Скачать fb2
Весельчак

Весельчак


Горький Максим Весельчак

    А.М.Горький
    Весельчак
    В зеленоватую воду моря брошена- как желтый лоскут атласа - маленькая песчаная отмель; перед нею - на гаг - безбрежная стеклянная гладь, сзади нее - полоса ослепительно светлой воды, дальше - низенькие медные холмы берега, на холмах убогая поросль каких-то безымянных прутьев, а еще дальше, среди горячих песков,- грязные пятна строений рыбного завода.
    День такой яркий, что даже отсюда, с отмели, видно, как там, за версту, на холмах, сверкает серебряными искрами рыбья чешуя.
    Жарко - точно в бане; чайки, разморенные зноем, похожи на куриц; они бродят по отмели, раскрыв клювы, лениво распустив кривые крылья, и лишь изредка хрипло вскрикивают, задыхаясь. Едва слышно шумит и плещется вода, облизывая отмель низенькими, в четверть аршина, волнишками.
    Тихо, точно после великого несчастия, тихо и пусто.
    Изнывая от жары, на влажном песке растянулся, закрыв белесые глаза, сергачский человек Баринов, он ворчит, дремотно поучая меня:
    - В думах моих я все земли прошел, все моря переплыл; в думах моих я все грехи изведал...
    Я слушаю и не верю ему,- он человек робкий, на людях ведет себя подхалимом, а когда говорит с приказчиком завода, то у него дрожат ноги и голос ласково взвизгивает. Он мужчина ленивый, как буйвол, неустанно рассуждающий и чрезвычайно волосат; его плоское курносое лицо - в шерстяной маске песочного цвета, из широких, точно у верблюда, ноздрей торчат рыжие шерстинки, из ушей - тоже, голая, медная от загара грудь заросла, как у медведя, даже на суставах пальцев растут густые кустики волос. Ноги у него кривые, портновские, руки - длинны и толсты, как ноги; ему, должно быть, очень удобно ходить на четвереньках.
    Но это очень добродушный, очень смирный зверь; когда товарищи бьют его за лень и ротозейство, он, перекатываясь бочонком под ногами у них, только просит" не сердясь и не жалуясь:
    - Да будя, братцы, будя! Ну, побили, ну и ладно... Его лысая голова туго повязана красным; издали кажется, что череп его лишен кожи.
    - А в жизни я-пустой человек,- справедливо говорит он, не интересуясь, слушаю ли я его.- Пустой, как бубен, ударят -отвечаю, не трогают - молчу...
    Он как будто бредит, я тоже в полусне. Над нами очень синее небо, вокруг - зеленоватое море, как будто и под нами небо. А мы, на атласном куске отмели, висим в бездонной пустоте, точно па самолете-ковре.
    Но ковер-самолет неподвижен. И в душе тоже всё неподвижно.
    Версты за полторы впереди такая же отмель, как наша; ее было бы не видно в массе расплавленного, горячо сверкающего стекла, но по ней ходит темная фигура, будто плавая в воздухе. Это - наш третий товарищ, какой-то восточный человек, перс или армянин из Персии, его зовут Изет. По-русски он почти не говорит, но прекрасно понимает всё, что ему приказывают,- очень удобный человек.
    Нас, троих, послали с завода на отмель, чтобы снять с нее оставленные утром снасти, но Баринову и мне лень было ехать так далеко по жаре, мы залегли на ближайшую к берегу мель, а Изету приказали ехать за снастью; послушный, как смирная лошадь, он поехал.
    - Мне сорок пять годов минуло,- бредит Баринов, потягиваясь,- я столько всякой всячины видал, что иному губернатору и то хватит. А спроси меня - к чему все? Так я тебе этого не скажу. Томаша одна. А ты говоришь народ...
    Не на тем остановиться глазу в этой сверкающей пустоте; мозг растекается в ней, точно клок белой пены на теплой воде моря. И думать не о чем.
    Баринов? То, что он говорит, я уже слышал от него и от других. Все эти размышления о жизни только мертвят ее, вызывая в сердце досаду и тоску.
    Если, закрыв глаза, пролежать несколько минут неподвижно, то в каждом мускуле тела, в каждой точке его, начинаешь чувствовать неприятное расширение, таяние и как будто погружаешься в горячую бездонную пропасть. Так, должно быть, чувствует себя маленький кусочек крутого теста, брошенный в котел нагретой воды.
    Надув седые щеки, противно кричит старая чайка, две подруги косятся на нее злыми глазами и, тяжело расправив крылья, медленно летят в море,- их отражения влачатся по воде, как два лоскута шёлка.
    Там, в воздухе, над водою возится толстый, круглый Изет, подталкивая к лодке бочку.
    - У нас, на селе, был писарь Колобашкин,- рассказывает Баринов сам себе,- добрый человек, хоша заливной пьяница, Так он, бывало, говорил: "Надобно жить всем одинаково. Порите, говорит, мужики, друг друга чаще, когда все перепоретесь и будет вам друг дружку стыдно, начнете вы дружнее жить. Надо, говорит, всем в одном жить, хоть в стыде, лишь бы единодушно. А когда всякая крупинка сама по себе-каши не сваришь". Гляди-ка, кто идет?
    Он смотрит на берег, приложив ко лбу мохнатую лапу,- вдоль берега ходит, качается у самой воды какой-то человек и гасит ногами искры рыбьей чешуи.
    - Броду ищет. Крикни ему, правее бы шел, там гряда...
    Я молчу, не хочется кричать; молчит и Баринов. Становится все жарче; теплый, крепко соленый воздух тяжел и влажен, трудно дышать. На губах соль, хочется пить, а баклажка с простой водою в лодке. В море, у самой отмели, поблескивают серебряные сельди, они кажутся отражениями бескрылых птиц, плавающих в воздухе, невольно смотришь вверх, где, в синем зное, остановилось и плавится солнце.
    Человек нашел путь к нам - песчаную гриву, намытую весенними бурями; эта грива изогнулась, как французское S, ее нижний конец - островок, на котором мы лежим. В самом низком месте воды над нею - только под мышки.
    - Не наш,- говорит Баринов.
    Я верю ему, зрение у него морское.
    Человек вошел в воду и медленно двигается вперед, подняв локти, уходя всё глубже с каждым шагом, смешно расталкивая воду животом.
    - Персюк,- решает Баринов,
    Я вижу над водой темное бритое лицо, серые, коротко подстриженные усы, белые зубы, обнаженные улыбкой. На голове человека круглая валяная шапка, похожая на глиняный горшок, на плече у него висят синие штаны. Куртка тоже синяя, -а под нею белая рубаха, раскрытая на груди. Вода становится ниже, из нее вырастают медные ноги, блестя на солнце.
    - Здырясты! -еще издали кричит он, многократно кивая круглой головою.
    - Веселый,- заметил Баринов, улыбаясь.- Персюки - все эдакие, веселый народ, добряк. Глупые довольно, глупее ребенка. Обмануть персюка - легче всего!
    Человек вышел на мель, надел штаны, сдвинул шапку на затылок, обнаружив синий бритый лоб, и пошел к нам, вскрикивая:
    - Здырясты, здырясты!
    Он сухой, тощий, его черное лицо сплошь исписано мелкими морщинами, среди них весело сверкают в синеватых белках золотистые зрачки, глаза большие, миндалинами. Молодой он, должно быть, был очень красив. Гибко подогнув длинные ноги, он ловко присел на корточки, спрашивая:
    - Табака иесть?
    Вынул из-за пазухи пахучий кисет, черную трубку и протянул Баринову.
    Тот благосклонно принял угощение и, туго набивая трубку волокнистым, влажным табаком, заговорил:
    - Зачем пришла перса?
    Человек посмотрел, как Баринов тискает табак большим пальцем, усмехнулся и отнял у него трубку.
    - Не будит кури!
    Выковырял ком табаку и, снова набив трубку, подал Баринову.
    - Так будит.
    - Перса работа нанялась?
    - Работа,- кивнул головою гость.- Работа будит - чик!
    - Я говорю - веселый,- сказал Баринов, тоже усмехаясь.
    А перс посмотрел в море, где Изет возился у лодки, и, протянув туда руку, спросил:
    - Это - какой?
    - Ваша, вроде тебя.
    - Наша,- не то согласился, не то переспросил перс.
    - Изет зовут.
    Перс отрицательно мотнул головой.
    - Ему зовут Хасан.
    - Ну, как хошь.
    - Дыруг моя...
    - Друг? Так.
    Баринов усердно и неумело курил, заглатывая целые облака дыма и выпуская их длинной синей струею. Перс, улыбаясь, смотрел на него, тихонько напевал странную песню и зачем-то сгибал и разгибал правую руку. Тишина вокруг всё уплотнялась.
    - Сладкий табак, а крепок,- пробормотал Баринов, глядя на меня осовелыми глазами.- Индо в голову ударило...
    Он опрокинулся на спину и закрыл глаза.
    Несколько минут перс сидел неподвижно, точно уснув, только в его прищуренных глазах светились золотые искорки. Потом он сморщился, крепко вытер лицо свое ладонями, сложив их в пригоршни, посмотрел на ладони, точно в книгу, пошевелил губами и снова вытер лицо.
    И вдруг, закинув голову, выгнув кадык, он завыл негромко, но очень высоким, почти женским голосом:
    - Ай, яй, яй-ай-и!
    - Эк тебя прорвало,- дремотно сказал Баринов, перевернувшись спиной к солнцу, а перс, обняв колени руками, покачивался и выл, наполняя тишину тонким воплем.
    Там, на отмели, Изет, стоя по колени в воде, сталкивал лодку с песка,когда перс завыл, он взмахнул рукою и, выпрямившись, стал из-под локтя смотреть в нашу сторону.
    Перс толкнул меня плечом, говоря:
    - Слышаит!
    И, оскалив зубы, весело добавил:
    - Ему будет - чик!
    - Что такое чик?
    - Такой,- сказал перс, закатил глаза под лоб и всхрапнул, как лошадь.
    Это было смешно.
    Изет постоял, посмотрел, столкнул лодку, не торопясь, влез в нее с кормы,- стало видно, как лодка закачалась на гладкой воде, неотделимой от воздуха.
    А перс, прищурив глаза, снова тихонько запел воющую песнь; пел он горлом, с неожиданными повышениями до визга, странно захлебываясь звуком, капризна прерывая его ленивое течение. Эта песня еще более усугубляла знойную тоску пустого дня; ничему не мешая, ничего не будя, звуки и слова, чуждые мне, плыли, кап стая мелкой рыбы. Казалось, что песня давно уже звучит в тишине, всегда звучала в ней,- мелодия ее была неуловима и ускользала из памяти, не поддаваясь усилиям схватить ее. В светлой пустоте дергалась лодка, точно неуклюжая рыба с тонкими длинными плавниками; Изет едва греб, медленно опуская и поднимая весла.
    - Что ты поешь, о чем?-спросил я перса, когда мне надоело слушать его вой.
    Он тотчас же замолчал, оскалил зубы и охотно начал рассказывать:
    - Такой веселы пэсня - тасниф, наша зовут, тасниф!
    Но слов у него не хватило, он закрыл глаза, закачался и снова начал вопить:
    Ай-яй-яй-ай-и!
    Минэ нады иэхать Фарсиста-ан!
    Прервал пение, подмигнул мне и заговорил:
    - Нады, не нады, кто знайт? Алла знайт, человечка нэт знайт! Молодой баба остался дома, другой муж взял - не взял,- кто знайт? Скажи, добрый Джин, который моя друг, жены новый муж? Так поем тасниф. Шайтан шутит человечка плачит...
    Баринов пошевелился и сказал осуждающим тоном:
    - У них все песни про баб, больше ничего не знают, псы...
    А перс всё говорил, весело и бойко поблескивая глазами, путая незнакомые мне слова с изломанными русскими.
    - Нады иэхать Фарсистан,- не нады иэхать? Буду пить вино, буду обмануть дыруга и все люди,- такой тасниф! Дома человечка - умны, дорога глупы!
    Он засмеялся, крепко потирая руки, и вдруг, потемнев, задумался, замер, глядя в сверкающее зеркало моря.
    И я задумался, слагая его смешные слова в незатейливую песню.
    Я хочу делать хорошие дела...
    Ах, надо ехать в Фарсистан!
    Скажи, мой добрый Джин,
    Сколько беды и зла
    Готовит мне шайтан?
    У меня молодая жена...
    Люблю се мягкие колени!
    А мне надо ехать в Фарсистан!
    Скажи, добрый Джин,
    С кем жена мне изменит?
    У меня есть два друга,
    Скутно мне без них станет!
    Мне ведь надо ехать в Фарсистан.
    Скажи, добрый Джин,
    Который друг меня обманет?
    Ах, я человек смирный,
    А дорога мне не знакома...
    Как тут ехать в Фарсистан?
    Скажи, добрый Джин,
    Не умнее ли буду я дома?
    А не послать ли к шайтану
    Дела, друзей к жену?
    Не надо ехать в Фарсистан!
    Лучше я сам всех обману,
    А потом - напьюсь пьяный...
    Лодка подвинулась близко к мели, я вижу круглое, красное лицо угрюмого Изета, он сидит прямо, гребет не сгибая спины. Перс гибко встал на наги, пощупал рукою пазуху и легко пошел навстречу лодке.
    - Ну, надо и нам садиться да ехать,- сказал Баринов, потягиваясь так, что у него захрустели сухожилия.- А то погодим, пускай дружки поговорят...
    Изет выпрыгнул из лодки в воду и потел на берег, изогнувшись, спрятав руки за спину, а перс вдруг присел на корточки. Тогда Изет, остановясь на секунду, поправил шапку, провел ладонью по лицу и, стряхнув с нее пот, тоже смешно подогнул колени.
    - Эй, эй, дьяволы! - испуганно заорал Баринов, вскакивая на ноги, и торопливо бросил мне:
    - Драться хотят, негодяи! Эй, вы,- нельзя! Они ведь ножами!
    Да, в руках друзей, точно живые сельди, сверкали длинные тонкие ножи. Присев на корточки, напоминая тетеревей на току, они переступали с ноги на ногу, подпрыгивали, а Баринов, оглядываясь, тревожно бормотал:
    - Эх, палки нет - палкой бы их по башкам.
    Вдруг перс быстро сунулся всем телом вперед, а Изет крякнул, размахнул руками и упал на спину.
    - Куда? Зарежут!-крикнул Баринов, когда я побежал к лодке.
    Стоя на коленях, перс совал левой рукою нож в песок - сунет, вытащит и, вытерев лезвие полою куртки, снова сунет.
    - Что ты сделал? - спросил я.
    Он ответил, оскалив зубы, гладя нож пальцами:
    - Мы ему, собаку, давно искал.
    По правой руке его из-под рукава стекали алые струйки крови, кровь тяжелыми каплями падала на песок и исчезала, оставляя за собою ржавые пятна.
    Изет лежал на спине, спустив ноги в воду, плотно прижавшись щекою к влажному песку. Лицо у него побурело, тусклые глаза пристально смотрели на разжатый кулак откинутой руки и на нож около нее. Пальцы другой руки вцепились в песок, а толстые губы сердито надуты.
    - Серсэ нашол,- сказал перс, подмигнув мне.- Чик!
    Баринов осторожно, стороной, подобрался к лодке, влез в нее и закричал мне:
    - Едем, чёрт!
    Когда я, столкнув лодку, сел на весла, он, перевалившись на корму, начал злобно орать:
    - Погоди, свинья, вот мы сейчас тебя, злодея...
    Перс, стоя на коленях, весело кивал нам головой и вдруг звонко крикнул:
    - Прочай!
    Стянул с плеч куртку, рубаху и обнаружил длинную руку, красную по плечо,- она так ярко загорелась на солнце, точно была выкована из металла цвета крови.
    А всё кругом - снова как сон.
Top.Mail.Ru