Скачать fb2
Четыре дня Маарьи

Четыре дня Маарьи

Аннотация

    Герои повести молодой эстонской писательницы — старшеклассники. Рассказ ведется от лица главной героини Маарьи Пярл. Не просто складываются у нее отношения с товарищами в новой городской школе. Маарья наделена наблюдательностью и острым языком, она не терпит фальши, неискренности.


Леэло Тунгал
ЧЕТЫРЕ ДНЯ МААРЬИ
Повесть
Авторизованный перевод с эстонского Геннадия Муравина


   

   
    Москва "Детская литература" 1986
    С(Эст)2
    Т 84
    Рисунки Н. Ловецкого
     4803010200 — 346
    Т------- 470-86
     М101(03)86
    © Перевод на русский язык. Предисловие. Иллюстрации.
    ИЗДАТЕЛЬСТВО "ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА", 1986 г.

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЯМ

    Приступая к работе над переводом "Четырех дней Маарьи", я подумал, что будущим читателям наверняка захочется узнать о писательнице, которая пока была им совершенно неизвестна, кроме того, необходимо сказать и кое о чем, что осталось в повести как бы "за кадром". И я был уверен, что лучше всех это сделать может сама Леэло Тунгал. Но она решительно отказалась писать предисловие — у нее совсем немного времени: масса самых различных творческих обязательств, и семейные заботы (трое детей), и стиль у нее не подходящий для таких статей… И тогда мы решили, что, поскольку нам все равно придется обсуждать вопросы, связанные с переводом, я попутно возьму у Леэло интервью. Однако, как это часто бывает, жизнь внесла некоторые коррективы в наши планы. Вот что произошло.
    В 1984 году открытие Недели детской книги происходило в Эстонии. Детские писатели со всего Советского Союза съехались в Таллин и потом вместе со своими эстонскими коллегами в течение нескольких дней встречались с юными читателями в городах и сельской местности. На одной из таких встреч со школьниками (где довелось присутствовать и мне) Леэло Тунгал буквально забросали вопросами. Ее просили рассказать, как она стала писательницей, как создавала "Четыре дня Маарьи", кто прототипы, будет ли продолжение. Но ведь именно об этом собирался спрашивать и я!
    Вот так и получилось, что интервью у Леэло взяли сами ребята. Мне осталось дополнительно задать ей лишь два вопроса…
    Повесть писалась в конце 70-х годов, а вышла на эстонском в 1980-м, — рассказывала Л. Тунгал. — Но действие ее происходит в 60-х годах. Сама я окончила школу в 1966 году, потом, в 1972 году, — Тартуский государственный университет (один из старейших в нашей стране: в 1982 году он отметил свое 350-летие) и какое-то время работала учительницей. Школьную жизнь тех лет знаю достаточно хорошо. Эта повесть — первая моя большая прозаическая вещь. До нее я выпустила пять сборников стихов, четыре небольших книжки для малышей и опубликовала в периодике несколько небольших детских рассказов. Первая моя книжка вышла в 1966 году, состояла она из стихов, написанных в 1962–1965 годах, когда я еще училась в школе. В тот период у нас был урожай на молодых, совсем юных поэтов и прозаиков. Например, Мати Унт, ныне заслуженный писатель ЭССР, еще в 1962 году, учась в 11 классе, написал роман "Прощай, рыжий кот!". Русский перевод его выпущен в 1967 году издательством "Молодая гвардия". Одна из лучших теперь наших поэтесс и прекрасный прозаик — Вийви Луйк, еще будучи школьницей, в 1965 году выпустила свой первый сборник стихов. Успех этих и других очень молодых авторов вызвал тогда, как мне кажется, у многих школьников и студентов, да и у людей старшего возраста, обманчивое впечатление о легкости литературного труда, и немало было среди них таких, которые с важным видом, но весьма поверхностно рассуждали о поэзии и прозе, пытались изображать непризнанных гениев. Эта атмосфера нашла отражение в повести.
    Меня не раз спрашивали: насколько повесть автобиографична? Однозначно на это ответить трудно, невозможно. Работая над книгой, любой писатель опирается на свой жизненный опыт. Кто-то из классиков сказал, что в каждом действующем лице есть черты самого автора. Так, например, в повести Стийна пишет стихи, но на этом основании отождествлять ее со мной было бы совершенно неверно. Отдельные подробности биографии Маарьи совпадают с моей, зато многое вовсе не совпадает. Маарьина тетя кое в чем похожа на одну из моих тетушек, но сказать, что я с нее списала тетю Марию, было бы огромным преувеличением. Ни одно из действующих лиц не списано прямо с натуры. А вот ездить в Тарту на попутных машинах, как Маарье со Стийной, случалось и мне тоже.
    Некоторые из эпизодов я полностью придумала, некоторые основаны на рассказах моих друзей и знакомых.
    Теперь в Таллине почти не осталось таких коммунальных квартир, какая описана в повести и в какой довелось несколько лет прожить мне. За последние десятилетия выстроены большие жилые районы — Мустмяэ и Вяйке-Ыйсмяэ, строится огромный новый район Ласнамяэ. Такое же строительство идет во множестве городов по всему Союзу. И за два десятка лет, минувших с тех пор, когда происходит действие повести, успели не только вырасти новые благоустроенные районы, равные по населению небольшим городам, — в этих районах успели родиться и вырасти дети и, в свою очередь, уже окончить школы, выстроенные там.
    Сегодняшние 16-летние могут сравнивать, как мы жили тогда, со своей нынешней жизнью только с помощью литературы, кино, театра, рассказов старших. Сравнивать необходимо, иначе невозможно понять, на сколько и в чем мы продвинулись вперед, насколько изменились мы сами и в каких направлениях идут эти изменения. В повести Маарья и ее друг Мярт тоже сравнивают. И при этом обращаются даже к далеким временам в истории эстонского народа. Истории чрезвычайно своеобразной, удивительной и поучительной! С начала XII века и до Великой Октябрьской социалистической революции — 600 лет иноземного ига! Практически вся земля в Эстонии до Великой Октябрьской революции продолжала принадлежать немецко-шведским баронам-помещикам, которые навязывали эстонцам свой уклад жизни и свои верования. И в эти 600 лет бывали весьма долгие периоды, когда эстонский язык подвергался жестоким гонениям и запретам. Правящие классы не знали языка народа, считали его низким. И тем не менее удалось эстонцам сохранить свой язык, создать на нем интересную литературу, которая теперь известна далеко за пределами республики, переводится на многие языки и в Советском Союзе и за рубежом…
    Особенности исторического развития Эстонии хорошо знал и понимал В. И. Ленин и говорил о них, выступая через 75 дней после победы Октябрьской революции на Третьем Всероссийском съезде Советов, а затем на Чрезвычайном Всероссийском железнодорожном съезде.
    И поскольку сейчас среди горожан-эстонцев много вчерашних сельских жителей, поскольку нередко в старших классах городских школ продолжают образование ребята из сельской местности, где есть лишь школы-восьмилетки, вполне естественно, что они ведут со знанием дела разговоры, которые читателю — исконному горожанину могут показаться слишком взрослыми и даже надуманными. И не случайно в повести школьники обсуждают вопросы своего будущего и настоящего, обращаясь при этом к истории, видя связь того, что делается сегодня, со многими добрыми трудовыми традициями, уходящими корнями в далекое прошлое. Тематика этих разговоров, их взрослый ход вовсе не надуманы автором, они взяты мною из жизни, они были характерны в мои школьные годы и, насколько я знаю, теперь тоже.
    Если провести здесь сравнение, то можно увидеть, что и в прошлом, и в настоящем — всегда молодые люди озабочены своим будущим, будущим своего народа.
    Для читателей настоящего издания надо, пожалуй, объяснить вот что.
    Эстонская дружина старшеклассников, в которую попадает во время своего четырехдневного путешествия Маарья с подругами и тетушкой, была в 60-е годы сравнительно новым явлением. Теперь стало привычным, что отряды дружины — десятки тысяч школьников — трудятся летом в колхозах и совхозах, участвуют в городском благоустройстве и озеленении, помогают на реставрационных и строительных работах.
    Русскому читателю может показаться странным, что ученики обращаются к учителям не по имени-отчеству, а по фамилии, например: "учительница Меэритс!", или даже "товарищ учительница", или просто «учительница». Но для нас такое обращение не кажется официальным. В зависимости от характера отношений, эстонцы обращаются к собеседнику, называя его по имени или по фамилии, или только по должности.
    В повести Мярт заканчивает одиннадцатый класс, хотя действие ее происходит задолго до нынешней реформы школы. Дело в том, что обучение в школах на эстонском языке и раньше было одиннадцатилетним.
    В эпизоде со стенгазетой упомянут щит, на котором она вывешивается. Это тоже традиция. Во всех школах республики, в городах и сельской местности, для стенгазеты имеется специальный большой планшет (стенд), обтянутый материей, на которую булавками крепятся листки с заметками и рисунками. Их легко менять.
    Вероятно, читатели заметят и еще какие-то детали, которые разнятся с деталями школьной жизни за пределами республики. Но я пояснила только то, что кажется мне существенным.
    В заключение хочу упомянуть об одном удивительном случае.
    В Тартуском государственном университете есть своя газета-многотиражка, весьма популярная не только среди студентов, ибо в ней бывают подчас очень интересные публикации. Давно закончив университет и живя в Таллине, я довольно регулярно читаю университетскую газету. И однажды, года через два после выхода в свет "Четырех дней Маарьи", я вдруг прочла там статью, подписанную студенткой факультета журналистики Маарьей Пярл. Сначала я подумала, что кто-то просто использовал имя и фамилию моей героини в качестве псевдонима, но потом выяснилось, что такая девушка существует на самом деле. И мне было ужасно неловко: ведь кое-кто мог подумать, что она и есть та самая Маарья Пярл из моей повести.
    С тех пор я на каждой встрече с читателями считаю необходимым подчеркнуть, что все имена и фамилии действующих лиц мною выдуманы, и любое совпадение с реально существующими людьми — чистая случайность.

    Вот так ответила на вопросы ребят Леэло Тунгал. Но если, прочитав повесть, вам захочется еще о чем-то спросить писательницу или поделиться своими мыслями о книге, сделать это можно будет письмом в адрес издательства: 125047, Москва, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

    Геннадий Муравин

ГЛАВА 1

    Я видела и слышала, как длинный ядовито-яркий стебелек с шорохом высунулся из земли, словно зеленый язык. Казалось, будто какое-то подземное существо захотело лизнуть весенний городской воздух. Алчный зеленый язычок-стебелек не втянулся обратно в землю, он трепетал под порывами ветра, и я ощутила, как он пахнет. Я видела, как из земли высунулось бесчисленное множество таких же влажных, свежих побегов. "Пырей! Ишь, сорняк!" — подумала я. Если бы он рос у меня дома, в деревне, на грядке в саду, сейчас как раз следовало ухватить его за чуприну и выдернуть. Корни-щупальца пырея коварно расползаются вширь и вглубь по всему огороду — скорее докопаешься до центра земного шара, чем выроешь все корни этого сорняка. Но я-то помнила, что нахожусь в городе, в школьном парке, и здесь можно даже пыреем любоваться. Он ведь и красив.
    Я смотрела на четыре вырытые в земле ямки. Наперед было известно, что сейчас произойдет: четверо абитуриентов опустят в них саженцы. Мярт все-таки сажает можжевельник! Не пожелал прислушаться к моим словам! Что бы я ему ни говорила, с него как с гуся вода. Я снова крикнула: "Мярт, возьми дуб!" Мярт не соизволил даже оглянуться, зато на меня уставились все, начиная с младенцев-первоклассников и кончая учителями, словно я крикнула: "Обожаю свиной жир!" — или что-нибудь вроде этого. Почувствовала, как меня бросило в жар. Конечно, ведь миг-то торжественный: деревья сажают лучшие выпускники. И тем более Мярт Кадак[1] не смеет сажать можжевельник! Пусть ему нравится игра слов и пусть он объясняет свой выбор тем, что можжевельник лучше всего символизирует взаимоотношения в их классе, но это растение требует к себе самого серьезного отношения. Чтобы можжевельник прижился на новом месте, нужно точно помнить, как располагались его корни там, откуда его выкопали. При пересадке те корни, что были с северной стороны, должны быть опять обращены к северу, а те, что были с южной, — к югу. Слыхал ли Мярт об этом? Вряд ли! Ведь он городской парень. Хорошо еще, если не сунет можжевельник в ямку корнями вверх! Но Мярт не слушает меня.
    Когда я была маленькой, однажды похоронила задушенного нашей кошкой птенца рябчика и посадила на птичьей могилке маленький можжевельник. Мне казалось, что он очень похож на вечнозеленую тую, которую обычно сажают на кладбищах. Но можжевельник не прижился. Через неделю он сделался коричнево-ржавым, а после первого же дождя покосился. Что с того, что я поливала его и даже подкармливала искусственными удобрениями? Отец смеялся над моими хлопотами. "Запомни: можжевельник растет хоть между камнями, но только там, где сам захочет", — сказал он.
    "Дурень!" — крикнула я Мярту.
    Снова целая туча осуждающих взглядов.
    Все это вроде бы уже было когда-то, однако сейчас меня охватило гнетуще-грустное чувство. Меэритс, наша классная руководительница, приблизилась ко мне, пылая от негодования, и сказала: "Тр-р-р-р!"
    "Что? Простите…"
    Тр-р-р-р-р-р-р-р-р-р!
    Будильник! Старая жестяная глотка! Сколько умных мыслей он безжалостно не дал мне додумать, как часто вырывал меня из прекрасных мест и захватывающих событий. Что для него полет над землей, или укрощение дикого скакуна в бескрайней степи, или обследование на дне моря затонувшего корабля? Тр-р-р-р-ррр! — верещит будильник жестяным голосом, и все обрывается, а потом — сколько ни старайся — обратно в тот же сон не вернешься. Приходится довольствоваться пожелтевшей трещиной на потолке, бледно-зелеными, словно карикатура на лес, обоями, сытным запахом пищи и докучливой тетушкиной утренней шуткой: "Доброе утро, я ходила в дубовый лесочек, принесла теплого хлебушка кусочек". Но так тетя шутит лишь тогда, когда у нее хорошее настроение, если она не видела во сне красивого мертвеца (к перемене погоды) или маленького ребенка (грустная весть). Если же тетя в дурном расположении духа, она, разбудив меня, говорит вот что: во-первых, я лентяйка ("Тетя, дай поспать еще минуточку!"), во-вторых, злая и грубая ("Оставь, в конце концов меня хоть разок в покое!"), в-третьих, толстокожая ("Хм!"), затем еще — слабонервная ("Господи, будет когда-нибудь в этом доме покой моим нервам!"), лгунья ("У меня же глаза открыты!") и т. д. и т. п.
    Чувствую себя почти героиней: на протяжении целого учебного года каждое утро я играла в этом спектакле главную роль и все же успевала в школу вовремя. Впрочем, я и сама о себе не лучшего мнения: стану ли я вообще человеком, если всю жизнь утренний сон будет для меня так сладок? Будильник протарахтел, но тети в комнате не было, и я могла немножко поразмышлять, лежа в постели. О Мярте и можжевельнике. В этом сне не было ничего особенного, обыкновенный критический реализм, который проходят в школе: две недели назад у нас на самом деле был День посадки деревьев, четыре лучших ученика, оканчивающих школу, двое мальчишек и две девчонки, сажали в школьном парке «свои» деревья. И Мярт для этого раздобыл где-то можжевельник. «Дурнем» я его не назвала, но взять саженец дуба действительно посоветовала. Вполголоса. Меэритс на это не сказала мне перед всем классом: "Тр-р-р-р-р!", только прошипела: "Маарья, вы не в деревне!" И Мярт с того момента дуется на меня, как мышь на крупу. На заключительном торжественном собрании, когда я преподнесла ему букет васильков, он успел шепнуть мне две жизненных премудрости: "Всему свой предел!" и "Волос долог, ум короток!". Ну и пусть! Пусть спокойно поступает в университет и ищет там себе лысую девушку, предельно ограниченную! Жаль, что я не сообразила сплести из этих васильков венок и возложить Мярту на голову или сунуть в руки стоявшего рядом с Мяртом толстячка. О да! Этих поучений о "простых цветах" я наслушалась и дома, и в школе: дело, мол, не в цене, важно выказать уважение. Однако же все ожидают в торжественные моменты получить пряные гвоздики на длинных стеблях или розы, этакие маленькие алые кочаны. Уважение — увы! — измеряют только стоимостью букета! "Разбитое сердце" — вот какой цветок был бы подходящим для Мярта на торжественном собрании. Или "львиный зев". Или их помесь: "Разбитый львиный зев", во!
    Из-за какого-то недоумка портить себе утреннее настроение? Ну уж нет! Как это там у Грига?
     - Тии-раа-а-аа-рии-раа-ра-а…
     - Доброе утро! Я пришла из дубового лесочка… Ты, птенчик, уже проснулась? — удивилась тетя. Пришла-то она явно из кухни — в руках красная гусятница.
     - Угу! — я сделала вид, будто занимаюсь гимнастикой. — Птица, что поет с рассветом…
     -…вечером в когтях у кошки! — закончила тетя и сдавленно захихикала.
    Ишь ты! Единственное, чем тетя Мария напоминает своего брата — моего отца — запасом пословиц и поговорок. Во всем остальном они совершенно разные, как кошка и собака. Я бы сказала, что отец — большой пес (сеттер или пойнтер), а тетушка — маленькая толстая кошечка.
     - Смотри, Маарья, я зашморила тебе курочку в дорогу! — любезно сообщила тетя.
    Силы небесные! Хорошо, что курочку, а не индейку. Только как же я буду лопать эту курицу в автобусе на глазах у всех? И в чем она намерена дать ее мне? В гусятнице, что ли?
     - Нечего хмуриться, в дороге всегда есть хочется. В свое время я непременно брала с собой в дорогу две-три курицы. Птицу в пути есть удобно: не требуется ни тарелки, ни вилки, ни ножа… Обернешь вот так, поплотнее, салфеткой…
    Обхватив бумажной салфеткой курицу, от которой шел пар, тетя выудила ее из гусятницы и принялась демонстрировать, как едят в поездке. "Хорошо бы она так увлеклась, чтобы от курицы ничего не осталось", — с надеждой подумала я. Но не тут-то было — несчастная курица уже шлепнулась на стол, завернутая в фольгу. "Она будет шуршать на весь автобус! — подумала я безутешно. — Двадцать писателей будут, вытягивая шеи, глядеть, как я, сидя между Аэт и Стийной, достаю курицу из серебряной бумаги". Но сразу же нашлось утешение: весь куриный род должен будет гордиться тем, что одну его представительницу похоронят в серебристом саване в саду писателя Парреста — отца Аэт. "Покойся с миром и с вилкой в брюхе!" — как шутили в старину.
    "Странно, — подумала я, — сейчас мне вдруг стало совершенно все равно, что делает Мярт". Словно и не было никогда вальсов на школьных вечерах, прогулок по Старому городу и двух сверхсекретных вечеров в кафе! Значит, это было не то! Сухарь (так называет Мярта Май-Лийз из нашего класса) всегда казался мне слишком положительным (рядом с ним я чувствовала себя жутко легкомысленной и наивной), но стоило ему лишь разок изменить тон, стоило мне лишь на миг показать, что я в чем-то умнее его, — сразу же пришел всему конец!
    В ванной я фантазировала о тех временах, когда Мярт уже будет врачом, а я его пациенткой. Он мог бы выучиться на зубного врача. Доктора изумляются, что у меня до сих пор нет ни одного запломбированного зуба. Как у животного! Даже неловко становится! Ну да, Мярт-стоматолог развел бы руками и сказал бы: "К сожалению, все зубы у вас по-прежнему здоровы!" На это я бы сердечно улыбнулась ему, а он вздохнул бы и прошептал: "Маа-аа-рья!" Я дружелюбно протянула бы ему правую руку, на которой сверкало бы обручальное кольцо и сказала бы: "Прощай, Мярт! Ты стал тем, кем хотел стать! А мне пора — мои дети ждут меня!"
    Кто-то постучал в дверь ванной. Мучение, эта коммунальная квартира. Соседи как будильники!
    Когда я вернулась в комнату, танте Мария имела честь сообщить мне, что пока я «плескалась» в ванной, она упаковала мой чемодан. Чемодан!
     - Сумадани, — объясняла тетушка, — аккуратненько в сехолле, и… Мало ли чего в поездке не случается.
    Ох, эта тетя Мария! Нет чтобы сказать нормально по-эстонски "кохвер" и "кате" или "пеалис", она не преминула показать образованность и употребила вместо эстонских слов иностранные. Но тетушке не даются шипящие «ж», «ч», «ш», «щ», которых нет в эстонском языке, вот и приходится произносить все через «с». Впрочем, ведь и я называю ее «танте» — на немецкий лад. Правда, это слово нередко встречается и в разговоре, и в литературе, оно применяется именно к людям с претензиями на особенную воспитанность и образованность — вроде моей тетушки…
     - Ничего в поездке не случится, — ответила я сухо. — Ну зачем мне чемодан? Может, нам придется возвращаться пешком, и…
    Я тут же пожалела, что придумала такую причину, но исправить уже ничего нельзя было.
     - Пешком? Из Риги?
     - А что такого? — попыталась я обернуть все в шутку. — Кристьян Яак[2] ведь ходил пешком из Тарту в Ригу.
     - Что? Он теперь тоже едет с вами?
    Ох, силы небесные! Но одно доброе слово может победить и целую армию…
     - Да он же умер! В прошлом веке. Кристьян Яак Петерсон.
    Тетя успокоилась и продолжала хлопотать над чемоданом.
     - Наверняка опять быть какому-нибудь несчастью, вспомните мои слова, если детей рассылают по земле во все стороны. Все эти народные дружины и подобные вещи — сплошная юдоль печали… — ворчала она.
    О чем бы ни шла речь, тетя всегда выводит на народную дружину — так она называет ученическую дружину, строительную дружину старшеклассников и вообще все летние лагеря молодежи. Когда я ранней весной объявила, что записалась в ученическую дружину, тетя натравила на меня всех родственников, послала матери в деревню отчаянное письмо: "…Неужели ты, Тийю, действительно хочешь послать на погибель свое единственное дитя?"
    И добилась-таки своего. Я попросила исключить меня из списка, но она квохчет до сих пор. Чудо, еще, что она не организовала такую же кампанию против моей поездки в Ригу. Очевидно, на нее подействовало, что я и Аэт поедем вместе с известными писателями, среди которых будет и сам отец Аэт. Его она сочла заслуживающим доверия. ("Вот эта Аэт — самая подходящая для тебя подруга. Из хорошей семьи, в очках и воспитанная!") Аэт сумела так уговорить тетю Марию, что она почти погнала меня в «путешествие». ("Разве это дело? Молодая барышня корпит дома, ни света белого не видит, ни людей, не учится хорошим манерам, ни чему такому…") Волшебное действие на тетю Марию оказало и то, что мы должны были ехать в Латвию бесплатно: отец Аэт сказал, что свободных мест у них будет хоть отбавляй, автобус, мол, наполовину пустой — плохо ли!
    Ох, как же я поеду в писательском автобусе с чемоданом, да еще в «сахоле» из белой парусины, да еще на «сахоле» написано химическим карандашом: "БАРЫШН. МАРИЯ ПЕРЛИНГ. ТАЛЛИН. ЭУРОПА"! (Когда-то давным-давно наша семья восстановила свою эстонскую фамилию Пярл, а танте Мария так и осталась Перлинг.) И это когда у меня есть ярко-красная спортивная сумка с широким наплечным ремнем и застежкой-молнией!..
    Пока тетя возилась с приготовлением завтрака, мне удалось вытащить из чемодана синельный халатик, теплое белье и маленькую вязаную шапочку (тетя связала ее крючком в подарок к моему пятнадцатому дню рождения, чтобы она предохраняла от солнечного удара, словно я трехлетняя малышка или ненормальная!). Как раз когда я разгадывала назначение трех бутылок одеколона, обнаруженных мною в чемодане, тетя с кофейником в руках пришла из кухни.
     - Думаешь, таможня не пропустит?
     - То есть?
     - Ну, заподозрят в контрабанде.
     - Тетя, милая, ведь нет никакой таможни!
     - Не считай меня невежей! Я ведь путешествовала! Но если ты думаешь, что не отберут, оставь! Там рядом туалетная бумага (ого, четыре рулона!), и смотри — всюду дезинфицируй руки. И не забудь о клеще!
    Я поклялась дезинфицировать и не забывать о клеще и за кофе уже не прислушивалась к тому, о чем тетя все говорила и говорила не переставая. Я думала-думала и наконец решила, что переложу вещи в красную спортивную сумку. Уже собралась было объявить о своем решении, как тетя вдруг вскочила и бросилась к шифоньеру с криком: "Ох уж этот склероз! Раздевайся!"
    Предчувствуя недоброе, я сняла джинсы. Моя тетя — портниха, причем довольно умелая. Она умеет шить даже джинсы и спиральные юбки. Другим. Но только не мне,
     - Гнаться за модой тебе ни к чему. Умную женщину тогда лишь узнаешь, когда она заговорит. — Это обычная тетушкина присказка.
    И я раскрыла рот. Раскрыла рот, чтобы сказать множество умных слов, но спазма сдавила горло, потому что мне протянули нечто невыразимое. На плечиках висела какая-то крысино-серая бесформенная мерзкая штуковина.
     - Твой дорожный костюм! Молодая дама без дорожного костюма — это дурной тон.
    В таком случае не хочу быть дамой. Хочу быть простым человеком!
     - Да примерь же! Может быть, он немного великоват, но платье-костюм из столь дорогой ткани молодой девушке ведь шьют не каждый день. Жемчужно-серый, с английским воротником — всегда модно.
    Ах, так, стало быть, выглядит знаменитый жемчужно-серый цвет, описанный в романах!
     - Не верю!
     - Возможно, он немного ближе к цвету кхаки!
     - Пусть хоть какого цвета, я этого не надену!
    Принялась натягивать на себя джинсы. Тетя склонилась над столом и… заплакала! В самом деле — пустила слезу!
     - Такова твоя благодарность! — Тетя Мария всхлипывала. — Я целую ночь глаз не сомкнула, девять раз измеряла и кроила. Теперь… не подходит…
    Мне стало жаль ее. "Всему конец'" — подумала я и нырнула в крысиность цвета «кхаки». Будущее эстонской литературы представилось мне печальным, когда я подошла к зеркалу: по крайней мере, те писатели, которые поедут в этом роковом автобусе, умрут со смеху. Дорожный костюм "молодой дамы" оказался таким широченным и длиннющим, что даже пояс, который я затянула до последней возможности, не спасал положения: ткань цвета «кхаки» болталась под мышками, свисала через пояс.
     - Пояс свободно! — скомандовала тетя, оживившись. — Так, теперь надень жакет. Рукава в три четверти. Подними воротник… Элегантная небрежность всегда в моде — это признак хорошего тона, запомни!
    У меня в душе поднимался бесконечно-тоскливый, элегантно-небрежный вой.
     - Ну вот! — торжествовала тетя. — Профессорам я шить гожусь, инженерам — гожусь, художникам и педагогам — гожусь. А тебе теперь не гожусь? Подними голову! Спину прямо!

   

     В качестве ответной благодарности она позволила мне переложить вещи в спортивную сумку.
    К Аэт я должна была прийти в половине десятого. По обычаю, тетя выпроводила меня из дома на час раньше, и я впервые не протестовала: опасалась новых сюрпризов. Мне даже удалось отклонить ее намерение проводить меня: подозреваю, что она и сама стеснялась идти рядом с такой «элегантно-крысиной» особой. Но пока мы прощались, меня настигла новая беда: стал накрапывать дождик. Я, конечно, и не надеялась, что тетя позволит взять складной зонтик, хотя она сама подарила мне его по случаю окончания девятого класса (уж я знаю ее правило: "Пусть хоть какая-нибудь вещь лежит новая!"), но мне и присниться не могло, что среди тетушкиных запасов скрывается огромный черный зонт почти с меня ростом, а на конце его костяной ручки вырезана собачья морда. Я была в отчаянии, мое "спасибо!" прозвучало фальшивее, чем когда-нибудь раньше. Схватив зонт, я ринулась вниз по лестнице. Даже на улице сквозь раскрытый зонт-халабуду я чувствовала, как с четвертого этажа тетя нежным взглядом следила за мной, но я не оглянулась. Мне даже показалось, будто сквозь шелест дождя слышится пронзительный тетин голос, напоминающий что-то о калошах, и я пустилась бежать. Быстрее, быстрее — на трамвай! Чтобы — не дай бог! — никто из знакомых случайно не увидел меня прежде, чем я переоденусь у Аэт и покончу с этим маскарадом-карнавалом! Ах, если бы мне ноги и скорость Энна Селлика[3]… Как прекрасно они сочетались бы с этой элегантной небрежностью цвета "кхаки".
    Но увы, ни ног, ни скорости Селлика взять мне было неоткуда, зато судьба подстроила еще один неприятный сюрприз: на углу, возле магазина «Оптика», я чуть не столкнулась с Мяртом… Все согласно "закону бутерброда", открытого стариком Ньютоном: бутерброд падает непременно маслом вниз.
    Если бы Мярт не поздоровался со мной, этому можно было бы дать два объяснения: он или не захотел меня узнать, или действительно не узнал (благодаря «кхаки» и зонту). Но он поздоровался. Я прибавила скорость и успела вскочить в трамвай за миг до того, как захлопнулись двери. Естественно, "собачья морда" не желал закрываться, мне чудом удалось втолкнуть раскрытый зонт в трамвай. Потребовалось время и упорство, чтобы он смирно сложил свои черные крылья (при посадке в трамвай сломались только две спицы!). Я чувствовала себя последней неудачницей. Глядя на удаляющееся светлое пятно — плащ Мярта, стоящего возле магазина «Оптика», я мысленно смеялась над собой: "Но мне пора — меня ждут мои дети!" — сказала героиня, взмахивая огромным черным зонтом".
    Ох! Скорее прочь из города, скорее, скорее!

ГЛАВА 2

    Все взрослые почему-то считают, что перейти из одной школы в другую не составляет для детей никакого труда. Напиши на обложке дневника и тетрадей название новой школы — только и всего. Может быть, они думают, что это так же просто, как для них самих сменить одно место работы на другое, где можно получить зарплату побольше или квартиру получше. Похоже, их не волнует, что на старом месте работы остаются люди, с которыми они уже успели подружиться. И подружатся ли они с кем-нибудь на новом месте — это вроде бы для них тоже не важно. А может быть, они ни с кем и не дружат ни на старой, ни на новой работе? Но как бы там ни было у взрослых, а для школьника или школьницы перейти в другую школу — это… словно перенести тяжелую инфекционную болезнь. Конечно, бывают и такие ученики, которые словно с самого рождения знают, чего хотят, и, увлеченные, прут вперед, не обращая внимания на суету вокруг — им все равно, кем их считают. У нас в классе тоже есть такой парень, его зовут Тийт. Он только и делает, что зубрит и считает, считает и философствует. Он может преспокойно наступить тебе на ногу и при этом доброжелательно объяснять решение алгебраической задачки. А когда ты тихонечко начнешь вытаскивать расплющенный носок своей туфли из-под его «копыта», он искренне удивится: "Гляди-ка, да я наступил тебе на ногу!" Но извиниться не сочтет нужным! Впрочем, Тийт не корчит из себя профессора, если он не занят зубрежкой или еще чем-нибудь таким, ведет себя вполне нормально. Ему хорошо, просто он такой и есть. А я не такая. А я так по-дурацки устроена, что даже спиной чувствую, если кто-то позади меня хочет со мной заговорить. И мне делается дико неловко, если человек не знает, как начать разговор, и я заговариваю с ним первой (хотя этот разговор мне и не нужен), просто для того, чтобы человек не испытывал чувства неловкости.
    Для таких тонкокожих вроде меня переход из сельской школы в городскую — мука смертная. В первые дни в новом классе сидишь за партой как на горячих углях и чувствуешь себя белой вороной, хотя внешне не отличаешься от остальных — школьная форма в республике всюду одинаковая, как и школьная программа. И металлическая цепочка виднеется у тебя из-под воротничка блузы, как и у других, и ногти у тебя чистые, и волосы не висят патлами. Все из-за того, что тебе бесконечно одиноко, когда все остальные галдят, щебечут, смеются и расхаживают по классу. Никто не думает о том, что не может ведь новенькая в своем одиночестве вдруг рассмеяться или заговорить сама с собой. Случись такое — и тебя враз и надолго сочтут «чокнутой». Но и пойти в другой конец класса и вместе с другими, совершенно еще чужими тебе девчонками восхищаться вслух серебристо-лиловыми домашними туфлями светловолосой одноклассницы, даже имени которой ты пока не знаешь, — тоже невозможно. И вот из-за этой вынужденной замкнутости тебе с самого начала могут навесить ярлык "маменькиной дочки" или «деревенщины». Соседом или соседкой по парте у тебя окажется тот, кто за грехи, совершенные в прошлые восемь учебных годов, обречен сидеть в одиночку или такой же, как ты, новичок, но это в лучшем случае. Нелепее всего если приходится занять место за первой партой в среднем ряду под самым носом у преподавателей, — именно сюда вынуждена была сесть я, все остальные места были уже заняты… Если бы знать, что здесь есть хоть одна дружественная душа!
    Но это моя вечная проблема: всегда мне не хватает одного. Одной сестры, одного брата, одного друга или подруги. Друзей у меня всегда было много, у каждого свои достоинства и недостатки, с каждым я старалась быть доброй, и все, каждый по-своему, были добры ко мне. Но я всегда тосковала по такому одному человеку, который был бы всем. Я даже не умею объяснить, что означает это все — может быть, то, что с этим одним я считалась бы в тысячу, в миллион, в триллион раз больше, чем со всеми остальными, и он тоже несравненно больше считался бы со мной. Дружба, которой мне хочется сильнее всего, не должна быть отношениями подчиненности, как между хозяином и слугой, или такой, какую я замечала у многих девчонок — взаимным обменом сердечными тайнами. Дружба, по-моему, должна быть столь ясной и чистой, что даже испытания, которые она приносит, казались бы красивыми и возвышенными, лишенными каких бы то ни было мелочных придирок или зависти. Может быть, я потому так много думаю об этом несуществующем своем идеальном друге или подруге, что я единственный ребенок в семье.
    Раньше я мечтала о сестре-однолетке и о брате намного старше меня. Но мои родители всегда уклонялись от разговоров о сестре и брате. В десятилетнем возрасте меня мучила мысль, что я вообще не их ребенок. Я фантазировала, будто отец с матерью взяли меня из бедной многодетной семьи, и сверлила в школе однокашников пронзительным взглядом: кто из них мои возможные сестры или братья, к которым "зовет кровь". Меня тянуло то к одним, то к другим, однако на самом-то деле я была дочерью своих настоящих родителей — это факт. Сейчас, по-моему, уже отчетливо заметно, какие черты лица и характера моих отца и матери проявляются во мне: от отца — голубые глаза и нос кнопочкой, от матери — темные волосы. Иногда выкидываю мальчишеские штуки, как отец, а потом серьезно раздумываю над этим, как мама, и тогда готова провалиться сквозь землю от стыда.
    Всю первую неделю в городе, в новой школе, я каждый день ждала «экзамена»: у нас в сельской школе каждого новичка сперва испытывали — или подбрасывали кнопку на парту острием кверху, или совали в ящик парты гипсовое легкое, которое специально для этого приносили тайком из кабинета анатомии. И какому бы испытанию меня ни подвергли, я была готова весело рассмеяться. Но «экзамена» не дождалась: меня как будто не замечали. Иногда брало сомнение — уж не сделалась ли я невидимкой, но иногда мне казалось, будто я слышу позади себя намеки на деревенский румянец щек. Соседом по парте мне достался высокий толстогубый парень — Томас Килу, который сначала оккупировал было последнюю парту и, очевидно, надеялся, сидя там, прочитать все изданные до сих пор приключенческие книги. Даже сидя прямо под носом у учителей, он держал на коленях раскрытую книгу. Так что от этого парня с рыбьей фамилией[4] мне не было никакого проку. И когда наконец на уроке английского языка меня первой вызвали отвечать и я заработала свою первую пятерку, меня фундаментально осудили. Это проявилось в том, что двое ребят бешено зааплодировали и закричали: "Бис, дева Маарья!" — а девчонки саркастически скривились.
    Я решила: с меня хватит! В тот же день оставила тете на столе письмо и уехала домой в деревню. "Навсегда! — сказала я себе. — Forever, навсегда, дева Маарья!"
    В деревне воздух густо пахнет, и я жадно вдыхала эту смесь запахов яблок, сырых, прелых осенних листьев и почвы, как страдающий кашлем человек вдыхает пары скипидара. Даже грязь на дороге через лес казалась мне красивой, шоколадной. Возле самых ворот родного двора я нашла среди холодных листьев перезревшие черно-синие сочные ягоды ежевики.
    Мама уже вернулась из библиотеки и, взяв в одну руку тяпку, а в другую плетенную из проволоки корзинку, ушла на картофельное поле «покопаться». Она никогда не могла дотерпеть до того дня, когда отец возьмет в совхозе лошадь и устроит толоку — копать картофель. Пока доходило до толоки, половина картофеля была уже «выцарапана» и отсортирована мамой.
    Конечно же, она испугалась, когда увидела меня, стоящую у ворот. Я эффектно крикнула: "Я вернулась навсегда!" — словно это должно было доставить ей большую радость. Меня крайне разочаровало, что мать не захлопала в ладоши. По дороге домой, в автобусе, я представляла себе, как в маминых карих грустных глазах возникает золотистая искра. По моему сценарию она должна была воскликнуть: "Доченька, неужели?" — и прижать вновь обретенную дочь к груди.
     - То-то собака лаяла! — сказала мама. — Смотри, чтобы не испачкала тебя своими грязными лапами!
    Нукитс прыгал на меня (ну что такое два-три коричневых следа от лап по сравнению с моей душевной болью!), затем отскакивал, обегал такой круг, какой позволяла ему цепь, и возвращался со щепкой в зубах к моим ногам. Опьяненный радостью, старый, с седыми челюстями пес прыгал взад-вперед, как щенок, предлагал мне, дурачась, палку и рычал, притворно сердясь.
    Мать помолчала, положила мне руку на плечо, и мы пошли в кухню. Какой низенькой и сумрачной показалась мне наша кухня, хотя прошла всего одна-единственная неделя! Сильнее всего пахло вареной картошкой, а на столе, на сине-пестрой клеенке, стояли в ряд покрытые целлофаном банки с вареньем, на белых наклейках прямым почерком матери было написано: «Слива», «Рябина», "Яблоки".
     - Выбери сама какое хочешь и возьми с собой, — сказала мама. — Видишь, я сегодня уже собралась было испечь яблочный пирог, но подумала, что ты приедешь только завтра и он успеет зачерстветь. Возьми хлеба с медом, вода в чайнике, еще горячая.
    Тон у матери был такой, словно она признавала меня взрослой, самостоятельной, но она будто и не слыхала, что я окончательно вернулась из города.
    Я положила в чашку с чаем рябинового варенья, отрезала большой ломоть хлеба, намазала маслом, а на масло накапала липового меда. Мама поставила рядом с банкой меда блюдечко, а на него положила подаренную тетей Марией "на зубок" серебряную ложечку, на ручке которой выгравировано: «Маарья». Я больше не смогла сдерживаться, и поверх меда на бутерброд закапали — кап-кап-кап — соленые слезы. В душе у меня все перемешалось, мне хотелось быть очень доброй к матери, но я не умела. И никак не могла объяснить ей, из-за чего же именно я покинула городскую школу, ведь никто вроде бы не обидел меня там, просто я сама чувствовала, что не вписываюсь в ту среду. Вытирая слезы, я рассказывала вперемешку обо всем: о соседе по парте и тридцати девяти одноклассниках, об одиночестве, пятерке по английскому языку и "деве Маарье", о серебристо-лиловых домашних туфлях одной из девочек и странных соседях по квартире, о тетиной строгости и своей тоске по родному дому.
    Мать немного помолчала, затем смочила конец полотенца горячей водой и принялась счищать с моей юбки следы, оставленные лапами Нукитса. Она говорила так тихо, что я, пожалуй, не услышала бы ее, если бы она не стояла нагнувшись к моим коленям. Мать говорила о том, как трудно было ей записать меня в эту школу — ведь никого не интересовало, что добираться от нашего дома до районного центра гораздо сложнее, чем до столицы республики, и что в районном центре мне негде было бы жить, а в Таллине у меня имелась родная тетя, — все думали, что мать просто из тщеславия хочет пристроить свою дочку в столичную школу. И мой аттестат за восьмой класс, в котором одни пятерки, не вызвал должного уважения в школьной канцелярии. "Видали мы этих пятерочниц из сельских школ, которые потом ни взад ни вперед!" — так сказала одна полная дама средних лет. (Подозреваю, что это была наша Меэритс.) Теперь я впервые услышала, что меня приняли в новую школу только благодаря знакомствам тети Марии. "Что же, выходит, та дама была права: ты больше не движешься ни вперед, ни назад". Мать вздохнула. Затем последовал рассказ, который я уже не раз слыхала еще с детства: как трудно было ей продолжать учебу в послевоенные годы, как, учась в университете, она по вечерам брала работу — печатала на машинке и как отец, учась в сельскохозяйственной академии а Тарту, ходил на товарную железнодорожную станцию грузить и разгружать вагоны…
    Все кончилось тем, что я позволила уговорить себя.
    Странно: иногда мать кажется такой понимающей и родной — и мне даже не вспоминается наша разница в возрасте, но иногда она начинает читать такую скучную мораль, проявляя такую косность и старомодность взглядов, что выглядит единомышленницей тети Марии.
    Впервые в жизни я с разрешения матери прогуляла учебный день. В дневнике, в графе: «Примечания», мать написала: "Маарья отсутствовала в субботу на занятиях по домашним причинам".
    Вечером, когда отец вернулся из леса и принес полную шапку подберезовиков, мы устроили семейный праздник. Кошка Мийсу терлась своей полосатой спиной о мои ноги. Нукитс яростно скребся о дверь и надеялся, что его впустят в дом. Отец рассказал о двух недавно задержанных браконьерах, а мама смотрела на нас своими поблескивающими коричневыми, как каштаны, глазами. Мы втроем смеялись над забавными жизненными принципами тети Марии, но на следующий день почтальон принес телеграмму из Таллина:

    НЕ ПУГАЙТЕСЬ МААРЬЯ НЕИЗВЕСТНО ПРОПАЛА МОЖЕТ НЕ УБИТА ЖДУ ОТВЕТА МАРИЯ ТОЧКА.

    В ответ я сама поехала в воскресенье в Таллин с сумкой, полной банок с вареньем и грибами, тяжелой, как большой валун. На душе после этого прогула стало легче. Жалость к себе сменилась у меня теперь чувством большого упрямства, отчаянным желанием показать Меэритс, что я никакая не недотепа, которую приняли в ее класс лишь по просьбе одной портнихи.
    Естественно, не все шло как в сказке: сказано — сделано. Прошло довольно много времени, почти целая учебная четверть, прежде чем высокочтимый девятый «а» принял меня своим равноправным членом. Назло своему классу я стала на переменах дружить со Стийной из восьмого «б» и при каждом удобном случае показывала свои острые зубы — иногда в прямом смысле: улыбаясь, но большей частью — огрызаясь. Даже просматривала принадлежащую тете Марии Библию, чтобы найти для тех, кто звал меня девой Маарьей, соответствующие имена в отместку. Ведь, в конце концов, и я была из того же самого рода, к которому относились мой отец и тетя Мария и который был знаменит в своей деревне тем, что его представители за словом в карман не лезли, и я могла использовать эту способность для того, чтобы при необходимости, если захочу, разнести других в пух и прах. По правде говоря, мне не хотелось… Но именно из-за своей чувствительности я переболела быстро и основательно всеми хворобами пересадки и приспособления, освоила жаргон и обычаи класса до таких мельчайших подробностей, словно ходила со своими новыми одноклассниками еще в детский сад. Вся эта игра развлекала меня: казалось, я участвовала в каком-то спектакле. Но… ни одного близкого друга в своем классе я не обрела.
    Трамвай трясся и шатался, будто хотел наказать меня за грешные мысли о городе. Еще пять минут — и я буду у Аэт. Может, мне удастся куда-нибудь спрятать «кхаки», и затем — прочь отсюда. Лабрит[5], Латвия!

ГЛАВА 3

     - Лабрит!
    Аэт сама открыла мне дверь, на ней была красно-белая полосатая рубашка «зебра» и новые «поношенные» джинсы. Вот это, по-моему, настоящая современная элегантная небрежность! Джинсы привез Аэт из-за границы отец, и именно благодаря своей «поношенности» — линялости, пятнистости и измятости — они вроде бы стоили дороже, чем бальное платье!
    Я бросила сумку в угол и распахнула мощные крылья зонта. Зонт занял половину передней, будто сюда залетела огромная зловещая птица. Я заметила в зеркале свой "всегда модный английский воротник", и настроение у меня сразу упало.
     - Твои джинсы напоминают мне о Золушке, — сказала я Аэт, причесываясь.
     - О Золушке? Почему?
     - Ну, с виду штаны настоящего босяка, никому и в голову не придет, что цена у них царская, — отомстила я Аэт за свое унижение цвета «кхаки». "Боднул бычок Буренку в бок, потом она боднула стог" — так мы однажды переделали известное стихотворение…
    Аэт криво улыбалась одним уголком рта, и мое сердце предугадало несчастье.
     - Входи! — Подруга открыла дверь своей комнаты.
    Я быстро прокрутила в голове все возможные причины плохого настроения Аэт: выезд отложили, меня не берут в поездку, нас не берут…
     - Приветик!
    Стийна сидела на кушетке и спокойно читала какую-то старую книгу. Она умела читать все равно где и когда, была всем довольна, если только ей не мешали читать. Я глянула через плечо Стийны — опять стихи!
     - Эрнст Энно[6], - сказала Стийна, как бы прося прощения. Мне стало неловко за себя: я все только суечусь, и хлопочу, и стесняюсь, а другой человек в это время сидит и читает:

Цветет в родных лугах душистый белый клевер,
играет ветер запахом цветов…


    Словно ничего не случилось! Но если подумать: что же случилось? Небольшой обмен колкостями из-за одежды, немножко покапал дождь, не так приветливо сказали: "Здравствуй!"… Чистая правда в том, что дома в деревне и впрямь скоро зацветет клевер — зацветет нежнолистый белый клевер, зацветет красный клевер, у которого крепкий стебель и раскидистые листья цвета старой зелени. Вскоре начнут роиться пчелы, и отец будет ходить по двору, закрыв лицо плотной черной сеткой, держа в руке дымящийся факел, от которого идет тонкий сладковатый запах тлеющего дерева… Нукитс тоже захочет принять участие в непонятных действиях и попытается деликатным пофыркиванием обратить на себя внимание отца… А на огромном и голубом небе лишь два кучевых облака будут составлять компанию солнцу.
    Ну и пусть! Если экскурсия в Ригу не состоится, махну прямиком в деревню, домой.
    Аэт угощала печеньем и конфетами.
    Милое светское молчание начинало уже надоедать.
     - И когда же мы тронемся в путь? — спросила я.
     - Видишь ли… Да… Дело, значит, обстоит таким образом, что всем нам поехать в Ригу не удастся… — начала Аэт с неловкостью, — И я ничего не могу поделать.
     - Она поедет одна, — пояснила Стийна, постукивая ногой об пол.
     - Жутко глупо получилось: отцу пришлось неожиданно уехать в командировку и в спешке он не успел никого предупредить о нас. А когда мать вчера позвонила, выяснилось, что в автобусе осталось одно-единственное место…
     - Ничего не поделаешь, — сказала я, чувствуя, как к горлу подступает противный комок.
    Стийна все еще трясла ногой, и это окончательно вывело меня из себя.
     - Ну что ты все время укачиваешь младенца сатаны!
    Стийна не поняла. В наших местах так говорят, когда кто-нибудь трясет ногой — "укачивает младенца сатаны!".
     - Я где-то читала, что это выражение внутренней неудовлетворенности, — заметила Аэт с ученым видом.
    Мне захотелось резко встать и навсегда распрощаться с этим домом. Так подвести! До сих пор Аэт всегда сдерживала свое слово, она была частенько до того точной и даже педантичной, что мы со Стийной чувствовали себя рядом с нею рассеянными профессоршами. И надо же ей вообще было позвать нас с собой!
     - Сейчас, как мне кажется, это наверняка выражает неудовлетворенное желание путешествовать, — заметила я.
     - Но в Ригу можно поехать и рейсовым автобусом, — сообщила Аэт, — и поездом…
     - Да неужто! — изумилась Стийна.
    Конечно, ее разочарование было сильнее моего: Стийна чуть ли не с самого рождения пишет стихи, и она небось не только хотела посмотреть город Ригу, но и поглядеть вблизи на известных писателей, может быть, и тетрадку со стихами прихватила… Поездом ехать очень удобно, гораздо удобнее, чем в автобусе, но… откуда у нас столько денег! Попросить у тети? Да если она услышит, что мы хотим ехать одни, тогда на поездке надо поставить крест. Отныне и навеки. В любом случае.
    Стийна посмотрела на меня как обычно — исподлобья — и глухо сказала:
     - Знаешь, Маарья, давай просто так отправимся.
     - Куда?
     - Все равно. Остановим первую же попавшуюся машину и поедем, куда повезут. Знать маршрут наперед за два года неинтересно.
     - Отлично!
     - Но мы все-таки могли бы встретиться в Риге, — предложила Аэт.
     - Деньги, деньги! Money, money! — спела я. — У нас уж такие низменные наклонности: хотим есть и платить за билеты. Если первая же попавшаяся машина случайно отвезет нас именно в Ригу — тогда конечно. В шесть часов перед собором. В качестве опознавательной приметы держи в руках десять газет и букет ромашек в зубах.
    Теперь уже Аэт чуть не плакала. Но мне не было жаль ее. Ничуть. Если бы она была настоящей подругой, она тоже отказалась бы от поездки.
     - Может, позволишь мне все-таки переодеться? — спросила я.
    Только теперь Аэт и Стийна обратили внимание на мой "дорожный костюм молодой дамы".
     - В вашем распоряжении сегодня на арене подающая надежды попрыгунья Маарья Пярл и ее тетя, мастер портняжного искусства Мария Перлинг, девичья фамилия Перлинг! — объявила я и для пущего эффекта сделала несколько прыжков, как в эстонской польке.
    Они чуть не лопнули со смеху.
    Я принесла из передней свою спортивную сумку и принялась переодеваться, чтобы принять нормальный человеческий вид. Аэт то и дело поглядывала на часы, но я переоблачалась с флегматической старательностью. Наверное, в пятилетнем возрасте я застегивала свою блузку так же медленно. Стийна поставила сборник Энно обратно на полку и провела пальцем по корешкам книг. Я знала, что в комнате у Аэт нет и четверти библиотеки Паррестов, хотя здесь были три внушительные полки и один старинный книжный шкаф. Вот в кабинете самого старого Парреста — там Стийне было бы что почитать! Но туда нам заходить не полагалось — я была в кабинете Парреста лишь один раз, когда Аэт знакомила меня со своим отцом. Писателя Парреста окружали ковры и книги, из окна падал золотистый от пыли луч солнца, какой можно увидеть только в помещении библиотеки. Отец Аэт сидел за черным письменным столом, на голове у него была вязаная шапочка. Он положил на стол ручку (что была абсолютно необычная ручка, не какая-нибудь самописка или шариковая), встал, протянул мне влажную, мягкую руку и сказал совершенно серьезно: "Очень приятно. Надеюсь, что вы с моей дочерью дополняете одна другую". Его слова смутили меня — разве же я могу как-то дополнять такую умную девочку? Аэт — меня, другое дело. Потом я спросила у Аэт, не могла бы она дать мне почитать "Жана Кристофа" — серебристые корешки томов этого романа я заметила на полке рядом со столом ее отца. Но Аэт сказала, что ей нельзя брать книги из отцовского кабинета, и ее объяснение показалось мне ужасно странным. Моя мать библиотекарша, и я могла взять у нее любую книгу. Только иногда мама говорила: "Тебе будет скучно читать это". В большинстве случаев так оно и было. Неужели Паррест собирает только скучные книги? Спросила об этом у Аэт. Она покраснела и рассказала о заведенном в их доме порядке: каждый год в день рождения дочери, третьего мая, отец дарит ей один «шедевр» со своей полки, который должен соответствовать кругу чтения Аэт в достигнутом ею возрасте. Кроме того, он приносит в комнату дочери еще кучу книг без дарственных надписей и говорит: "Теперь тебе пора прочесть и эти произведения".
    Господи помилуй! Да я бы умерла от разочарования, если бы мне в день рождения дарили старые вещи или книги, которые все равно до того были дома у меня под рукой! Я спросила, что получила Аэт в последний день рождения. Оказалось, "Джэн Эйр" на английском языке. Ну конечно, ведь Аэт учится в школе с языковым уклоном! Но сообщение, что к шестнадцатилетию ей подарили "Таинственный остров", подняло меня в собственных глазах: я-то прочла его уже в четвертом или пятом классе. В тот раз я сказала Аэт в утешение, что к ее шестидесятилетию отец, возможно, успеет перенести в комнату дочери половину своих книг.
    Стийна вытаскивала то одну, то другую книгу с полок Аэт и уголком глаза поглядывала на меня. Видимо, она поняла мою медлительность.
    Тепловатый пакет, попавший мне под руку, когда я запихивала в сумку свое «кхаки», повернул мои мысли совсем в другую сторону. Вечная спутница тети в ее путешествиях, окаянная зашморенная курица напомнила мне, что с нею необходимо что-то предпринять. Улучив момент, когда Аэт и Стийна не смотрели в мою сторону, я сунула курицу на шкаф. Вот будет потеха дней через десять, когда Аэт вернется! А может, в отсутствие Аэт курицу найдет ее мать, или — еще эффектней — сам великий писатель Паррест, который не сможет разгадать потрясающую загадку обернутой фольгой зашморенной курицы, иначе как написав об этом новеллу.

   

     - Пожалуй, можем потихоньку трогаться в путь, — сказала я, и настроение у меня поднялось.
     - А-а, ты готова, — обрадовалась Аэт. — Тогда пошли.
    Стийна бросила на книжные полки последний тоскующий взгляд и тоже была готова к путешествию. Аэт разрешила мне оставить зонт на хранение у нее дома.
     - Страшно хочется есть, — пожаловалась Стийна. — Пожалуй, по дороге надо будет заскочить в какую-нибудь столовую или в кафе.
    Аэт приоткрыла наружную дверь и предложила:
     - Возьми с собой печенье у меня в комнате! Оно все равно зачерствеет до моего возвращения.
    Ну вот, человек голодает, а я за здорово живешь оставляю на шкафу целую курицу!
     - Тебе-то что там нужно? — удивилась Аэт, когда и я ринулась вслед за Стийной.
    Еще не хватало, чтобы она сочла меня воровкой!
     - Курицу, — ответила я честно, хотя и покраснела. — Свою курицу, если хочешь знать. Или ты собираешься утверждать, что вы храните зашморенных кур на книжном шкафу?
    Аэт пожала плечами, а Стийна и вовсе ничего не поняла. Роковая курица вернулась обратно ко мне в сумку.
     - По крайней мере до трамвайной остановки нам по пути, — сказала Аэт, запирая дверь.
    Выйдя на улицу, мы все трое молчали. Мне вспомнился один рассказ отца. Когда он был дошкольником, соседский мальчишка постарше спросил его: "Хочешь увидеть Ригу?" Отец, конечно, хотел. Тогда соседский мальчишка сказал: "Могу показать!" Он стал позади отца, схватил его за уши и приподнял над землей, говоря: "Ну смотри на свою Ригу!" Отцу было жутко больно, уши чуть не оторвались. "Вот тебе Рига!" — злорадно сказал мальчишка и побежал домой. Отец рассказывал, что уши еще долго болели и были красными…
    Я не стала пересказывать другим эту историю — среди моих сверстников сейчас не принято твердить: мой отец, моя мать… Просто мне показалось, что и меня вот так же жестоко надули, пообещав показать Ригу!

ГЛАВА 4

    В трамвае мы ехали втроем довольно долго. На Центральной площади Аэт вышла. Когда трамвай тронулся, она помахала нам вслед. Сдавалось, что Аэт вовсе не была особенно счастлива оттого, что все-таки отправляется в Ригу.
    Хотелось поругать ее за глаза, но я сдержалась: по-моему, это пошло — злословить о своих подругах, как только те скрываются из виду. Такое еще кое-как терпимо у десятилетних. В четвертом и пятом классах наши девчоночьи дружеские звенья возникали и распадались в два-три дня, и каждая девчонка без всяких угрызений совести рассказывала своей новой подруге все, что прежняя доверила из своих личных тайн. Новая подруга в ответ платила своей исповедью, которая тоже не оставалась в секрете потом, когда наступала размолвка.
    К счастью, Стийна была не из тех, кто ждал бы от меня чего-нибудь подобного. Она задумчиво смотрела в окно трамвая. А может, на оконное стекло, словно там было нацарапано стихотворение.
    Наша дружба со Стийной началась странно. Однажды в конце сентября, когда я еще не освоилась в новом классе, во время перемены какая-то светловолосая девчонка рухнула прямо передо мной на пол в коридоре. Она вроде бы хотела медленно сесть на паркет, но внезапно грохнулась навзничь, крепко стукнувшись об пол затылком. Мне следовало срочно что-то предпринять, помочь ей. Я попыталась поднять девочку и поставить на ноги. Однако эта хрупкая девчонка оказалась до того тяжелой, что я сама поскользнулась и села на пол.
     - Групповое убийство! — закричали мальчишки. — Памятник павшим!
    Мы действительно могли напоминать скульптурную группу: я, сидящая растерянно, а на коленях у меня голова девочки с закрытыми глазами. Но кто-то уже принес нашатырный спирт и сунул ей под нос. Когда она чихнула и открыла глаза, один из доброжелателей ткнул нашатырь мне чуть ли не в рот (возможно, он был у меня раскрыт от растерянности), и я адски разозлилась. Затем потерявшая было сознание девочка поднялась на ноги, словно ничего и не случилось, улыбнулась мне и сказала собравшейся вокруг нас толпе:
     - Ничего, все в порядке.
    Раздался звонок, и все разошлись по классам. Мои одноклассницы, одна за другой, проявляя отчаянное любопытство, выспрашивали у меня до самого прихода учительницы, как и почему это случилось. Двум-трем первым я постаралась подробно объяснить все, как было, но поскольку остальные приставали с тем же самым вопросом, я стала отвечать:
     - Подставила ножку!
     - Бац! И приземлилась! — засмеялся Килу, мой сосед по парте.
     - Точно!
    Странно, но они верили.
    Потом Стийна и я начали беседовать на переменах, как чопорные старые англичанки, — о погоде и здоровье. Ведущей в разговоре приходилось быть мне, Стийна лишь отвечала на мои вопросы и сама редко проявляла инициативу. Я узнала, что она учится в восьмом «б», хотя ей уже шестнадцать — из-за болезни она дважды оставалась на второй год. Считали, что у Стийны какая-то тяжелая болезнь сердца, но год назад ее отвели к врачу, и тот велел вырезать ей миндалины. После операции Стийна больше не температурила, и усталость исчезла, словно рукой сняло. Терять сознание ей раньше не приходилось, на сей раз это, наверное, случилось от слабости. Стийна жила со своей сводной сестрой, которая была на семь лет ее старше, работала коком на судне и месяцами не бывала дома. Стийна должна была заботиться о себе сама и иногда по нескольку дней кряду не могла собраться сходить за продуктами.
     - Тебе нравится ходить в продуктовый магазин? — спросила Стийна.
    Я отрицательно затрясла головой — по-моему, в мире был лишь один человек, посвящавший все свое свободное время хождению по продуктовым магазинам, — моя достопочтенная тетушка. Стоять рядом с нею, когда она выбирала на прилавке кусок мяса или выбраковывала рыбу с совка продавщицы в рыбном магазине, было для меня настоящей пыткой. Запах продуктов в магазинах был удушающе-густым.
    Стийна сказала, что, когда она входит в магазин, ей хочется покупать все подряд, но особенно нравится пахнущая чесноком колбаса. Однако обычно она покупает совсем не то, что надо, но это выясняется уже потом, дома…
    Вскоре Стийна стала через день обедать у меня дома. Через день, потому что тетя работала один день в утреннюю, другой в вечернюю смену. Кухня у нас была совсем крошечная, ею пользовались три семьи, а на газовой плите было всего лишь две конфорки, и обе всегда заняты. Я разворачивала три полотенца, в которые была завернута кастрюля (для большей надежности тетя оставляла ее на радиаторе), потом согревала в комнате на электроплитке воду, выждав момент, когда в кухне никого не было, пробиралась туда к раковине и наскоро мыла свою тарелку. Вымыть и две тарелки — пустяк, а радость от таких совместных обедов была особенно велика: Стийне больше не угрожали обмороки от истощения, я же не чувствовала себя больше одинокой, тетя, в свою очередь, ликовала, что аппетит у меня стал лучше. "Ты, словно бродячая собака — наедаешься, когда никто не видит!" — сказала тетя.
    Раз-другой Стийна приходила к нам и тогда, когда тетя была дома, но она тете не понравилась. "Смотрит исподлобья, будто я ее обидела, а у самой юбка не глажена и чулки забрызганы грязью! Плохо воспитанная девчонка!"
    Стийна действительно была очень замкнутой и редко кому глядела прямо в глаза. Говорила она тихо и монотонно, словно ей было безразлично, слушают ее или нет. Но было в ней что-то, что делало ее интересной мне. Говорила она большей частью совсем не о том, о чем говорили все остальные, и замечала совсем другие вещи. Иногда мы с ней смеялись целыми часами, одно слово порождало другое, одна шутка догоняла другую. Стийна рассказывала о странных вещах — о привидениях, смерчах и ураганах. Ее рассказы редко бывали длинными, и потому оставалось впечатление, словно она утаивает половину того, что знает, говорит лишь о том, что для слушателя доступнее. И Стийна по-своему говорила о книгах и фильмах. Мои впечатления и сопереживания от чтения книги касались обычно особенностей сюжета или героев, а Стийна до тонкостей помнила краски, картины природы и красивые фразы, зато имена действующих лиц забывала почти мгновенно. Я, дочь лесника, конечно же, знала о природе гораздо больше, чем она, — ведь мне доводилось помогать отцу: сажать сосны, заготовлять на зиму подкормку для косуль, прорубать просеки, зимой на лыжах отвозить оленям соль… Я видела, как олени объедают листья с деревьев, как токуют тетерева, как куница таится на заснеженной ветке ели. Но я не умела рассказывать обо всем этом так выразительно, как Стийна рассказывала о пролеске, брошенной в муравейник и медленно розовеющей.
    Мне было хорошо в обществе Стийны.
    Позже, когда меня уже назначили диктором школьного радиоузла и выбрали в редколлегию стенной газеты (какое там выбрали — запихнули!), я больше не могла проводить со Стийной так много времени. Стийна говорила о моих общественных занятиях: "Суетишься!" — а я испытывала перед нею неловкость, потому что мне нравилось заниматься этим. А когда меня затем еще приняли в ансамбль девятиклассниц, Стийна покачала головой и сказала:
     - Ты дробишься на тысячу кусочков и не сможешь потом найти себя среди них.
    В тот день я была в полной растерянности. Расстались со Стийной перед подъездом моего дома, как малознакомые. Она не захотела идти ко мне обедать, не захотела идти и в Дом торговли — иногда мы, шутки ради, примеряли там самые экстравагантные фетровые шляпы и корчили соответствующую каждой шляпе мину. Она не попросила меня проводить ее, да и не пошла бы я: мне не хотелось. А зайти к нам я приглашала лишь из вежливости. Когда Стийна свернула за угол, я побрела по улице и долго бродила по городу, грустная и одинокая. "Среди людей я чувствую себя особенно одинокой!" — сказала однажды Стийна, и эта фраза показалась мне тогда возвышенной и полной глубокого смысла. Но я не хотела быть всю жизнь одинокой! Почему я должна молчать, если имею голос и люблю петь, и почему нужно отказываться от участия в редколлегии, если тебе это интересно. Разве кому-нибудь станет легче оттого, что мы вдвоем будем грустно воспевать одиночество? И однако же в словах Стийны таился какой-то намек на пережитое болезненное разочарование — это делало ее как бы мудрее меня и сильно уменьшало мою радость от активной деятельности.
    Помню, что в тот день встретила двух своих бывших одноклассниц по сельской школе — Анне и Май, обе приехали в Таллин учиться на портних в ПТУ. Они были в одинаковых пальто, как близнецы, на головах кепки, на ногах красные туфли с невероятно высокими каблуками, у обеих губы были намазаны явно одной и той же помадой, а брови подбриты наверняка одной и той же бритвой. Они шли на свидание. В свое время мы были почти подругами, и в память о старой дружбе они пригласили меня на вечер в их училище. Я сказала: «Посмотрим», хотя сразу же была уверена, что на вечер не пойду. Они заторопились дальше.
    От этой встречи мое настроение стало еще более грустным: с одной стороны — Стийна, с другой — эти Анне и Май. Я не принадлежала ни к тому, ни к другому лагерю.
    В придачу ко всему тетя пришла домой раньше обычного — у них в ателье начался переучет. О да, это был воистину день неудач!
    У тети Марии, очевидно, осталось много неиспользованной энергии, и она смотрела на меня взглядом палача, когда я причесывалась перед зеркалом.
     - Твоя голова имеет неряшливый вид, — сказала тетя.
     - То же самое сегодня сказал и наш директор, — ответила я гордо.
    На самом деле Паюпуу сказал только, что наш класс скоро будет похож на отряд амазонок: у всех волосы по крайней мере до пояса, и пообещал организовать для нас, не откладывая, принудительное посещение парикмахерской.
     - Сам руководитель школы? — спросила тетя Мария. —  Ну действительно, ты выглядишь как дикарка. Парикмахерские еще открыты. Пошли!

   

    А что — прекрасная идея! У меня никогда не было короткой стрижки. Пусть именно сегодня со мной произойдет какое-то изменение.
    И меня подстригли! ("Сделайте все-таки детскую прическу, — инструктировала парикмахершу тетя, — она и по натуре совсем ребячливая!") Тетины наставления так действовали парикмахерше на нервы, что она капитально меня обкорнала. Пока парикмахерша трудилась над моей прической, был момент, когда я нравилась себе в зеркале, и даже очень — выглядела вроде бы постарше и построже, но парикмахерша все срезала и срезала волосы, потом прошлась какой-то сенокосилкой по моему затылку и объявила:
     - Готово!
     - Сразу на десять лет помолодела! — обрадовалась тетя. Она была точной, как всегда: десять лет назад мне было почти шесть. Каких-то полчаса назад я еще была человеком, а теперь превратилась в зайца с укороченными ушами.
     - Да, Маарья, деточка, у тебя были все-таки очень красивые волосы… — вздохнула тетя, заботливо погладив меня по затылку.
    И тут вся душевная боль прошедшего дня стала падать — кап-кап-кап — в жидком виде ко мне на колени.
    Ничто не исчезает бесследно и не возникает из ничего, а лишь меняет свое состояние, так мы учили на уроках химии. Мои "очень красивые волосы" валялись возле кресла и у ног парикмахерши, как охотничий трофей.
    Тетя уплатила по счету, и мы пошли было домой. Но дошли только до трамвайной остановки, а там у тети возникла идея, что следовало бы слегка завить мои прямые, как спички, волосы. Мне было все равно, хотя в душе и затеплилась искорка надежды, что я стану выглядеть чуть-чуть человекоподобнее. Поскольку тетя боится всяческой «химии», мне сделали "гигиеническую полузавивку", о которой я до сих пор и понятия не имела. Мои мучения кончились под огромным феном-кивером, рядом с которым тетя с разрешения «дам» поставила треногую табуретку. Сидя на ней, она поучала меня, как жить на свете, громко спрашивала, надела ли я рейтузы, и, как рефрен, повторяла голосом репродуктора вопрос: "Ты меня слышишь?" Да разве же могла я не слышать, ее наверняка слышали даже те, кто сидел под самыми дальними фенами! Кое-кто усмехался, кое-кто поглядывал на меня с сочувствием, кое-кто бросал презрительные взгляды. Если бы на белом свете нашлась такая сверхъестественная сила, я бы вместе с гудящим феном провалилась сквозь пол под землю! Но я не провалилась, и «полузавивка» сделала меня на удивление хорошенькой. Я уже не прочь была, чтобы мне заодно выщипали брови, но в такой компании об этом не могло быть и речи…

    Стийна улыбнулась и сказала:
     - Твои волосы опять отросли!
    Будто она читала мои мысли.

    Да, кто бы мог подумать, что "гигиеническая полузавивка" такая коварная! На другое утро моросил дождичек — этакая нежная грибная сырость, которая нормальному человеку никакого вреда нанести не может. Конечно, я, как и другие, надела форменную ученическую фуражку лишь в воротах школы — дежурный учитель стоит у нас при входе и проверяет наличие форменной фуражки и сменной обуви. Вообще-то эту фуражку можно бы надеть и по дороге в школу, но таков уж обычай! Я добралась до школы лишь в последнюю минуту, как всегда, когда тетя работает в утреннюю смену и доверяет меня заботам будильника. Наш класс, увидав меня, на миг онемел. Затем Килу сказал:
     - Жуткая глупость!
    А Тийю у меня за спиной похвалила:
     - Блеск! Это афро, верно?
    Насколько я знала, так обозначались курчавые головы, но мои ангельские полулоконы на такое название претендовать не могли. На всякий случай я неопределенно хмыкнула.
    Первым уроком была литература, которую преподавал сам директор. И после традиционного «садитесь», он первым делом спросил:
     - Маарья, что вы с собой сделали?
    Я мысленно прокляла свою окаянную первую парту — сидящие на камчатке Сирье-большая и Маарика почти каждую неделю меняют цвет волос и прически, никто не делает им никаких замечаний. Я встала и ответила:
     - Вы же сами сказали, что…
    Дир покачал головой.
     - Я не вас имел в виду.
     - Но я же этого не знала.
     - Садитесь!
    Сирье-большая передала с Камчатки записку: "Великолепно сбила спесь со старика!"
    Я подмигнула ей — именно так!
    Вообще-то директор мне нравится: он большой и сильный, с синеватым подбородком и громовым голосом, и вокруг него всегда такой запах табака, как вокруг моего отца. А главное, он так ведет свой предмет, так умеет объяснять, что даже народная поэзия становится интересной и привлекательной. Раньше она казалась мне очень скучной и однообразной, но Паюпуу сумел переубедить меня, да и всех в классе. Например, про одну старинную непонятную песню он сумел рассказать столько захватывающих подробностей, что мне начало казаться, будто эту песню придумала именно моя прапрапрапрабабушка. Сейчас, когда он сказал, что не меня имел в виду, я готова была приклеить волосы по одному обратно, но… Ничего не поделаешь!
    Лишь на перемене зеркало объяснило мне причину всеобщего изумления: мои очаровательные полулоконы потеряли свою легкую волнистость — они превратились в густые завитки, как у каракульской овцы. Чем больше я расчесывала волосы, тем круче они завивались. Мою пропащую юность отпели все учителя. Все одноклассники и одноклассницы, каждый по-своему, выразили свое отношение к моей новой прическе, только Стийна, казалось, ничего не заметила, когда я столкнулась с ней в дверях столовой. Она не стала обедать, пошла вместе со мной обратно и попросила подождать возле двери своего класса. Вскоре она вернулась и протянула мне общую тетрадь в мягкой розовой обложке: "Прочти и скажи, что ты об этом думаешь. Только никому не показывай!"
    Беря у нее тетрадь, я в первую минуту подумала, что Стийна продолжает записывать разные популярные песни, куплеты и стишки и всякие цитаты, как это делают почти все девочки в начальной школе, что в глубине души Стийна осталась еще на уровне четвертого класса, когда девочки пишут друг другу в такие специальные тетради или альбомы всякую чепуху вроде: "Слон не годится на жаркое, свинья не пахнет, как цветы. Ах, Стийна, что с тобой такое? Зачем со мной не дружишь ты?" Такое, что ли, должна я написать ей в эту тетрадь с розовой обложкой?
    Я раскрыла тетрадь. На первой странице стояло: "Стихотворения. Стийна Тальвик". Сама Стийна исчезла, как в воду канула. Мне не терпелось прочитать тетрадь, но разве это возможно, если сидишь под самым носом у учителя да еще похожа на барашка. А после уроков была спевка, вечером же тетя пришла в отчаяние от моих кудрей. Наконец мне удалось сунуть тетрадь в учебник алгебры и начать читать. Я была удивлена первыми же строчками. Конечно, я тоже писала стихи: в стенгазету к женскому дню и Первомаю, ко дню рождения тети ("Тетя Мария, моя дорогая, тебя с Днем рождения я поздравляю!") и даже сочинила частушку: "Зачем, ответьте, деточки, у ней на платье клеточки? Чтоб знал любой мальчишка — она математичка!" Стихи Стийны были совсем не такими, словно их написала не школьница, а взрослый человек. Они совсем не вязались с тем, что обычно помещается в стенгазетах. Я сразу представила их в книге… Да, только в книге. Хотя бы вот это:

Во тьме на дорогу я набрела,
Неизвестно, куда та дорога вела.
Над ней торжественно сосны молчали,
Как будто стояли в глубокой печали.
Средь черных песков, если б только смогла,
Я бы красный, яркий костер развела.


    Хотя вовсе не говорится прямо, что ох, как мне грустно, а все понятно. А дальше было такое:

Судьба не наделила красотой?
Нет, это не страшит меня ничуть.
Присмотришься — увидишь, кто прекрасен.
Боюсь лишь быть бесплотной и бесследной.
Ведь человек холодный и пустой —
Коль на него попристальней взглянуть —
Действительно уродлив и ужасен.


    У меня защемило сердце, мелькнуло опасение: уж не я ли и есть та бесплотная и бесследная, кто в действительности уродлив и ужасен? Чем дальше читала стихи Стийны, тем больше крепла во мне уверенность, что именно я послужила прототипом человека пустого и холодного, пока не заметила в уголке на одной из страниц пометку: "На третий день в больнице". Но ведь тогда мы со Стийной еще не были знакомы! И тут с моей души свалился тяжелый камень, очень тяжелый! Лишь последнее стихотворение в тетради имело посвящение: «Маарье». В нем должен был быть какой-то затаенный смысл, которого я не уловила. Речь шла о девушке с печально-синими глазами, знавшей путь к чистому источнику, девушке, которой вековые деревья доверяли свои тайны. Кончалось стихотворение так:

Лик луны отражался в зеркальной воде родника —
Так в старинных сказаньях всегда говорилось.
Но на сотни осколков дробилось то зеркало,
И ранила душу боль старинной легенды.


    Может быть, под осколками зеркала Стийна подразумевала, что я "дроблюсь на тысячу кусков"?
    На другой день мне хотелось сказать Стийне что-то очень хорошее, но я не сумела. Меня охватила робость: в привычной Стийне как бы таилась еще другая девушка, с которой я должна считаться, с ней нельзя было говорить так, как с восьмиклассницей Стийной. Сказала только, что, если редколлегия, в которую меня выбрали, начнет регулярно выпускать школьную стенгазету, то можно будет сделать один чисто литературный номер. И странное дело — Стийна не имела ничего против.
    Вскоре, на первом же вечере в новой школе, я познакомилась с Аэт Паррест. На следующий же день я свела Аэт со Стийной. Я подумала, что, может быть, отец Аэт заинтересуется талантом Стийны, посоветует, куда пойти, чтобы ее стихи напечатали, или поможет опубликоваться где-нибудь. Аэт раньше училась в нашей школе. Она знала литературу лучше, чем мы, и была знакома со многими эстонскими писателями. Она сказала, что и сама пишет, но своих стихов нам не показала. Аэт стала водить нас на литературные вечера. Мне становилось там скучно — особенно тогда, когда сами авторы невнятно читали вслух свои тягучие вещи, но я ни за что не осмелилась бы признаться в этом. Я терпела…

     - Слушай, мы скоро проедем полный круг, — спокойно сказала Стийна.
    Да, давно пора было покинуть трамвай.
     - По-моему, так мы окажемся на Тартуском шоссе, — сказала я, когда мы переходили улицу.
     - Все дороги ведут в Тарту, — усмехнулась Стийна. — Хотя, как известно, все дороги ведут в Рим.
     - Ну что же, пусть будет Рим, — согласилась я. — Ох, несчастные римляне! Ты только подумай: куда бы они ни направлялись, все равно — дорога приводит их в Тарту!

ГЛАВА 5

    Первой машиной, которую нам удалось остановить, оказался грузовик с крытым кузовом. В ответ на нашу просьбу шофер махнул рукой и сказал:
     - В Тарту не поеду. Километров на двадцать вперед подбросить вас могу.
    Мы были согласны, пусть подбросит. Залезли в зеленую конуру кузова, и там я предложила Стийне королевскую трапезу — зашморенную курицу в серебристой фольге.
    Машина, видимо, возвращалась с какой-то увеселительной поездки: в кузове было несколько рядов скамеек из свежеоструганных досок, а в углах стояли пахучие березки с увядшей уже листвой.
     - Расскажи о соседях, — попросила Стийна.
     - Достаточно о них уже рассказывала, — отказалась я.

   

     Жизнь в нашей коммунальной квартире виделась Стийне забавной, мне же частенько бывало не до смеха.
     - Расскажи про Студента, — приставала Стийна с набитым ртом.
    Студентом, вернее, Вечным студентом звали у нас в квартире Колька, пятидесятилетнего, заросшего щетиной дядьку, который круглый год носил серые ватные штаны и вечно околачивался на кухне. У него был и ватник, но Студент пользовался им лишь для приготовления пищи — закутывал в него свои кастрюльки, чтобы варево «дошло». Мне казалось, что все его варева несъедобны. Но он считал себя профессором кулинарии и постоянно поучал соседей, как готовить вкусную и здоровую пищу. Его лекции могли бы, пожалуй, свести слабонервных с ума. То, что до сих пор никто из жильцов квартиры не спятил, доказывало, что слабонервных в этой квартире не было. Кроме Колька, кухней пользовались еще Фельды — а у этого семейства нервы были стальные. Правда, мадам Фельд была довольно вспыльчивой особой, она-то и разбила тете Марии бровь сковородкой, когда тетя попыталась настоять на своем праве пользоваться одной из двух конфорок на газовой плите. Она не обращала ни малейшего внимания на кулинарные лекции Студента, основной едой в ее семье были вареные яйца и кипяченое молоко. Мадам Фельд имела мужа, двух детей и двух кошек. Ее муж по утрам издавал в ванной тирольские трели — возможно, когда-то в молодости он мечтал стать певцом. На нем неизменно была белая рубашка и галстук-бабочка, что выглядело чрезвычайно торжественно и контрастно рядом с его всегда неопрятно одетой супругой. Два бледных сына Фельдов были еще дошкольниками, они целыми днями оставались дома одни и развлекались главным образом тем, что дразнили кошек. Я всегда любила малышей и, поселившись у тети, раз-другой пыталась заговорить с ними, но мальчишки удирали к себе в комнату, словно боялись, что их укусят. А Фельдиха заявила тете: "Я запрещаю вашей племяннице травмировать моих детей!" Однако вскоре я и впрямь травмировала их — учила в комнате уроки и услыхала, что кто-то подкрался к нашей двери. Тихонько подойдя, я распахнула дверь… и набила мальчишкам шишки на лбу. Мадам Фельд потом негодовала: кому мешают ее дети, играющие в прятки! Тетя заставила меня извиниться, но я сделала это весьма небрежно — никогда раньше слыхом не слыхала, что играющие в прятки должны подглядывать в замочные скважины.
    Тетя Мария побаивалась Студента. Он обвинял ее в расточительности ("И откуда вы загребаете такие деньги, чтоб столько тратить на продукты?"). Несколько раз тетя из-за Колька обожгла пальцы. Увидав, что она зажигает газ, он кричал: "Подождите, подождите!" — и бросался в свою комнату за папиросой, чтобы прикурить от той же спички. Потом он ввел важную рационализацию: стал на всякий случай носить папиросу за ухом.
    И угораздило тетю Марию получить таких соседей. Ведь могла же быть у тети отдельная квартира. Я знала, что большинство ребят нашей школы живут в отдельных квартирах. Ну хотя бы та же Стийна. Только сестра и она. И никого больше.
    Когда я однажды рассказала Стийне про Студента, мадам Фельд, ее супруга, мальчиков и кошек, она отреагировала по-своему:
     - Ах, ну чего там, ты только подумай, как тебе повезло с типами!
     - Ну да, — сказала я. — Наши соседи могут показаться забавными, когда видишь их мельком и они мельком видят тебя. А попробовала бы ты, каково жить с ними в одной квартире.
     - Что с того? — сказала Стийна. — Ах, как ты не понимаешь, это же готовые прототипы!
    Сейчас, по дороге в Тарту, мне не хотелось и вспоминать о соседях.
    Машина, подергиваясь, остановилась. Двадцать километров в сторону Рима мы проехали. Я направилась к кабине: мне казалось, что следовало дать водителю рубль, но Стийна удержала меня и громко крикнула: "Спасибо!" Грузовик тут же свернул с шоссе направо.
     - Ты считаешь, что платить не надо? — спросила я.
     - Это даже неприлично. Разве ты никогда раньше не ездила автостопом?
    Ездила, и не раз, вместе с отцом мы часто ездили на попутных машинах в город или в сельсовет… Только отец называл это "на попутках" и всегда расплачивался с водителем.
    Вокруг была пустынная местность, влево сворачивала дорога с глубокими колеями, которая кончалась у небольшого ельничка. Стийна смотрела на этот пейзаж, и выражение лица сделалось у нее каким-то странным.
     - А не зайти ли нам ко мне домой? — спросила она тихо.
     - К тебе домой? Ведь твой дом в городе!
     - Да, но отец и мать живут тут, поблизости.
     - Отец и мать! — Я была потрясена. — Так у тебя есть отец и мать?
    Усмехнулась Стийна.
     - А как же!
     - Ну, конечно, пойдем, если они живут поблизости.
    Чтобы я проехала мимо своего дома? Да об этом и речи быть не могло! Но Стийна никогда раньше не упоминала о своих родителях, и я была уверена, что она сирота. Меня разбирало любопытство.
    Не прошло и получаса, как мы уже стояли у ворот родного дома Стийны. Вернее, это был символ ворот: две поперечные жерди лежали на торчащих из столбов железных болтах. Стийна не стала поднимать жерди, мы просто пролезли между ними в сад. Сад был интересным — здесь стояли старые раскидистые яблони с замшелыми стволами и терносливы, которые кустятся, как ольха. Земля под деревьями заросла высокой, буйной травой, даже серые пушистые головки отцветших одуванчиков казались особенно крупными.
     - У тебя тут вроде бы джунгли плодовых деревьев, — сказала я Стийне.
     - Только плодов-то нет, — заметила она.
     - Ну еще ведь рано!
    Стийна засмеялась. И сразу же со стороны дома послышалось устрашающее рычание, а затем густой собачий лай. Я ожидала, что на нас бросится датский дог или хотя бы немецкая овчарка, и спряталась за яблоню. Вообще-то я собак не боюсь — привыкла к ним чуть ли не с младенчества, но знаю, что собака воспринимает как вызов вторжение на ее территорию и нет никакого смысла делать такой вызов.
     - Типа! — позвала Стийна. — Иди сюда, не сердись!
    Раздвигая высокую траву, поспешила к Стийне маленькая дворняжка и стала прыгать на нее, этакая коротконогая, желтобровая и хвост колечком — один из счастливых собачьих детенышей, неведомой смешанной породы.
     - И от кого же он унаследовал такой солидный голос? — спросила я, смеясь.
     - Поди знай.
    Типа обнюхал меня, не обнаружил ни оружия, ни наркотиков и доброжелательно завилял хвостом. Мы быстро подружились. В кухне песик лег у моих ног, сучил передними лапами и просительно глядел на меня — ждал, когда ему почешут брюшко. Он был уже довольно старым, с тусклыми глазами и редкими нижними зубами.
    Мать Стийны засуетилась в поисках того, "что годилось бы поставить на стол". Она квохтала вокруг нас, как курица-наседка, и все время просила: "Садитесь!" — хотя мы уже сидели. Мне показалось, что Стийна чувствует себя тут такой же чужой, как и я. Она сидела за длинным обеденным столом, хмуро смотрела на засиженную мухами лампочку и барабанила пальцами по клеенке.
     - Если бы хоть предположить могла, — напевно говорила мать Стийны, — но ведь ты, Зийна, никогда не пишешь. Мы уж думали, что хочешь все лето торчать в городе. Ну до чего же здорово, что ты и подругу с собой взяла, горожанкам тоже нужно разнообразие…
    Стийна недовольно смотрела на мать и не давала мне объяснить, что я горожанка не больше, чем Стийна.
     - Мы только заглянули по дороге и сразу же поедем дальше, — сказала Стийна. — Мы уже поели.
     - Куда же вы? — изумилась мать Стийны. — Опять в Тарту? Ну немножечко все-таки перекусите! Отец на работе. Зажарю яичницу… и… Вчера принесла из центра свежих огурцов.
    Глядя на Стийну и ее мать, я испытывала странное чувство. Казалось, будто между ними стоит какая-то стена, которую обе не замечают.
    Мать Стийны была симпатичной, жизнерадостной женщиной, с виду гораздо старше моей матери, но такая же отзывчивая и деловитая. Однако мне не понравилось, что она обращалась к дочери как-то заискивающе. И подчеркнуто безразличный тон Стийны не нравился мне тоже.
     - Пойдем во двор, — сказала мне Стийна.
     - Быстрее возвращайтесь, — попросила мать, — яичница скоро будет готова!
    Мы сели на лавочку у колодца.
     - Маленькой я ужасно боялась колодца, — рассказывала Стийна. — Понимаешь, не то чтобы самого колодца, но я боялась, что, может быть, когда-нибудь у меня возникнет неодолимое желание броситься в колодец, что такое желание окажется сильнее моего рассудка.
    Я не понимала, казалось, вообще перестала тут понимать подругу.
     - Почему мать зовет тебя Зийной?
    Стийна не ответила. Поглядела в небо и сказала:
     - Пожалуй, еще распогодится! Смотри, голубого больше, чем белого.
     - И как вы себя чувствуете?
     - При чем тут мое самочувствие?
     - Ну, погода и здоровье — удобные темы для разговора!
    Стийна покосилась в мою сторону и сказала очень тихо:
     - Видишь, есть люди, которые не могут правильно выговорить самое простое имя.
    Уфф!
     - Но ведь дать имя она все-таки сумела, — возразила я.
     - Ах, ну что значит одно имя! — Стийна махнула рукой. — Разве яблоня знает, как она называется? А она все равно яблоня!
    Это я вроде бы где-то читала. Книжная премудрость. Но у меня-то у самой в голове разве другая?
     - Так-то оно так, но, вишь, Типа знает свою кличку.
    Типа растроганно вильнул хвостом. Стийну моя логика не поколебала.
     - Имя — это что-то крайне случайное, — считала она. — На одном языке "пуу", на другом «дерево», на третьем "трии". Но сами деревья только деревья, и не больше.
    Я чувствовала, что тут таится возможность возразить Стийне, но для этого мне нужно было бы владеть десятью языками. Стала фантазировать просто так:
     - Но разве не жутко было бы, если бы деревья умели говорить, как люди? Скажешь ему по-эстонски: "Дерево яблоня, дай мне парочку яблок!" — а оно отвернется и скажет на другом языке: "Извините, я вас не понимаю!"
    Мать Стийны позвала нас есть. В гостях еда всегда вкуснее, я ела с удовольствием и поглядывала на повизгивающего под столом Типу — не могла решить, принято ли в этом доме кидать собаке кусочки под стол или нет. У нас можно, когда мама не видит…
    Мать Стийны, сунув руки под передник, смотрела на нас влюбленными глазами.
    Она проворно убрала наши опустевшие тарелки и спросила:
     - Может, еще что-нибудь войдет?
    Тетя сказала бы про такую женщину: "Из прислуги". Мне, во всяком случае, было неловко пользоваться этим заискивающим обслуживанием. Я поблагодарила и сказала:
     - Знаете, мы во дворе обсуждали, что было бы, если бы деревья умели говорить, как люди?
    Мать Стийны засмеялась и сразу вдвое помолодела. Мне ужасно нравится, когда люди смеются. Они в такие минуты похожи на детей и более непосредственные. Я даже мечтаю, когда буду в состоянии купить себе магнитофон, стану записывать на пленку смех разных людей. Ведь каждый человек смеется по-своему: один гогочет, другой хихикает… Мать Стийны смеялась звонко, немножко икая и прикрывая рот рукой. Я предположила, что у нее нет одного из передних зубов.
     - Да, но если бы уж деревья говорили, то говорили бы и животные, и цветы, и… и, например, всякие печенки-селезенки у человека.
    Она опять засмеялась, но тут же посерьезнела — со двора донеслось громкое нестройное пение.
     - Жи-вее-ет при-вольно хо-о-лостой, женатый ссорится с женой!..
     - Мама, у тебя деньги есть? — быстро спросила Стийна.
     - Совсем немного, — призналась мать, прислушиваясь к нестройному пению.
    Она пошла к полке, на которой стояли жестяные коробки для бакалейных продуктов. Не спуская глаз с двери, она открыла коробку с надписью: «Мука» и достала оттуда две стянутые резинкой трехрублевки. Одну дала Стийне, другую торопливо сунула обратно в «Муку». Резиновое колечко осталось на столе.
     - Так мы пойдем, — сказала Стийна.
     - Приезжайте еще в другой раз, — сказала мать Стийне, когда мы попрощались. — Так приятно было!
    И что было приятного? Даже не поговорили толком…
    В прихожей послышалось тяжелое топтание, и Стийна сказала:
     - Полезем в окно!
    Я в нерешительности замешкалась. Тут дверь распахнулась — ив комнату ввалился коренастый мужчина в промасленной одежде и в шестиугольной фуражке. Он с напряжением раскрыл мутные глаза и заорал:
     - А-а! Городская барышня изволила пожаловать!
     - Аугуст! — умоляюще произнесла мать Стийны.
    Она стояла между мужем и дочерью, не зная, что делать. И Типа в растерянности прыгал то к Стийне, то к ее отцу.
     - Иди отдыхать, Аугуст, — попросила мать.
     - Отдыхать? — Мужчина усмехнулся. — А чем же эта финтифлюшка будет кормиться, если рабочий человек будет отдыхать? Небось голод домой пригнал, а?
     - Пойдем, — сказала мне Стийна и повернулась на прощание к отцу. — Опять ты пьян!
    Только теперь он заметил меня.
     - Ишь, какую хорошенькую с собой привезла! Нет, ну почему бы городским финтифлюшкам не скакать туда-сюда, если деревенский мужик вкалывает на работе!
    Он плюхнулся на стул у стола, Стийна дернула меня за рукав, надо было как-то попрощаться, но сказать: "Всего доброго!" показалось мне неуместным.
    Выйдя на шоссе, мы все еще продолжали молчать. Мимо нас мчались только личные машины, никто даже не притормозил.
     - Ну, убедилась теперь, что у меня тоже есть родители? — сказала наконец Стийна.
     - Твоя мама мне понравилась.
     - А отец? — Стийна усмехнулась.
     - Послушай, может, он вовсе не твой отец?
     - Мой. К сожалению. Родной, абсолютно родной папочка.
     - Но ты больше похожа на мать, — попыталась я утешить ее.
     - Спасибо и на этом.
    И тут я разозлилась. Будто я подсунула ей такого отца! Мой отец уж, во всяком случае, никогда в жизни так со мной не разговаривал, мой отец не пьяница! Конечно, и он был недоволен, что в такое горячее время летних работ мне приспичило ехать в Ригу, но, когда я пообещала после поездки помочь ему на сенокосе и заготовить по меньшей мере пятьдесят вязанок ольховых веток — подкормку на зиму для косуль и лосей, он согласился, что после успешного окончания учебного года я заслужила небольшой отдых. С отцом Стийны, видимо, вообще невозможно было говорить по-людски!
     - По-моему, ты держишься с матерью слишком холодно.
    Стийна вопросительно посмотрела мне в глаза.
     - А чего же она живет с этим… алкашом!
     - Но это же твой отец!
     - И что с того? Да ей просто нравится быть униженной и оскорбленной, как у Достоевского. Я знаю: ей при этом кажется, что она вроде бы лучше других.
     - Стийна!
    Она махнула рукой.
     - Ну что ты в этом понимаешь? Скажи: а твой отец пьет?
    Я покачала головой.
     - Вот и помалкивай! — сказала Стийна.
    И внезапно я поняла, до чего же мне повезло с родителями. Конечно, и у них есть свои застывшие взрослые понятия, поэтому я не могу рассказать им и половины того, о чем думаю, а иногда кажется, что меня дома считают младенцем, который ничего не знает, не умеет и не понимает. Я училась еще в пятом классе, когда прочла "Книгу для родителей" Макаренко, и после этого стала терроризировать мать своими педагогическими знаниями. Но такая игра вскоре мне надоела, в конце концов, я есть и останусь навсегда дочерью своих родителей. И не моя заслуга, что мой отец не пьет! Я даже и представить себе не могла, что я делала бы, будь у меня такой отец, как у Стийны.
     - К вечеру надо бы куда-нибудь добраться, — сказала я примирительно.
    Стийна подняла руку, и защитного цвета грузовик остановился. Правда, нас опять могли подвезти лишь километров на тридцать вперед, но нам было все равно, хотелось побыстрее убраться отсюда.
    На сей раз мы сидели в кабине рядом с водителем и молча глядели на ленту шоссе. Хорошо, что водитель машины не старался заговорить с нами — не было настроения вести беседы о погоде. А о цели нашего путешествия и подавно. Фантазия почему-то не работала.

ГЛАВА 6

     - Люблю поля овса, — сказала Стийна.
    Овес был еще бледно-зеленым, по нему бежали тени от облаков, а ветер гнал по кончавшемуся на горизонте полю шелестящие волны. Это было действительно красивое поле.
     - У овса колос состоит как бы из слез, капель. Ни пшеница, ни рожь, ни ячмень не такие красивые, как овес.
     - Одной только красотой не обойдешься. Овсяную кашу не все любят, а вот хлеб…
     - Ах! Ты не хочешь меня понять! — отмахнулась Стийна и зажала зубами стебелек.
    Мы шли пешком уже пятый километр. Дул теплый и мягкий ветерок, и нам не хотелось останавливать машины.
     - А ты меня, — возразила я. — Мы ведь каждый день едим хлеб.
     - Но это не наша работа.
     - А что же, по-твоему, наша работа? Учение, да?
     - Как бы там ни было, я знаю, что стану поэтессой!
     - А я, как бы там ни было, не знаю, кем стану. В первом классе знала, а теперь нет. Может быть, займусь английским языком, может быть, лесоводством, может быть, психологией…
     - Ну просто работать в поле ты уж, конечно, не будешь, — сказала Стийна с уверенностью.
    Она была права. Всей школой сажать и собирать в совхозе картофель, пропалывать свеклу, и брюкву, и капусту было весело. Но только всей школой и иногда, а для мечтаний о деле, которым будешь заниматься всю жизнь, этого было слишком мало.
    Но если бы все люди в мире считали работу на поле неинтересной, откуда бы взялись тогда эти поля овса, которыми восхищались мы со Стийной? Нет, по-моему, Стийна была не права. Мне вспомнилось, как отец, когда я была еще маленькой, рассказывал о своей работе. Мужчины, толпившиеся у лавки, толковали о том, что, мол, Тийю Пярл — человек, а Рауль — такой-сякой барон: без его разрешения больше нельзя в лесу и цветок сорвать. Наверное, считали, что семилетняя девочка не поймет, о чем это они. Или, может, как раз хотели, чтобы я услыхала и пересказала отцу.
    Отец сперва рассказал о производительной и непроизводительной работе, но когда увидел, что я его не понимаю, посадил меня на колени и стал рассказывать как бы сказку.
    Вспомнив об этом, я подумала, что сейчас можно взять взаймы отцовской премудрости и заговорила отцовскими словами:
     - Ведь верно же, Стийна, для того чтобы люди могли жить, им требуется: во-первых, пища, во-вторых, одежда, в-третьих — крыша над головой, ну, или квартира, или хотя бы пещера, или…
     - Это не жизнь, а только существование! — перебила меня Стийна.
     - Погоди! Я назвала лишь минимальные условия. Нельзя же не есть, не спать, а без одежды замерзнешь. Ну да, но если одному человеку пришлось бы самому делать все: и обрабатывать поля, и выращивать животных, и шить одежду, и строить дома — он просто не успевал бы сделать все, да, наверное, и не сумел бы делать все одинаково хорошо. Вот и выдумали разделение труда: один дает другим людям хлеб, получает от них в обмен мясо, одежду, жилье… Ну и так далее.
     - Ты разливаешься, как учительница истории, — смеялась Стийна. — А что же будет с теми, кто ничего не производит: с писателями и художниками? Твоя история была в силе четыреста лет назад!
     - Когда у людей стало оставаться время на раздумья и мечтания, у них появилось и желание чего-то большего — мудрости, и красоты, и развлечений…
     - Хлеба и зрелищ! — заметила Стийна.
     - Хотя бы и так! И тогда самые мудрые стали заботиться об образовании, а самые тонко чувствующие красоту — об искусстве. Это была их работа, и за нее им стали давать хлеб и мясо, топливо и кров, хотя их творчество не годилось ни в пищу, ни для защиты от холода.
    — Красоту в кастрюлю не положишь, — напомнила Стийна старинную поговорку.
    Похоже, она понимала, о чем я хотела сказать. Пусть у меня и не получалось так складно, как у моего отца.
     - Этим людям, — продолжала я, — дали больше времени на размышления, изобретательство, создание красоты. Эта часть людей — назовем ее интеллигенция — они как бы подсобные рабочие… — Тут я сообразила, что не смогла точно выразить то, что хотела сказать… Ведь подсобные рабочие — это обычно неквалифицированные люди, которые выполняют всякую черную работу. Но объяснить точнее я не смогла. Пришлось продолжать, как есть: — Сама подумай, Стийна, разве вправе такой подсобный работник презирать тех, кто этот хлеб производит? Верно? По-моему, художник должен быть счастлив, что есть те, которые дают ему хлеб и кров.
    Стийна отбросила стебелек и сказала:
     - Знаешь, кем тебе следует стать? Учительницей! Ты умеешь так хитро повернуть рассуждения, что правда и справедливость остаются за тобой.
    Мне не хватило духу признаться, что я пересказывала объяснения отца, а сама додумалась лишь до того, что сказала о художниках. Отец говорил, что должен охранять лес, чтобы было из чего строить дома, делать мебель, бумагу и многое другое и чтобы было топливо для тех, кто, возможно, никогда в жизни и не был в лесу. А мать содержит в порядке, рекомендует и выдает книгу тем, кому надо пополнить свои знания или почитать что-нибудь веселое, занимательное, чтобы развлечься и отдохнуть… Мне не хотелось рассказывать сейчас Стийне о своих отце и матери.
    Мы уже дошли до пятьдесят второго километра. По обе стороны шоссе высились горы гравия с чахлыми кустиками. Мы присели отдохнуть на два больших валуна. Вокруг камней цвели два маленьких кустика земляники и вьюнок поворачивал к нам свои бледно-розовые щечки.
    Стийна достала из сумки свою тетрадь в обложке цвета вьюнка и вырвала оттуда листок.
     - В детстве я часто болела. Но отец называл меня дармоедкой, а если мать пыталась встать на мою защиту, он ее бил. Кулаком. В лицо и в грудь, куда попало. Спьяну он всегда нарывается на скандал, а трезвым бывает редко, но и тогда придирается из-за любого пустяка. И еда ему не так приготовлена, и в доме грязно, и сад запущен. Одно время мать в дни получки караулила у конторы, чтобы забрать у отца хотя бы немного денег на домашние расходы. На людях отец и давал деньги, но вечером дома матери доставалось еще больше, чем обычно… Скажи, Маарья, вышла бы ты замуж за такого?
     - Никогда!
    Стийна написала на клетчатом листке:
    Клянемся этими холмами, что никогда, никогда не выйдем замуж, чтобы не пришлось бегать по продуктовым магазинам и унижаться или делать то, чего не хотим. Стийна Тальвик.
    Когда Стийна протянула мне шариковую ручку, чтобы и я подписала эту клятву, я сказала:
     - Но ведь ты не написала, что за пьяниц…
     - Значит, ты хочешь выйти замуж? — спросила Стийна, и брови у нее поднялись.
     - Нет, сейчас, конечно, не хочу, но поди знай, что случится в будущем. Дети, и все…
     - Дети? — перебила меня Стийна. — Тот, кто действительно хочет посвятить себя делу, должен жить один, быть отшельником, единственным грузом которого будут его мысли.
     - Но я ведь еще не знаю, чему себя… — начала было я, однако взяла все-таки у нее ручку и тоже подписала.
     - Разве же в жизни и без того не достаточно мучений, чтобы тратить себя на безобразные мелкие заботы? — спросила Стийна, развинтила ручку и вынула из нее стержень.
    Она свернула нашу клятву тоненькой трубочкой и вставила в корпус ручки вместо стержня, затем свинтила корпус и сунула ручку в песчаный склон над нашими головами, наскребла поверх нее еще немного песка, и наша клятва оказалась замурованной. Глядя на торжественное выражение лица Стийны, я почувствовала легкий страх — словно дала сатане палец… Но Стийна, сияя, прыгнула со склона на дорогу, словно гимнастка. Не испортила ей настроение и моя подначка:
     - Лет через десять под покровом темноты крадучись подберется сюда прекрасная дама по имени Стийна, а фамилия у нее будет… поди знай какая. Дама достанет из ридикюля мотыгу, слегка «обработает» этот песчаный склон, найдет выцветшую шариковую ручку, вынет из ее корпуса спрятанную бумажку и съест, чтобы тайна никогда не была раскрыта. А затем помчится домой к своим семерым деткам и мужу. На душе у нее будет грустно, но спокойно…
    Стийна только засмеялась, а у меня на душе полегчало, словно вместе с клетчатым листком, на котором была написана наша страшная клятва, Стийна похоронила свои горестные мысли.
    Вскоре мы попытались остановить желтый тупорылый автобус, он замедлил скорость и затормозил-таки через десяток метров.
     - Скорее! — поторопила я Стийну.
     - Мы едем к Сюргавере, — объявил молодой веселый водитель. — Рим? Ну от Сюргавере до Рима каких-нибудь пятьдесят километров, сможете и пешком дойти.
    В автобусе было полно веселых людей. Пассажиры громко, наперебой рассказывали анекдоты, дружно хохотали, пили пиво прямо из бутылок. Тут я впервые заметила, что и Стийна может смеяться вместе с другими. Компания ездила в Таллин на экскурсию, сказал мне кто-то из пассажиров. Побывали в музеях, в кино и на шхуне "Кихну Йыннь", превращенной в варьете.
    В ответ я смогла лишь выдавить из себя: "Ага!" — после чего с нами больше не заговаривали.
    Я подумала о том, что, когда училась в сельской школе, нас, учеников, частенько возили в город на экскурсии — в музеи, на заводы и в театры. А в городской школе мы только два раза ходили всем классом в театр. И все. Да и в театр-то ходили для галочки — плановое мероприятие выполнено. Вообще в этой школе мне скоро стало ясно, что здесь принято от всего увиливать. Поэтому и я сопротивлялась, когда меня выбирали в редколлегию школьной стенгазеты. На самом деле я не имела ничего против этой работы: ведь в старой школе каких только общественных обязанностей у меня не было — все выполняла и никогда не испытывала недостатка времени! Пела в ансамбле, декламировала, играла в пьесах, писала в стенгазету и рисовала карикатуры, ездила на районные соревнования по легкой атлетике, была вожатой у октябрят и старостой класса.
    Старостой нашего девятого «а» выбрали Вийу Касесалу, весьма деловитую брюнетку, которая не боялась бранить мальчишек за плохую успеваемость и созывать собрания-пятиминутки. На первом же собрании Вийу подняла вопрос о Малле Эллерт. Из-за Малле на общешкольных соревнованиях по плаванию наш класс получил «баранку». Дело было так. Малле, как и другие участники заплыва, прыгнула по сигналу стартового пистолета в воду, но сразу же начала тонуть. Конечно, ее спасли, однако неприятностей было навалом, потому что, едва прийдя в себя, Малле на вопрос учителя ответила, что никогда и не умела плавать. Из-за этого вообще не засчитали даже хорошие результаты, показанные другими пловцами нашего класса. Вийу была так недовольна, что на щеках у нее появились красные розы, сама она была пловчихой-разрядницей и не могла представить себе, что кто-то вообще не умеет плавать. Правда, наша Малле к тому же была порядочная тупица вроде тех, кто на вопрос: "На рояле играете?", отвечают: "Не знаю, не пробовал!"
    К счастью, в тот день нашей классной руководительницы Меэритс не было в школе, и поэтому дело не приняло слишком скандальный оборот. Но я решилась высказаться:
     - И ничего нет удивительного, что она тонула: ведь мы выбираем на любую должность в классе и в команду тех, кто не в состоянии отбиться.
    Вийу вся покраснела, хотя ее-то я вовсе не имела в виду.
     - Вспомните: ни у Малле, ни у кого не спросили, умеет ли человек плавать, просто назначили в команду, и все.
     - Маарья, золотце, в нашей школе плавание — обязательный предмет с первого класса, — язвительно заметила красивая Май-Лийз.
     - А в нашей школе не было, — ответила я.
     - И в нашей тоже, — пискнула Малле.
    Ну да, как выяснилось, кроме меня, в девятом «а» было еще четыре новичка.
     - Я не только о плавании: следовало бы сперва выяснить, кто лучше может справиться с тем или иным делом, и только таких посылать представителями или вообще делегатами от класса куда бы то ни было.
     - Думаешь, нужны внутриклассные соревнования? — спросила Вийу. — Хорошая идея, только вряд ли у нас найдется время на это. У меня, во всяком случае, нет. У меня три маленьких братика, тренировки по плаванию… И уроки надо когда-то готовить.
    Да, об этом я подумала, что вовсе не у всех столько же свободного времени, сколько у меня.
    Тийт медленно бормотал:
     - Стало быть, вот что… Стало быть, это дело вообще смешноватое: тем, кто учится плохо, не дают общественных поручений. Но если не имеешь двоек, можешь быть уверен, что-нибудь тебе навесят. До чего же интересно получается: двоечники могут преспокойно филонить, а нормальному ученику и отдышаться некогда: вкалывает на общественной работе и старается выкроить часок-другой, чтобы добросовестно выучить уроки. Лично у меня приготовление уроков занимает много времени. (Класс засмеялся.) Честное слово! А я еще должен успевать в фотокружок и на курсы иняза, так что совсем не нужно было навязывать мне еще одну нагрузку. Почему бы, например, вместо меня не сделать спорторганизатором Килу? В смысле воспитательного момента.
    Килу оторвался от книги, которую читал, пока шло обсуждение, и усмехнулся:
     - У кого есть, тому и еще добавляют. А моя голова, как утверждает Меэритс, ни на что не годится.
     - Если голова не работает, работают ноги! — вставила Май-Лийз.
    Килу пожал плечами и опять уткнулся в книгу — он читал "Всадника без головы".
    Обсуждение на том и кончилось, поскольку прозвенел звонок на урок. Вийу успела только взять с Малле слово, что она "больше так не будет".
    А после уроков Тийт задержался в раздевалке и помог мне надеть пальто! Я покраснела, когда рука моя застряла в рукаве пальто, где притаилось новейшее изобретение тети — шаль-жилетка, которая обвертывается вокруг шеи, как кашне, и вокруг талии, как пояс жилета. Попробуй обмотайся таким жутким изобретением на глазах у галантного молодого человека! Мне удалось небрежно бросить эту штуковину в спортивную сумку.
     - Стало быть, вот что, Маарья. Ты абсолютно права, так сказать, в идеале права, — протянул Тийт. — Но ты забываешь правду жизни.
     - Та-ак? А по-моему, ты больше меня витаешь в облаках. Разве правда жизни в том, чтобы, не спросив человека, умеет ли он плавать, назначать его участником соревнований, где он очертя голову бросается в воду! А кто сказал, будто я больше других гожусь делать стенгазету? Может, мне вообще не доводилось видеть порядочной стенгазеты, не говоря уже о том, чтобы делать ее? — огрызнулась я.
     - Но Паюпуу назначил тебя диктором школьного радиоузла, хотя ясно, как белый день, что ты не работала раньше на "Ээсти радио"! И ведь ты справилась, верно?
     - Голос — это врожденное качество, для стенгазеты голос не нужен. Или ты думаешь, что когда очередной номер стенгазеты будет готов, моей обязанностью станет кричать, как когда-то мальчишки-продавцы газет: "Свежая стенгазета! Свежая стенгазета! В ней масса заметок про то и про это! Скорей подходите, скорей подходите! Читайте заметки! Рисунки смотрите!"
     - Эх, чего уж там… У тебя на всякий вопрос сразу готов десяток ответов. Любому ясно, что такой человек и со стенгазетой справится. Только почему же до сих пор на этом бордовом стенде не появилось ни одного листочка бумаги с заметками?
     - Твой упрек не справедлив, не могу же я одна написать и нарисовать газету целиком.
     - Это дело надо будет расследовать, — считал Тийт, но, заметив поджидающую меня в воротах Стийну, торопливо сказал: "Прощай!" (словно расставался со мной навеки) — и свернул в боковую улицу.
    Однако Тийт занялся расследованием всерьез и на следующий день подошел ко мне с высоким черноволосым парнем.
     - Познакомьтесь, — сказал Тийт. — Это Маарья, моя одноклассница, а это Мярт, твой начальник по редколлегии.
    Первое, на что я обратила внимание, — грустные карие глаза Мярта, которые были гораздо темнее, чем у моей мамы. Руку он пожал мне так сильно, что я едва удержалась, чтобы не запищать.
     - Стало быть, вот что: Маарья у нас без конца жалуется, мол, ей не дают делать стенгазету, — подначивал Тийт. — У человека столько энергии, а применить некуда, хоть грызи железные прутья в раздевалке.
    Мярт засмеялся.
     - Но кто же не дает?
    Он говорил спокойно, мягко. И вообще, Мярт сразу же мне понравился. Я даже немного огорчилась, когда он сказал, что редколлегия соберется в пионерской комнате лишь через неделю, во вторник.
     - Но особых надежд, что нам удастся выпустить номер сразу, лелеять не стоит. В прошлом году с этим делом была масса неприятностей. Учителя не хотят так, как могут ученики, а ученики не могут так, как нравится учителям. Одним словом, «революционная» ситуация.
    Болтун этот Тийт! Кто знает, каким асом-стенгазетчиком он выставил меня перед Мяртом! Как бы там ни было, я чувствовала себя препаршиво, когда во вторник, кроме Мярта и меня, делать стенгазету явилась лишь одна десятиклассница Лейли и Мярт стал как бы извиняться передо мной. Будто я какой-то инспектор!
    Все же для первого номера материала у нас набралось достаточно. Мярт принес иронические вирши своего друга Рейно и собственное сочинение "Наши старики" (сам он назвал это "эссе"), у меня было несколько стихотворений Стийны. Лейли рисовала так хорошо, что я и заикнуться не осмелилась о своих по-детски неумелых карикатурах. Решили для начала выпустить веселый юмористический номер.
    Меня озадачило предложение Мярта составить перспективный план выпуска стенгазеты сразу на весь учебный год. Какой еще перспективный план? Что соберем, то и будем помещать. И конечно, надо отмечать праздники, но откуда нам знать заранее, кто что напишет?
    Зато Лейли и Мярта потрясло мое предложение: выпускать два номера в месяц!
     - Пятнадцать-шестнадцать номеров в год? — изумился Мярт. — Да если мы хоть раз в месяц сможем обновлять материал, и то будет прекрасно. Между прочим, в позапрошлом году за весь учебный год выпустили всего два номера: один осенью, другой в четвертой четверти.
    В конце концов было решено: если у нас наберется достаточно материалов, станем выпускать два номера в месяц, если же нет, то один. Дома я смастерила из толстого картона почтовый ящик, на котором Лейли вывела готическим шрифтом.
    Для гениальных мыслей.
    Выпустив первый номер, мы прикрепили ящик к нижнему краю щита стенгазеты и стали ждать корреспонденции. "Гениальные мысли" поступили к нам очень скоро, но в устном виде, ибо нас, всех троих, вызвали к завучу Кеэрме "на ковер", и там мы услыхали, что подрываем авторитет учителей, самовольничаем, поступаем необдуманно… И так далее, и тому подобное! Наша классная руководительница Меэритс сидела рядом с завучем и горестно кивала.
    Я ничего не могла понять, Лейли, казалось, едва сдерживала смех, но Мярт стоял прямо, и вид у него был серьезный и важный, будто он какой-то военачальник. Когда в потоке слов Кеэрмы возникла маленькая пауза, Мярт спросил:
     - Позвольте узнать конкретно, в чем все-таки дело?
     - Вы еще издеваетесь! — Кеэрма всплеснула руками.
    Меэритс в изумлении вскинула на Мярта осколочки льда, которые выполняли у нее функцию глаз.
     - Вы должны немедленно извиниться перед учительницей Меэритс, иначе нам придется вызвать вас на педсовет.
    И что такого мы сделали Меэритс? В голове у меня мелькнула мысль, не попала ли в руки учителей моя эпиграмма "Зачем, ответьте, деточки…" и ее считают нашим общим творчеством.
     - Я, к сожалению, не знаю учителей начальных классов, — начал было Мярт спокойно, но Кеэрма перебила его:
     - Учительница Меэритс — классный руководитель девятого «а». — И она указала рукой на Меэритс.
     - Очень приятно познакомиться, — приветливо сказал Мярт, обращаясь к Меэритс. — Моя фамилия Кадак.
    Завуч побагровела и медленно поднялась из-за стола.
     - Выйдите, — тихо сказала она.
    Но когда мы все повернулись, чтобы покинуть кабинет, раздался голос Меэритс:
     - Нет, нет, Пярл и Пуусаг, вы останьтесь!
     - За деятельность редколлегии я отвечаю больше, чем Пярл и Пуусаг, — сказал Мярт. — Комитет комсомола назначил меня ответственным редактором стенгазеты.
     - Вы, Кадак, завтра явитесь в школу вместе с родителями, — сказала Кеэрма. Губы у нее дрожали.
     - Пожалуйста, скажите мне прежде всего, в чем я провинился перед учительницей, которую я до сих пор не знал?
    Теперь Мярт явно переусердствовал — школа не так велика, чтобы можно было доучиться до последнего класса и не знать Меэритс. Раньше он просто не обращал на нее внимания — и правильно делал.
     - Ваша вина? Ваша вина в том, что вы позволили использовать стенгазету, чтобы опорочить учительницу Меэритс.
    Обвинение и впрямь было серьезным, но мы все трое дружно рассмеялись.
     - Каким образом? — спросил Мярт.
     - Пойдем в коридор! — велела Кеэрма.
    Стенд со стенгазетой уже стоял возле двери учительской, будто провинившийся ученик.
     - Читайте это стихотворение вслух! — приказала Кеэрма.

   

    Мярт стал громко читать стихотворение Стийны "Вечерние размышления". Последние строчки звучали так:

Этот свет, этот обманчивый свет
математике не подчиняется.


     - Вы преподаете математику? — радостно спросил Мярт у Меэритс.
    Она не ответила.
     - И дальше. Чья это карикатура? — Кеэрма указала пальцем на рисунок под эссе Мярта.
    Теперь стало ясно: у пожилой тетки, которая, закатив глаза, курила сигарету, было серо-зеленое в клеточку платье.
     - Это не карикатура, это иллюстрация, — запротестовала Лейли.
     - Иллюстрация? К чему? Ага. "Когда я был маленьким, старики еще не отбились от рук. Они не курили, не озорничали, не прогуливали, не одевались столь вызывающе, как теперь, не ходили расхристанными. В старину старушки носили аккуратный платочек на голове, юбку приличной длины и поверх нее фартучек. В былые времена старые люди не сидели часами возле орущего граммофона или магнитофона и детей воспитывали гораздо заботливее, чем нынешние…"
    Господи помилуй, неужели до них не доходит, что это пародия на те назойливые нравоучения, которыми потчуют нас? Меэритс, казалось, готова была заплакать.
    Мярт посмотрел на Меэритс и сказал с усмешкой:
     - Извините, учительница Меэритс, если это вас обидело. Я, честное слово, не знаю ваших привычек. Давайте зачеркнем те строчки, которые, как вы считаете, задевают вас.
    У меня внутри все разрывалось от сдерживаемого смеха.
     - Ошибаетесь! — холодно ответила учительница. — Ваша детская пачкотня не имеет ко мне никакого отношения.
     - В чем же тогда дело? — спросил Мярт.
     - И еще, читайте другое стихотворение. Рейн Таремаа автор:

Какая рифма на этом свете
к слову "тригонометрия"?
 Нет сомненья в моем ответе:
три гнома, и метр, и я!


     - Но там же есть еще про английский язык, и про эстонский, и про географию, — заметила я.
     - Прекратите! Вся эта чепуха должна быть немедленно отсюда убрана! Завтра можете взять для своей стенгазеты сочинения у учителя литературы, например, на тему: "Что такое счастье?" или: "Воспоминания о лете".
    Мярт открыл было рот, но тут отворилась дверь директорского кабинета, и Паюпуу собственной персоной вышел в коридор.
     - О, новая стенгазета! — сказал он одобрительно. — Только что выпустили, да?
     - Почти, — ответил Мярт и вопросительно посмотрел в сторону Кеэрмы.
     - Мы тут критикуем молодежь за легкомысленное отношение к делу. — Завуч улыбнулась.
    Директор принялся читать стенгазету. Не отрывая глаз, как кошки, мы следили за ним. Когда Паюпуу дошел до "Наших стариков", спина его начала слегка подрагивать, потом трястись, и вскоре директор уже смеялся, колыхаясь всем телом.
     - Весьма остроумно! — сказал директор. — Во всяком случае, свежо.
    Насчет Рейна Таремаа он сказал:
     - Парень находит забавные рифмы! Это, конечно, игра, но поэзия, пожалуй, вообще великая игра!
     - А стихи Стийны Тальвик вам не понравились? — спросила я.
     - Неплохо. Правда, размер немножко хромает, но ведь тут указано, что она еще только в восьмом классе. Нет, вы молодцы! А теперь начинайте готовить серьезный номер. Я тоже должен свои пожелания опустить в этот ящик "Для гениальных мыслей"?
     - Нет, это мы придумали для корреспонденций.
     - Тогда так и напишите: "Для корреспонденций!" — сказала Кеэрма.
    Директор оторвал взгляд от стенгазеты.
     - Верно, — согласился он, помолчав. — А то обычный школьник, пожалуй, не рискнет опустить свою корреспонденцию в такой гениальный ящик.
     - Мы можем теперь идти? — спросил Мярт.
     - Ну конечно! — ответил директор — Да, если вы не нужны вашим руководителям.
     - Нет, нет! — в один голос ответили Кеэрма и Меэритс.
    С тех пор мы с Мяртом подружились, ходили вдвоем на Вышгород, по Старому городу и Кадриоргу. Мярт прекрасно знал историю Таллина и мог рассказать о каждой достопримечательности что-нибудь захватывающее. Самым большим своим достижением мы считали то, что теперь перед стенгазетой — особенно в первые дни после выхода каждого нового номера — стояла плотная толпа учеников, а в почтовый ящик опускали не только всякую мазню и обертки от конфет, но и настоящие корреспонденции. На ящике было выведено крупно школьной прописью:
    ДЛЯ КОРРЕСПОНДЕНЦИЙ.
     - Жаль, что наш дир уходит! — сказала Стийна, словно знала, о чем я сейчас думала.
     - Куда это Паюпуу уходит?
     - Не знаю, но у нас в классе говорили, что, поскольку наша школа уже поставлена на ноги, его переводят в другую, где порядок из рук вон плох.
     - Он не пойдет, — считала я.
     - Если должен, пойдет, — убежденно сказала Стийна.
     - Взрослые иногда бывают ужасно странными. Они словно бы хотят, чтобы какие-то вещи были не так, как должно. Из нас они хотят вырастить нормальных людей, обучают нас всяким правилам, а сами только и знают, что нарушают правила!
    Директор казался мне предателем.
     - Ну да, они считают, что нарушение правил — привилегия незаурядных людей, — продолжала ворчать я.
    Взрослые пассажиры нашего автобуса тоже показали себя незаурядными: они требовали, чтобы водитель сделал крюк в Пылтсамаа.
    Что мы, блохи, могли сказать по этому поводу? Как говорится: вместе с собакой в Пылтсамаа! Рига и Рим были одинаково недостижимы!

ГЛАВА 7

    Пока наши попутчики пополняли свои запасы, мы со Стийной пошли осматривать руины Пылтсамааского замка. Раньше я никогда в Пылтсамаа не бывала, однако же знала, кому в старину принадлежал замок. У Стийны от удивления сделались большие глаза, когда я сказала, что Петр I подарил замок в начале XVIII века какому-то Фикку, а тот завещал его своему зятю фон Лауву. Фон Лаув открыл тут фарфоровую мануфактуру и стал изготовлять красивую посуду с сине-голубыми рисунками. Остатки этой посуды встречаются в деревенских домах до сих пор.
     - Блефуешь? — спросила Стийна. — Откуда ты знаешь?
     - Мярт рассказывал.
    Стийна уставилась на меня долгим взглядом.
     - Знаешь, я так люблю древние руины, — сказала она погодя. — Даже у растений вокруг них какой-то старинный, таинственный запах. А руины выглядят и как-то по-детски беззащитными, и в то же время как-то зловеще.
     - Это запах крапивы, — предположила я, и мне сразу же стало неловко оттого, что заземлила возвышенные мысли Стийны.
    Но у крапивы, по-моему, действительно своеобразный, густой и тревожный запах. Я пыталась представить себе, как здесь когда-то ели на серебряной посуде, вели жеманные беседы и гуляли: шуршали шелковые шлейфы платьев, а музыканты играли разные вальсы. Кто-то был влюблен, кто-то несчастен, а кому-то не давалась учеба… Но все-таки кажется, что у людей в старинные времена все — как мысли, чувства, так и само их существование — было более "груботканым".
    Мярт каждое лето бывал в Пылтсамаа у бабушки. Если бы я сегодня утром не встретилась с ним в Таллине на углу у магазина «Оптика», могло бы, пожалуй, возникнуть искушение побродить по маленьким тихим улочкам — на одной из них стоит дом бабушки Мярта, окруженный кустами смородины и вишнями. Случайно встретиться в таком маленьком городке было бы довольно легко. Мярт сказал, что он из исконного пылтсамааского рода, то есть первый в своей семье, кто родился в Таллине. Один из его предков делал у фон Лаува фарфор. Удивительно — может быть, наш белый пузатый молочник с голубыми цветами сделан прапрапрадедом Мярта? Этот предок и представить себе не мог, что расписанный им молочник когда-то окажется в руках одноклассницы его потомка. И точно так же у меня нет ни малейшего представления, как мог выглядеть тот предок Мярта, о чем он мог думать, когда шел по траве, возможно, здесь же, где сейчас лежали мы со Стийной.
     - Каждый привязан к своему времени, — говорила я Стийне. — Не видит ни того, что будет, ни того, что было. Действительно, это очень здорово — теперешняя жизнь кажется гораздо интересней. И все-таки хотелось бы на один миг увидеть все так, как это когда-то было. Замковый сад и господских барышень и тогдашние обычаи — на один-единственный миг, верно?
     - Если бы я была волшебницей, перенесла бы тебя сейчас на двести лет назад, — Стийна усмехнулась. — Только замкового сада ты тогда бы не увидела — была бы маленькой девочкой-рабыней!
     - Не была бы!
    Далась им эта девочка-рабыня! Хотя и Мярт зимой вдребезги разбил мои контрдоводы, я все же никак не могла согласиться с тем, что мои все равно какие далекие предки были крепостными какого-то немецкого помещика. У меня просто в голове не умещается, что целые семьи могли принадлежать одному человеку, трудиться на кого-то. Неужели они не замечали различия между своей низкой крестьянской избой и баронским замком? Нет, не верю и никогда с этим не соглашусь! Тетя говорит, что в нашем роду все были с острым умом, а человек, обладающий острым умом, не может безвольно подчиняться чужой власти, как рабочая скотина!
    Зимой мы с Мяртом спорили об этом, и он, в конце концов махнув рукой, сказал, что у меня типично женский образ мыслей: не верю в то, во что неприятно верить.
     - Не с луны же ты свалилась! — рассердился Мярт. — Исторический факт: все эстонцы когда-то были крепостными! В 1816 году крепостное право в Эстонии было отменено, но ведь не будешь же ты утверждать, что твои предки лишь после этого свалились с луны?
    Почему он говорил так? Ведь я — это я, и все равно, с какой стороны ни глянь, я не должна напоминать крепостную рабыню. Ведь не хотел же Мярт вызвать у меня чувство неполноценности?
     - Ну вот! — Мярт вздохнул, зачерпнул пригоршню снега и слепил из него серо-белый шарик. Снег в Саду датского короля[7] покрыт слоем копоти и сажи. — Почему же неполноценности? Совсем наоборот, хочу вызвать у тебя чувство гордости. Каждый должен знать историю своего народа, иначе он будет как перекати-поле. Есть такое растение, корни у него слабые и землю не любит. Ubi bene, ibi patria, — говорили древние латиняне.
    Я не поняла. Ведь я не собиралась стать врачом, как Мярт, ему и надо учить латынь, а не мне.
     - "Где хорошо, там и родина", — перевел Мярт. Глаза его сияли, как всегда, когда он рассуждал на тему, которая его увлекала. — Скажи, хотелось бы тебе жить где-то в теплых краях, где с деревьев падают на голову апельсины?
     - Съездить хотела бы.
     - Ну, конечно, съездить, побывать. Но жить постоянно можно только у себя на родине, какой бы бедной и нищей она ни была!
     - Но ведь наша родина и не бедная, и не нищая!
     - Однако была когда-то и бедной, и нищей, — возразил Мярт. — Возьмем хотя бы то же самое крепостное право, которое ты не желаешь признавать. "Войну в Махтра"[8] небось читала? Значит, не осмелишься утверждать, что Пяэрн Вылламяэ жил хорошо? Подумай о том, какие только угнетатели не сидели шестьсот лет на шее у маленького эстонского народа: датские короли, псы-рыцари, польские магнаты, шведы… Не шуточки! Но ведь все вынесли! Ведь раньше "черную кость" на Вышгород не пускали, а мы, видишь, сейчас разгуливаем с тобой тут и спорим о том, как лучше сказать по-эстонски: грейпфрут, йыммельгас или помпельмуус. (Я была сторонницей второго, а Мярт — сторонником третьего из предложенных в газете вариантов.)
    Я считала, что Мярт противоречит себе — ведь он только что утверждал, будто мы происходим из крепостных…
    Мярт погрустнел. Снежок у него в руке подтаял и стал твердым, и на нем отпечатались следы пальцев. Мярт точно попал снежком в черный ствол столетней липы и сказал тихо:
     - Ну как ты не поймешь? Я ведь хотел сказать именно то, что, благодаря упорству наших предков, мы стали теми, кто мы есть сегодня, и абсурдно отрицать, что они когда-то существовали. Я имею в виду не только несчастных крепостных. Нельзя забывать о тех, кто защитил нас в Великой Отечественной.

   

     Я подумала: "Все равно, в любую эпоху Мярт непременно был бы героем. Он такой… смелый и прямой… и красивый…"
    Мярт умолк на полуслове и смотрел на меня в упор. Напряженный блеск в его глазах погас, теперь его взгляд стал мягким и веселым.
     - Я все-таки дурак, — пробормотал он. — Удивительно, что ты не сбежала. Прекрасный зимний вечер, оттепель, снег и высокие деревья, а я толкую своей девушке о крепостном праве!
    Так и сказал — своей девушке. Это было произнесено между прочим, вскользь, но мне было приятно, и сделалось жарко и даже боязно — а вдруг он скажет еще что-нибудь такое, и тогда все нарушится и больше не будет все так красиво, а мне придется что-то ответить, обнаружить свое отношение к Мярту. Но как бы я ни относилась к Мярту, все равно, я не смогла бы сказать вслух: мой парень.
    Держась за руки, мы пошли с Вышгорода вниз по лестнице Паткуля, и лестница на сей раз оказалась ужасно коротенькой. Лишь в самом низу, на последних ступеньках, обнаружили, какой обледенелой, скользкой она была. Может, верхние ступеньки были посыпаны песком? Я опасалась, что Мярт заговорит. Ведь лучше всего было идти под сумеречным дымным городским небом, держась за его худощавую руку и не произнося ни слова.
     - Маарья, скажи честно, — начал Мярт тихо, и у меня сердце екнуло. — Скажи, наверное, я тебе уже до смерти надоел?
    Уфф! Я засмеялась облегченно.
     - Ты же сам говорил, что мое лицо ничего не может скрыть!
     - Небось считаешь меня жалким маменькиным сыночком, верно?
    Я отрицательно покачала головой.
     - Нет, но я же знаю, что девушкам нравится, когда говорят только о них, и о лунном свете, и о поэзии.
     - Отчего же не говоришь? — подзадорила я.
     - Поверь, я могу нести всю эту чепуху не моргнув глазом.
    Я вырвала у него свою руку.
     - Но тебе неохота. (Хм! Сомнительный комплимент!). Я иногда забываю, что ты девушка, отношусь к тебе, словно ты такая же, как я…
    Словно!
    Но я не долго сердилась на Мярта, потому что из-под сумеречной арки дома появился человек в куртке и надвинутой на глаза кепке и попросил у нас пятнадцать копеек "на хлеб". Где-то я вычитала, что хулиганы так ищут повод для ссоры, и быстро сунула руку в левый карман, хотя знала точно, что там лишь трамвайные талончики и трехрублевка. Но Мярт резко ответил, глядя ему в глаза:
     - Вы врете! От вас несет водкой!
    Мужчина хрипловато засмеялся.
     - Я принципиально не даю денег на алкоголь, — сказал Мярт, взял меня под руку, и мы спокойно пошли дальше.
    Мое спокойствие было притворным, я на миг оглянулась. Мужчина развел руками и покачал головой.
    Я почувствовала гордость за Мярта и пошла бы за ним хоть на край света.
    Но вместо края света Мярт повел меня в кафе «Каролина». Я была не вполне уверена, могут ли школьницы, даже в приливе отваги, находиться в таких заведениях для взрослых. Ох, силы небесные, видела бы меня танте Мария! Но она была на работе, а я от неловкости все время поглядывала на часы. Мярт хотя и сохранял самоуверенный вид, однако говорил он здесь не так складно и свободно и охотно согласился уйти, когда я сказала, что должна быть дома в восемь. Мярт почти совсем замолчал, а мне было весело.
    У выхода, в дверях, мы столкнулись… с Меэритс! Следом за моей классной руководительницей влетели две ее приятельницы. Они любезно нам закивали, здороваясь, когда мы с Мяртом поприветствовали Меэритс. Наверняка они тоже были учительницами — никто другой из людей так не охоч до приветствий, как педагоги.
     - Боюсь, — сказал Мярт, когда мы вышли из «Каролины», — что она теперь начнет к тебе придираться!
     - Пусть! Скажу, что заходили купить пирожных.
     - И охота тебе врать по пустякам!
    Да, ему-то что — он умеет обращаться с учителями спокойно и уверенно, будто они его сверстники. А я не умею. И Меэритс всегда с таким подозрением смотрит на тебя, что начинаешь чувствовать себя лгуньей, хотя и говоришь чистую правду. Тогда уж лучше врать — в таком случае подозрения будут оправданны.
     - Ты считаешь, что ученики и учителя — антагонисты, — подтрунивал Мярт. — Учти, золотце, что от учителя ты должна получить знания, все остальное — детская жажда привязанности.
    Я не могла понять, почему ученикам нельзя чувствовать привязанности к своей классной руководительнице — конечно, если это не Меэритс.
     - Будет достаточно, если математичка сумеет хорошенько вдолбить тебе свой предмет. Потому что человек она самый заурядный.
     - Да если бы она и сама так думала!
    Некоторые учителя действительно странные: они показывают свое право повелевать и запрещать, читают мораль. Неужели они забывают, что нормальные дети всегда хотят, чтобы их кумир был просто умным и красивым человеком.
     - А вот Паюпуу — учитель что надо! — упрямо возразила я Мярту. — Иногда жалеешь, что урок литературы кончился, так и кажется, будто он не успел сказать все важное и необходимое… Ну, такое ощущение, что Паюпуу знает гораздо больше, чем рассказывает…
    Мярт усмехнулся.
     - Это, между прочим, и есть самое большое различие: одни говорят больше, чем знают, другие же знают больше, чем говорят.
    Уж не на меня ли он намекает? Ну и ладно, я могу преспокойно помалкивать.
     - Философски помалкиваешь? — прочел Мярт мои мысли. — У нас, между прочим, такая учительница истории — вам она, кажется, не преподает, — которая счастливым образом соединяет в себе обе эти черты: говорит много, а знает еще больше. Сама такая маленькая и незаметная: если встретишь на улице — ничего особенного, но стоит ей раскрыть рот — заслушаешься!
    Мне уже доводилось слышать, что в нашей школе есть такая легендарная, фантастическая учительница, которая знает немыслимое количество языков и историю так, будто у нее не голова, а компьютер. Однажды на перемене Тийт по-рыцарски бросился помогать худенькой седоголовой учительнице — собрал с полу разлетевшиеся рабочие тетради. Килу потом съязвил, что Тийт — подлиза. На это Тийт ответил: "Если бы у тебя в голове обнаружилась хотя бы тысячная доля ума и знаний этого человека, я бы, честное слово, каждый день носил твою сумку в школу!"
     - Это такая… похожая на мышку, да? — спросила я Мярта. — Седая, верно?
    Мярт засмеялся.
     - Мне никогда в голову не приходило, что Маннь похожа на мышку! Но пожалуй, да, у нее такие живые глазки…
     - Маннь?
     - На самом деле она Мари Суур, но мы всегда называем ее Маннь. Когда говорим между собой, язык не поворачивается назвать ее «историчкой» или Суур. Она вела у нас уроки всего два года, но мне кажется, будто я знал ее все время, пока учусь в школе. Что я вообще знал об истории? До Маннь история представлялась мне лишь скучной хронологией — бесчисленное количество дат и названий, войн и восстаний, императоров и полководцев. Все это меня как бы не касалось. Маннь показала нам, что у всех событий есть свои причины и следствия — и в прошлом, и в наши дни… Представляешь, мы живем тоже в истории! Маннь настолько мудрая женщина, что у нее на уроке стыдно говорить глупости. И на предыдущей неделе…
    Мярт вдруг замолчал и махнул рукой.
     - Эх, разболтался, как пустомеля!
     - Что было на прошлой неделе? Получил у нее двойку, да?
     - Нет, для меня вообще оценки не существенны. А было то, что одна девчонка из нашего класса ходила к Маннь домой за какими-то материалами для реферата и была просто ошеломлена: отец и мать Манни — сама подумай, какими же они должны быть старыми! — одним словом… ее родители оба лежат больные дома, и Маннь со всей своей огромной библиотекой живет в основном на кухне! Так что дома она ухаживает за двумя полупарализованными; а утром она снова идет, улыбаясь, на урок, одинаково интересно рассказывает о древних римлянах и о текущих политических событиях. По-моему, Маннь могла бы запросто работать на телевидении международным комментатором, но когда я однажды сказал ей об этом, она только усмехнулась и спросила: "Вы считаете, что в учителя я не гожусь? "Каждый сапожник должен оставаться при своих колодках" — скажите это мне на радость по-латыни".
     - У нас в сельской школе тоже была такая классная руководительница, которой было стыдно врать.
    Мярт вскинул брови.
     - Неужели тебе нравится врать?
     - Иногда, изредка, ради красоты. — Я улыбнулась. — Ведь истину надо приукрашать, каждый сапожник пусть делает это по своим колодкам!
     - Между прочим, есть старое правило, — заговорил Мярт снова деловито, как лектор, — веди себя с каждым так, как ты хочешь, чтобы вели себя с тобой…
    Наш класс железно уважал учительницу английского языка, которая беспощадно требовала от нас правильного произношения и частенько забывала проверить тетради. Иногда она читала в классе стихи на английском языке, в которых мы почти ничего не понимали, но сама учительница розовела от восхищения.
    Мы злились на Килу, который даже и не пытался исправить свое произношение, он сказал учительнице, что эту огненно-горячую картофелину ни за что во рту не удержит.
    Учитель физики Мутт любил нас поддеть — мол, девочкам нипочем не разобраться в физике. У нас в классе было лишь пять мальчиков, и Мутт имел возможность без конца повторять свою шутку. Но мы на него за это не обижались — кое-кто из девчонок вынужден был признать, что учитель прав, кое-кто успешно доказывал обратное.
    Я не могу упрекать учителей за то, что им не всегда удается одинаково любить и свой предмет, и учеников…
    Но про Меэритс я частенько думала, что она пришла в школу, чтобы дать выход какой-то подсознательной злобе. Правда, предмет свой она знала отлично, требовала от нас величайшей аккуратности в тетрадях и была в этом педантична, по поводу самой мельчайшей мелочи начинала отчаянно возмущаться: "И когда только вы научитесь делать все как следует? Ну почему я должна тратить свою жизнь на таких нерях? Да знаете ли вы, что мне несколько раз предлагали работу на заводе имени Пеэгельмана? И не какую-нибудь, а высокооплачиваемую должность! Там нужны люди с таким знанием математики, как у меня. А я почему-то гублю свою жизнь тут среди хулиганов и разгильдяев!"
    Не знаю, что именно вызывало у Меэритс антипатию ко мне, но это чувство было у нас взаимным. И она не упускала случая, чтобы доказать, будто я и есть корень зла любых нарушений дисциплины в классе. Например, когда мы всем классом прогуляли урок физкультуры, я оказалась единственной, кого Меэритс вызвала "на ковер". В тот раз мы не замышляли ничего плохого, но когда Тауно перед последним уроком вдруг объявил: "Леди и джентльмены! Дверь раздевалки открыта! А в кино дают "Высокого блондина"! И прошу обратить внимание, что, хотя уже осень, погода на дворе необыкновенно теплая!" — все единодушно согласились, даже Вийу не возражала.
    Мы аккуратненько спустились по лестнице и исчезли. Для конспирации Тауно выпускал нас из раздевалки "рассеянными группами".
    Такого дружного посещения кино у нас до тех пор не бывало. Однако именно мне выпала честь беседовать с классной руководительницей с глазу на глаз о долге, дисциплине и жажде знаний. Но ведь прогуляли-то мы урок физкультуры, и уж если нанесли урон, то лишь своим мышцам, а вовсе не знаниям. Нет, само собой разумеется, прогуливать любой урок, да еще всем классом, очень некрасиво, с этим никто и не спорил. Но когда Меэритс спросила: "Пярл, а в прежней своей школе вы часто организовывали такие побеги?" — я почувствовала прилив отваги — хоть пытай, не отвечу, — и под холодным взглядом классной руководительницы чувство вины рассеялось, как слабый туман.
     - Да, крепкий орешек! — признал Тауно, когда я потом рассказала в классе про допрос, который учинила мне Меэритс.
    Тийю и Сирье-маленькая, сидящие за моей спиной, изумлялись наперебой, что у Меэритс все-таки есть следовательская интуиция: обвиняя новичка, легче выяснить истинных виновников.
     - Зато, значит, у меня есть контринтуиция, — сказала я. К тому времени девятый «а» уже не казался мне таким заносчивым, как в первую неделю. С каждым порознь можно было великолепно поддерживать отношения, но стоило собраться вместе всем сорока, возникала какая-то отчаянная бесшабашность.
    До сих пор не могу понять, почему Меэритс на классном часе не объявила о моем грехе — о посещении «Каролины», что ее удержало? Великодушие? Или она сама стеснялась, что ходит туда? Но ведь сорокалетние могут в любое время ходить куда угодно, будь они хоть дважды учителя. А может, Меэритс побаивалась Мярта? Это предположение развеселило меня…
    Лежа на зеленой траве Пылтсамааского замка, я сожалела о нашей с Мяртом детски глупой ссоре из-за можжевельника. Ну почему была такой глупой — пыталась командовать Мяртом перед всей школой! Наверняка именно это и было причиной его досады! Почему я хотя бы на торжественном собрании не догадалась как-нибудь извиниться. Еще после первомайской демонстрации Мярт пригласил меня быть его соседкой за столом на выпускном вечере. Может быть, он все-таки ждал, но не осмелился пригласить меня снова? Жаль, ведь оттуда мы могли бы пойти вместе со всеми встречать по традиции восход солнца у "Русалки"[9].
    Воспоминания вызвали в душе щемящее чувство, я встала и потянулась, чтобы освободиться от него. Стийна что-то писала в своей тетради, увидав, что я поднялась, она прикрыла страничку рукой, как маленький ребенок.
     - Пора идти?
     - Если ты хочешь писать…
     - Нет, не хочу, я просто так… черкала…
    Мы решили, если попуток больше не будет, доехать до Тарту рейсовым автобусом. Но поди ж ты! Автобус наших веселых путешественников все еще стоял возле столовой и приветливо распахнул перед нами свою складную дверь.
     - Мы уже подумали, что барышни упорхнули, — сообщил высокий усатый мужчина.
     - Куда же мы без вас, — отшутилась я. — Сюргавере — моя любовь!
    И тут же прикусила язычок: усатый, видимо, счел мои слова за намек на признание его неотразимости и уже больше не оставлял меня в покое. Стийна сначала усмехалась, но, когда увидела, что наша дальнейшая судьба находится под угрозой, сразу согласилась на вынужденное приземление. Водитель пожал плечами: "Как девушки желают". И открыл дверь. Мы выпрыгнули в вечерний сумрак и побежали в придорожный кустарник. Подождали, пока автобус уехал, и вернулись на шоссе. Ноги были мокрые от росы.
    Это было не асфальтовое шоссе, а узкая гравийная дорога. Куда она могла нас вывести?
     - Подходящий случай разыграть сценку из «Отверженных» великого Гюго! — бодрилась я.
     - Надо бы найти какой-нибудь сарай для сена, — считала Стийна. — Ночь наступает. Или будем идти всю ночь?
     - Конечно, идти.
    И мы пошли по пути в неизвестность.

ГЛАВА 8

     - Ты любишь ходить пешком? — спросила Стийна, когда мы прошагали около километра.
    Я не знала, что ответить. С таким же успехом Стийна могла бы спросить: любишь ты спать? Или: нравится тебе носить одежду?
    Чтобы как-то отозваться, я утвердительно хмыкнула.
     - А мне безумно нравится ходить пешком. Ступаешь по дороге и каждым шагом ощущаешь ее, видишь вблизи каждое придорожное дерево, каждый куст. И сама становишься словно частью дороги и природы! А когда едешь — совсем не то.
    Я семь лет была частью дороги и пейзажа, поэтому не находила ничего безумного в таком обычном деле, как пешее хождение. Правда, сначала, когда училась в первом классе, оно ограничивалось двумя километрами: утром километр к автобусной остановке на шоссе и вечером от шоссе обратно до дома. Позже, когда подросла, каждое утро шагала почти километр через лес, а затем четыре километра по шоссе до школы. Вообще-то совхозный автобус ежедневно отвозил детей в школу и привозил обратно, но отец не разрешал мне такое барство. Зимой бегала я в школу на лыжах. Лишь в восьмом классе стала ездить на велосипеде, который купил мне отец. Я считала, что такое спартанство не имело никакого смысла, но отец настоял на своем — иначе нет никакой пользы от того, что выросла в деревне. "Если с детских лет изнежишься, что же будет в старости? Сплошные мигрени и ломота в костях!" — рассуждал отец. Ему до сих пор никто не дает больше тридцати, хотя он был уже старик, когда я родилась. "Лес в старину был шубой бедняка, а теперь источник здоровья", — говорил отец. Мать, пожалуй, была не прочь, чтобы я ездила на автобусе — ведь все ребята ездили! — но она не хотела нарушать родительского согласия, опять-таки чисто педагогический прием, известное дело! Вообще-то отец оказался прав: болезни меня избегали. Но по утрам я с трудом продирала глаза и злилась на отца: другие ребята могли поспать еще целый час… Один-единственный раз — после гриппа — отец сам отвез меня в школу на мотоцикле…
     - Однажды, идя по лесной дороге, я вышла на пустошь, — рассказывала Стийна глухим, таинственным голосом. — Передо мной была голая, уходящая за горизонт равнина, два острых ствола деревьев на фоне синего неба. И вдруг у меня на глазах быстро взошла большая белая круглая луна, словно кто-то тащил ее по небу, словно это была особая луна, которая всходила только над этой пустошью… Это было как сновидение…
     - И ты не струхнула?
     - Нет, я как бы сделалась бесплотной, словно растворилась в этом сновидении.
    У меня неожиданно возникло странное ощущение нереальности, и я, пожалуй, не удивилась бы, если бы увидела вдруг у Стийны длинные клыки и острые когти. Далеко над чернеющим лесом виднелась мертвенно-бледная луна, два придорожных дерева жалобно склонялись одно к другому, хотя ветра и не было. Никто не стал бы искать меня на далекой дороге в лесу, в таком месте, названия которого я даже не знала. Впереди чернел какой-то странный крест, похожий на знак умножения.
    Стийна глянула на меня и рассмеялась. Железнодорожный знак! Рельсы светились под луной, как два луча, и от этого мое самочувствие сразу стало более земным.
     - Пошли по шпалам, наверняка выйдем к какой-нибудь станции, — предложила я.
    Стийна была согласна. Она продолжала свой рассказ тем же таинственным голосом. Она говорила о фантомах, о призраках, которые возникают, когда чья-нибудь злоба, отчаяние или желание отомстить становится столь велико, что ищет для себя воплощения…
    Мне не было причины бояться чьей-то злобы или мести, но все-таки возникло странное, жутковатое чувство. Чтобы доказать свою храбрость, придать себе смелости и попугать Стийну, я тоже рассказала ей одну страшную историю. Но Стийна даже не вздрогнула. Удивительно, иногда она такая нежная и чувствительная, что любое слово ранит ее, но иногда — на тебе! — ничем ее не проймешь.
     - Между прочим, за хождение по путям — штраф три рубля! — сменила я тему.
    И вдруг услышала шорох и треск кустарника и чье-то тяжелое дыхание. Я дернула Стийну за руку и побежала, увлекая за собой. Эти проклятые шпалы уложены так неудобно: одним шагом через две не перескочишь, а для двух шагов — расстояние маловато.
     - Ты чего? — спросила Стийна, запыхавшись.
    Впереди виднелось маленькое здание. Что бы это ни было — станция, жилище или железнодорожная будка, — мы должны были успеть туда прежде, чем фантом вылезет на насыпь. Стийна оглянулась и прыснула.
     - Ну да, иногда фантом принимает и облик собаки!
    Собака? Проклятье! Маленькая, коротконогая, дерзкая собачонка.
     - Ты же говорила, что никаких собак не боишься, — поддразнила меня Стийна.
    Собачонка бежала — шлеп-шлеп — между рельсами и негромко ворчала, словно что-то бубнила себе под нос. Мне стало стыдно!
     - Ах, знаешь, эти шавки смешанной породы — самые зловредные, — попыталась вывернуться я. — Они уже начинают превращаться обратно в шакалов.
    Собачонка следовала за нами до самого здания, оказавшегося станцией — маленькой, темной, безлюдной. Чуть поодаль стоял деревенский дом — может быть, в нем жил начальник станции. Мы устроили военный совет: не попроситься ли в дом на ночлег? Но часов у нас не было, чувства времени — и подавно, могло быть с одинаковым успехом и восемь, и двенадцать, но могло быть и четыре часа утра. Эти белые июньские ночи обманчивы!
    Таинственная собачонка пролезла через дыру в заборе, окружавшем дом, и принялась громко лаять. Однако окна оставались по-прежнему темными.
    Дверь станции была открыта, но окошечко кассы, само собой разумеется, закрыто наглухо. Это был один из тех маленьких полустанков, где поезда останавливаются лишь раза два в день и билеты продают за час до прихода поезда… Здесь были две длинные скамейки с закопченными спинками, бак с питьевой водой, эмалированная кружка, ловившая капли из крана бака, и даже низенький столик, который лет двадцать назад мог украшать чье-нибудь жилище. Глаза быстро привыкли к полутьме, и хотя мы обнаружили возле двери выключатель, свет зажигать не стали. Я заметила, что пол в помещении был очень чист, словно только что вымыт.
    Мы устроились довольно удобно: съели остатки курицы, печенье и конфеты, запивая тепловатой водой из бака.
    "Фантом" выл во дворе, но страх вдруг как рукой сняло. Мы расположились на скамейках — это было удобное ложе для тех, кто привык спать на гвоздях. Спортивные сумки прекрасно заменили подушки. Я вспомнила о "ночной одежде молодой дамы", которую мне всучила тетя: две «гигиеничные» фланелевые ночные рубашки, и мы напялили их поверх джинсов. Несмотря на почти домашний уют, нам не спалось. Я думала об Аэт, которая прикатила в город Ригу и сейчас видит сон на латышском языке, думала об отце и матери и о березке у них под окном, думала о тете, которая во сне легонько присвистывает…
     - Маарья, ты спишь? — спросила Стийна.
     - Глубоко, как грудной младенец.
     - Слушай, как ты думаешь, если у этого «фантома» будут щенки, они уже будут похожи на шакала? Поверила?!
     - Щенки, пожалуй, еще нет, а вот щенки щенков — обязательно. Что-то среднее между шакалом и гиеной.
     - Представляешь, какой сюрприз хозяину! — Стийна рассмеялась.
    У Рейно из нашего класса есть догиня, и он не раз потешал нас своим фантастическим проектом: продать еще совсем маленького щенка дога в воротах рынка, там, где торгуют щенками дворняжек по трояку. Покупатели все равно ничего не смыслят и будут уверены, что купили японскую карманную таксу. Но потом дог начинает расти! А хозяева не догадываются, что нужно обрезать щенку уши, и через полгода вырастят на диванных подушках лопоухого, лающего теленка. Представляю себе удивление хозяев!
    Глаза стали потихоньку закрываться, где-то у окна жужжала муха, и от этого воздух сделался страшно снотворным.
    Разбудила меня утреннняя прохлада. За окнами было уже почти совсем светло, где-то горланил петух и звякал подойник.
    Стийна спала как маленький ребенок — на правом боку, сунув обе ладони под щеку.

ГЛАВА 9

    Глядя на спутанные, цвета желтого одуванчика волосы спящей Стийны и на ее полуоткрытый рот, я подумала, что должна заботиться о ней, о ее дальнейшей судьбе. Хотя Стийна была на год старше меня и гораздо более самостоятельной, но она как бы витала в облаках, частенько не понимала, когда кое-кто над ней насмехался, но иногда обижалась совершенно зря на какое-нибудь безобидное слово или намек. Поэтому общаться и поддерживать с нею добрые отношения было совсем не просто: посреди самого обычного разговора Стийна могла внезапно повернуться к собеседнику спиной и уйти, иногда даже не попрощавшись. Но и ей, пожалуй, не всегда было легко со мной. Как и отец, я любила разыгрывать и подшучивать, едва только представлялась малейшая возможность. Никого обидеть я не желала, просто мне нравилось веселиться.
    Помню, как еще в первом классе меня и Яана Теэмуса стали дразнить: ну, рисовали картинки — две фигурки из черточек стоят и держатся за руку — и подписывали, кому как позволяла грамотность и фантазия: "Маарья+Яан=любовь!" или: "Яан и Маарья — всем известно, он — жених, она — невеста, они под руку гуляют, в небе радуга сияет!". Я знала, что начала все это Лийви Саар из второго класса, которая завидовала мне, потому что раньше она была чемпионкой начальных классов, а я обогнала ее и лишила чемпионских лавров. Но Лийви я ничего сделать не могла, поэтому обратила свой гнев на несчастного «жениха». Бедняга Яан Теэмус! Он не мог никак научиться ни читать, ни писать, даже туфли он нередко надевал не на ту ногу. Позже он оставался на второй год в каждом классе. Я и пеналом в Яана бросала, и подсказывала ему нарочно неправильно, но на все это мой «жених» лишь молча улыбался, а остальные смеялись и насмехались еще больше: мою агрессивность принимали за проявление симпатии. Когда я, чуть не плача, рассказала дома о своей беде, отец и мать, едва сдержались, чтобы не расхохотаться. Затем отец посоветовал мне сказать: "От горшка два вершка, штаны висят, а туда же — в женихи!" И странным образом эта вроде бы бессмысленная фраза подействовала: дразнить нас перестали.
    О да, у отца на все случаи припасены присказки. Когда мать порой тревожилась, что отец в одиночку идет ловить браконьеров, он смеялся: "Ах, чего там, если мне суждена гробовая доска, то ему — тюремная тоска!" А когда в день получки мать говорила, что надо бы перейти из библиотекарей в полеводы — они зарабатывают в три раза больше, — отец замечал: "Кто не благодарит за малость, тот и за большое благодарен не будет". Деревенские пьянчужки боялись моего отца и за его острый язык. Он и в лесу не позволял нарушать порядок, и в деревне.
    Сказал бы он и отцу Стийны острое слово? Непременно!
    Стийна не очень-то любила шутить, хотя она часто видела смешное там, где я только улыбалась. Наверное, мои шутки ей порой надоедали, и, наверное, иногда она считала меня легкомысленной. Зато Аэт записывала все шутки, и присказки, и анекдоты в книжечку — может быть, когда-нибудь удастся их использовать. Я и была легкомысленной: ничего не записывала, если только не задавали на уроке литературы, и только хотела, чтобы вокруг меня всем было хорошо и весело. Чувствовала себя прямо-таки на седьмом небе, когда все были в хороших отношениях друг с другом, когда все вокруг смеялись, шутили и веселились… До чего здорово было мне на вечере "Кафе-клуб старшеклассников"! Его подготовил наш класс, и он, увы, оказался первым и последним. Поскольку праздник состоялся в начале апреля — месяца шуток, мы считали, что у нас развязаны руки; чего мы только не навыдумывали! Комические викторины, различные конкурсы и соревнования между классами: конкурс красоты, соревнования силачей, мудрецов, конкурс на самое фальшивое пение, курсы молниеносного обучения танцам и тому подобное. Объявление о нашем «Кафе-клубе» мы перевели на несколько иностранных языков и прочли с "интуитивным произношением" из школьного радиоузла. Эту радиоинформацию завершил своим хриплым «армстронговским» голосом Тийт, сказав "добро пожаловать!" на пяти языках!
    Вийю, которая взяла на себя обязанности кассирши, жаловалась, что в тот день к последнему уроку все билеты были распроданы, свободных столиков не осталось, а желающих было еще очень много.
    Мярт смеялся: "Ваша реклама была такой непонятной, что дело заинтересовало всех и каждого!"
    Чтобы осчастливить еще десятка два желающих попасть на вечер, пришлось принести дополнительные столы из кабинета рукоделия.
    Все наши "формы активного отдыха", как называл это Тийт, оказались удачными, если не считать "бега с яйцом". Нужно было бежать держа в зубах ручку столовой ложки, в которой лежало сырое куриное яйцо. В конце один неуклюжий десятиклассник соизволил упасть — и яйцо, естественно, разбилось…
    Во время аттракционов я поглядывала на учителей — кое-кто из них улыбался, некоторые смеялись до слез, даже наша Меэритс иногда усмехалась. Но время от времени она подходила к нам и спрашивала: "Как настроение?" — ей, видимо, хотелось показать, что она классная руководительница этих "хулиганов и остолопов". У нас всех настроение было великолепное, только Май-Лийз жаловалась на мозоль, которая образовалась от бесконечной резки хлеба. Но Май-Лийз жаловалась не всерьез, ей как меломанке больше всего нравился конкурс фальшивого пения. Когда жюри объявило самым великолепным фальшивое пение одиннадцатого «а», наш Рейно взял у победителей интервью: "Как вы добились такого мастерства? Каковы ваши творческие планы?" — и так далее, совсем как настоящий репортер. Мярт был представителем одиннадцатого «а». Он прокашлялся, посмотрел серьезно в потолок и ответил:
     - Наш секрет состоит в том, что мы изо всех сил старались петь правильно!
    Я полагала, что это была просто удачная шутка, но Мярт позже признался мне, что у него в самом деле нет слуха. По-моему, это ужасное несчастье! Одиннадцатый «а» стал и абсолютным победителем: они написали на заданные рифмы самое гениальное стихотворение, танцевали "быстрее, выше и дальше" всех, находчивее всех использовали выданные им три метра креповой бумаги: Мярт был тореадором — в руках указка и кусок лилового крепа, а остальные — самые высокие в классе парни — быками с черными рожками и хвостами из брючных ремней.
    Когда я в качестве "богини Победы" увенчала капитана команды-победительницы венком, сплетенным из перьев зеленого лука, и вручила ему "ценный приз" — торт, Мярт вытянул шею и подставил мне свою щеку, будто для поцелуя. Потом на фотографии все это выглядело так, словно я действительно целую Мярта. "На глазах у всей школы!" — сказала Меэритс. Да, особых благодарностей наш класс и не ожидал, но никто и предположить не мог, что трое из нас — Тийт, Рейно и я — от Меэритс получим устный выговор и предупреждение на классном часе!
    Класс был похож на растревоженный улей.
    "И почему у нас не такая классная руководительница, как у других?" — думала я. Хорошо еще, что Меэритс не записала свое замечание мне в дневник. Будь здесь мать и отец, они бы меня поняли, но тетя!.. Ка-ак, поцелуй на глазах у всей школы!.. Меэритс без конца твердит одно и то же, напоминает нам про наш долг и обязанности, но разве нам нельзя повеселиться? Наша ошибка могла быть в том, что мы посвятили весь праздник первоапрельским шуткам, но, составляя программу, мы старались избежать всего, что хоть как-то могло бы задеть учителей… И все-таки наша классная руководительница нашла, к чему придраться! Кто еще, кроме Меэритс, смог бы придумать, будто мы специально подстроили, чтобы яйцо, которое тот неуклюжий десятиклассник уронил на пол, было тухлое!
    Меэритс была первым в моей жизни человеком, рядом с которым я испытывала судорожную скованность, не могла ни попросить прощения, ни сказать что-либо в свое оправдание и вообще не могла ничего сказать. У меня холодели руки и ноги, когда она смотрела мне в глаза. Если сравнить ее с нашей классной руководительницей в сельской школе, которая к каждому школьному празднику писала для нас сценарии, в конце учебного года дарила отличникам по книге, а беседуя с глазу на глаз, успокаивающе клала тебе на плечо руку, то было от чего прийти в отчаяние. Я представила руку Меэритс у себя на плече, и от ужаса у меня пошли мурашки по телу.
     - Пярл, что вы можете сказать в свое оправдание? — сказала Меэритс.
    Опять я! И в чем мне надо оправдываться?
    К моему изумлению, вдруг встал Рейно и сказал:
     - Учительница Меэритс, оставьте Маарью в покое. Ведь это она придумала и подготовила половину всех номеров — и не надо к ней придираться!
     - Ах так? — усмехнулась Меэритс. — Думаю, что на одном из ближайших классных часов мы должны будем побеседовать на тему: "Моральная чистота современной девушки". Лекция врача предусмотрена для абитуриентов, но мне теперь кажется, что следует пригласить лектора и в девятый "а".
    Я растерянно молчала.
     - Я вижу, Пярл, что вы начинаете понимать свою вину, — снисходительно улыбнулась Меэритс. — Садитесь.
    Но я не села. Меня всю охватил жар, казалось, что ни руки, ни ноги, ни губы не принадлежат мне.
     - Учительница Меэритс, за что вы нас ненавидите? — спросил мой ставший мне чужим рот.
     - Как? Я? Ненавижу? — Меэритс сама села. — С чего вы это взяли?
     - Видно же, как вы нас терпеть не можете.
    Звонок пронзил тишину. И в тот же миг Меэритс объявила:
     - Классный час окончен! Запомните, я желаю вам только добра. Только добра. Когда-нибудь вы оцените это, но будет уже поздно.
    В ответ застучали крышки парт.
    В тот день мне хотелось рассказать обо всем Стийне. Да, пожалуй, только Стийне — даже дома отец и мать, наверное, не поняли бы меня до конца. А может, я просто опасалась, что они не поймут всего…
    Стийны, как и других восьмиклассников, на нашем вечере не было, но уж она бы поняла… Увы, Стийна уже ушла домой Зато Тийт навязался мне в провожатые и утешители.
     - Ты не обращай на Меэритс внимания, — поучал Тийт. — У нее действительно на тебя какой-то зуб. Даже не представляю, отчего. Ну, да ладно, надоест и отстанет.
    Мы шли некоторое время молча. Хотя Тийт жил, кажется, совсем в другой стороне.
     - А люди вообще-то хорошие, — сказал наконец Тийт.
     - О-о, Меэритс очень даже хорошая! — воскликнула я. — Помнишь, как у нас было то собрание отцов?
     - Мхм!
     - Тогда Меэритс сказала моему отцу, что в начале учебного года я была еще такая непосредственная и по-детски наивная, от меня, дескать, даже еще пахло ландышами… А, мол, теперь не узнаёт меня… Ну это было после той несчастной истории с прической. Но подумай, как красиво она умеет говорить, если хочет, — запах ландышей! Разве твой отец об этом не рассказывал?
     - Мой отец ушел от нас, когда мне был всего год. Откуда я могла это знать!
     - Извини!..
     - Ах, да что там! — засмеялся Тийт. — Но, по-моему, ты и теперь благоухаешь довольно сильно. И если не ландышем, то уж валерьяной наверняка!
     - Болван! Я не пользуюсь ни духами, ни валерьянкой!
     - Маарья! — Это окликнул Мярт, он стоял на другой стороне улицы. — Очень хорошо, я как раз шел, чтобы тебя встретить!
    Мярт словно и не видел Тийта.
     - Можно пойти в кино, — сказал Мярт. — Или тебе надо зайти сперва домой?
     - "Последняя реликвия"? А что? Это идея, и впрямь можно было бы посмотреть, — считал Тийт.
     - Я говорю с Маарьей, — холодно заметил Мярт.
     - А я говорю с тобой.
     - Я сегодня не могу, — соврала я: тетя как раз была в вечерней смене, и мне даже не требовалось спрашивать разрешения, чтобы пойти в кино. Мне было неловко стоять между двумя хмурыми парнями.
     - Да? Тогда я провожу тебя домой. Надо кое-что обсудить, — сказал Мярт.

   

     Но Тийт даже и не пошевелился.
     - У нас разговор не закончен, — сказал он.
    Будто молодые петухи.
     - Ну пошли все вместе, если вам по дороге, — попыталась я примирить их.
     - Я сказал, что мне надо поговорить с тобой, — объяснил Мярт.
     - А я сказал… — начал было Тийт, но Мярт не дал ему закончить:
     - Будь добр, иди своей дорогой.
     - Иди сам! — задирался Тийт.
     - Ох, господи! Уж не собираетесь ли вы затеять драку на улице?
    Искра раздора тлела с вечера «Кафе-клуб», когда Тийт танцевал со мной последний вальс (для моих ног в новых туфлях сплошное мучение!), но Мярт посреди танца похлопал возле нас в ладоши и сказал, что "богиня Победы" должна завершать вечер с победителем…
    Такая стычка может быть красивой и захватывающей в фильме или в книге, а на улице возникает лишь неловкость. Да, не хватало только Меэритс появиться в этой живой картине. Как ни странно, на сей раз она не появилась…
     - Ты, видно, плохо слышишь? — Мярт шагнул к Тийту.
    И тут наконец мне все это надоело.
     - Может быть, вам эта ситуация кажется ужасно романтической, — сказала я. — Но мне доводилось видать подобное уже и раньше. В лесу, на тетеревином току, если хотите знать. Тетерева точно так же сперва вытягивают шеи и угрожающе кричат: "Чуххуу!" — и это довольно забавно. Но когда они начинают бой, становится уже не до смеха. А кончается все это тем, что каким бы ободранным и жалким ни выглядел тетерев-победитель, тетерка, воркуя, выбирает его.
    Мярт усмехнулся.
     - Во! Но если вы тетерева, то я никакая не тетерка! Успеха вам!
    Я ни разу не обернулась, но отдала бы полцарства за зеркало. Наверное, эти петухи все-таки успокоились, потому что погони не последовало. Правда, душа болела: а вдруг Мярт теперь подумает, что я отношусь к Тийту и к нему одинаково? Конечно, Тийт был болваном, но доброжелательным, и как отправишь — иди своей дорогой — того, кто только что сказал тебе, что вырос без отца? Однако же что собирался сообщить мне Мярт с глазу на глаз?
    Весь вечер я читала "Войну и мир", но на душе у меня мира, покоя не было — время от времени возникало искушение пойти посмотреть "Последнюю реликвию", но, во-первых, я не знала, пошел ли Мярт в кино после того, что случилось, а во-вторых, было совершенно ясно, что сидеть в кинотеатре три сеанса подряд он не будет.
    На следующее утро Мярт поджидал меня у двери класса, чтобы сказать, что я поступила правильно. А Тийт ни в тот день, ни позже ни разу не напомнил об этом инциденте.
     - Можешь принять мои слова как извинение, — добавил Мярт и опять пригласил в кино.
    Стало быть, и он вчера не ходил смотреть фильм!
    Да, но я была упрямой! Прямо-таки чувствую, как краснею, когда думаю о своем противном упрямстве: не могла сказать Мярту, что это его личное дело — сажать ли в школьном парке можжевельник, дуб да хоть саксаул! И пробормотать при этом: "Можешь принять мои слова как извинение!"
    Странно было вот так лежать в незнакомом месте без сна и раздумывать. И вдруг я испугалась, что сюда в любую минуту могут прийти люди — пассажиры, а мы со Стийной как ненормальные в ночных рубашках поверх джинсов разлеглись на лавках!
     - Стийна! Стийна! Слышишь, вставай. Поезд может прийти!
    Стийна открыла один глаз.
     - Какой еще поезд?
     - Обычный, пассажирский. Ну! Вставай же!
    Я уже начала понимать ежеутреннее тетино отчаяние, когда она будит меня.
     - Слышишь, Стийна! «Фантом» идет!
    Стийна улыбнулась и потянулась сладко.
     - Ах, фантом? — переспросила она равнодушно. — Фантомов не существует!
    Наконец она все-таки села.
     - Начинается производственная гимнастика! — объявила я. — Ноги вверх — за шею! Ноги вверх — за шею!
    Я попыталась согнуть Стийну, но она увернулась и поставила скамью для ожидания торчком. В тот же миг приоткрылась дверь, в зал просунулась голова женщины в сером платке — и тут же раздался пронзительнейший вопль, какой мне когда-либо доводилось слышать. Дверь захлопнулась, и за окном послышался топот бегущих ног. Теперь уж Стийна окончательно проснулась. Мы быстро стянули с себя ночные рубашки, кинули их в сумки и удрали в кустарник за станцией. Там мы позволили себе немножко посмеяться над испугом несчастной старухи. Конечно, было от чего прийти в ужас, обнаружив в зале ожидания две непонятные фигуры в белых балахонах. Затем мы для конспирации немного изменили себе прически и как ни в чем не бывало пошли обратно на станцию. На наших скамейках уже сидели люди, а из открытого окошечка кассы смело смотрела та самая старуха в сером платке, которая полчаса назад удирала от нас со скоростью звука.