покрывала на алтаре, когда кто-то к нему подходит. Вокруг него суетятся пара каноников со своими викариями, но большие люди придут попозже, примерно через час, — говорят, должен явиться сам епископ.
    Гвин соскользнул с подоконника, чтобы наполнить опустошенную кружку.
    — Его в соборе кормят?
    Все повернулись к Томасу, наиболее подкованному в знании этой древней процедуры.
    — Деревня или округ — а в данном случае город — обязан дать ищущему прибежище самое необходимое, чтобы он не помер сорок дней. Потому-то большинство и старается побыстрее покинуть прибежище: никому не охота содержать лишний рот и обеспечивать охрану. — Говоря, он крестился почти спазматическими движениями.
    Констебль издал звук, выражавший крайнюю степень отвращения:
    — А нам его еще и охранять, — а это означает, что надо присматривать за полудюжиной дверей. И почему, чтоб ему провалиться, он не выбрал какую-нибудь маленькую церквушку? Бог знает, таких в Эксетере хоть пруд пруди, и все с одной-единственной дверью.
    Коронер Джон рассмеялся, что с ним бывало крайне редко:
    — Может, нам удастся переманить его в церковь Святого Олава. Моя женушка пришла бы в полный восторг, ей так нравится там молиться! Кстати, а как поживает наш всеми уважаемый и любимый шериф? И что он обо всем этом думает?
    Морин улыбнулся, и все его лицо просветлело при мысли о неприятностях, свалившихся на голову начальника.
    Ходит тише воды, ниже травы, боится голову поднять. Когда я сообщил ему, что негодяй попросил прибежища в соборе, он тут же метнулся совещаться с епископом, который, как ни удивительно, и правда последние несколько дней живет у себя во дворце. — Он устроился на краешке колченогого стола Джона и передвинул ножны вперед, чтобы они ему не мешали. — Вопрос в том, что делать дальше. Возле собора уже собралась приличная толпа. В этом городе новости распространяются довольно быстро.
    Скажите, он не обведет нас вокруг пальца в очередной раз? — осведомился Джон.
    Мы такое кольцо вокруг собора устроили, что мышь не проскочит!
    Не в силах усидеть на месте, коронер поднялся со скамьи за заваленным пергаментом трехногим столом, подошел к окну и посмотрел вниз. Город выглядел точно так, как и в любое другое утро: все действие происходило на территории кафедрального собора, а, значит, вне поля зрения.
    — Наверное, мне лучше отправиться туда и самому проследить, чтобы кто-нибудь из клерикалов не задумал сыграть с нами злую шутку.
    Пока Гвин и Томас убирали со стола остатки завтрака, констеблю пришла в голову неожиданная мысль:
    — Послушайте, насчет этого Болдуина, чей окровавленный труп валяется у меня в экипажном сарае, — по поводу его гибели тоже будет проводиться дознание?
    — А как же! — озадаченно посмотрел на него Джон. — Уж его-то смерть при всем желании нельзя назвать естественной.
    — Но вы ведь сами его прикончили! Может быть так, чтобы коронер собственноручно воткнул меч кому-то между ребер, а потом расследовал обстоятельства его смерти?
    Подобная постановка вопроса озадачила Джона, однако задумываться над проблемой было некогда.
    — А что, есть выбор? Все равно я единственный коронер в графстве.
    Констеблю все же казалось, что ситуация не столь проста.
    — Но как вы можете выступать в роли свидетеля на собственном суде? Ведь, по сути, дознание представляет собой суд, хотя и проводится часто не в помещении.
    Пока они цепочкой спускались по винтовой лестнице, коронер раздумывал над возникшей проблемой:
    — У меня на этот вопрос ответа нет, Ральф, — и сомневаюсь, чтобы нечто подобное происходило когда-либо раньше. Быть может, мне придется обратиться за помощью в Дорсет или Сомерсет, попросить кого-нибудь из тамошних коронеров возглавить дознание — хотя, если я не ошибаюсь, их юрисдикция на Девон не распространяется.
    Морис рассмеялся над очевидной дилеммой, с которой столкнулся Джон.
    — И поделом вам — впредь будете знать, как гоняться за преступниками с мечом! Оставьте это занятие профессионалам вроде меня и шерифа.
    Джон не стал скрывать своего пессимизма, хотя и добродушного, чему во многом содействовало присутствие констебля, к которому он относился с чувством, близким к обожанию:
    — Оставить отлов преступников вам? Где вы были со своими людьми вчера ночью, когда эта парочка пыталась размозжить мне череп? Если коронеру графства Девон что-нибудь нужно, ему приходится засучивать рукава и самому браться за работу!
    Добродушная перебранка продолжалась еще некоторое время, после того, как они вышли из замка. Оба прекрасно понимали, что истинным объектом насмешек является Ричард де Бонвилль, чьи намеренные и случайные ошибки превращали поддержание закона и порядка его подчиненными в настоящую пародию. Констебль явно чувствовал себя неловко, поскольку простые солдаты находились под его непосредственным командованием, однако непредсказуемое поведение шерифа плохо сказывалось и на их боевом духе. Двое мужчин шагали по Хай-стрит, раскланиваясь с горожанами, которые приветствовали их с дружелюбием, уважением, подозрительностью или откровенной враждебностью — в зависимости от их нынешних отношений с законом и властями.
    Добравшись до Сент-Мартин-лейн, они свернули в сторону кафедральной площади. Проходя мимо собственного дома, Джон поднял голову и посмотрел на дверь, но заходить не собирался. Он надеялся, что новообретенная терпимость Матильды не рухнет под напором сумасбродных событий прошедшей ночи.
    Войдя на территорию кафедрального собора, они увидели, что для бездельничающей части городского населения нашелся новый источник развлечения. Кучки людей, по большей части стариков и детей, стояли у дверей в западном крыле огромного здания. Даже дети и блаженные, которые обычно держались ближе к кладбищу, перекидываясь мячом или играя в салочки, — и те подтянулись к собору, глазея на двери. Там, у каждого входа, стояли вооруженные стражники, а между ними неустанно прохаживался немолодой сержант, прилагавший все усилия, чтобы восстановить пошатнувшуюся репутацию охраны, позволившей преступникам улизнуть.
    Морин отделился от группы и направился к сержанту, чтобы обсудить с ним что-то, а коронер, его офицер и следовавший за ними писарь продолжили путь, протискиваясь сквозь толпу зевак. Оставив мечи у одного из стражников, они вошли через одну из боковых дверей, расположенных чуть поодаль от главного входа в кафедральный собор Святой Мэри и Святого Питера.
    Внутри, при свете сумрачного ноябрьского дня, было мрачно и темно. Ни одно из боковых окон не было застеклено, и свободно снующие туда-сюда птицы сидели на карнизах под деревянным потолком высоко над головой Джона. Внутреннее помещение собора с широким нефом и боковыми пристройками представляло собой ничем не занятое пространство с мощеным камнем полом. Многочисленные каждодневные службы проводились для церковников, а люди, заполнявшие это огромное пространство, выступали лишь в качестве пассивных зрителей. Только у небольших алтарей, разбросанных вдоль внутренних стен, могло происходить общение священнослужителей и прихожан, у них же с частыми перерывами служили бесчисленные мессы.
    По всему зданию можно было обнаружить массу священных артефактов, чаще всего в боковых часовнях или на алтарях. К этим реликвиям приходили люди, чтобы вымолить оздоровление своего тела, духа или кошелька. Кто-то из священников низкого ранга выступал в качестве проводника, показывая любопытным и набожным щепу от распятия Христова, волосы Иисуса Христа, палец Марии Магдалены и обломок яслей из Вифлеема.
    Но сегодня святые реликвии никого не интересовали. Джон во главе небольшой процессии промаршировал к центру нефа, и они очутились перед подмостками для хора. Они находились в ряду с шестой парой массивных колонн, поддерживающих здание и отделяющих неф от придела. Подмостки представляли собой украшенную резьбой деревянную клетку, тянувшуюся вдоль двух огромных
    башен к главному алтарю и апсиде восточного крыла здания.
    Несколько каноников и священников рангом пониже сновали по собору, потревоженные неожиданной людской активностью, обрушившейся на них в этот день.
    — Ну, и где прячется наш приятель, черт его подери?! — прорычал коронер, когда они подошли к высокой деревянной перегородке, отделяющей хор он нефа.
    По левую руку Гвин увидел двоих священников в сутанах; склонившись друг к другу, они о чем-то негромко говорили, и один из них показывал в сторону северного придела.
    — Судя по всему, там что-то происходит, — заметил он.
    Здание епископа Варелваста было не совсем крестообразным по форме, поскольку две массивные башни по бокам не открывались, как трансепты, формируя центральное перекрестие. Вместо этого внутренние стены опускались прямо до уровня пола, однако небольшие внутренние переходы открывали доступ к основаниям каждой башни.
    Джон прошел за угол хора, чтобы заглянуть в узкий проход, ведущий в восточную пристройку мимо входа в северную башню. Здесь он заметил нескольких клерикалов, которые, вытягивая шеи, со смешанным любопытством и робостью всматривались в дверной проем.
    — Должно быть, он там, как Морин и говорил. Ну-ка, давайте и мы полюбуемся на убийцу!
    После ночных событий Джон был не в настроении для деликатности и всепрощения.
    Они двинулись вдоль колонн нефа к проему, ведущему в основание башни, — высокое квадратное помещение с маленькой дверью в ближайшем левом углу. Группа священников расступилась, пропуская их. Мгновенно вспомнив свое церковное прошлое, Томас де Пейн преклонил колени и быстро перекрестился. Он проделал то же самое еще раз, когда увидел два алтаря у правой стены помещения.
    Перед дальним из них, расположенным почти в самом северо-восточном углу, на полу сидел человек. Одной рукой он крепко вцепился в белое полотно, покрывающее алтарь Святого распятия, фрагменты которого хранились в маленькой медной коробочке на полке за алтарем.
    — А вот и он, наш беглый герой! — закричал Гвин, тряся растрепанной шевелюрой и не обращая внимания на святость места.
    — Потише, варвар! Ты же в доме Всевышнего! — зашипел возмущенный грубым нарушением приличий Томас, примкнувший к группе из трех священников, с неодобрением наблюдавших за шумным, грубо одетым корнуолльским великаном.
    Гервез де Бонвилль, в мятой одежде, со щетиной на подбородке и щеках под светлыми бакенбардами, в ужасе поднял взгляд, услышав громогласный бас офицера. Конвульсивным движением он еще крепче вцепился в алтарное покрывало, плотнее прижимаясь к квадратному столу с позолоченным распятием и двумя свечами по бокам. Он испуганно уставился на дверной проем, не узнавая в полумраке стоящего там человека.
    — Кто тут? Кто бы ты ни был, я нахожусь под защитой собора!
    Его голос дрожал от страха, как будто он уже ощущал захлестнувшуюся на шее жесткую петлю виселицы.
    — Это королевский коронер, Джон де Вульф, которого вы, наверное, хорошо запомнили. Мы встречались совсем недавно, не далее, чем этой ночью, сэр. И не будь вы таким презренным трусом, то увидели бы, как ваш слуга Болдуин висел на острие моего меча.
    Мужчина из Питер-Тейви медленно поднялся навстречу надвигающемуся на него грозному силуэту. Одной рукой он по-прежнему что было сил сжимал ткань на алтаре Святого распятия.
    Болдуин? Болдуин ранен?
    Ранен? Болдуин мертв — я сам вонзил меч в его грудь. Но у него, по крайней мере, хватило духу, чтобы сражаться и принести себя в жертву, тем самым дав вам возможность сбежать. А вы мчались, как напуганный заяц, оставив его подыхать.
    Голова де Бонвилля опустилась на грудь, он обмяк и опустился на пол у алтаря. Они едва слышали его жалобный голос, доносящийся с противоположного конца просторного помещения:
    Болдуин — о, Господи, будь милостив к нему!
    Милость Господа не помешает и вам, де Бонвилль, — произнес коронер, — потому что вы — хладнокровный убийца. Вы отправили на тот свет своего родного брата, и за это будете гнить в аду.
    Обхватив голову руками и бормоча что-то нечленораздельное, беглец прислонился к основанию алтаря.
    — Де Бонвилль, — окликнул его коронер, — может, вы покинете святое место, чтобы не осквернять его, и добровольно сдадитесь мне или констеблю?
    — Нет! — завизжал тот, не поднимая головы. — Никогда! Я прошу прибежища у собора, я под защитой этого святого места!
    Прежде, чем Джон успел ответить, кто-то легонько похлопал его по плечу. Обернувшись, он увидел стоящего в дверном проеме Морина.
    — Я как раз собирался сообщить ему некоторые правила, касающиеся прибежища в соборе, — произнес коронер.
    Констебль отступил на несколько шагов в арку и оглянулся через плечо в сторону нефа:
    — Боюсь, Джон, вам придется с этим немного подождать. На подходе целая процессия священнослужителей. Я видел, как они собирались во дворе. Честное слово, настоящая де легация Божьих помощников — и с ними наш дражайший шериф.
    Высунувшись из арки, коронер увидел, как к ним неспешно приближается солидная группа людей. Впереди плыл викарий каноника, держа в руке католический крест, за ним следовал архидиакон Джон де Алекон в черном плаще поверх ризы и стихаря. С торжественным видом он шагал перед епископом Генри Маршаллом, на расшитом церковном одеянии которого блестели и переливались все имеющиеся регалии. При последнем был епископский посох — позолоченная пастушеская палка с загнутым концом, — а на горделиво воздетой голове красовалась мирта, как будто священник почтил своим присутствием официальную праздничную церемонию на главном алтаре.
    Следом за ним шагали регент Томас де Ботереллис и шериф Ричард де Ревелль. Шериф предстал во всей красе — он был в темно-красной шелковой тунике до колен, поверх которой был наброшен длинный зеленый плащ. В тон плащу был и зеленый капюшон с элегантно переброшенной через левое плечо пелериной. Джону подумалось, что он больше смахивает на барона в винчестерском суде, чем на офицера, следящего за соблюдением закона в далеком западном графстве. Впрочем, возможно, одеяние шерифа отражало его новые политические амбиции.
    Авангард замыкали кафедральный казначей, Джон из Эксетера, и эскорт пребендариев и помощников. Коронер решил, что лишь личные отношения между епископом и усопшим Арнульфом де Бонвиллем и стали причиной столь представительной делегации, — а также, не исключено, желание слегка смягчить неловкое положение шерифа, столь усердно защищавшего Гервеза и его сквайра на суде всего день назад. Обычно те, кто искал прибежища на подвластных церкви территориях, были рады, если простой каноник или викарий приходил проследить, не нарушают ли мирские власти древнего закона, по которому преступник мог получить временную защиту. Неслыханное дело, чтобы в подобные ситуации вмешивался епископ собственной персоной, да еще и в полном облачении, — хотя в равной мере неслыханным было и то, чтобы лорд поместья искал спасения от преследования за участие в убийстве собственного старшего брата.
    Коронер, его помощники и констебль замка отступили в сторону, освобождая путь для процессии. Томас де Пейн дергался, как марионетка, пытаясь одновременно креститься и кланяться. Викарий каноника опустил крест, чтобы не задеть потолок арочного проема, и провел епископальную процессию в трансептальное помещение. Здесь они и увидели жалкую фигурку человека, прижимающегося к алтарю Святого распятия.
    У противоположной стены стояло тяжелое кресло, и два младших священника поспешно перенесли его на другую сторону помещения, поставив за спиной епископа. Официальный трон находился в часовне возле главного алтаря, но для того, чтобы сдвинуть его с места, понадобилось бы не менее десяти человек. Генри Маршалл опустился в кресло и медленным движением поправил широкую мантию, прикрывая ноги.
    Остальные участники процессии расположились полукругом позади него, группа Джона держалась на некотором расстоянии. Когда епископ наконец устроился в кресле, повисла тяжелая тишина ожидания. Длинный подбородок епископа повернулся в сторону испуганного человека, скорчившегося в дальнем углу.
    — Гервез де Бонвилль, подойди сюда, — высоким голосом повелел прелат.
    Де Бонвилль медленно поднялся на ноги, и перед взорами собравшихся предстал светловолосый молодой человек среднего телосложения. Он был в мятой темно-зеленой накидке длиной до колен, из-под которой выглядывали более светлая туника и такого же цвета панталоны. Его ноги были забрызганы грязью после ночной пробежки по темным переулкам. Он поднялся, но не двинулся с места, продолжая крепко сжимать в кулаке край алтарного покрывала.
    — Я говорю, подойди сюда— и преклони колени у моих ног, — резко приказал епископ.
    В нерешительности де Бонвилль несколько раз раскрыл и закрыл рот, затем выпалил:
    — Я ищу прибежища, ваша светлость, поэтому боюсь отходить от алтаря.
    Генри Маршалл стал проявлять первые признаки нетерпения.
    — Глупый мальчишка, не цепляйся за этот стол, словно за плот в океане. По древнему закону весь кафедральный собор, а еще точнее, вся соборная территория является твоим прибежищем. Ты можешь без опаски выйти из собора и прогуляться. Подойди ко мне!
    Все еще не совсем успокоившись, Гервез отпустил алтарное покрывало и медленно преодолел несколько ярдов устланного каменными плитками пола, отделявшие его от епископского кресла. Он опустился на колени и склонил голову.
    Прелат удержался от того, чтобы протянуть руку с перстнем для поцелуя — инстинкт политика подсказывал ему, что нужно держаться подальше от проигравших.
    — Мне печально видеть тебя в таком состоянии, — произнес он звонким голосом. — Значительную часть жизни я был другом твоего отца. Для меня почти невыносимо было за столь короткое время услышать о его смерти, затем о смерти его старшего сына и теперь о том, что происходит с тобой.
    Джон поневоле подумал, что, несмотря на красноречие, ничто в лице епископа не выдавало того, что он испытывает сильные страдания.
    Затем эстафету подхватил архидиакон:
    — Де Бонвилль, вы утверждаете, что ищете прибежища, значит, вы признаетесь в совершении греховных деяний?
    Гервез затряс головой:
    — Конечно же, нет, святой отец. Я ни в чем не виновен. Я стал жертвой обстоятельств и заговора. Мой сквайр, Болдуин из Бира, возможно, и был негодяем, хотя мне в это не верится. Однако говорить о том, что и я причастен к преступлениям, — это наглая ложь! У вас ведь уже есть преступник, вина которого подтвердилась на испытании судом Божьим. Как его зовут? Алан Фитцхай, кажется?
    Голос де Бонвилля срывался от волнения. Последовала продолжительная пауза. Епископ в задумчивости жевал нижнюю губу. Станет ли он упорствовать, продолжая поддерживать де Бонвилля и рискуя заработать неприятности на собственную голову? Или же швырнет его на съедение волкам и умоет руки?
    Решив дождаться окончательного прояснения ситуации, он выбрал третий путь, оставляющий открытой любую возможность.
    — Меня не волнуют желания мирских властей. Но, в чем бы ни состояла истина, которая в конце концов обязательно выяснится, я готов и буду отстаивать до самой смерти нерушимость закона прибежища.
    Он вперил жесткий взгляд в шерифа, основного защитника закона и порядка и главного представителя мирской власти в Эксетере. Над присутствующими все еще витал призрак убитого Томаса Бекета, и епископы никогда не упускали возможности утереть нос королевским слугам, не простив им пресловутого нарушения святости церковного прибежища, которое было допущено всего двадцать четыре года тому назад.
    Епископ снова обратил свой взор к де Бонвиллю.
    — Что касается церкви, то ты получаешь в свое распоряжение ограниченный период времени, в течение которого сможешь чувствовать себя в безопасности, ибо никто не посмеет тебя тронуть. Я прослежу, чтобы закон прибежища был чтим всеми и каждым. Остальные вопросы тебе придется решать самому с представителями закона.
    Гервез, не поднимаясь с колен, закивал головой.
    Генри Маршалл снова повернулся к коронеру и констеблю, который подошел к де Ревеллю и остановился рядом с ним.
    — Никто не смеет забрать его отсюда помимо его воли. Он должен получать пищу и воду, но эта обязанность ложится на плечи города, а не собора.
    Шериф согласно кивнул:
    — Я уведомлю помощников мэра, ваша светлость. Это их обязанность. Кроме того, они должны охранять его, следя за тем, чтобы он не сбежал. Это также входит в обязанности города. Но в данном случае я назначил для охраны сержанта и несколько стражей из гарнизона. За все отвечает констебль.
    Похоже, де Ревелль старается сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, подумал Джон.
    Митра слегка повернулась, и епископ уставился на Ральфа Морина.
    — Что касается охраны, я хотел бы напомнить вам, что территория кафедрального собора не является частью города Эксетера. Она подчиняется исключительно положениям канонического закона; полномочия же королевских офицеров и городских властей на кафедральную территорию не распространяются.
    Констебль ответил епископу каменным взглядом. Все указывало на то, что именно его сделают козлом отпущения, иначе Генри пришлось бы обрушить всю свою критику непосредственно на шерифа де Ревелля.
    — Итак, что вы на это скажете? Ваши люди топчутся по моей территорий, расхаживают там, где не имеют права находиться. — Он говорил так, будто солдатские сапоги топтали ухоженные лужайки и сады, а не месили грязь на замусоренном и местами присыпанном гравием прямоугольнике.
    На мгновение на лице Гервеза вспыхнула искорка надежды — ему показалось, что епископ стремится заставить констебля снять охрану. В таком случае он получил бы шанс на спасение.
    Но в этот момент вперед выступил Джон, и его низкий голос отразился эхом от стен помещения:
    — Вы совершенно правы в том, что земля кафедральной территории находится вне пределов юрисдикции города, но я, в свою очередь, вынужден напомнить, что проходящие по ней дороги и тропинки являются собственностью города. Вооруженные стражи имеют полное право находиться на дорогах, хотя, конечно же, им не позволено ступать на землю, их разделяющую.
    Маршалл резко повернулся на голос говорящего, и лицо его потемнело, когда он узнал коронера. Однако Джон лишь повторял положения закона, не подлежащие обсуждению, и потому чувствовал себя уверенно.
    — Очень хорошо, может быть, и так, — уступил прелат. — И все же меня тревожит, что кто-нибудь из ваших охранников, радующихся любой возможности позабавиться с мечом, все-таки поддастся соблазну и осквернит святость кафедральной территории, нарушив неприкосновенность, которую я дарую этой неприкаянной душе.
    После долгих колебаний он все же отважился — наклонившись, возложил ладонь на голову де Бонвилля и пробормотал почти неслышное благословение. Затем, решив, что и так слишком далеко зашел, поднялся с кресла и отвернулся от Гервеза, не сказав больше ни слова и оставив его стоять на коленях.
    Медленным шагом епископ с достоинством направился к выходу; викарий с крестом занял место впереди, а большинство остальных участников процессии пристроились сзади.
    В помещении остались лишь де Ревелль, архидиакон и констебль, а также коронер с помощниками.
    Несмотря на заверения епископа, беглец, вскочив на ноги, попятился назад, в свой угол, и забился в узкое пространство между алтарем и углом стены.
    Шериф с перекошенным от ярости лицом подошел вплотную к зятю.
    — Видишь, какие неприятности возникли из-за твоего упрямства, Джон? — прорычал он. — Почему тебе не сиделось на месте? Подумаешь, пара покойников — при том, что каждый год мы теряем тысячи и тысячи от войн и эпидемий? Коронер, который был на две ладони выше ростом, чем стоявший перед ним мужчина, просто молча смотрел в лицо противника.
    Де Ревелль, терзаемый точно такими же тревожными сомнениями по поводу происходящего, как и епископ, подступил к де Бонвиллю, который, хорошо помня, как шериф помогал и поддерживал его ранее, посмотрел на него с робкой надеждой.
    — Я должен задать вам прямой вопрос, Гервез. Вы готовы сдаться под мою опеку и предстать перед судом по предъявленным вам обвинениям?
    Наследник Питер-Тейви замотал головой:
    — Я невиновен, сэр Ричард. Это все Болдуин, это все его рук дело, он убил их, а я ничего не знал.
    Выражение лица шерифа стало еще более несчастным.
    — Именно это и должен решить суд. Если обвинения ложны, а ваши обвинители лгут, это выяснится, когда вы предстанете перед судьями.
    — Как же мне защититься от ложных обвинений? — исступленно спросил Гервез.
    Де Ревелль раздраженно потянул себя за остроконечную бороду. Ему не терпелось поскорее убраться из собора, он не желал иметь дела ни с преступником, ни с ситуацией в целом.
    — Я уже сказал, суд во всем разберется и установит истину, — заявил он с ханжеской неопределенностью.
    — А… это будет суд графства или городской суд? Или я буду вынужден предстать перед королевскими судьями? — не унимался де Бонвилль, в глазах которого читался панический страх.
    Вопрос оказался скользким, и де Ревелль не решился скомпрометировать себя при таком количестве свидетелей.
    — Это будет решено позже, — сухо заявил он. — Сейчас вы должны решить, сдадитесь вы мне или нет.
    Гервез вертел головой, заглядывая в лица смотрящих на него людей, но натыкался на неприкрытую враждебность Гвина из Полруана и коронера, неприязнь констебля и уклончивое лицемерие шерифа.
    Он попятился, выставив вперед руки, как будто опасаясь нападения. Прижавшись спиной к алтарю, он яростно затряс головой:
    — Нет! Я вам не сдамся! Вы повесите на меня цепи… бросите в тюрьму… будете пытать меня, а потом повесите, что бы я ни говорил! — От страха его голос сорвался на пронзительный визг, и заметался, словно в клетке, отражаясь эхом от голых стен.
    Повернувшись на своих элегантных каблуках, де Ревелль поймал коронера за рукав. Его лицо было белым как мел, но от злости или страха, Джон понять не мог.
    — Нам нужно поговорить наедине, — прошипел шериф, увлекая его за собой. — Идемте в неф.
    Они прошли через арочный проем и остановились за углом у высокого холодного камня.
    — Ты ходишь по лезвию бритвы, родственничек, — процедил шериф. — Этот Болдуин был мерзавцем и предателем — признаю, я ошибся в нем, — но Гервез де Бонвилль! Если окажется — во что я верю и на что надеюсь, — что он невиновен и всего лишь пытался вступиться за заблудшую овцу, тогда вас ожидают большие неприятности, сэр коронер!
    На лице Джона не мелькнуло и тени беспокойства, он не боялся высказанной шерифом угрозы.
    — Ну, и что вы собираетесь со мной сделать, дорогой Ричард? — ответил он. — Может, попросите своего доброго друга принца Джона употребить свое влияние на Хьюберта Уолтера — или даже на самого короля?
    Бледность кожи шерифа мгновенно сменилась пятнистым румянцем, свидетельствовавшим о безграничной ярости.
    — У вас неизменно находится дешевая шуточка, чтобы отмахнуться от по-настоящему серьезного совета, сэр! Прогуливаясь вечерами по безлюдным улочкам, Джон, не забывайте время от времени оглядываться. Я не хочу, чтобы моя сестра преждевременно стала вдовой.
    Коронер усмехнулся, чем вызвал новую вспышку ярости у шерифа.
    — Думаю, недавние события наглядно показали, что я вполне способен постоять за себя на пустынных улицах даже самой темной ночью! У меня пока что хватает сил, чтобы про-
    ткнуть клинком сердце негодяя, — и я избавил бы вас от хлопот по организации еще одного повешения, если бы второй рыцарь не убежал, как заяц, от страха выронив оружие!
    Разъяренный до неистовства, де Ревелль резко развернулся к арке, бросив уже на ходу дрожащим от ненависти голосом:
    — Вы отказались от шанса, который я вам давал, де Бонвилль! Теперь решайте все свои проблемы с коронером.
    И он исчез, передавая, таким образом, исполнение дальнейших формальностей своему зятю.

Глава двадцать первая,
в которой коронер Джон принимает исповедь

    Коронер Джон подтащил стул, на котором недавно сидел епископ, к алтарю Святого распятия и сел, готовый вести переговоры с беглецом. За прошедшую ночь, в течение которой он едва не погиб от удара кистеня и бился на мечах не на жизнь, а на смерть, спать ему почти не пришлось, и усталость начинала сказываться.
    — Значит, вы решили не сдаваться на милость шерифу? — начал он обыденным тоном.
    Мужчина из Питер-Тейви еще глубже вжался в нишу и снова затряс головой:
    — Никогда! Лучше я повешусь на этом окне! — Он драматическим жестом указал на центральную перекладину в небольшом оконном проеме над ними.
    — Было бы неплохо — нам и работы меньше, и расходов, — обронил Гвин. — Я с радостью принес бы веревку.
    Джон склонился ближе к скорчившемуся в углу человеку:
    — Я должен сообщить вам некоторые положения, касающиеся прибежища на соборной территории. Добравшись сюда, вы смогли избежать ареста. Тот факт, что вы пустились в бегство и обратились в церковь для защиты, станет дополнительным доказательством вашей вины, когда дело дойдет до суда, который, уверяю вас, будут проводить королевские судьи, а не шерифские.
    После ухода шерифа и епископа с сопровождавшей его свитой к де Бонвиллю, похоже, отчасти вернулась его обычная самонадеянность:
    — Только не надо говорить мне, что бегство является доказательством вины, коронер! Продажность судов в этой стране не одного невиновного человека заставляла убегать, чтобы скрыться отложных обвинений.
    Джон не был расположен вступать с ним в дискуссию.
    — Может быть, это предстоит решить суду. В любом случае вы получили защиту, которую искали. — Он пригвоздил молодого человека стальным взглядом, даже не пытаясь скрыть свое откровенное презрение к убийце и трусу. — Но защита церкви дает вам всего сорок дней неприкосновенности, не забывайте. — Сгорбленный Гервез, не шевелясь, смотрел на него, словно загипнотизированная удавом крыса. — По прошествии сорока дней вы больше не будете получать пищу и воду, все выходы будут перекрыты, и вам останется либо выйти из собора, либо подохнуть здесь. — Он указал пальцем в сторону де Бонвилля. — А оказание помощи после окончания сорокадневного срока считается преступлением и подлежит наказанию, так что на сочувствие можете не рассчитывать.
    Гвин не смог удержаться от того, чтобы не запустить в негодяя своим камнем.
    — К тому же, если ты выйдешь из собора через сорок дней, любой человек имеет право прикончить тебя на месте — предпочтительно отрубить голову.
    — А мне придется провести короткое дознание на месте, — добавил коронер, стремясь сохранить бразды правления процедурой в своих руках. — И моей законной обязанностью станет доставка отрубленной головы в тюрьму замка.
    Архидиакон Джон де Алекон по должности должен был проявить большее сочувствие, нежели оба воина, поэтому он приблизился к Гервезу и заметил:
    — Однако существует одна альтернатива, о которой коронер несомненно сообщит вам.
    Одетый в черный плащ Джон откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. С некоторой неохотой он принялся рассказывать Гервезу, каким образом тот может избежать справедливого наказания.
    — Вы можете покаяться, отречься от Англии, покинуть землю королевства и не возвращаться до окончания правления короля Ричарда. Все ваше имущество будет конфисковано, включая одежду, которая сейчас на вас.
    — Разумеется, вы лишаетесь в этом случае унаследованного вами поместья Питер-Тейви, — снова вмешался архидиакон. — Если король уже успел утвердить вас в праве наследства, тогда оно будет конфисковано в пользу королевской казны. — Худое, аскетическое лицо де Алекона было искренним и сосредоточенным, как у учителя, читающего урок ученикам. — Таким образом, вы никоим образом не можете получить материальную выгоду от совершенного убийства, поскольку имение изначально вам не принадлежало.
    Оказывается, де Алекон отлично подкован не только в церковных, но и в светских законах, подумал Джон.
    — Однако, учитывая тот факт, что король не утвердил вас в наследстве, я полагаю, что новым лордом поместья Питер-Тейви станет Мартин, если, конечно, ему удастся отстоять свои права перед кузенами. Впрочем, это вас уже не касается.
    Гервез слушал то, что по очереди говорили ему мужчины, охваченный противоречивыми чувствами. Перечисление всех лишений, включая нижнее белье, не произвело на него впечатления, ибо все его мысли были заняты открывшейся возможностью избежать виселицы. Разумеется, он слышал о принципе отречения, однако, как и большинство людей, никогда ранее не интересовался подробностями, так как в этом не было необходимости.
    — Я отрекаюсь! — возбужденно воскликнул он. — Что я должен сделать?
    Джон принялся описывать процедуру, являющуюся одним из вариантов развития событий после обращения с просьбой предоставления прибежища.
    Сначала вы должны признать свою виновность перед присяжными в той форме, в которой я вам скажу это сделать.
    Но я ни в чем не виновен!
    Тогда и отречься вы не можете. У вас есть возможность сдаться сейчас или выйти за дверь и погибнуть — или можете сгнить здесь по прошествии сорока дней. Выбор за вами.
    От страха и усталости Гервеза пробирала дрожь.
    Похоже, у меня нет выбора, — в отчаянии пробормотал он.
    Вы снимете одежду, — бесстрастно продолжал Джон, — которая будет конфискована и продана. Вы получите одеяние без пояса из грубой мешковины, вам дадут два полена, из которых вы собственными руками должны соорудить крест.
    — Де Бонвилль, — зазвучал голос архидиакона, — на всем протяжении пути, который вам нужно будет пройти, вы должны держать крест перед собой, чтобы показать людям, что вы — преступник и грешник, к которому Святая церковь проявила снисхождение.
    Джон вернулся к описанию официальной процедуры, которую обязан был сообщить каждому потенциальному отреченцу:
    — Всем встречным людям вы должны сообщать, что вам предстоит совершить путешествие, направление и маршрут которого определю я, — он сделал паузу. — Итак, вы все еще хотите отречься или, может, предпочтете сдаться?
    Сомнений у де Бонвилля не было: в противном случае его ждала смерть — с судом или без суда.
    — Я готов отречься. Как только все будет готово.
    Ритуал должен был состояться на следующий день, как только соберется необходимое количество присяжных. Для отрекающегося должны были сшить из двух кусков дерюги хламиду и найти на местной свалке пару кусков дерева, чтобы Гервез, связав их вместе, сделал грубый крест.
    Под вечер тяжелого дня, проведя дознание по поводу обвинения в изнасиловании и еще одного не приведшего к смертельному исходу нападения, Джон перед тем, как направиться на ужин к Матильде, в сумерках устало забрел в таверну «Буш». В постоялом дворе посетителей было еще не очень много, и Неста присела рядом с ним за той самой перегородкой, которая скрывала компанию подслушивающих беседу заговорщиков из Питер-Тейви.
    — Похоже, мерзавцу все-таки удастся избежать возмездия, — обронил Джон, поглаживая рукой умиротворяющую пухлость бедра хозяйки постоялого двора.
    Рыжеволосая женщина облегченно вздохнула:
    — Зато меня радует, что нам не придется появляться на суде в качестве свидетелей. Особенно если учесть, как народ будет пялиться на любовницу коронера, замешанную во всей этой истории. Вряд ли такое зрелище пошло бы на пользу вашим семейным отношениям, сэр коронер! — Как всегда, Неста смотрела на вещи с практической точки зрения.
    К ним приковылял старик Эдвин, чтобы наполнить кувшины. После вчерашних ночных событий и волнений он выглядел на десять лет моложе.
    — Здорово вы разделались с ним, капитан, — прохрипел он, тяжело дыша. — Знай я, что он так близко, пришел бы с топором к вам на помощь.
    Он захромал прочь, бормоча что-то себе под нос, а Неста подвинулась ближе к Джону, и оба они замерли, греясь в тепле пылающих перед ними поленьев.
    После отречения — куда ему придется идти? — спросила Неста.
    Смотря куда я решу послать его. Говорят, некоторые из коронеров — потому что в нескольких графствах коронеры существовали и до сентября — посылали тех, кто отрекся, в путешествие через всю страну.
    — А ты что собираешься сделать? — не отставала она.
    — Да я еще не решил. Но чем более долгий путь им предстоит, тем выше вероятность того, что их убьют по дороге.
    — А я думала, ты обрадуешься, если узнаешь, что ему перерезали глотку, — сказала она.
    Джон медленно вздохнул, выпуская воздух через усы.
    С одной стороны, мне обидно, что он разминулся с виселицей, но закон есть закон. Мало кто из отрекшихся живьем прибывает в конечный пункт — большинство из них бросают крест за первым же поворотом дороги и скрываются в лесах, подаются в разбойники. Многие погибают от рук жаждущих мщения родственников.
    Неужели им позволено мстить? — нахмурилась Неста, прихлебывая эль.
    Разумеется, нет, если отрекшийся придерживается указанного ему пути. Но кто знает, что произойдет, когда он скроется из поля зрения? Говорят, в Палатайне, в графстве Дарем, епископ отправляет целый эскорт, который сопровождает отрекшегося до тех пор, пока он не покинет их территорию, — только не представляю, чтобы наш любимый шериф пошел на такие затраты или проявил такую заботу.
    — А можно мне прийти завтра посмотреть на процедуру отречения? — попросила она разрешения.
    — Почему бы и нет? — Джон наградил Несту одной из своих редких усмешек. — По-моему, все остальные в городе такого зрелища не пропустят.
    В полдень следующего дня кафедральный колокол оповестил горожан, и на соборном дворе собралась огромная толпа. Была среда, поэтому другого развлечения — повешения, которое могло бы соперничать с предстоящим зрелищем, не намечалось, и несколько сотен человек из пятитысячного населения Эксетера собрались у западного фасада огромного здания, чтобы полюбоваться тем, что будет происходить.
    Джон заметил среди зрителей Несту. Чуть раньше, за ранним завтраком, он был удивлен заявлением Матильды о том, что и она собирается почтить процедуру своим присутствием. Он так и не понял, хотелось ли ей присутствовать из чистого любопытства или же было приятно лицезреть мужа в центре всеобщего внимания.
    Несмотря на то что де Бонвиллей, проживавших в дальних краях по другую сторону Дартмура, в городе знали не очень хорошо, тот факт, что норманнский джентльмен оказался в столь позорной ситуации, стал дополнительной приманкой для зевак. Хотя само понятие прибежища в церкви имело религиозные корни, церемония носила мирской характер, и присутствовавшие клерикалы держались в сторонке. Епископ решил воздержаться от участия в действе, однако в дверном проеме западного фасада стояли архидиакон и регент, следя за тем, чтобы все формальности были соблюдены.
    Бросалось в глаза и отсутствие шерифа. Единственными представителями закона и порядка, если не считать самого коронера, являлись сержант и несколько вооруженных стражников. Взгляды всех собравшихся были прикованы к Джону и человеку, готовящемуся к отречению.
    Когда колокол пробил полдень, коронер вывел из северной башни поникшую фигуру и повел ее через неф к дверям собора. Мощная центральная дубовая дверь собора открывалась только по большим праздникам или же для редких визитов архиепископа или короля, поэтому они вышли из здания через одну из боковых дверей.
    След в след за беглецом шагал Гвин из Полруана, который, судя по выражению лица, надеялся, что преступник попытается сбежать, как только они покинут пределы запретной для ношения оружия территории собора, чтобы одним ударом меча разрубить его напополам. Впрочем, поскольку в ближайшее время Гервеза ожидало освобождение из-под стражи и дальнее путешествие по тракту, в попытке бегства вряд ли был какой-то смысл, и Гвину пришлось довольствоваться тем, что он с угрожающим видом шел сзади, время от времени награждая де Бонвилля тычком в спину. Позади, неся сумку, в которой содержались письменные принадлежности, трусил Томас де Пейн.
    Одежду, в которой Гервез был накануне, уже конфисковали для последующей продажи, и теперь на преступнике была бесформенная хламида из мешковины, рваный нижний край которой доставал до лодыжек. Он шел босиком, его длинная курчавая шевелюра исчезла — Гвин вдруг вспомнил, что отрекающихся полагается стричь, хотя это отнюдь не соответствовало действительности, — и череп Гервеза покрывали клочья неровно обрезанных волос, что выглядело намного хуже, чем если бы его попросту остригли наголо. Насколько Джон знал, в правилах отречения ничего не говорилось о необходимости обязательной стрижки, но он был не в силах лишить Гвина удовольствия хоть немного отомстить человеку из Питер-Тейви.
    Когда они показались в дверях, толпа разразилась криками, и в их сторону полетели гнилые овощи. Поскольку опасности оказаться перепачканными подвергались, скорее, официальные лица, чем преступник, сержант прикрикнул на толпу и раздал несколько ударов затянутой в перчатку рукой. По такому случаю он был в парадной амуниции — в кольчуге до колен и круглом шлеме с защищающей нос пластинкой.
    Толпа тут же притихла, проглотив оскорбления, и коронер приступил к церемонии. Гвин собрал дюжину мужчин в качестве присяжных, и они выстроились двойным полукругом за спиной Джона, готовые выслушать признание Гервеза. К группе присоединились и два священника из кафедрального собора.
    — На колени перед королевским коронером! — выкрикнул Гвин.
    Несчастный де Бонвилль опустился на землю. Унижение его было еще более болезненным, учитывая еще недавнее занимаемое им положение в обществе — добротная одежда, кони, деньги, подъем по аристократической лестнице на ступеньку-другую выше тех, кто его окружал.
    — Сейчас вы покаетесь передо мной в совершенных вами преступлениях, — раздался хриплый голос Джона. — Признание не будет принято, если покаяние будет неполным или неискренним.
    В этот момент регент, опередив архидиакона, произнес новое предупреждение о вечном проклятии:
    — И милосердие церкви, а, возможно, и отпущение грехов в будущем, тоже зависит оттого, насколько полным и сердечным будет раскаяние.
    Запинаясь на каждом слове, де Бонвилль неохотно повел свой рассказ.
    Все началось много месяцев назад, когда прибывший из дальних земель солдат привез в Питер-Тейви новости о Хьюберте и сообщил, что тот в скором времени собирается домой.
    — Мы думали, что Хьюберт погиб в Палестине или по дороге домой, — пробормотал его брат. — Многие из тех, кто брал на себя крест, не возвращались домой, поэтому все считали меня настоящим наследником звания и имения отца. — Его раздраженный и упрямый голос зазвучал громче, поднявшись почти до истерического визга. — Когда отца разбил паралич, я управлял имениями, занимался делами, так что наследство должно было стать моим по праву. Я заработал его за три года отсутствия Хьюберта.
    Гервез, который всегда завидовал старшинству брата и страдал от его высокомерного отношения, понял, что его планы на получение отцовского наследства превращаются в пыль. Оставалась лишь очень слабая надежда на то, что Хьюберт не выживет во время обратного путешествия. Действительно, гораздо больше крестоносцев становились жертвами болезней и других опасностей, поджидавших их на пути, чем погибало от оружия магометан. Гервез признался, что часто разговаривал с Болдуином, своим сквайром и наперсником, на все лады обыгрывая вероятную смерть брата. Постепенно мечты превратились в навязчивую надежду на то, что со старшим братом произойдет какой-нибудь несчастный случай, хотя обоим казалось, что они, со своей стороны, вряд ли способны сделать что-либо, чтобы чаяния Гервеза стали реальностью.
    Затем, по чистой случайности, около восьми недель тому назад Болдуин побывал в гостях у своей знакомой в Сэмп-форд-Спайни и услышал там, что в таверне остановился человек, возвратившийся домой после похода в Святую землю. Желая узнать, не привез ли тот свежих новостей о Хьюберте де Бонвилле, Болдуин разыскал прибывшего и был потрясен, узнав, что Эльфгар является слугой и сквайром Хьюберта. Он направлялся в Питер-Тейви, чтобы объявить, что его хозяин находится в Саутгемптоне и примерно через две недели прибудет домой.
    — Болдуин не рассказал сквайру, кто он такой. Он тут же примчался домой и сообщил мне о своем открытии, — заявил Гервез лишенным интонации безнадежным тоном.
    После нескольких часов лихорадочного обсуждения они решили, что Эльфгар не должен добраться до поместья со своим известием. Хотя сэр Арнульф вряд ли был бы в состоянии что-либо понять, Мартин, двоюродные братья, да и все другие обитатели поместья прослышали бы о скором прибытии Хьюберта, и тогда ни о какой неожиданности не могло быть и речи.
    К этому времени Гервеза прорвало, и в приступе самобичевания он рассказывал обо всех печальных подробностях заговора. Стоя на коленях в грязи, он продолжал исповедь, каждое слово которой жадно ловили присяжные и добрая часть населения Эксетера. Гервез говорил без умолку, голосом, который то становился монотонным, то дрожал от избытка эмоций.
    — Мы решили убить Эльфгара и любым образом помешать приезду Хьюберта домой, хотя сделать это было гораздо труднее.
    Болдуин знал, что саксонец намеревался выехать из Сэмп-форд-Спайни на следующий день, дождавшись, пока пройдет хромота слегка повредившей ногу лошади.
    — Я дал сквайру денег, и вскоре он нашел какого-то нищего разбойника, попрошайничавшего на опушке леса неподалеку от Тейвистока. За пару марок разбойник согласился помочь ему избавиться от саксонца. — При этих словах по передним рядам толпы пробежал ропот негодования.
    — Болдуин и нанятый им разбойник устроили засаду, поджидая Эльфгара на дороге, ведущей из Сэмпфорд-Спайни.
    Вдвоем они без труда стащили его с лошади и ударили ножом, затем Болдуин перерезал ему горло. Они погрузили тело на лошадь и отвезли его к ближайшим скалам, где и спрятали в расщелине.
    Его голос вдруг взвился в попытке жалобного самооправдания:
    — Я тут ни при чем, меня там не было, я находился за много миль оттуда, в своем поместье. Это Болдуин настоял, говорил, что ничего другого нам не остается. Если бы я не стал лордом Питер-Тейви, он бы так и остался слугой, ни за что бы не поднялся при Хьюберте, который всегда его недолюбливал и наверняка назначи