Скачать fb2
Лили (Том 1)

Лили (Том 1)

Аннотация

    Молодой хозяин Даркстоуна, виконт Сэндаун, давно смирился с одиночеством, полагая, что у него уже никогда не может быть надежд на счастье. Но вот в его доме появилась новая служанка – слишком красивая, умная и гордая, что и вызвало пристрастный интерес ее хозяина. Лили – так зовут девушку – и виконта неудержимо влечет друг к другу, но слишком много тайн и подозрений лежит между ними… Сумеют ли эти двое преодолеть преграды, переступить через свои обиды, недоверие и обрести счастье, которого достойны?..



Патриция ГЭФНИ ЛИЛИ (Том 1)

Часть первая
СЛУЖАНКА

Глава 1

    Лили отдернула руку от раскалившейся докрасна ручки вертела и замахала пальцами в сизом от чада воздухе.
    – Ой-ей-ей! – взвизгнула она тихонько, чтобы не услыхали гости.
    Прижав обожженную руку к груди, девушка крепко зажмурила наполнившиеся слезами глаза. Чувство жгучей досады пронзило ее подобно острому клинку, на мгновение вытеснив даже боль. В такие минуты приходилось только сожалеть, что ей неизвестны более крепкие выражения.
    Окорок был погублен безвозвратно, даже жир на подставленной снизу сковородке превратился в засохшую корочку угля. Фанни, разумеется, нигде не было видно: двенадцатилетняя служанка, “мастерица на все руки”, должно быть, ушла домой, насадив мясо на вертел и поставив его на огонь. Очевидно, она полагала, что вертел будет вращать себя сам. “Бездельница на все руки” – вот как ее следует называть! – подумала Лили, кипя от возмущения. – Но, Боже милостивый, чем же прикажете их теперь кормить?"
    Она обмотала руку мокрым полотенцем и рукавом вытерла слезы. Проверять кладовую бесполезно: там не осталось ничего съестного, кроме пары яиц да банки лимонного маринада. Незваные гости, как никто, умеют опустошать кладовые, особенно если те и так не ломятся от изобилия. А теперь, спустя три обеда, два ужина и Бог знает сколько завтраков и полдников, кошелек Лили тоже был пуст.
    Ничего не поделаешь, придется им сказать. Кто знает, может, на сей раз они для разнообразия соизволят угостить ее обедом? Лили размотала полотенце, подула на вздувшийся волдырь, затянула потуже узлом на затылке свои непокорные темно-рыжие волосы, расправила плечи и поднялась по истертым каменным ступеням из подвала в гостиную на первом этаже. В дверях она помедлила. Прежнее раздражение мгновенно охватило ее с новой силой. С номером “Монитора” в руках, единственной городской газеты Лайм-Риджиса, преподобный Роджер Соме сидел у огня в старом кресле ее отца, поставив ноги в домашних туфлях на каминную решетку и потягивая бокал испанской мадеры. “Последний бокал мадеры, – мстительно отметила про себя Лили. – Хоть бы ему понравилось. Больше-то все равно нет и не будет. Любопытно, почему его Бог столь снисходительно взирает на пристрастие своего служителя к спиртному?” Впрочем, она тут, же одернула себя, напомнив, что не следует осуждать ближнего, но все же вынуждена была признать, что не испытывает симпатии к Сомсу, хотя он и доводится ей… Лили и сама не могла бы точно сказать кем. Соме приходился троюродным братом ее отцу, но означало ли это, что теперь он ее троюродный брат или все-таки четвероюродный, а может быть, внучатый дядюшка? Однако все это было не так уж и важно, суть дела заключалась в том, что Соме был ее единственным родственником, душеприказчиком и распорядителем имущества ее отца (если, конечно, наследство, состоящее главным образом из долгов, можно назвать имуществом), а главное – на ближайшие тринадцать месяцев – ее законным опекуном.
    Еще более туманным представлялось ей родство с Льюисом, сыном Сомса. Сейчас он расположился за ее небольшим письменным столом и торопливо водил по бумаге гусиным пером. Интересно, что он пишет? Проповедь? Трактат о благочестивом и богобоязненном поведении? И опять Лили одернула себя: у нее не было никакого права насмехаться над ним. Возможно, Соме и вправду лицемер (она еще не решила, так это или нет), но его сын Льюис – человек по-настоящему набожный, всей душой преданный церкви. Странно, но к нему она тоже не испытывала симпатии и ничего не могла с этим поделать.
    Преподобный Соме оторвал взгляд от газеты.
    – Ах это ты. Лили. Обед готов?
    – Кузен, – заикаясь, проговорила Лили, не в силах назвать его Роджером, хотя он не раз призывал ее к этому, – мне ужасно жаль, но в кухне.., кое-что случилось. Несчастье, понимаете? Обед испорчен, – призналась она, разводя руками.
    Искра раздражения промелькнула в его холодных серых глазах, но он искусно скрыл ее за полной понимания улыбкой.
    – Это не важно, дитя мое. Войди, прошу тебя, нам надо поговорить.
    "Как это возможно?” – в отчаянии спросила себя Лили. Двое суток они только то и делали, что разговаривали! Еще два дня назад она и не предполагала, что у нее есть два кузена в Эксетере, причем один из них по закону является ее опекуном. И вот теперь ее с бесцеремонным упорством принуждали к браку с человеком, которого она не только не любила, но которого даже и не знала. Может, она слишком вежлива с ними? Как вдолбить им, что “нет” означает “нет”?
    Лили с неохотой вошла в комнату, держа руки в карманах поношенного утреннего платьица.
    – Если это по поводу Льюиса и меня… Соме, крупный коренастый мужчина, весь какой-то квадратный, с крупными костистыми руками, поднялся с кресла. Тело у него было массивное, грубое, словно вырезанное из куска древесины. Нет, не вырезанное, а скорее вырубленное топором. Однако одежда на нем была дорогая и прекрасно сшитая; по мнению Лили, это невольное франтовство больше, чем что-либо другое, свидетельствовало о его искренней преданности служению униженным и обездоленным. Его седые волосы, разделенные посредине пробором, завитые и уложенные аккуратными небольшими колбасками, спускавшимися на уши, были сзади заплетены в косичку. Короткая толстая шея и тяжелый, с проступающей синеватой щетиной подбородок делали его похожим на быка. Даже зубы у него были квадратными.
    – Девичья скромность – свойство весьма похвальное, – объявил он, прерывая ее в своей громогласной, но в то же время тягучей и плавной манере проповедника (грешники, наверное, так и падают на колени при звуках этого голоса, подумала Лили, или живенько лезут в карман за пожертвованиями). – Природная сдержанность весьма к лицу юной христианке, ее следует всячески поощрять. Поверь, я очень ценю в тебе эти качества, однако мудрость и смирение являются еще более высокими добродетелями, и юная душа должна стремиться обрести их прежде, чем перед нею распахнутся врата рая. Идем, дорогая моя, настал час молитвы.
    Он протянул к ней крупные, покрытые волосами руки и наклонил голову.
    "Чтоб тебе сгореть!” – в сердцах подумала Лили.
    Она бросила взгляд на Льюиса, который в эту минуту как раз поднимался из-за стола, явно намереваясь присоединиться к ним в общей молитве. В груди у девушки медленно, точно солдат, неохотно подымающийся в атаку, заранее обреченную захлебнуться, закипало возмущение.
    – Кузен Роджер, боюсь, я невольно ввела вас в заблуждение. Клянусь, это вышло непреднамеренно, безо всякого злого умысла. Вы оказали мне большую честь, предложив вступить в брак с Льюисом, – тут она со смиренной (как ей хотелось надеяться) и умоляющей улыбкой повернулась к младшему из своих кузенов, – но этой свадьбе не бывать.
    – Почему?
    Соме буквально выпалил это слово. Может, он наконец-то потерял свое треклятое самообладание, выводившее ее из себя? Может, теперь им обоим удастся отбросить условности и поговорить начистоту?
    – Потому что мы друг другу не пара.
    – Почему?
    Вот это другой разговор! И все же вежливость стала для нее укоренившейся привычкой, от которой не так-то просто было отказаться.
    – Потому что я этого не стою. Льюис выше меня во всех отношениях и особенно в том, что касается духовности. Он заслуживает такой жены, которая дополняла бы его духовную сущность и поощряла к достижению новых высот. Ему нужна женщина, равная ему по положению, которая могла бы…
    – Лили, Лили, – перебил ее Соме, укоризненно покачивая своей крупной головой. – Ты рассуждаешь о том, что нужно Льюису, так, будто ответ на этот вопрос известен тебе лучше, чем Господу нашему. Но вопрос в том, что нужно тебе?
    "Деньги”, – подумала она. Ровно столько, чтобы протянуть, пока ей не исполнится двадцать один год. Тогда она вступит в права владения своим крошечным “состоянием” и сможет до конца дней жить пусть бедно, но зато своим умом, по своей воле, ни за кого не выходя замуж!
    – Вот видишь, у тебя нет ответа. Зато я знаю, что именно тебе нужно.
    – Неужели?
    Впервые в ее голосе послышалась дерзкая и непочтительная нотка, и Лили мысленно дала себе слово впредь ничего подобного не допускать. “Никогда не сжигай мостов” – такова была одна из заповедей ее отца, одна из немногих, которым можно было следовать в реальной жизни. Если она позволит усталости и раздражению взять над собой верх, ей ни за что не добиться своей цели, а именно сплавить этих господ из дома самым деликатным и учтивым, подобающим настоящей леди образом, чтобы у них не возникло и тени подозрения в том, что их выпроваживают. Ей очень хотелось, чтобы они уехали, но и сохранить с ними хорошие отношения было необходимо.
    – Что тебе нужно. Лили, гак это направляющая рука. То, чего – увы! – тебе так не хватало до сих пор в твоей жизни. Мой кузен оставил по себе возмутительную память. Когда твое упрямство заставляет меня терять терпение, я вспоминаю о том, какую жизнь тебе приходилось вести, и мой гнев пропадает: я тебя прощаю.
    Пальцы Лили невольно сжались в кулаки. Самодовольная скотина! Да как он смеет так отзываться о ее отце?
    – С настоящей минуты я намерен в полном смысле слова стать твоим опекуном, а главное – духовным наставником.
    Она предприняла еще одну отчаянную попытку овладеть собой.
    – Благодарю вас. Вы очень добры, и мне, конечно, необходимо.., духовное наставничество. Я совсем не против любых наставлений, какие вам угодно будет мне дать. Но что касается моего брака с Льюисом, честное слово, это просто невозможно. Мы с ним едва знакомы, мы только что встретились…
    – Поверь мне, дитя мое, у меня больше оснований судить об этом, чем у тебя. Но довольно разговоров, мы и так уже потратили слишком много времени. Меня ждет многочисленная паства, мои прихожане нуждаются в моем духовном и нравственном руководстве. Я могу остаться здесь только до завтрашнего вечера.
    Лили постаралась скрыть вспыхнувшую в сердце радость.
    – Нет никакого смысла откладывать свадьбу, – продолжал между тем Соме. – Завтра ты отправишься вместе с нами в мой дом в Эксетере (в конце концов, срок аренды этого дома все равно истекает через месяц). Через три недели состоится церковное оглашение, после чего можно венчаться. Церемония пройдет у меня дома. Разумеется, я сам ее проведу. Вы с Льюисом будете жить у нас в доме, по крайней мере первое время, пока не…
    – Кузен, прошу вас.., вы меня неверно поняли! Я не давала согласия на этот брак!
    Надменно-снисходительное выражение изменило ему лишь на мгновение.
    – Подумай, Лили, – вкрадчиво и тихо произнес Соме. – Что тебе еще остается? У тебя нет средств содержать себя, а стало быть, нет и иного выбора.
    "Ах ты, гнусный, самодовольный лицемер!..” – Лили опомнилась, набожно сложила руки и опустила взор долу.
    – Вы совершенно правы. Но я надеялась, что вы могли бы помочь мне несколько иным способом. Мои потребности очень скромны, я почти ничего не прошу. И мне известно, что вы человек щедрый. Если вы в качестве распорядителя имущества моего отца одолжите мне весьма незначительную сумму на любых приемлемых для вас условиях, пока его завещание не вступит в силу…
    – Ха!
    Она вскинула голову. Ей показалось, что в глазах у Сомса промелькнуло злорадное удовлетворение, словно он только что решил, что его вновь обретенная кузина ничем особенно не отличается от него самого. Но странное выражение тотчас же исчезло.
    – Речь сейчас идет не о моей щедрости, – возразил Соме. – Мы говорим о воле Божьей.
    Лили моргнула, чтобы скрыть досаду. Это уж ни в какие ворота не лезет!
    – Но мне казалось, что воля Божья в подобных делах – тайна за семью печатями для простых смертных.
    – Как правило – да. Но не в этом случае.
    – Но почему?
    – Потому что мне было видение. Господь явил мне образ воли Своей, и я ясно узрел всю уместность и правильность вашего союза с Льюисом. А теперь помолимся.
    Не обращая внимания на сопротивление, он взял Лили за обе руки, вложил одну из них в руку Льюису и опустился на колени. Льюис последовал его примеру, и Лили ничего другого не осталось, как тоже встать на колени на выношенном ковре перед камином. Рука Сомса, державшая ее обожженную руку, причиняла ей мучительную боль, но, когда она попыталась высвободить свою ладонь, он лишь сжал ее еще крепче.
    – Боже Всемогущий, к Тебе взываем! Обрати взор Твой на Лили Трихарн, ничтожную рабу Твою, и ниспошли ей мудрости познать волю Твою и смирение принять ее, не ропща. Яви ей ужасные последствия ее гордыни и греховность ее высокомерия и в бесконечном милосердии Своем даруй ей прощение. Открой этой женщине, недостойнейшей из дщерей Твоих, каково отмщение за грехи и воздаяние за себялюбие.
    Это было только начало, но Лили больше не слушала. Наконец Соме умолк. Она скосила глаза на Льюиса. Он склонил голову, его глаза были закрыты; подобно своему отцу, он, казалось, душой и телом погрузился в молитву. “Что у него на уме?” – с тоской спросила себя Лили, вглядываясь в его окаменевшее, лишенное всякого выражения лицо и упрямо сжатый рот. Как и его отец, Льюис выглядел тяжеловесным и неуклюжим, сходство между ними было просто разительным, хотя у сына волосы были подстрижены в кружок, как у простого работяги (правда, проливающего пот свой на нивах Господних). За то короткое время, что они были знакомы, он ни разу не обратился к ней прямо, да и вообще открывал рот лишь для того, чтобы вторить отцу. Лили поняла, что Льюис так же решительно настроен в пользу этого нелепого брака, как и Соме, но тем не менее он не выказал ни малейшей склонности к ней, ни как к другу, ни как к женщине. Почему же они настаивают на женитьбе? Отец оставил ей в наследство жалкие крохи, так что деньги тут ни при чем. Может, Сомсу и вправду было видение? Она слышала, что подобные вещи иногда случаются, но.., почему-то не могла заставить себя в это поверить.
    У Лили начала ныть поясница, а за нею и вся спина, лопатки свело судорогой. Громадная лапища Сомса еще крепче сжала ее ладонь. Девушка поморщилась, но решила перетерпеть: ей показалось, что он собирается вот-вот подняться с колен.
    Увы, она ошиблась.
    – О Боже, Ты источник мудрости и силы, – провозгласил Соме, после чего перечисление ее прегрешений возобновилось.
    Время от времени он останавливался, и в душе у нее вспыхивала надежда, что это уже конец, но всякий раз он вновь начинал с самого начала с неослабевающей силой, приводившей ее в замешательство. Вот часы на каминной полке пробили два. Наконец Лили поняла, что еще минута стояния на коленях, и ее кости просто не выдержат. Она испугалась, что вот-вот расплачется. В конце одной из затянувшихся пауз, прежде чем Соме успел выговорить что-то еще, помимо “Услышь нас, о Всемогущий…”, девушка выдернула руки из вспотевших от усердия ладоней отца и сына и, с трудом разминая затекшие ноги, поднялась с колен.
    – Прошу прощения, но все это бесполезно! Она прижала саднящую от ожога руку к груди, стараясь удержать слезы смущения, досады и боли. Оба они подняли к ней лица с совершенно одинаковым ошеломленным выражением, а Лили сделала шаг назад, чтобы быть от них подальше.
    – Мне очень жаль, но это невозможно. Я не могу выйти за вас замуж, Льюис: я не люблю вас, а вы не любите меня. Прошу вас, постарайтесь понять: ни к одному из вас я не хотела бы проявить неуважение, и.., и уж тем более по отношению к Господу. Но видение было вам, кузен Роджер, а не мне, и никакие наши молитвы не в силах этого изменить.
    Отец и сын медленно распрямили ноги, по-прежнему не сводя с нее глаз, и Лили ощутила необходимость продолжить свои объяснения.
    – Как служители церкви, вы знаете, что брак есть священный союз: в него нельзя вступать легкомысленно, не взвесив все заранее. И разве вы не согласны со мною в том, что между мужчиной и женщиной должно быть как можно больше общего, если им предстоит столь ответственный совместный шаг? Но меня с Льюисом, помимо уважения, надеюсь, взаимного, ничто больше…
    – Льюис, выйди из комнаты и оставь меня наедине с Лили.
    Лили широко раскрыла глаза от удивления. Даже Льюис казался огорошенным, но после минутного колебания повиновался и закрыл за собою дверь.
    Соме повернулся к ней. Лили ощутила всю силу его воли, направленную на нее, и постаралась встретить ее стойко. Мысль о Давиде и Голиафе пронеслась у нее в голове. Вообще-то библейские притчи нечасто приходили ей на ум, но сегодня выдался на редкость удачный для них день. Взгляд ее остановился на золотой булавке с бриллиантом, утонувшей в пене белоснежных кружев жабо Сомса. Несуразность этого украшения помогала ей видеть в нем обычного человека, а не живое воплощение Гласа Божьего, и Лили решила, что эта мысль поможет ей одержать победу в предстоящем поединке.
    Наконец Соме заговорил, его голос зазвучал тихо, даже обыденно, и это придавало словам кузена особенно зловещий смысл.
    – Ты должна выйти замуж за Льюиса, Лили. Такова воля Божья. Если ты откажешься, тебе придется об этом пожалеть, об этом я позабочусь. Такова жизнь.
    Лили сразу почувствовала угрозу.
    – Что же вы собираетесь делать? – спросила она, непроизвольно вытягивая руки по швам под его пристальным взглядом.
    – Даю тебе последний шанс. Ты выйдешь замуж за моего сына?
    – Прошу вас…
    – Ты выйдешь за него замуж? Она с трудом перевела дух, стараясь не дрогнуть под его грозным взором.
    – Я не могу, – тихо ответила Лили.
    Не сводя с нее глаз, Соме сунул руку в карман жилета. Тысяча зловещих предположений пронеслась у нее в голове, пока он доставал плоский кожаный бумажник и вытаскивал оттуда всю имевшуюся внутри наличность – толстую пачку банкнот.
    – Вам не удастся меня подкупить! Я не возьму денег, – возмутилась Лили.
    Он усмехнулся холодно и загадочно, потом, склонившись над каминной решеткой, принялся шевелить кочергой тлеющие угли, чтобы они разгорелись пожарче, и наконец, пока Лили следила за ним, открыв от изумления рот, бросил в огонь всю пачку. Она тотчас же задымилась.
    – Перестаньте, что вы?.. Ваши деньги! Преподобный Соме, что вы наделали?
    Девушка в ужасе подскочила к камину. Банкноты, лежавшие в самой середке, еще не занялись, может, ей удастся их спасти? Но он подтолкнул их кочергой, и они вспыхнули ярким пламенем. А потом ничего не осталось, даже пепла. Лили смотрела, не веря собственным глазам.
    – Льюис!
    Почти тотчас же дверь, ведущая в холл, отворилась, и ее младший кузен вошел в комнату.
    – Да, отец?
    – Пойди позови констебля. Лили украла все мои деньги. Больше семидесяти фунтов.
    Льюис не тронулся с места; судя по виду, он был поражен не меньше, чем сама Лили.
    – Но, отец… Разве это возможно? Вы уверены?
    – Я совершенно точно знаю, что это она. Сегодня утром я оставил бумажник на каминной полке. Он пуст – вот погляди. Здесь никого, кроме нас, не было, значит, это она, больше некому.
    Лили и Льюис заговорили одновременно.
    – Ступай! – громовым голосом приказал Соме, заглушая всяческие возражения. Льюис повернулся и вышел.
    "Это ужасный сон, – подумала Лили, услыхав, как открылась и вновь закрылась входная дверь. – Этого не может быть”.
    Соме сделал несколько шагов и встал между нею и дверью.
    – Вот теперь самое время переменить решение, Лили. Если ты это сделаешь, я просто скажу констеблю, что ошибся.
    – Вы не посмеете!
    – В противном случае я велю ему посадить тебя в колодки. Он выполнит приказ незамедлительно, одного моего слова будет довольно. И если по окончании суда тебя посадят в тюрьму или сошлют на каторгу, считай, что тебе повезло. Скорее всего тебя повесят.
    – Это и есть воля Божья?! – вскричала Лили. Возмущение в ее душе победило страх. – Да вы с ума сошли!
    – Это и есть воля Божья. Покайся, Лили Трихарн. Гордыня и тщеславие суть грехи твои тяжкие, за них душе твоей суждено вечно гореть в аду! – Его глаза сверкали, брызги слюны разлетались изо рта при каждом слове. – Покайся! На колени! Моли Бога о пощаде.
    Прежде чем она успела сделать хоть шаг, он схватил ее за плечи и силой заставил снова встать на колени, а следом за нею и сам плюхнулся на пол, крепко держа ее за руки, и начал молиться.
    Теперь в его голосе слышалось настоящее бешенство, слова превратились в завывания. Лили изо всех сил пыталась высвободить свои руки, но Соме их не отпускал. Ни о чем больше не думая, действуя по наитию, она впилась зубами в тыльную часть одной из здоровенных лапищ. Он прорычал ругательство и разжал руку. Ей удалось встать на ноги и распрямиться, но его пальцы, точно змеи, обвились вокруг ее лодыжки. Он резко дернул, и она упала прямо на него. Когда Лили закричала, Соме зажал ей рот широкой, как лопата, ладонью, и ей опять пришлось пустить в ход зубы. Он отдернул руку, а она, извернувшись, уперлась ему в грудь обеими руками и оттолкнула что было силы. Толчок застал Сомса в неустойчивом положении, пока он поднимался с пола. Проповедник покачнулся и рухнул, с глухим стуком ударившись о каминную полку. Лили поняла, что это и есть путь к спасению, вскочила на ноги и бросилась к двери.
    На полпути она остановилась и обернулась, пораженная тем, что он ее не преследует. Соме лежал, простертый на ковре у камина, глаза его были открыты, а по левому виску медленно стекала ярко-красная струйка крови.
    Лили закричала от ужаса.
    Больше всего на свете ей хотелось бежать отсюда со всех ног, однако она заставила себя вернуться и, опустившись на четвереньки рядом с ним, попыталась коснуться его шеи. Руки у нее так тряслись, что пришлось поддерживать одной рукой запястье другой. Пульс ясно прощупывался: сильный, хотя и неровный. После этого ее собственное сердце как будто забилось вновь.
    Ноги Сомса были неестественно подогнуты, словно подмяты его тяжелым телом. Лили распрямила и вытянула их, ужасаясь их свинцовой тяжести. Он дышал, но его лицо было пепельно-серым. Она осторожно потрясла его за плечо.
    – Кузен! Преподобный Соме!
    Никакого ответа. Очнется ли он? А может, он умирает? В любом случае теперь ее обвинят в покушении на убийство.
    Лили выпрямилась, обхватив себя руками, чтобы унять дрожь. Что же ей делать? Констебль вот-вот придет. Она, конечно, расскажет ему все как есть. Не может же он подумать, что она и в самом деле пыталась убить своего кузена? А вдруг он ей не поверит, что тогда? Если бы у нее были здесь близкие друзья или родственники, если бы хоть кто-нибудь мог замолвить за нее словечко! Девушка вытерла слезы, катившиеся по щекам.
    – Боже милостивый! – прошептала она, чувствуя, как внутри у нее волной поднимается панический страх, и опять наклонилась к кузену. – Боже, помоги мне!
    Несколько сильнейших ударов сотрясли входную дверь, и Лили выпрямилась, как будто ее хлестнули кнутом.
    – Откройте!
    Мужской голос, властный и грубый. Но они не смогут войти, пока она их не впустит, – дверь захлопнута. Лили, пятясь, вышла из комнаты, по-прежнему не сводя глаз с Сомса, словно ожидая, что даже сейчас он может в любую минуту вскочить и схватить ее. В темном холле она остановилась, прислушиваясь ко все более громкому и нетерпеливому стуку, доносившемуся снаружи. Одной мысли о людях, толпившихся за дверью, было довольно, чтобы приковать ее к месту.
    – Это полиция! Откройте, именем закона! Лили повернулась кругом, подхватила юбки и бросилась бежать.
    Вниз по ступеням в подвал и через кухню к черному ходу, выбивая паническую дробь каблучками по каменным плитам пола. Оказавшись за дверью, она опрометью кинулась через крошечный задний дворик в переулок. Бахрома шали зацепилась за петлю калитки: пришлось остановиться, чтобы ее распутать, удерживая рвущийся из груди крик отчаяния. Несколько детишек, прервав игру в кошки-мышки, уставились на нее, когда она торопливо прошмыгнула мимо.
    – Мисс Трихарн! – окликнул ее один из малышей, черноволосый мальчуган, привыкший видеть свою хорошенькую новую соседку с неизменной приветливой улыбкой на лице. Но она даже не оглянулась.
    Когда дети скрылись из виду, Лили вновь пустилась бегом. Незаметно для себя она очутилась в районе порта, в сплошном лабиринте темных переулков, совершенно ей незнакомых, и вскоре сбилась с пути. Вслед ей огрызались и лаяли собаки, гоня ее прочь со своей территории. Мужчины глазели на нее, но она упорно продвигалась вперед, опустив голову и стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Наконец она выбралась на широкую, оживленную и хорошо знакомую улицу. Яркий свет послеполуденного солнца ослепил ее. Лили покрыла голову шалью и решительным шагом направилась подальше от залива, глядя прямо перед собой и делая вид, будто спешит куда-то по важному делу. Стук собственного сердца казался ей оглушительным.
    Впереди она увидела вместительную карету, стоявшую у дверей трактира. Поравнявшись с нею, Лили поняла, что это почтовый дилижанс. Седовласый возница закинул наверх последний узел багажа и пнул сапогом заградительную решетку.
    – Погодите!
    Он замер и посмотрел на нее.
    – Возьмете еще одного пассажира?
    – Возьму, если без багажа.
    – У меня нет багажа…
    Она вдруг поникла. Денег у нее тоже нет! Но тут Лили вспомнила и сунула руку в карман платья.
    – У меня три с половиной шиллинга. Куда вы могли бы меня доставить?
    Он почесал бороду и прищурился.
    – Три с полтиной? До Бриджуотера хватит.
    – Бриджуотер… Это в Сомерсете?
    – Верно, – удивленно усмехнулся возница. – Можно сказать, на полпути отсюда до Бристоля, а там у меня конечная остановка.
    Лили больше не колебалась.
    – Ну так я поеду.
    Передав ему монеты, она отступила на шаг, а он опустил подножку, подсадил ее внутрь, поддерживая под локоть, и вновь захлопнул за нею дверцу. В полутьме кареты девушка едва различала пассажиров, подвинувшихся, чтобы дать ей место. И вот она уже сидит у окошка, расправляя складки на юбке и глядя на кирпичное здание на другой стороне улицы. Карета с внезапным толчком тронулась с места и покатила.

    ***

    – Не желаете чашку чаю с печеньем, милочка, пока лошадей перепрягают?
    Лили сделала вид, что обдумывает предложение.
    – М-м-м.., нет, спасибо большое, но мне не хочется. Я обедала всего час назад.
    Миссис Бикль, хозяйка “Белой коровы”, с улыбкой кивнула ей и поспешила предложить свои услуги другим посетителям. Лили прислонилась спиной к высокой деревянной скамье. Этим утром она съела только кусок хлеба с маслом. С той поры во рту у нее не было и маковой росинки. И зачем только она отдала кучеру все, не оставив себе хоть полпенса? Увы, теперь уже поздно плакать.
    Один из пассажиров дилижанса в течение всей поездки приглядывался к ней с явным интересом; она надеялась, что короткая остановка в Чарде отвлечет его от этого занятия, но ее расчеты не оправдались. Лили отвернулась к окну и выглянула наружу, лишь бы не замечать устремленного на нее исподтишка нескромного взгляда, в это время во двор, скрипя и дребезжа, въехала еще одна карета. Поскольку больше делать было нечего, девушка стала наблюдать за тем, как из нее вылезают путешественники. Только когда все они вышли и направились ко входу, ей в голову пришла мысль, что кто-то из них, возможно, ее разыскивает. Страх полоснул ее ножом, по коже побежали мурашки, а ладони вспотели. Однако пятеро путников, вошедших в общую залу постоялого двора, явно не были блюстителями порядка (по правде говоря, один или два из них походили скорее на его нарушителей), и Лили успокоилась.
    Они заняли свободные места, и миссис Бикль призвала на помощь мальчишку-подавальщика, чтобы обслужить новых посетителей. Двое из них, женщина средних лет и молодой человек, заняли стол рядом со скамейкой, на которой сидела Лили. От нечего делать она принялась рассматривать их, пораженная удивительным сходством не столько даже черт, сколько на редкость мрачного и угрюмого выражения, написанного на их лицах. Мать и сын? Тетка и племянник? Ну, кем бы они ни приходились друг другу, судя по их лицам, ни он, ни она за всю жизнь не знали ни минуты счастья, радости или веселья. А если и было такое, они под страхом смерти не сознались бы в этом. Тем не менее оба выглядели сытыми, опрятными, прилично одетыми: бедность никак не могла быть причиной их недовольства.
    Ход рассуждений Лили прервала миссис Бикль, решившая как раз в эту минуту проявить внимание к загадочной паре.
    – Вам бы чайку попить, не так ли, голубки? Ах вы, бедняжки, ведь до Пензанса еще полдня пути!
    Лили восхитилась профессиональным радушием миссис Бикль: меньше всего на свете мрачная пара за столом походила на пару голубков. Женщина была весьма дородной, с широкими плечами и без малейшего намека на шею. В ее темных волосах с обеих сторон выделялись две седые пряди: начинаясь у висков, они тянулись назад через всю голову и терялись в громадном пучке, туго стянутом на затылке. Лили почему-то сразу пришло на ум сравнение со скунсом. Или со змеей. Даже удивительное гостеприимство хозяйки трактира не заставило гостью расщедриться на ответную улыбку.
    – Мы не едем в Пензанс, – резко ответила она. – Мы сойдем в Тревите и будем там к полуночи. А теперь подайте нам к чаю ячменных лепешек вместо ваших сухих бисквитов да позаботьтесь, чтобы они были горячими, а не то я не стану платить.
    Молодой человек – массивный, черноглазый, как две капли воды похожий на свою спутницу – бросил взгляд на Лили, и она отвернулась, чтобы он не подумал, будто она нарочно подслушивает. Ей почему-то стало немного легче при мысли о том, что она не ошиблась в своей оценке: неожиданные соседи оказались людьми крайне несимпатичными, то есть в точности такими, какими показались ей с самого начала.
    Откинув голову на спинку скамьи, Лили задумалась о том, что же ей делать дальше. Ей никогда раньше не доводилось даже слышать о Бриджуотере, но через несколько часов предстояло там оказаться. В кармане у нее ни гроша, ее наверняка разыскивает полиция за кражу, возможно, за разбойное нападение, а может быть, и за убийство. Ни семьи, ни близких друзей… Последние десять лет им с отцом пришлось вести почти бродячую жизнь, кочуя с места на место, поэтому никаких прочных связей она завязать не сумела. Самым близким ей человеком оказалась миссис Траблфилд, жившая в соседнем доме, – но увы! – час назад Лили покинула Лайм-Риджис, а вместе с ним и свою добрую соседку.
    Правильно ли она поступила, сбежав из дому? Этот вопрос Лили задавала себе уже в двадцатый раз с тех пор, как заняла место в дилижансе. Если бы она осталась, может быть, они бы ей поверили. Она была порядочной девушкой и до сих пор не имела никаких неприятностей с полицией. Правда, ее отец порой попадал в поле зрения местных блюстителей порядка за мелкие правонарушения, но неужели же они ей это припомнят? Однако что толку теперь об этом гадать? Сделанного назад не воротишь. Побег будет служить неопровержимым доказательством ее вины, поэтому придется что-то предпринять на будущее. Но что именно? Как же ей…
    Ход ее мыслей прервался. Рассеянно уставившись взглядом в никуда, она поймала краем уха конец разговора, заставившего ее насторожиться.
    – ..боюсь, что вот так, с ходу, я не смогу назвать никого, кто мог бы вам подойти, – говорила миссис Бикль. – Да и зачем нанимать прислугу так далеко от дома? Разве там, где вы живете, нет подходящих девушек? Если дом вашего хозяина в Корнуолле, почему бы не поискать…
    – Потому что дом стоит на отшибе, а в округе никого не найти, кроме местных нерях, да и они через месяц-другой норовят уволиться. Хозяин очень разборчив и не потерпит потаскух в доме. Да я и спросила-то просто так, на всякий случай, – весьма нелюбезно буркнула в ответ дама с постной физиономией. – Я вовсе и не ждала, что вы действительно порекомендуете кого-то стоящего.
    Добродушная улыбка на этот раз изменила миссис Бикль, и, перед тем как покинуть комнату, она лишь слегка присела в самом небрежном из своих реверансов.
    Не успела она выйти за дверь, как Лили вскочила и последовала за нею.
    Хозяйку трактира девушка нашла в ее собственной маленькой гостиной, где та наливала чай какому-то старику, читавшему газету у камина. При виде Лили ее улыбка вновь вернулась на место.
    – Уборная позади дома, дорогуша, пройдите прямо через эту…
    – Миссис Бикль, я хочу просить вас об одной услуге. У меня нет денег, и вряд ли я сумею их раздобыть в скором будущем, поэтому не стану делать вид, будто прошу взаймы. Мне необходимо написать письмо. Это.., это очень срочно. Марка мне не нужна, только чернила и перо, ну и конверт, если у вас найдется…
    – Значит, вам нужен листок бумаги и перо?
    – Мне.., ну да.
    – Ну что ж, Бога ради, – с облегчением перевела дух миссис Бикль, радуясь, что речь не идет о чем-то большем. – Подите сюда, ангелочек. – Она подошла к стоявшему в дальнем углу комнаты письменному столу. – Тут темновато, я могу зажечь свечу, если хотите.
    – Нет, спасибо, я и так справлюсь. Огромное вам спасибо. Даже выразить не могу…
    – Какой вздор! Располагайтесь поудобнее и не торопитесь. Пишите себе на здоровье.
    Она ободряюще похлопала Лили по плечу и вышла.
    Девушка села за стол. Бумага была простая, без тиснения, но хорошего качества. Лили даже мечтать не могла о такой удаче. Она выбрала самое новое по виду перо, окунула его в чернильницу, вделанную в крышку стола, и после недолгого размышления принялась писать.
    "Лили Тр… – Она остановилась, не зная, как же ей себя назвать. “Тэ”, “эр”, а дальше? Легкая улыбка появилась у нее на губах, и перо вновь заскрипело по бумаге. – Лили Траблфилд работала у меня в услужении последние полтора года. За это время она проявила себя как послушная, честная и прилежная служанка, готовая выполнять любую работу по дому. Она увольняется, потому что, – в этом месте Лили опять остановилась и принялась задумчиво постукивать пером по губам, – я отправляюсь в путешествие на континент и вернусь не раньше чем через год, а Лили не хочет расставаться с домом на столь долгий срок. Подтверждаю, что она девушка благонравная и готовая услужить, трудолюбивая и необычайно смышленая для прислуги. Безоговорочно даю Лили лучшую рекомендацию”.
    Уж не перестаралась ли она? Может быть, но ей самой ужасно понравилось выражение “необычайно смышленая”. Сгорая от стыда. Лили поставила замысловатую роспись с росчерками и завитушками: “Доу. Леди Эстель Клэртон-Дэвис, маркиза Фроум”.
    Такая женщина действительно существовала, у нее был загородный дом неподалеку от Лайма, и Лили как-то раз видела ее роскошную, запряженную четверней карету, ожидавшую возвращения хозяйки у дверей ювелирного магазина Впрочем, она нашла остроумный способ избавиться от ее светлости, отправив маркизу в путешествие на континент, поэтому вероятность того, что кто-то напишет ей с просьбой подтвердить правдивость якобы выданной ею рекомендации, была невелика: на такой риск можно пойти. Лили посыпала написанное песком-серебрянкой и, выждав с минуту, сдула его прочь, а потом свернула листок конвертиком. Нет, так не пойдет, он выглядит слишком уж свежим, хрустящим, чистым. Она немного помяла его в руках, сложила вдвое, вчетверо, опять расправила и опять сложила. Вот так уже лучше. Лили сунула листок в карман и встала.
    Как она выглядит? Темно-синее платьице из недорогого хлопкового батиста было довольно поношенным, но все же не слишком ли оно изысканно для простой “прислуги за все”? Может, и так, но, с другой стороны, она же служила не где-нибудь, а в доме сиятельной маркизы Фроум! Впрочем, какая разница, ведь другого платья у нее все равно нет. Надо будет найти какой-то иной способ убедить обиженную на весь мир особу из Корнуолла, что она служанка. Лили расправила плечи и отправилась в обеденную залу.
    Ее там не было. Девушка торопливо заглянула во все уголки. Дама из Корнуолла бесследно исчезла.
    – Ну как, написали письмо, дорогуша? – обратилась к ней миссис Бикль.
    – Женщина в черном, та, что приехала в карете после нас, и с ней был мужчина помоложе…
    – Они уже вышли во двор, душечка. Карета на Пензанс вот-вот тронется. Вы ее догоните, если…
    Тут хозяйке пришлось умолкнуть, потому что Лили резко повернулась и опрометью бросилась к двери. На полпути она спохватилась и крикнула через плечо:
    – Спасибо за бумагу! Прощайте!
    Ошеломленная миссис Бикль подняла было руку, чтобы помахать, но Лили уже и след простыл.
    Молодой человек как раз подсаживал свою спутницу в карету.
    – О, миссис… Сударыня! Извините меня! – окликнула их Лили, бегом пересекая испещренный бесчисленными следами колес немощеный двор.
    Подбежав к карете, она остановилась, чтобы отдышаться. Пара из Корнуолла смотрела на нее так неприветливо, что Лили чуть было не пала духом, но все же набрала в грудь побольше воздуху и затараторила:
    – Прошу прощенья, сударыня, да вот я нечаянно услыхала, что вы говорили трактирщице, вот прямо сейчас; вот и подумала, а не возьмете ли вы меня в служанки, может, я подойду? У меня очень хороший отзыв от моей первой хозяйки, она сама мне сказала, что даст похвальный лист, а уж чистоту я страх как люблю, это у меня вроде как в крови от рожденья, и работать буду усердно. Хотите отзыв поглядеть?
    Ну что ж, это более или менее походило на ирландский акцент, по крайней мере, самой Лили очень хотелось в это верить. Не дожидаясь ответа, она вытащила из кармана свой конвертик и сунула в руки незнакомке, улыбаясь широкой, но почтительной улыбкой. Женщина ответила злобным взглядом, но Лили решила, что такое выражение присуще даме-скунсу от природы и пока еще не адресовано лично ей.
    Незнакомая дама с досадой повела массивным плечом и открыла конверт. Лили ждала, моля Бога, чтобы чернила успели высохнуть. Сама она тем временем осмелилась бросить взгляд исподлобья на молодого человека. Нет, это точно мать и сын, ничем иным подобное сходство объяснить невозможно. Правда, в отличие от своей матери, он улыбался. Но Лили совсем не понравилась его улыбка.
    Закончив чтение, женщина подняла голову. Глазки у нее были маленькие, черные, слегка навыкате, но сейчас они недоверчиво щурились. Лили тут же возобновила свой монолог.
    – Это ведь хороший отзыв, правда? Сама-то я не больно грамотная, – пояснила она с застенчивым смешком, – но хозяйка сама мне сказала, что он мне сослужит добрую службу, когда время придет.
    "Ой, это получилось как-то не очень по-ирландски”, – подумала она с беспокойством, запоздало сообразив, что затея с акцентом вообще была не слишком удачной. Ее отец был ирландцем по происхождению, но, прожив много лет в Англии, почти утратил навыки родной речи. Только иногда, выпив чересчур много виски, он вдруг ударялся в преувеличенно грубый ирландский акцент, и сейчас Лили положилась именно на смутные воспоминания об этом пьяном говоре в надежде провести своих нанимателей.
    – Сослужит, если он подлинный. Девушка раскрыла глаза от удивления.
    – О, мэм, он настоящий, вот как Бог свят… – Придержи язык! Как смеешь ты поминать имя Господа всуе, обращаясь ко мне? – Женщина-скунс затряслась от злости, ее бульдожьи глазки выкатились от возмущения. – Если хочешь у меня служить, я таких слов не потерплю! Что за дом содержала эта важная дама, у которой ты работала? Безбожный вертеп, раз из него выходят такие, как ты!
    – Ой, нет, мэм, не надо так думать! Я девушка порядочная, честное слово, вот только язык иногда меня подводит. Это все из-за моего дорогого покойного папаши. Сердце-то у него было доброе, но вот богохульник он был страшный. И вот теперь, когда я в беде, у меня выскакивают те самые слова, за которые я же его и бранила.
    – Так ты попала в беду?
    – Я… – Лили на мгновение задумалась. – Не то чтоб в беду, как вы могли подумать, но.., в общем, да, со мной беда приключилась. Поехала я в Аксминстер навестить свою старую подружку Фанни, она там работает в доме пастора, и вот пошли мы с ней прогуляться на ярмарку, а у меня там кошелек и срезали. Подчистую ограбили, карман вывернули наизнанку, будто наволочку! На том мой отпуск и кончился. Теперь приходится искать работу, да побыстрее. Может, вы меня все-таки возьмете, мэм?
    Толстый кучер обошел карету спереди и бросил на них нетерпеливый взгляд.
    – Прошу садиться, пора, я не могу больше ждать. Лили повернулась к своей предполагаемой нанимательнице с самой неотразимой улыбкой, однако эта дама была не из тех, кто может поддаться обаянию улыбки или позволить нетерпеливому вознице себя торопить.
    – Если я тебя найму, начнешь поломойкой. Плата – три шиллинга в месяц, а чепец и фартуки купишь сама. Работы много, по воскресеньям будешь ходить в церковь, к заутрене, учти, а не к обедне, раз в месяц – выходной на полдня. Меня зовут миссис Хау, я экономка в доме виконта, его имя – Дэвон Дарквелл, лорд Сэндаун. Это твое единственное платье?
    – У меня… Да, мэм.
    – На первое время сойдет, я полагаю. Можешь заплатить за проезд до Тревита?
    – Не могу!
    – Ну, стало быть, вычтем из твоего жалованья. – Пристально оглядывая Лили, миссис Хау рассеянно постукивала сложенным листком “рекомендации” по своим пальцам. – На вид ты не так уж сильна.
    – Нет, я крепкая. Вот увидите…
    – И если я еще хоть раз услышу от тебя богохульное слово, надаю оплеух и отправлю восвояси.
    – Вам не придется, я обе…
    – Полезай в карету, да поживее. Ты всех задерживаешь!

Глава 2

    Несмотря на все пережитые за день треволнения, несмотря на то, что на месте будущего перед нею зияла огромная черная дыра. Лили забылась беспокойным сном и продремала почти всю дорогу до Корнуолла. Усталость взяла свое, а забвение, как оказалось, имело по крайней мере два преимущества: во-первых, оно позволило ей держать при себе свой чудовищно неумелый ирландский акцент (надо же было так по-дурацки влипнуть!), а во-вторых, избавило ее, хотя бы на время пути, от давящего присутствия матери и сына Хау. В самом начале путешествия она сделала робкую попытку расспросить их о своем новом месте работы, но потерпела полный провал. Они направлялись в место под названием Даркстоун-Мэнор, и миссис Хау нехотя проронила сквозь зубы нечто невнятное о “хозяине”, которого именовала “его светлостью”, но помимо этого Лили ничего не удалось узнать. Запах моря становился все ощутимее по мере приближения к цели их путешествия, но она так и не смогла понять, к какому из берегов Корнуоллского полуострова они движутся: к Атлантике или к Ла-Маншу.
    Они достигли Тревита уже далеко за полночь; луна зашла, и все, что Лили смогла разглядеть, это небольшую деревню, чистенькую и погруженную в сон. Она вылезла из дилижанса, с трудом разминая затекшие от усталости и долгого пребывания в неподвижности ноги. Ей пришлось ждать, поеживаясь от холода, пока с крыши почтовой кареты снимали довольно внушительный багаж семейства Хау. Послышался шум. Обернувшись, Лили увидела изящную, хотя и нуждающуюся в мытье черную карету, громыхающую по направлению к ним по булыжной мостовой. По всей видимости, это был посланный за ними личный экипаж лорда Сэндауна. Измученная до предела, она влезла в экипаж, спрашивая себя, долго ли им ехать и хватит ли у нее сил продержаться еще хоть милю, прежде чем упасть замертво.
    Уже очень скоро карета въехала Через высокие, увенчанные сторожевой башенкой ворота в лесистый парк и неторопливо покатила по извилистой, усыпанной гравием аллее. Забыв об усталости. Лили с любопытством смотрела в окошко, но, кроме черных силуэтов деревьев, мелькавших за окном, ничего не увидела. Соленый запах моря стал как будто еще сильнее. В какой-то момент ей показалось, что впереди мелькнул свет, но крутой поворот дороги тотчас же скрыл его.
    – Спать будешь на чердаке, в кровати Лауди Ростарн, там есть место, – прервав молчание, заговорила миссис Хау. – Живо поднимайся наверх и сразу в постель, никаких разговоров. Ясно?
    Лили не привыкла выслушивать приказы и потому ответила не так проворно, как требовалось.
    – Да, мэм, – торопливо спохватилась она. Миссис Хау положила свою тяжелую руку на ручку двери. Через минуту карета остановилась, и она, не дожидаясь чьей-либо помощи, распахнула дверцу, сама опустила подножку и вышла.
    – После вас, – с наглой усмешкой проговорил сын по имени Трэйер.
    Она ступила на землю и остановилась на полукруглой, посыпанной мелким гравием площадке перед громадой трехэтажного, увенчанного надстройкой особняка. Закрывая собой полнеба, подобно грозному орлу, раскинувшему крылья, над нею нависали шестьдесят футов [1] корнуэльского гранита. Даркстоун [2]. Девушка прошептала это название вслух, подавленная его мрачной символичностью. Откуда-то через равные промежутки времени доносился шум прибоя. Лили осмотрелась вокруг. Едва различимые в свете звезд голые утесы тянулись насколько хватал глаз и, казалось, окружали ее со всех сторон. “Нервы разыгрались”, – одернула она себя, зябко кутаясь в тонкую шаль. И все же обманчивое впечатление не покидало ее.
    Колеблющийся свет факела падал на истертые каменные ступени, ведущие к массивной дубовой двери, укрепленной стальными поперечными брусьями. Ручкой двери служило громадное бронзовое кольцо. Семейство Хау все еще было занято своим багажом. Забыв обо всем. Лили направилась к двери. Ее как магнитом тянуло к свету, но едва она поставила ногу на нижнюю ступеньку крыльца, как сзади раздались торопливые, сердито хрустящие по гравию шаги.
    Миссис Хау схватила ее за локоть и резко повернула лицом к себе.
    – Ах ты, невежа! Наглая тварь! Куда это ты направляешься?
    – Я.., я растерялась, извините. Я не подумала…
    – Растерялась!
    На какой-то страшный миг Лили показалось, что экономка готова ее ударить, но та, хоть и с великим трудом, сдержала свой праведный гнев и указала на восточное крыло здания.
    – Вход для слуг вон там, за углом. Может, ее светлость в Лайме и позволяет служанкам пользоваться парадной дверью, но здесь, в Даркстоуне, мы ничего подобного не потерпим. Ну ничего, Лили Траблфилд, ты скоро поймешь, где твое место, а не то тебе придется об этом пожалеть.
    – Да, мэм. Прошу прощения, – произнесла Лили покаянным тоном, хотя внутри у нее все кипело от возмущения.
    Склонив голову, не оглядываясь на Трэйера и кучера, продолжавших возиться с багажом, она последовала за миссис Хау по вымощенной каменными плитами дорожке вокруг дома к заднему двору и ступеням, ведущим в подвал. Экономка открыла дверь и вплыла внутрь, Лили медленно брела за нею. Они очутились в темном коридоре, на противоположном конце которого виднелся слабый свети миссис Хау, завидев его, решительно двинулась вперед. Свет шел из кухни, громадного и гулкого, пустого в этот поздний час помещения. Всю дальнюю стену целиком занимал необъятный, выложенный кирпичом камин.
    – Доркас!
    Разбуженная окриком бледная худенькая девочка-подросток не старше двенадцати лет вздрогнула и, едва не свалившись, подскочила на стуле возле камина.
    – Ой, мэм, вы вернулись, я.., я не спала! – боязливо начала оправдываться она, вскочив со стула.
    – Лампа-то вся выгорела, а ты и не заметила, не так ли? Невежа! С одной свечкой нас встречаешь, а ведь я тебе говорила, в котором часу мы вернемся! Пошла вон, я завтра с тобой разберусь!
    – Да, мэм, – в ужасе пролепетала Доркас.
    Маленького роста, с мышиного цвета волосами и бледным личиком, с лихорадкой на губе, она торопливо прошмыгнула мимо Лили, бросив на нее мельком любопытный взгляд.
    – Завтра с утра будешь помогать Доркас, – изрекла миссис Хау, дернув плечом в сторону двери, ведущей в темное помещение судомойни. – Вычистишь каминную решетку и разожжешь огонь до прихода миссис Белт. В пять она начинает готовить завтрак. А теперь отправляйся спать. – Она взяла Лили за локоть и вывела ее обратно в темный коридор. – Служебная лестница вон в том конце, прямо по коридору. Комната Лауди на чердаке, первая дверь налево. Все, ступай.
    Лили уже прошла половину коридора, когда экономка крикнула ей вслед:
    – И чтоб завтра же чепец надела, а не то я обкромсаю твои космы!
    На ощупь продвигаясь в непроглядной тьме. Лили .: трудом проглотила слезы. “О, черт!” – прошептала она, больно стукнувшись локтем об угол стены, обшитой дубовой панелью. Первую ступеньку лестницы удалось обнаружить, только споткнувшись об нее. “Черт!” – повторила Лили, хватаясь за стену, и вдруг замерла: где-то высоко над ее головой раздался странный звук. Голос? Ну да, мужской голос, громкий и сердитый, а затем жуткий грохот.
    Преодолев последнюю ступеньку, она вышла на площадку первого этажа и выглянула из-за угла в просторный вестибюль с высоким потолком. В дальнем его конце находилась та самая дверь, которой миссис Хау запретила пользоваться, – большой парадный вход. Еще один коридор разделял холл надвое на полпути к парадному. Голоса – теперь их было два, один негодовал, другой успокаивал – доносились справа. Две огромные тени показались на стене и зашевелились в зыбком свете висящих в нише свечей. Девушка уже готова была отступить назад, на служебную лестницу, по которой поднялась сюда, однако тут вновь послышался первый голос. Разобрать слова ей не удавалось, но зато она ясно различила в бессвязных и гневных выкриках ноту неподдельного отчаяния, пронзившую ее насквозь. Не в силах сдвинуться с места, прижимаясь спиной к стене. Лили затаила дыхание и стала ждать.
    – О Боже, Кобб, она увезла его! Зачем? Зачем она отняла его у меня?
    Пьяным движением стряхнув с плеча руку сопровождавшего его мужчины и нетвердо держась на ногах, Дэвон Дарквелл, виконт Сэндаун, хозяин Даркстоун-Мэнор, ввалился в ярко освещенный вестибюль. Он остановился, пошатываясь, под незажженной центральной люстрой и сделал четыре больших глотка из хрустального графина с коньяком, который сжимал в левой руке. Французский коньяк, лучший контрабандный товар, ввезенный в страну его младшим братом, проскользнул в горло подобно теплому шелку, но сегодня и он не помогал: виконт пил беспрерывно с самого полудня, но так и не сумел напиться. Напиться как положено.
    Артур Кобб, его управляющий, протянул здоровую руку (вторая оканчивалась культей, скрытой в рукаве куртки) и проворчал:
    – Ну-ну, все в порядке, хватит куролесить. Сейчас я возьму…
    Дэвон отшатнулся и налитыми кровью глазами уставился в недоумении на отделанный черненым серебром охотничий пистолет у себя в правой руке. Он даже не помнил, как вынул его из ящика стола, но теперь вид оружия помог ему восстановить ход утерянной было мысли.
    – Жаль, что она умерла, – прохрипел он. – Если бы она не умерла, я бы сам ее убил.
    Чернобородый убавляющий нахмурился и вновь потянулся за пистолетом. Рука Дэвона крепче сжалась вокруг серебряной рукоятки. Он стоял, целиком погрузившись в хаос царивших в душе горечи и злобы, как вдруг его внимание привлек посторонний звук: чей-то тихий вздох. Он обернулся, вглядываясь в темноту, и увидел смутно белеющее лицо. Оно удалялось.
    – Стой!
    Бледное пятно замерло на секунду, а затем вновь стало уплывать.
    – Стой, я сказал!
    Неверными шагами Дэвон двинулся вперед. Неужели это женщина?
    – Эй, ты, а ну-ка поди сюда! – скомандовал он. Прошла минута, и вот неясная фигура стала робко, как будто неохотно приближаться, еле-еле передвигая ноги. Оказалось, что это молодая девушка с темными волосами и светлыми глазами. Он никогда ее раньше не видел.
    Девушка остановилась, и Дэвон понял, что больше она не сдвинется ни на шаг. Он кое-как заткнул пистолет за пояс и сам направился к ней, по дороге сняв со стены свечу в подсвечнике.
    – Ты кто такая? – спросил он, подойдя поближе и всматриваясь в нее в тусклом свете свечи.
    Лили сжала руки, чтобы не вскинуть их кверху, закрываясь, как щитом, от пристального взгляда выросшего перед нею великана. От него несло спиртным, казалось, он способен на все. Всклокоченные темно-каштановые волосы в беспорядке падали ему на воротник, домашняя куртка была измята, а усеянный винными пятнами шейный платок съехал на сторону. Лицо его было грозным, в устремленном на нее взгляде Лили прочла нечто такое, что заставило ее испугаться не на шутку.
    – Я – Лили, – ответила она тихо, собрав все свое мужество, и со страхом стала ждать, что будет дальше.
    Не спуская с нее глаз, Дэвон прищурился. В темно-синем платье она казалась особенно высокой и стройной. Бледное нежное личико. Губы тоже нежные, мягкие. Ласковые. Серо-зеленые глаза. В полутьме трудно было разобрать, какого цвета у нее волосы. Пока он рассматривал незнакомку, его ярость немного утихла под ее спокойным и ясным взглядом.
    – Правда? – переспросил хозяин дома, сам удивляясь тому, что к нему возвращается что-то, похожее на самообладание. – Ах да, я вижу сходство. Лилия. – Ему хотелось коснуться ее, убедиться, что ее белая кожа так же нежна на ощупь, как и на вид, но в одной руке у него был графин, а в другой подсвечник. – Что же ты делаешь в моем доме. Лили?
    "Пусть говорит, – подумал он, – пусть скажет все, что угодно”. Ему просто хотелось еще раз услышать ее голос.
    Лили вдруг поняла, что больше не испытывает страха. В обращенном к ней взгляде мужчины уже не было гнева, осталась только боль, в его голосе послышалась несколько странная, неожиданная при данных обстоятельствах мягкая почтительность.
    – Я – ваша новая служанка, сэр, – тихонько произнесла она.
    И тут же заметила, что его лицо вновь необъяснимым образом изменилось: теперь оно выражало лишь холодное презрение.
    Виконт Сэндаун сделал шаг назад.
    – Ну да, конечно, – сказал он, скривив губы в злой усмешке.
    Грохнув об пол тяжелым кованым подсвечником, Дэвон потянулся рукой за пояс. Девушка испуганно ахнула, и ему это понравилось. Кобб что-то пробормотал у него за спиной, но проворно отступил, когда виконт, повернувшись на каблуках, вскинул вверх пистолет, прищурился и спустил курок.
    Как валун, сорвавшийся с вершины утеса, громадная хрустальная люстра обрушилась прямо на натертый до блеска паркетный пол и с оглушительным треском разлетелась на куски. Лили ахнула, стараясь увернуться от летящих во все стороны осколков. Хозяин дома опять обернулся. Она увидала его лицо, искаженное какой-то невыразимой мукой, и отшатнулась. Он сделал шаг по направлению к ней, но в тот же миг долговязый чернобородый человек по имени Кобб выхватил у него пистолет.
    Дэвон зарычал, и Кобб приготовился защищаться, но вместо того, чтобы броситься вперед, хозяин вдруг оступился, с глухим стуком ударившись плечом о стену и тихим, бесстрастным голосом испуская ругательства. Его рука затряслась, когда он поднес графин ко рту. Кобб повернулся к Лили.
    – Ступай наверх, – процедил он сквозь зубы.
    – С какой стати? – Дэвон бросил на нее язвительный взгляд, вытирая рот рукавом. – Она же чертова служанка, не так ли? Вот пускай и приберется тут.
    Лили никак не могла унять дрожь. Она растерянно переводила взгляд с одного на другого, не зная, всерьез говорит хозяин или нет.
    – Иди, иди, – настойчиво повторил Кобб. – Где твоя комната?
    – Я.., я должна спать с кем-то по имени Лауди.
    – Вот и ступай себе. И ни слова о том, что видела, ни Лауди, ни кому другому, понятно? Держи язык за зубами.
    – Я никому не скажу, – обещала Лили.
    Она в последний раз оглянулась на Дэвона Дарквелла. Он осел на пол, бессильно свесив руки между колен и машинально сжимая горлышко опустевшего графина. Его голова откинулась к стене, взгляд был устремлен в пространство, в глазах ничего больше не было, кроме пустоты. Лили подхватила юбки и бросилась прочь.

    ***

    – Вообще-то меня зовут Лавдэй [3]. Лавдэй Ростарн. Правда, красиво? Только вот, сколько я себя помню, все всегда звали меня просто Лауди, тут уж никуда не денешься. Ты что, в этом и будешь спать?
    Лили оглядела свою поношенную тонкую сорочку.
    – Да, в этом.
    – Ну что ж, говорят, зима уже кончилась, хотя в здешних местах толком не знаешь, когда лето наступит А у тебя, как я погляжу, и одежки-то, почитай, нет никакой… И других башмаков тоже нету? Как же так?
    – Я.., ну… У меня все украли на ярмарке. Обобрали до нитки.
    Использовать ирландский акцент в разговоре с Лауди Ростарн оказалось делом почти что невозможным:
    Лили пыталась понять, о чем Лауди толкует ей на своем невообразимом корнуэльском диалекте. Да, из них выйдет славная парочка!
    – Да ты совсем из сил выбилась, бедняжечка! Задуй-ка свечку да полезай в кровать. Миссис Хау выдает всего по свечке в неделю на комнату, по воскресеньям, так что нам еще четыре дня сидеть с этим огарком, а тут темно, как в мешке с дерьмом, когда луны нет. Ты голодная? Эх, было у меня немного печенья, да я его съела.
    – Я была голодна, но сейчас мне уже все равно. Лили бросила последний взгляд на окрашенные клеевой краской стены и голый дощатый пол, на убогую разнокалиберную мебель, на тусклое зеркальце и потрескавшийся, с отбитыми краями таз для умывания. В комнате было холодно, каково же тут должно быть в феврале? Просыпаться, выбивая дробь зубами, находить покрытую коркой льда воду в тазу и замерзшее с вечера мокрое полотенце… Она задула свечу и забралась под одеяло в расшатанную железную кровать с четырьмя столбиками, два из которых были спилены, чтобы можно было втиснуть ее боком под скат крыши. Вокруг пахло сыростью, плесенью и гнилью. Матрац был комковатый и очень тощий. Лауди подтолкнула к ней половину жесткой подушки.
    – Спасибо, – прошептала Лили и задумалась о своей новой товарке.
    Сама она, наверное, не так приветливо встретила бы незваную гостью, если бы та вломилась в ее тесную комнатку и еще более тесную постель в третьем часу утра. Однако Лауди, казалось, искренне обрадовалась компании, и это навело Лили на мысль о том, что жизнь в громадном особняке, похожем на средневековый замок, может показаться молодой девушке очень одинокой. Семнадцатилетняя Лауди сообщила, что работает в Даркстоуне уже два года. Коротконогая, коренастенькая, с маленькой грудью и широкими бедрами, она казалась крепкой, гораздо крепче Лили. Ее черные волосы были коротко острижены и вились веселыми кудряшками вокруг живого, смышленого личика. Один из передних зубов был со щербинкой, и всякий раз, когда она улыбалась (а улыбалась она частенько), этот щербатый зуб придавал ей игривый и хитроватый вид. Лили с трудом понимала ее сильнейший корнуэльский акцент, имевший весьма мало общего даже с простонародным английским. К счастью, Лауди говорила медленно, с обдуманной неторопливостью, и это давало Лили время расшифровать только что произнесенную фразу еще до начала следующей.
    – Как тут работается? – прошептала Лили в темноте.
    На самом деле ей хотелось узнать, что представляет собой хозяин и часто ли происходят сцены, подобные той, которую ей только что довелось увидеть внизу, или же это случайность. Но оказалось, что у Лауди крепкий сон, она, видимо, не слышала ни пистолетных выстрелов, ни падающих люстр, а поскольку Лили дала слово человеку по имени Кобб, что ничего не скажет о происшедшем, она не могла задать прямой вопрос.
    – Ну.., не лучше, не хуже, чем в других местах, – Лауди зевнула и повернулась на бок. – Ты, главное, опасайся миссис Хау, она сущая ведьма. Да я лучше быка дразнить стану, чем ей хоть словечко поперек скажу.
    – А что она делает?
    – Бьет, вот что. Прюденс тут жила, ну служанка, что до тебя работала, так эта Хау так ее отделала, что руку ей сломала. А Сидони, судомойка, два года назад дело было, до меня еще, но мне говорили, что она упала в погреб да чуть не убилась. Хозяевам никто ни словечка не сказал, но внизу-то все знали, что это Хау. А была она, девчонка эта, Сидони, совсем сопливка, всего-то лет двенадцать!
    Лили лежала, не двигаясь, охваченная ужасом. В таких домах, стоящих на отшибе, всегда ходит множество легенд и слухов, твердила она себе, тут самая благоприятная почва для сплетен. Несомненно, Лауди преувеличивает.
    – А еще сторонись Трэйера, уж что он творит, так это похуже побоев.
    Вот этому нетрудно было поверить. Лауди издала еще один зевок, и Лили торопливо заговорила, пока ее усталая наперсница окончательно не погрузилась в сон:
    – А хозяин, что он за человек? Ему ведь трудно угодить. Миссис Хау говорила, что он очень разборчив в том, что касается слуг.
    Лауди презрительно фыркнула в ответ.
    – Ну и здорова же она врать! Да хозяин знать не знает, есть мы или нет, только о своей работе и думает!
    – О работе?
    – Вот-вот. Он богатый помещик, у него и рудники, и земли, и скот, и много чего еще. А раз миссис Хау врет, будто он разборчивый, так оно и понятно: надо же ей как-то скрыть, что служанки тут не задерживаются. Уходят одна за другой, вот что.
    – А ты почему не уходишь, Лауди?
    – Лопни моя печенка, куда ж я пойду?
    – Разве у тебя нет семьи?
    – Не, меня сюда взяли прямо из приюта. На какое-то время обе девушки умолкли. Лили решила, что Лауди уже спит, и заговорила тихо-тихо, чтобы ее не разбудить, если это так:
    – А хозяин бывает буйным?
    – Хозяин? Да нет, он просто бирюк. От него и слова-то не услышишь, не то чтоб чего еще. Говорят, от него жена сбежала, бросила его вроде как, да она и умерла уже.
    – Когда, Лауди? Когда это случилось?
    – Не знаю. Меня тут не было. У него брат есть, молодой хозяин, да только он не тут живет, а где-то в Девоншире, вроде бы с их матерью, а сюда приезжает, только когда товар есть. Говорят, он завтра приедет. Он контрабандист, у него свой корабль.
    Этому Лили решительно не поверила. Пока она обдумывала свой следующий вопрос, Лауди захрапела.
    Лили тоже закрыла глаза, беспокойно ворочаясь на жестком, неудобном тюфяке. Слава Богу, хоть клопов нет. Створчатое окно, должно быть, выходило на море, потому что в наступившей тишине явственно слышался таинственный шепот волн. Она попыталась привести свои мысли в порядок, но воспоминания путались, сменяясь у нее в голове, словно бесконечно тасуемая колода карт. Мысленным взором Лили видела, как ее кузен потягивает мадеру, сидя у огня и вытянув ноги на каминную решетку. Она видела лица детей, мимо которых проскользнула в переулок, видела, как Трэйер Хау грубо пялится на нее, и тотчас же вслед за этим – злобный взгляд его матери и две седые пряди в ее темных волосах.
    А потом перед ее мысленным взором, вытеснив все остальные воспоминания, возникло страдальческое, озлобленное лицо Дэвона Дарквелла. Какое странное тепло проступило в этом лице, когда он спросил: “Что же ты делаешь в моем доме. Лили?” Но потом он назвал ее чертовой служанкой. Вспомнит ли он ее, если они снова встретятся? Лили была твердо уверена лишь в одном: даже если она покинет этот дом прямо завтра, его лицо ей не суждено забыть до конца своих дней.

Глава 3

    В половине пятого утра, полусонная, едва не падая с ног от усталости и поеживаясь от холода. Лили умылась ледяной водой и кое-как оделась в полной темноте. Голые ступени служебной лестницы она нашла, пересчитав их одну за другой собственными боками, и спустилась на четыре узких марша в подвал, держась за стену. Доркас уже хлопотала в кухне, слабо освещенной фитилем лампы. Она велела Лили разжечь огонь в кухонном камине (причем стало ясно, что ей впервые за всю свою молодую жизнь приходится кому-то что-то приказывать), а потом еще два наверху – потому что утро выдалось холодное, – в столовой и в библиотеке хозяина. Лили дочиста вымела ложе кухонного камина, принесла ящик угля и принялась за дело.
    – Разве вы не хотите сначала почистить решетку, мисс? – робко спросила Доркас, подходя к ней сзади. – Надо обязательно, миссис Хау так: говорит. Все решетки каждое утро.
    – Ах да, я.., я забыла.
    Откинувшись на пятки, Лили внимательно осмотрела черную от копоти каминную решетку. Им с отцом порой приходилось в жизни туго, но никогда они не были настолько бедны, чтобы не позволить себе нанять хоть одну служанку. Она могла приготовить растопку и разжечь огонь в камине без всяких затруднений, но еще ни разу в жизни ей не доводилось самой чистить решетку.
    – Э-э-э.., гм… Доркас, как ее чистят?
    – Да разве вы не знаете? – Бесцветные глазки Доркас расширились от удивления.
    – Я прислуживала за столом у своей прежней хозяйки, понимаешь? Мне не приходилось чистить решетки.
    Это была глупейшая отговорка, но ничего более умного она с ходу придумать не сумела.
    На лице Доркас отразились в равной степени недоверие и испуг. Тем не менее она показала Лили, как чистить щеткой с графитом и полировать наждачной шкуркой решетку, щипцы и кочергу. Это была грязная, утомительная работа, отнимающая много времени. Переходя от одного камина к другому, а затем и к третьему, Лили все никак не могла уразуметь, какой смысл в том, что она делает. Что толку начищать каминную решетку до блеска, если вслед за этим приходится разжигать огонь и пускать все свои труды насмарку? Почему бы не чистить решетку хоть через день, а еще лучше раз в неделю?
    Поблизости, разумеется, не было никого, с кем она могла бы обсудить этот вопрос, но он приходил ей на ум снова и снова по мере того, как тянулось это бесконечное первое утро: поводов было предостаточно. Зачем мыть каменный пол в судомойне каждый день перед завтраком? Какой смысл каждое утро выбеливать ниши подвальных окон? И неужели бронзовые ручки, петли и накладки дверей нуждаются в ежедневной полировке?
    К половине восьмого она умирала с голоду и устала так, будто проработала полный день. Однако завтрак в столовой для слуг состоял всего-навсего из кусочка сыра и пресной лепешки, оставшихся после вчерашнего ужина, да кружки пива. Каждый кусочек показался Лили манной небесной, она ела так, словно сразу после завтрака ей предстояло умереть. Миссис Хау сидела во главе длинного деревянного стола под намалеванным на стене изречением, гласившим: “Чистота – залог благочестия”. В ее присутствии разговаривать было невозможно, разве что шепотом, почти украдкой. Стрингер, дворецкий, молча сидел на противоположном конце стола. Оба они не принимали участия в трапезе. Между ними – по старшинству, принцип которого оказался слишком сложным для понимания Лили, – располагались все остальные слуги: камердинер хозяина (это был Трэйер), повариха, горничные, поломойки, судомойки, поварята, конюх и два его помощника, кучер, три лакея, молочницы и прачки.
    Она поняла лишь, что занимает в этой иерархии самую низшую ступень. Преимущество такого положения заключалось в том, что ее ирландский акцент тоже мог еще немного отдохнуть за ненадобностью. Единственным сотрапезником, обратившим на нее внимание, оказался конюх, огненно-рыжий голубоглазый весельчак и плут по имени Гэйлин Маклиф. По его собственному признанию, во всем Корнуолле не найти другого парня, который так ловко управлялся бы с лошадками – четвероногими и двуногими, – как он сам. Лили его заигрывания показались чрезвычайно нелепыми и безобидными. Небольшого роста, жилистый и крепкий, он слегка косил на один глаз, но это его ничуть не портило, даже наоборот, только усиливало его привлекательность. Он был неотразим. Слушая его хвастливые байки, Лили почувствовала себя почти довольной жизнью, как вдруг заметила через стол нахмуренное и обиженное лицо Лауди. Ее жизнерадостное дружелюбие исчезло без следа, по всему было видно, что она ревнует. Поняв это, Лили умолкла и до самого окончания завтрака просидела, уткнувшись носом в тарелку.
    Остаток утра прошел в самых разнообразных хлопотах на кухне. Она получала робкие указания от Доркас и бесчисленные приказы от миссис Белт, острой на язык седовласой поварихи. Ближе к полудню миссис Хау зашла в судомойню, где Лили мыла посуду, и, трясясь от негодования, никак не вязавшегося с тяжестью проступка, сообщила ей, что она плохо вычистила каминную решетку в библиотеке и придется сделать это заново. Шатаясь от усталости, девушка вернулась в библиотеку, вооруженная щеткой и наждаком, и принялась за работу.
    Лауди нашла ее там четверть часа спустя.
    – Бог мой, да ты глянь на себя-то! Лицо у тебя – ну точь-в-точь как у лакея леди Алисии, но он-то арап, сроду такой. На, держи.
    Лили взяла скомканный носовой платок, который протягивала ей Лауди, и протерла щеки, с ужасом обнаружив на нем неимоверное количество жирной черной сажи.
    – Кто такая леди Алисия? – спросила она, вытирая почерневшие до локтей руки.
    – Приятельница хозяина. Приезжает иногда к гости вместе с его матерью. На, держи еще вот это.
    И Лауди протянула ей выцветший застиранный чепец с измочаленными завязками.
    – Ох, Лауди! Я расплачусь, как только смогу, честное слово.
    – Да ну тебя! Быстро побежали вниз, пока хозяин не вернулся.
    Работу низшей прислуги в барских покоях, как поняла Лили, полагалось заканчивать до обеда, чтобы, не дай Бог, не оскорбить неприглядным зрелищем взор кого-либо из “благородных” после часа дня.
    – Хау говорит, что тебе надо еще раз выбелить колодцы подвальных окон, утром, мол, не справилась, а потом вернуться сюда и закончить, – пояснила Лауди, глядя, как Лили прячет под чепцом свои темно-рыжие волосы. – Красивые у тебя волосы, – добавила она со вздохом, перебирая свои собственные короткие черные кудряшки.
    Лили вспомнила, как Гэйлин Маклиф флиртовал с нею за завтраком.
    – Вот и мой ухажер так считает, – вдохновенно солгала она, слишком поздно вспомнив, что ей положено быть ирландкой.
    – А у тебя есть ухажер?
    – Ну да, мы помолвлены.
    И опять лицо Лауди осветилось широчайшей щербатой улыбкой.
    – Ну что ж, – заметила она, ведя Лили вниз по черной лестнице, – это же отлично!
    Обед прошел так же безрадостно, как и завтрак. Лили казалось, что у нее не хватит сил подняться из-за стола. То, что с нею происходило, даже в самом бурном порыве фантазии уже никак нельзя было назвать приключением. Больше всего на свете ей хотелось прилечь где-нибудь хоть на несколько минут и закрыть глаза. Все тело ныло, взывая об отдыхе, кожа на ладонях была содрана, ногти обломались и почернели. Накопившаяся усталость была столь велика, что одной лишь еды не хватало для восстановления сил. Но ей еще предстояло белить ступени, щипать кур, лущить горох, чистить кухонную утварь и переделать еще тысячу дел для других слуг, каждый из которых был выше ее по положению. Единственный светлый момент за весь этот ужасный день наступил, когда работа наконец закончилась и ей позволили вымыться в прачечной, в последнем чане горячей воды, оставшемся после стирки. Лили воспользовалась случаем, чтобы вымыть голову и понежиться в горячей воде как можно дольше: ей было известно, что следующая возможность представится не раньше чем через неделю.
    Когда пришел час ужина (миска водянистого супа и селедка с ломтем хлеба), она потеряла аппетит, и ей пришлось усилием воли заставить себя проглотить застревающий в горле кусок соленой рыбы. Увы, до желанного отдыха было еще далеко. Каждый вечер слуги на час собирались в столовой, чтобы заняться починкой одежды и другими личными делами. Лауди объяснила ей шепотом, что уйти наверх нельзя, даже если бы у нее не осталось никаких дел, потому что миссис Хау заставляла всех слуг читать вечернюю молитву, которая начиналась не раньше девяти. В ожидании молитвы Лили заснула, тяжело привалившись к спинке жесткого стула и опустив голову на грудь.

    ***

    – Роза заболела, – объявила миссис Белт однажды утром неделю спустя, указывая на два покрытых салфетками подноса, стоявших на кухонном столе. – Отнеси-ка их хозяину и молодому хозяину да возвращайся поживее, поможешь мне месить тесто.
    – Вы хотите сказать.., в их комнаты?
    – Нет, в твою комнату. Не хочешь идти – вызови их сюда колокольчиком, может, они в кухне позавтракают?
    Девушка вспыхнула. Повариха славилась своим острым язычком, и Лили частенько становилась его мишенью. Она подхватила подносы и поспешила вон из кухни.
    Поднимаясь на второй этаж – по парадной лестнице, на которую ее раньше никогда не пускали, – Лили ощутила трепет и сама обругала себя за это. Она не видала хозяина со дня, вернее, с ночи своего приезда. Но не может же он быть пьян и буйствовать в половине девятого утра! Чего же ей бояться? Откуда взялся этот бессмысленный, глупый, совершенно нелепый страх? Она твердила себе об этом всю дорогу по пути к дверям комнаты, которую занимал, как ей сказали, мистер Дарквелл-младший. Поставив один из подносов на столик у двери. Лили робко постучала.
    – Да!
    – Завтрак, сэр, – объявила она, поправляя чепец.
    – Давайте его сюда!
    Значит, ей предлагается просто войти в комнату? В его голосе вроде бы прозвучало нетерпение. Она открыла дверь и вошла.
    И замерла, как соляной столб, открыв от изумления рот, не в силах отвести глаз от молодого хозяина, стоявшего к ней спиной в чем мать родила. Он взглянул на ее отражение в зеркале гардероба, перед которым брился, и бросил через плечо:
    – Спасибо, поставьте на кровать.
    Смысл его слов дошел до Лили в тот самый момент, когда он повернулся к ней лицом, не понимая, почему она медлит. Из груди у нее невольно вырвался какой-то звук, не крик, ну и, конечно, не визг, как она впоследствии уверяла сама себя, просто возглас. Потом она сделала то единственное, что была в состоянии сделать: опустила поднос на первую попавшуюся на глаза горизонтальную поверхность (к счастью, ею оказалась именно кровать), повернулась спиной к голому мистеру Дарквеллу и пустилась наутек. В тот момент, когда дверь закрылась, вслед ей раздался взрыв веселого хохота.
    Лили остановилась в пустом коридоре. Щеки у нее пылали, перед глазами поминутно всплывала только что пережитая сцена. В этом была и смешная сторона: целую неделю ей хотелось хоть одним глазком взглянуть на молодого хозяина, и все без толку, а теперь, после того как она увидела его обнаженного с головы до пят, при новой встрече она вряд ли узнала бы его в лицо. Лили очень старалась последовать его примеру и посмеяться над случившимся, посмеяться хотя бы над собой, взглянуть на все, как на своего рода наглядный урок: ей ведь никогда раньше не доводилось видеть обнаженного мужчину. Но она ощущала лишь тревогу и страх. Шутки шутками, а урок еще не кончился: ей предстояло отнести еще один поднос. А что, если в эту минуту сам хозяин пребывает на той же стадии утреннего туалета, что и его младший брат? По причинам, ей самой неизвестным, одна мысль о подобной перспективе вселяла в нее суеверный ужас.
    Пройдя по коридору в противоположную сторону от лестницы и поминутно твердя, что нельзя вести себя как ребенок. Лили сумела немного успокоиться. И все же ей понадобилось все ее мужество, чтобы поднять руку и тихонько постучать. Никакого ответа. Она еще раз коснулась двери костяшками пальцев, сама едва расслышав производимый при этом звук, потом нетерпеливо передернула плечами и постучала громче.
    – Войдите!
    Девушка вздрогнула так сильно, что посуда и приборы на подносе задребезжали, закрыла глаза, толкнула дверь и застыла на пороге.
    – В чем дело?
    Она приоткрыла один глаз и нерешительно осмотрела комнату. Из груди Лили вырвался вздох облегчения, потому что хозяин сидел за столом одетый в строгий черный костюм, хмуро уставившись на нее сквозь очки в стальной оправе.
    – О, доброе утро, сэр, – заторопилась Лили, послав ему приветственную улыбку Он не ответил. Его комната, как она успела заметить, была обставлена очень скромно, даже скудно, и в ней царил безупречный порядок, вот только постель была еще не убрана. Она поставила поднос на кровать (интересно, почему один вид смятых простыней привел ее в такое смятение?) и собралась уходить.
    – Да не туда, сюда, – он указал на крышку стола, поверх бумаг, над которыми работал.
    Как солидно и чопорно он выглядит, сидя за столом в камзоле, жилете и белой рубашке с жабо, выпрямив спину и расправив плечи, подумала Лили.
    – Да-да, сэр, – она неуклюже присела, вновь подхватила поднос и перенесла его к столу.
    Посуда зазвенела, а хозяин еще больше нахмурился. Стремясь вернуть себе его доброе расположение, Лили решила налить ему первую чашку, но он потянулся к чайнику в тот же самый момент, и их руки столкнулись. Чайник перевернулся.
    – О, черт!
    Продолжая чертыхаться, он сорвал очки, вскочил из-за с гола и замахал в воздухе ошпаренными пальцами.
    Его прямые каштановые волосы сегодня были аккуратно причесаны и собраны в косичку, оставляя открытым гордое лицо с крупными, но тонко вылепленными чертами. Выразительное лицо, подумала Лили, но в то же время замкнутое и настороженное: губы крепко сжаты, глаза цвета насыщенной бирюзы нахмурены, две глубокие впадины на скулах опускаются вниз к самым уголкам губ. Она заметила, что, несмотря на высокий рост и мощное, борцовское сложение, он двигается со скупой, крадущейся грацией, говорившей, как ей показалось, об особой скрытности характера, словно ему приходилось постоянно прятать от других какое-то страшное переживание, грозящее вот-вот выплеснуться наружу.
    Лили в смятении закусила губу.
    – О, сэр, прошу прощения! Это все я виновата. Неловкая, как медведь. Вам очень больно?
    Всмотревшись, Дэвон узнал ее и даже припомнил ее имя, серьезные серо-голубые глаза, излучавшие доброту, которую он заметил еще той ночью, и ощутил невольное волнение. И так же, как тогда, отшатнулся в гневе.
    – Ты ирландка, – заметил он сухо.
    Она внимательно заглянула ему в лицо, предполагая, что он раскусил ее обман, но увидела лишь хмурую гримасу.
    – Да, это так.
    Слова дались ей с большим трудом: Лили до смерти не хотелось притворяться и использовать свой фальшивый ирландский акцент в разговоре с Дэвоном Дарквеллом. Он умен и проницателен, он быстро выведет ее на чистую воду. Но дело было не только в этом. А в чем же тогда? Она не хотела лгать ему. Открытие потрясло ее.
    – Ты меня боишься?
    – Нет.
    Как ни странно, это было правдой.
    Такой ответ его не удовлетворил. Ему вовсе не требовалось доверие этой девчонки, этой служанки. И все же он произнес с горькой улыбкой:
    – Отлично. Выстрелы у нас – редкость. Я вполне безобиден.
    – Да, конечно, сэр, – пробормотала она в ответ. Услыхав нерешительность в ее словах, Дэвон удивленно поднял бровь. В поношенном платье, в стоптанных старых туфлях и истрепанном донельзя чепце, эта девушка тем не менее совсем не походила на служанку. Что-то такое было в ее лице… Может быть, кожа? Слишком гладкая, слишком свежая.., здоровая. А может быть, глаза? Серо-зеленые, ясные, с живым и зорким взглядом, они недвусмысленно говорили о том, что ее мысли заняты вовсе не сервировкой завтрака… Он резко отвернулся от нее.
    – В чем дело? Разве тебе нечем заняться?
    – Да, сэр…
    – Вот и займись своим делом, – велел ей Дэвон с раздражением, поразившим даже его самого.
    Лили на секунду задержала на нем взгляд, потом пересекла комнату и неслышно затворила за собою дверь.
    Дэвон сел за стол и отхлебнул глоток остывающего чая. Мысли беспорядочно крутились у него в голове, словно рыбы, попавшие в невод, и только одно соображение не вызывало никаких сомнений: девушка по имени Лили могла быть кем угодно, но только не служанкой.

Глава 4

    – Кофе! – приказал молодой хозяин. – Большой кофейник, да поживее.
    Девушка поклонилась и вновь скрылась за дверью.
    – В чем дело? – продолжал он. – Что ты на меня уставился?
    Дэвон проследил взглядом за Клейтоном. Тот плюхнулся на тахту и прикрыл глаза рукой.
    – Когда ты где-то пропадаешь до самого утра, – сухо ответил старший брат, – приятно знать, что ты всего лишь напился в стельку, а не натворил чего-то еще более дурацкого.
    "Какой же я лицемер”, – подумал Дэвон с горькой полуулыбкой. Не далее как неделю назад он сам напился в стельку, причем сделал это сознательно и хладнокровно. Пятая годовщина смерти жены показалась ему отличным предлогом, чтобы вытащить пистолет и устроить в доме тир.
    Клей потер переносицу и застонал.
    – Честное слово, это все ром. Мы его пили у Джона Полтрейна. Подумать только, он уплатил таможенный сбор за такое пойло! Зато я выиграл у него в мушку двадцать гиней, так что все-таки есть Бог на свете.
    Дэвон не ответил на его вымученно-дерзкую улыбку.
    – Ну я не знаю, какого черта ты корчишь из себя праведника. Ты тоже не спал всю ночь! Я сам видел у тебя свет, когда наконец завалился в дом. Вся разница между нами в том, что я пью с друзьями, а ты напиваешься в одиночку.
    И без того суровое лицо старшего брата помрачнело еще больше, и Клей виновато опустил глаза, сожалея о своих словах.
    – Тебе бы следовало поехать с нами, – продолжал он через минуту, переходя на прежний легкомысленный тон. – Мы потом отправились в “Осиное гнездо”.
    Дэвон сложил пальцы домиком под подбородком и хмыкнул безо всякого интереса.
    – Там появилась новая девица, Дэв: есть на что посмотреть, есть за что подержаться. Весит, наверное, больше, чем я. Ее зовут Евлалия. Я не шучу! – Клей радостно рассмеялся, увидев, что Дэвон наконец-то выдавил из себя что-то похожее на улыбку. – Почему бы тебе не повеселиться с нами? Джон и Саймон каждый раз о тебе спрашивают. Тебе понравится, ей-Богу, понравится!
    Лорд Сэндаун встал из-за заваленного бумагами стола и, подойдя к застекленным от пола до потолка дверям на террасу, расположенным между двумя высокими шкафами, распахнул их настежь. Комната сразу же наполнилась приглушенным шумом морского прибоя. Стая куликов с пронзительным свистом пронеслась над берегом.
    – Да нет, не думаю, – ответил он, неподвижно остановившись в дверях и загораживая открывающийся вид широко расправленными плечами Горничная вернулась с кофейником. Дэвон выждал, пока она не вышла из комнаты, а Клей тем временем вытянулся на тахте во весь рост, поставив чашку с блюдцем на живот.
    – Ты обдумал то, о чем мы говорили раньше? – спросил Дэвон.
    Клей тотчас же напрягся, и его настороженное выражение заставило старшего брата саркастически выгнуть бровь:
    – Да я уж вижу, что нет.
    – Я был занят.
    Бровь поднялась еще выше.
    – Черт возьми, Дэв, я еще слишком молод, чтобы похоронить себя на руднике!
    – Я же не прошу тебя спускаться в забой! Я хочу, чтобы ты управлял рудником.
    – Для этого я тоже слишком молод.
    – Но не слишком молод, чтобы рисковать своей глупой башкой, перевозя контрабандный коньяк! Клей согнул колени и скрестил руки на груди.
    – Я тебя умоляю, не будем начинать все сначала. Ни одному из нас не выиграть этот бой. Дэвон с трудом перевел дух.
    – Я тоже не хочу ссориться.
    Это было правдой. Если бы он начал спорить и настаивать на своем, если бы слишком сильно надавил на брата, Клей мог запросто уехать и продолжить свою безумную авантюру с контрабандой из какой-нибудь скрытой от посторонних глаз бухты на побережье. Лучше уж иметь его тут, под боком, где можно оказывать на него хоть какое-то влияние. Видит Бог, оно не слишком велико.
    Клей попытался развеять его сомнения.
    – Послушай, я же ничем не рискую, уверяю тебя. Люди у меня опытные, к тому же они преданы мне душой и телом, а уж быстрее моего шлюпа нет ничего на всем Ла-Манше. – Его лицо осветилось неотразимой мальчишеской улыбкой. – Пойми, Дэв, это же забава! Мне чертовски весело!
    – Вот посмотрим, как ты будешь веселиться, когда тебя повесят.
    – Да им в жизни меня не поймать!
    – Дурак ты, Клей. Ты ведь только того и ждешь, чтобы эта чертова луна пошла на ущерб, не так ли?
    – Нет, – виновато соврал Клей. – Я просто приехал тебя навестить, ты же мой единственный брат. Дэвон презрительно фыркнул.
    – Если бы ты нуждался в деньгах, это еще можно было бы хоть как-то понять.
    – Ну.., может, мне они и не нужны, но тут в округе полно нуждающихся, – с достоинством возразил Клей.
    – Ах, да, я было и забыл. Ты же у нас филантроп и занимаешься контрабандой исключительно в благотворительных целях.
    – Так оно и есть. Во всяком случае, отчасти. – Клей опять весело рассмеялся. – Я этим занимаюсь ради острых ощущений.
    – А также ради славы.
    – Ну и что? Ничего тут смешного нет. Женщины находят меня неотразимым. Терпение Дэвона лопнуло.
    – Разрази меня гром, тебе же двадцать три года, а ты ведешь себя как дитя малое! Рано или поздно тебя поймают, это лишь вопрос времени.
    – Да не поймают они меня! Таможенные суда ползают, как улитки, ты бы их видел! Никогда им не догнать “Паучка”! И я спрятал его, знаешь где?
    – Ради Бога, Клей, я не хочу знать! – перебил его Дэвон, с отвращением качая головой. – Тебя поймают на суше, это самое слабое твое место. Акцизные чиновники рыщут повсюду, и у них полно платных осведомителей. Никому доверять нельзя. Интересно, каким образом ты превращаешь контрабандный товар в деньги для бедняков? Ты же запросто попадешься на перепродаже! – предупредил он, угрожающе наставив на брата указательный палец. – О тебе чирикают все воробьи на всех окрестных крышах! Таможенникам нужно только одно: застать тебя на месте преступления.
    – Они меня не застукают ни на море, ни на суше, – самоуверенно заявил Клей. – У меня есть посредник. Это он занимается перепродажей.
    – Кто это? Нет, погоди, я не хочу знать. Дэвон не смог сдержать улыбку, и Клей, увидев ее, радостно рассмеялся. Немного помедлив, старший брат неохотно спросил:
    – Ты ему вполне доверяешь.., этому посреднику?
    – Да, конечно. Безоговорочно. Да брось, Дэв, не надо обо мне беспокоиться, даром только время потеряешь.
    Дэвон прислонился к дверному косяку.
    – Как бы мне хотелось, чтобы ты образумился! Почему бы тебе не поработать у меня? Я подарю тебе этот чертов рудник, если хочешь.
    Клей поморщился.
    – Расскажи это Фрэнсису Моргану.
    – Он работает на меня. А мог бы работать и на тебя.
    – Черта с два! Мы друг друга терпеть не можем.
    – Да, я знаю. Не могу только понять почему.
    – Да ну его к черту! Хлыщ с поджатым задом!
    – Вовсе нет. Но даже если и так, какая разница? Ты что-то еще против него имеешь?
    – Что толку об этом говорить? К тому же ты ведь собирался продать ему долю!
    – Ну, это пока еще только планы. Если ты будешь управлять рудником, я завтра же передам его тебе. В полное владение.
    Клей поднялся с дивана и потянулся.
    – Но ты же сам только что признал, что деньги мне не нужны.
    Лицо старшего брата окаменело.
    – Человек обязан работать.
    – Ты слишком много работаешь, – устало бросил в ответ Клей: ему надоело обороняться. – Может быть, я и шалопай, зато ты впадаешь в другую крайность. Никуда не ездишь, шагу не хочешь ступить за ворота Даркстоуна. Вспомни, когда ты в последний раз переступал порог нашего лондонского дома? Ты не навещал матушку в Девоншире с прошлого Рождества! Не думаешь же ты в самом деле, что тут все развалится, стоит тебе отлучиться на пару недель? Кобб прекрасно справится в твое отсутствие.
    Дэвон промолчал, и Клей воинственно сунул руки в карманы.
    – Я прекрасно понимаю, зачем ты здесь торчишь, – продолжал он упрямо. – Точь-в-точь как наш отец.
    – Правда? – бесцветным голосом спросил Дэвон. – Чем же я на него так похож?
    – Как и отец, ты остаешься здесь из-за моря. Матушка говорит, что море приносило ему успокоение. Помогало сохранить рассудок.
    Дэвон медленно повернул голову и выглянул в окно, туда, где зубчатые утесы замыкали собою парк, уступами спускавшийся к морю, а дальше виднелась сверкающая на солнце гладь воды и синева неба. Да, он не может жить без моря. Вряд ли это чрезмерная плата за сохранение рассудка. Нельзя сказать, что он многого требует от жизни.
    – Кстати, о матушке, – Клей вдруг заторопился и заговорил подозрительно беспечным тоном, – она собирается вскоре тебя навестить. И на сей раз привезет с собой Алисию.
    Дэвон тяжело вздохнул и скрестил руки на груди.
    – Ну почему бы тебе на ней не жениться и не положить конец их страданиям?
    – А почему бы тебе на ней не жениться?
    – Мне? – Клей пришел в ужас. – Ты должен жениться первым, ты же старший.
    И тут же, спохватившись, он покраснел и опустил голову.
    Дэвон скрипнул зубами, но сдержался и проговорил спокойно, даже небрежно:
    – Извини, я уже был женат, и если ты будешь ждать, пока я женюсь во второй раз, то так и останешься бобылем.
    – Значит, мы оба останемся закоренелыми холостяками. Это еще не худший исход.
    – Да, наверное.
    Дэвон бросил на брата теплый взгляд, и Клей ответил ему любящей улыбкой.
    Внимание братьев привлек какой-то шум в дверях.
    – Заходи, Кобб, – сказал Дэвон высокому чернобородому управляющему, увидев, что тот замешкался на пороге.
    – Не хотел вас беспокоить.
    – Все в порядке, мы с Клеем уже закончили.
    – Как поживаешь, Кобб? – вставил Клей, кивая управляющему в знак приветствия.
    – Жив-здоров, сэр, большое спасибо.
    – Съездишь со мной сегодня в Лаксулиан? – спросил Дэвон. – Я хочу, чтоб ты взглянул на стадо Оди Тревиска. Он продает половину своих баранов.
    – Съезжу. – Кобб потоптался на месте, теребя пальцами единственной руки широкие поля своей шляпы. – Вчера у Росса Минторпа несчастье стряслось, – сказал он.
    – Что за несчастье?
    – Его овцы сломали ограду с северной стороны. Две дюжины свалились с утеса и потонули, остальных спасла его собака.
    – Он был пьян?
    – Точно не скажу.
    – Понятно. Хорошо, я с ним переговорю.
    – Как вам будет угодно. Флетчер говорит, хмелесушилку починить надо. На прошлой неделе дождь был, так у нее крыша потекла.
    – Доброе утро, Дэвон, – раздался новый голос. Хозяин дома обернулся.
    – Фрэнсис! Я думал, мы до обеда не увидимся. Что-то не в порядке на руднике?
    Фрэнсис Морган вошел в комнату, перебросив через плечо свою щегольскую трость черного дерева.
    – Нет-нет. Не хочу показаться нескромным, но я как раз хотел сказать, что удалось наладить механический насос в новом разрезе, и он теперь работает отлично. Все дело было в подшипниках, как я и говорил. Нет, я пришел потолковать о сегодняшних торгах в Труро. О, привет, Клей, извини, я тебя не сразу заметил.
    Клей не сделал никакой попытки подняться.
    – Фрэнсис, – протянул он в виде приветствия, оглядев высокую изящную фигуру управляющего рудником от начищенных до блеска сапог до белоснежного галстука и пудреного парика, а затем пренебрежительно опустил глаза и загородился газетным листом.
    – Есть затруднения? – спросил Дэвон, подходя к Фрэнсису.
    – Надеюсь, что нет, но прежде, чем начнется подача заявок, мне бы хотелось обсудить с тобой один план, который я придумал.
    – Одну минутку. Кобб, мы закончили?
    – Да вроде бы. Зайду с вами вместе к Минторпу, если хотите. В десять вам удобно?
    – Да, прекрасно. Встретимся у ворот.
    – Погоди, Кобб, я пойду с тобой, – Клей поднялся с дивана. – Увидимся, Дэв.
    Он небрежно кивнул на прощание Фрэнсису Моргану, и тот ответил тем же.
    Клей и Кобб в дружеском молчании вместе дошли до конюшни. Там они расстались. Кобб направился к хмелесушилке, а Клей вошел в конюшню и кликнул конюха:
    – Маклиф! Ты здесь? Гэйлин, мальчик мой, ты дома?
    Услышав шум позади себя в дверях конюшни, он обернулся.
    В дверях стояла Лили.
    Она вспыхнула, разглядев в полутьме просторного амбара, кто перед нею, а многозначительная ухмылка Клея лишь усугубила ее смущение. Стыдно было вспомнить, как этим утром она стояла перед ним в спальне дура дурой. Слава Богу, тут как раз из своей каморки рядом с кладовой, где хранилась упряжь, показался Маклиф и отвлек от нее внимание Клея. Больше всего на свете Лили хотелось бежать со всех ног, но Лауди поручила ей доставить старшему конюху послание чрезвычайной важности, да к тому же еще секретное. Поэтому девушка вжалась спиной в стенку ближайшего стойла и постаралась сделаться как можно менее заметной, пока мистер Дарквелл-младший велел Маклифу седлать Тэмера, своего любимого жеребца.
    Ожидая своей очереди. Лили исподтишка изучала его. Хотя между братьями Дарквелл, несомненно, имелось определенное фамильное сходство, в сущности, они сильно отличались друг от друга. Молодой хозяин был ниже ростом и более хрупкого сложения, а его мягкие волосы казались светлее, чем у старшего брата, но дело было даже не в этом. Главное отличие, решила она, заключалось в манере держать себя. Лицо Клейтона было простым и открытым, а движения – небрежными, даже ленивыми. Дэвон Дарквелл, напротив, держался замкнуто и сухо, он был угрюм, мрачен, и его манеру никак нельзя было назвать небрежной или ленивой, а лицо – открытым. Словно едкая кислота прожгла две глубокие складки в уголках его рта. За внешней холодностью Лили различала в его бирюзовых глазах безысходное отчаяние.
    Когда Клей подошел поближе и улыбнулся ей, девушка сообразила, что слишком пристально его разглядывает.
    – Еще раз с добрым утром, – сказал он приветливо.
    – Доброе утро, сэр, – и она присела в запоздалом реверансе.
    – Я вижу, ты наконец оправилась от потрясения.
    Лили почувствовала, что опять краснеет, и посетовала на себя.
    – Стараюсь, сэр. Это его позабавило.
    – Как тебя зовут?
    – Лили Траблфилд.
    Клей засмеялся и обрадовался, когда она улыбнулась в ответ.
    – Откуда ты взялась. Лили Траблфилд?
    – Из Килдэра, говоришь?
    – Да, сэр.
    Казалось, он что-то хотел заметить по этому поводу или, хуже того, спросить, и она поторопилась отвлечь его внимание.
    – Это ваш конь? Какой красавец!
    Уловка сработала: Клей отвернулся от нее и принялся наблюдать за тем, как Маклиф седлает его великолепного серого жеребца-трехлетку.
    – Это точно. Я собираюсь записать его на скачки в Эпсоме через месяц.
    – На милю с четвертью?
    – Возможно. Или на полторы мили.
    – Только полегче на Таттенемском повороте! [5] Там такой крутой спуск – тяжеловато для молодой лошадки. Но, по-моему, он хороший ходок.
    Тут она поняла, что сказала лишнее, но было уже поздно. Клей уставился ей в лицо, не скрывая своего изумления, Маклиф, забыв продеть удила в зубы лошади, тоже повернулся, чтобы взглянуть на нее.
    Лили смущенно откашлялась.
    – Папаша у меня был большой дока по этой части. Брал меня с собой в Донкастер и в Ньюмаркет.., ну и в другие места.
    – Он участвовал в скачках?
    – Да нет, сам он в скачках не участвовал, но страсть как любил пари держать. И больше всего ему везло на проигрыш, понимаете? – честно призналась она. – Но был случай, когда его двухлеточка взяла главный приз Сент-Леджера [6]. Двадцать пять гиней.
    Лили улыбнулась, вспоминая, как это было. Она тогда пыталась уговорить отца пустить выигрыш на оплату части долгов, но ей это не удалось: два дня он пропьянствовал с приятелями в какой-то таверне в Паркхилле, отмечая победу, и спустил все до последнего фартинга.
    Клей и Маклиф обменялись взглядами. Конюх взял лошадь под уздцы и вывел во двор. Не обращая внимания на деревянную подставку. Клей прямо с земли легко вскочил в седло и обернулся, чтобы еще раз взглянуть на Лили, стоявшую в дверях.
    – Я собираюсь на “Таттерсоллз” [7] в августе, мисс Лили Траблфилд. Хотите поехать со мной? Поможете мне выбрать парочку крепких гунтеров [8].
    Она засмеялась.
    – Вернемся к этому разговору ближе к августу, мистер Дарквелл, я не могу так далеко заглядывать вперед.
    – Что ж, может быть, – он с усмешкой подмигнул ей, повернул жеребца и пустил его легкой рысцой, а затем быстро перешел в галоп.
    Маклиф подошел к Лили, одарив ее задорной щербатой ухмылкой. Она улыбнулась в ответ. Ей никак не удавалось понять, каким именно глазом он на нее смотрит при разговоре. Обычно его правый глаз косил немного в сторону, но стоило ей повнимательнее заглянуть в левый, как тот тоже начинал куда-то уплывать, зато правый вставал на место и начинал смотреть прямо, приводя Лили в полное замешательство. Ей не раз приходило в голову, что Маклиф делает это нарочно.
    – Как поживаете, Гэйлин? – спросила она приветливо.
    – Неплохо, спасибо за заботу. А вы как, мисс Лили?
    – Отлично. У меня для вас весточка от Лауди.
    Маклиф старательно разыграл сцену глубокого разочарования.
    – У-У-У, а я-то думал, от вас самой, прекрасная барышня.
    Она шутливо вздернула плечико.
    – Лауди говорит, что может встретиться с вами у озера после ужина, но только на часок. Физиономия Гэйлина просияла.
    – Скажите ей, что я приду. – Тут он опять вспомнил о своей репутации сердцееда и изобразил на лице игривую улыбочку. – А вам не хотелось бы прогуляться к озеру, а, мисс Лили?
    – Нет, мистер Маклиф, я туда не пойду.
    – Жаль, жаль. Уж мы бы втроем вскипятили это озеро, а? – Гэйлин оперся рукой о стенку за ее плечом и наклонился к ней близко-близко. – А что же эта старая перечница повариха готовит мне сегодня на обед? Уж это вы мне скажете, а, сердце мое?
    Лили дерзко улыбнулась. Если бы Лауди не принимала все так близко к сердцу, она с удовольствием бы пококетничала с Гэйлином Маклифом.
    – Телячьи отбивные в комнату миссис Хау, а для остальных рагу из макрели с картошкой.
    – Черта с два!
    Лили опять было рассмеялась, но тут заметила двух мужчин, приближавшихся со стороны дома. Это были Фрэнсис Морган и сам хозяин.
    Странное предчувствий заставило ее отпрянуть в сторону от руки Маклифа, упиравшейся в дверь конюшенного амбара, и только потом ей пришло в голову, что в этом движении было что-то виноватое. Хозяин и управляющий рудником прошли мимо. Фрэнсис Морган был занят разговором и не заметил ее, зато острый взгляд хозяина прошелся по ней точно граблями. Лили не сомневалась, что Дэвон Дарквелл посмотрел на нее с презрением, – видимо, решив, что у нее шашни с конюхом.
    Она поймала себя на мысли, что ей хочется броситься за ним следом и объяснить, что к чему. Лили перебила Маклифа на полуслове и извинилась, объяснив свой внезапный уход тем, что экономка станет ее бранить, если она немедленно не вернется к работе. Попрощавшись, она поспешила обратно к дому. В тот же день миссис Хау заставила ее мыть стены судомойни в наказание за самовольную отлучку.

Глава 5

    Не в силах произнести ни слова, Лили стерла с верхней губы капельки пота и что-то промычала в знак согласия. Она сидела в постели, прислонившись к изголовью. Ложиться не хотелось, несмотря на усталость: отсыревшие простыни пахли плесенью и липли к коже. Через раскрытое окно донесся перезвон часов из библиотеки, расположенной двумя этажами ниже. Пробило полночь.
    Лауди встала на колени на стул под окном, положив локти на подоконник, и уставилась на полную луну.
    – Как ты думаешь, может, Гэйлин тоже смотрит сейчас на небо и видит эту самую луну?
    Попытавшись вообразить такую картину. Лили не могла не улыбнуться про себя, подумав, каким же именно глазом Гэйлин смотрит на луну.
    – Наверное, он уже видит третий сон, да и нам с тобой пора бы спать. – Лили давно уже оставила попытки использовать ирландский акцент в разговоре с Лауди; она даже придумала историю себе в оправдание: будто бы ей пришлось сбежать от жестокого опекуна и прикинуться ирландкой в надежде, что это поможет ей сойти за опытную служанку. Однако такой рассказ прозвучал неубедительно даже в ее собственных ушах. Впрочем, Лауди не выразила никаких сомнений.
    В животе у нее вдруг заурчало так громко, что Лауди услыхала с другого конца комнаты.
    – Лили! – воскликнула она, и ее простенькое личико засветилось торжеством. – Я же сегодня утром стащила для нас яблоко из буфетной! Чуть было не забыла!
    – Благослови тебя Господь, Лауди, тащи его сюда, пока я еще не околела с голоду!
    Лауди вытащила украденное лакомство из кармана фартука и подошла к постели. Да, Лили проделала немалый путь: еще месяц назад ей легче было бы пойти на виселицу, чем украсть хоть медный грош у своего злейшего врага. Теперь же ежедневное воровство Лауди, таскавшей из буфета то яблоко, то кусок бисквита, представлялось ей суровой необходимостью, обыденным и закономерным подвигом выживания: вот так солдат на поле боя, не стыдясь и не раздумывая, стреляет в своих врагов, чтобы не быть убитым самому. Лили впилась зубами в честно поделенный пополам трофей, наслаждаясь терпким яблочным соком, брызнувшим в рот, и мурлыча от удовольствия.
    – Мне начинает казаться, что краденые яблоки слаще обычных, – вздохнула она, закрыв глаза для полноты ощущений.
    – Уж это точно, – с набитым ртом подтвердила Лауди.
    – И все-таки ты ужасно рискуешь. Если миссис Хау тебя поймает, ты можешь потерять работу.
    – Небось не поймает. Не бери в голову. Ты с ней говорила сегодня? Насчет аванса?
    – Да.
    – Ну и как? Она отказала?
    – Да.
    – Я так и знала!
    Лили откинулась на подушку, вспоминая свой разговор с миссис Хау, произошедший несколькими часами ранее. Она очень тщательно выбрала время в надежде, что экономка будет в наилучшем расположении духа, когда уютно устроится в своей собственной маленькой гостиной после ужина, состоявшего (в отличие от перловой похлебки и пирога с ливером, которыми довольствовались все остальные слуги) из копченой лососины, жареной бараньей лопатки с каперсами и зеленого горошка в лимонном соусе.
    – Чего тебе надо? – буркнула миссис Хау в своей обычной неприветливой манере.
    Лили изложила свою просьбу: небольшой аванс в счет жалованья, которое она начнет получать, когда все ее долги будут наконец выплачены. Мрачное предсказание Лауди полностью сбылось: лучше бы ей было поберечь горло.
    – Думаешь, ты лучше всех, да? Тебе не терпится сбежать отсюда поскорее? Хочешь распушить хвост перед господами? Думаешь, ты им ровня? – Черные бульдожьи глазки экономки налились ядом. – Я тебе скажу, как выбраться отсюда, дрянная девчонка. Придется тебе заработать свое жалованье, как все мы зарабатываем, как Господь Всемогущий нам заповедал: в поте лица своего, трудами рук своих. Ибо сказано: “Кто взалкал богатства, потерял душу свою”. – Подленькая улыбочка поползла по лицу экономки после этих слов, ничуть не меняя общего злобного выражения. – Я даже готова тебе помочь. Дам тебе сверхурочное задание, если хочешь побыстрее заработать. Можешь начать с ковров на первом этаже. В конце каждого дня, когда все остальные дела будут сделаны, поручаю тебе скатать ковер, вытащить его во двор, повесить на веревку и выбить из него пыль. Потом я, разумеется, проверю и буду платить тебе по полпенни за каждый, если останусь довольна.
    – По полпенни! Но… Я даже поднять его не смогу без посторонней помощи!
    – А это уж твоя забота. И не вздумай позвать кого-то из других служанок себе в помощь, эта работа будет поручена только тебе и никому больше. Ну как? Принимаешь или нет? Больше ты от меня ничего не дождешься. Что скажешь? Думай быстрее, у тебя еще дел полно.
    Лили пришлось проглотить слезы обиды.
    – Вы же знаете, мне это не по силам!
    – Вот и ступай себе. Иди работай, нечего на меня глазеть. И помни: слуги должны трудиться от чистого сердца, а не из-под палки, “с трепетом и в страхе Божьем, не людям угождая, но Господу Нашему”.
    – Гнусная старая свинья, – деловито заметила Лауди, проглотив последний кусочек яблока и облизывая пальцы. – Я же тебе говорила, только даром время потеряешь!
    – Она меня недолюбливает, Лауди.
    – Она никого не любит.
    – Да, но.., мне кажется, меня она ненавидит. Лауди скорчила гримаску, но спорить не стала. Лили беспокойно заворочалась под простыней, чувствуя, как на нее в который раз волной накатывает отчаяние. Проведя в Даркстоуне несколько недель, она ни на йоту не приблизилась к выходу из затруднительного положения, в котором оказалась. Ее жалованье за первый месяц свелось к нулю, а теперь она оказалась кругом в долгу не только перед миссис Хау, но и перед Лауди, задолжав ей за мыло, зубной порошок, чепец и фартуки. Ей давно уже следовало обратиться за сведениями к миссис Траблфилд, своей соседке в Лайме. Надо было узнать, что сталось с Роджером Сомсом: жив он или нет? Если да, что он намерен предпринять в отношении ее? Оповестил ли он власти? Может, ее уже разыскивают? Будет ли он по-прежнему утверждать, что она воровка? А может, он каким-то чудом опомнился и из христианского милосердия простил ее за невольное участие в случившемся?
    Последнее представлялось маловероятным, но, будучи неисправимой оптимисткой, Лили не желала сбрасывать со счетов такую возможность. И все же она боялась написать миссис Траблфилд и узнать правду: ей не хотелось впутывать эту добрую женщину в свои трудности, вынуждая ее солгать и сделать вид, будто она не знает, где Лили, если, не дай Бог, ее начнут допрашивать. В сотый раз Лили обругала себя за бегство. Время было ее единственным союзником, и ей ничего другого не оставалось, как цепляться за наивную надежду на то, что в один прекрасный день все каким-то образом уладится само собой.
    – Уф, – пропыхтела вдруг Лауди, садясь в постели. – В этой печке сам дьявол потек бы, как сальная свечка. Слушай, Лили!
    – Что?
    – Пошли купаться.
    – Нам нельзя.
    – Это еще почему? Мы пойдем не на море, а на озеро. Разве ты никогда не была на Пиратском пруду? Никто нас там не увидит, проскользнем тихо, как мышки.
    – Это слишком опасно! Если нас хватятся, считай, мы уволены.
    Но в ту же минуту она представила себе, как приятно было бы искупаться в прохладной озерной воде.
    – Ну-с, идете вы или нет, мисс Заячий Хвост, я пошла купаться. – Лауди рывком сбросила с себя застиранную ночную рубашку и принялась через голову напяливать платье. – Ни сорочку, ни корсет надевать не буду. Ой, какая я буду чистенькая и свежая минут через десять! Как вернусь. Лили, непременно тебе расскажу, как что было, так что ты ничего не потеряешь.
    – Ну ладно, – проворчала Лили, вылезая из посте ли и нащупывая в темноте свое платье. – Но если нас поймают, ты будешь виновата!
    – Да не поймают нас! Выйдем через двери в библиотеке хозяина, спустимся с утеса по каменным ступенькам, никто ничего не заметит. Ну пошли!
    Даркстоун-Мэнор, стоявший на вершине широкого зеленого мыса, выходил фасадом на север, в противоположную сторону от моря. Террасные сады позади дома спускались вниз на сотню ярдов до самой гряды утесов, смягчая мрачность общей картины. Извилистая тропа длиною в милю огибала мыс в обоих направлениях. У подножия крутых ступеней, ведущих к морю, начиналась вторая тропа, убегавшая направо. Она вновь поднималась, огибая темный сосновый лес, и заканчивалась у внутреннего водоема, так называемого Пиратского пруда: его неглубокие воды отделяла от моря широкая полоса белого песка. Возле озера было удивительно тепло и тихо, совсем не так, как на берегу беспокойного, покрытого белыми барашками Ла-Манша. Лили и Лауди разделись в тени тянувшихся цепью высоких черных валунов, рассекавших надвое песчаный пляж.
    – Ты что, прямо в сорочке собралась купаться? Лили оглянулась на раздевшуюся догола Лауди и нахмурилась.
    – А ты не хочешь хоть что-нибудь надеть?
    – Ну уж нет, лопни моя печенка! Вот глупая! Где ж ты завтра возьмешь другую сорочку, если эта не высохнет? Брось дурить. Лили, раздевайся, и пошли окунемся.
    Лили помедлила еще несколько секунд. Она с опаской стянула через голову поношенную, латаную-перелатаную сорочку, сама не зная, чего ждать. Но ничего страшного не случилось: дюжина голов не высунулась из лесной чащи, чтобы на нее поглазеть, никто не крикнул: “Срам прикрой!”, как она почему-то ожидала. А прохладный ночной воздух так приятно ласкал кожу! Оглядывая свои белеющие в темноте груди, живот, ноги, Лили с дрожью волнения почувствовала себя грешницей, вкушающей запретный плод. Раньше она думала, что нет более сладкого греха, чем воровать яблоки, теперь же это занятие показалось ей жалким и никчемным по сравнению с полночным купанием нагишом.
    Осторожно ступая по гладким камням, а потом по мягкому песку, она подошла к кромке воды: ходить босиком ей тоже никогда раньше не приходилось. Тихонько набегающая на берег вода омыла пальцы ее ног;
    Лили опасливо попятилась.
    – Надо быстро окунуться, – посоветовала Лауди, зашедшая вглубь уже футов на пятнадцать. – Тут так здорово – сразу согреешься!
    – Но я не умею плавать!
    – А кто умеет? Я стою обеими ногами на дне. Осмелев, Лили зашла в воду по пояс. У нее перехватило дух от внезапного холода, но уже через секунду вода показалась ей восхитительно теплой, и она, согнув колени, погрузилась по плечи. Илистое дно холодило и щекотало ступни.
    – Как чудесно, просто замечательно! – рассмеялась Лили, шлепая руками по воде и подходя поближе к Лауди. – Ого! Ты умеешь держаться на воде! – вздохнула она с завистью.
    – Да кто угодно умеет.
    – Только не я.
    И все же она откинулась на спину, оттолкнулась ногами, наслаждаясь чудесным ощущением прохлады, охватившим кожу головы, как только ее волосы коснулись воды, и попыталась воспроизвести свободную позу Лауди, дрейфующей на поверхности пруда, но тут же пошла ко дну.
    – Набери в грудь побольше воздуху и не суетись, – посоветовала Лауди, как только Лили вновь вынырнула на поверхность и откашлялась. – Лежи тихо-тихо, в этом вся штука.
    После нескольких неудачных попыток Лили наконец овладела искусством держаться на воде. Она уставилась на светящийся перламутром лунный диск, раскинув руки и ноги. Ей пришло в голову, что в такую минуту, как эта, все случившееся с нею могло показаться всего лишь приключением. Если бы знать, когда настанет конец затянувшемуся недоразумению, прервавшему то, что Лили самоуверенно считала своей обычной жизнью, она, пожалуй, могла бы взглянуть на происходящее как на некий эпизод, досадный, конечно, но отчасти даже забавный. Увы, конца ему не было видно. И все же ее природная жизнерадостность брала верх: позабыв о безнадежности своего положения, она устроила “морской бой” с Лауди.

    ***

    – Что это было? – спросил Клей. Дэвон, вытиравший ноги рубашкой, замер и прислушался.
    – Что? Где? Я ничего не слышу. – Он натянул короткие, до колен, штаны и снова замер, не застегнув половины пуговиц. – Вот теперь слышу. Похоже на крик.
    Он бросил рубашку на песок и отправился в том направлении, откуда доносился звук: тонкий женский визг. Вот он раздался вновь, и Дэвон ускорил шаги. Клей, спотыкаясь, поспешил за ним, на ходу застегивая штаны и натягивая мокрую рубашку. В свете полной луны ясно виднелась тропинка, ведущая к пруду с противоположной от моря стороны. Оказавшись в десяти шагах от тянувшейся из самого леса и уходящей в воду цепочки горбатых валунов, перерезавших тропинку, Дэвон внезапно остановился. Клей едва не налетел на него сзади.
    Все еще смеясь. Лили и Лауди выбрались из воды и побрели, утопая в песке, к оставленной на берегу одежде. В тот самый миг, когда они поняли, что вышли на берег не с той стороны от гряды высоких камней, перед ними предстали двое мужчин. Лауди вскрикнула и бросилась вперед. Лили последовала за нею, не раздумывая, и ощутила дурноту, сообразив, что бежать некуда: цепь валунов уходила прямо в лес, и даже там скрыться было невозможно, потому что путь преграждали непролазные заросли осоки и диких рододендронов. Надо было бежать обратно к воде!
    Но теперь было уже слишком поздно. Отступить сейчас означало бы вновь выставить напоказ свою наготу. Лили встала рядом с Лауди в тени самого высокого из валунов, прикрывая скрещенными руками грудь и повернувшись спиной к братьям Дарквелл в надежде, что они просто уйдут.
    Они не ушли.
    – Бог ты мой, – выдохнул Клей, – это же пара русалок! – Он бросил многозначительный взгляд на Дэвона. – Надеюсь, ты не собираешься их распекать, а? Это всего лишь служанки, я узнаю ту, что повыше, она…
    – Я знаю, кто она такая.
    – О! – Клея удивило такое признание. – Просто я подумал, – продолжал он, – что это чертовски удачная встреча – их двое и нас двое, можно сказать, судьба, если ты… – Он осекся, когда Дэвон, не говоря ни слова, оставил его на месте и направился туда, где две женщины стояли, съежившись, у черной скалы. – ..веришь в подобные вещи.
    Клей умолк, прервав себя на полуслове, и двинулся следом за братом.
    Нет, это невозможно, думала Лили, прислушиваясь к приближающимся шагам, не могут же они заговорить с нами! Как ей хотелось в этот момент стать как можно меньше ростом. Чем ближе они подходили, тем сильнее ей хотелось вжаться всем телом в громаду гранитного валуна и исчезнуть. Лауди принялась хихикать, доводя ее до бешенства. Ей хотелось закатить подруге здоровенную оплеуху. Вот двое мужчин остановились прямо у нее за спиной: Лили почувствовала, что даже сам воздух вокруг стал каким-то другим. Ей казалось, что она различает их дыхание, и все же едва не подскочила на месте, заслышав голос, протянувший с наигранной важностью: “Добрый вечер, дамы”. Девушка узнала задорную, добродушно-шутливую интонацию и поняла, что с ними заговорил молодой хозяин. Но с особой остротой она ощущала присутствие его брата: холодный взгляд его бирюзовых глаз, словно клеймо, жег ей кожу между лопаток.
    – И вам добрый вечер, – через плечо бросила Лауди с глуповатым кокетливым смешком.
    – Какая нечаянная радость – встретить в таком месте двух прекрасных дам! Вот мы с братом и подумали: может, вы не откажетесь прогуляться с нами вокруг озера? Мы могли бы даже.., окунуться вместе еще разок, если вы не против. Ну, что скажете? Вас устраивает такое предложение?
    Лауди ответила “да”. У Лили язык отнялся от изумления и ужаса. Но Лауди сказала “да”, Лили не ослышалась. Теперь она закивала и вновь разразилась глупейшим хихиканьем. У Лили руки чесались схватить ее за плечи и встряхнуть так, чтобы застучали все ее щербатые зубы.
    – Вот и отлично, – подытожил Клей, рассмеявшись вместе с нею. – А что насчет вас? – спросил он прямо на ухо Лили.
    – Нет! Прощу вас, уходите.
    Она вздрогнула всем телом, когда Дэвон Дарквелл проговорил тихим и властным голосом, раздавшимся скорее у нее в душе, а не в ушах:
    – Да, я думаю, так будет лучше. Младший брат взглянул на него в недоумении, и Дэвон пояснил:
    – Оставь нас, Клей. Ступай со своей подружкой, желаю вам приятной прогулки.
    Эти слова наконец-то заставили Клея замолчать: он был поражен, но еще больше разочарован. Лауди безо всякого стыда повернулась к нему лицом, он машинально, даже не взглянув, взял ее за руку.
    – Не знаю, что на тебя нашло, Дэв, – удрученно бросил он через плечо, уводя прочь свою голую, весело хихикающую спутницу, – раньше ты никогда не пользовался преимуществами старшинства в ущерб мне.
    Он ушел, и Лили осталась наедине с виконтом Сэндауном.
    Дэвон усилием воли отбросил вопрос о том, какого черта ему вообще здесь нужно, решив поразмыслить об этом на досуге; стоило ему задуматься хоть на минуту прямо сейчас, и он бежал бы прочь от этой девушки, даже не оглянувшись. Но ему не хотелось уходить. Не хотелось отворачиваться.
    Чего ему действительно хотелось, так это дотронуться до нее. Платье, что было на ней в тот день, когда она вошла к нему в комнату, даже в отдаленной степени не намекало на прелести, таившиеся под выцветшим синим ситцем. Словно со стороны Дэвон увидел свою собственную руку, поднявшуюся и застывшую в воздухе где-то в дюйме от ее плеча. Тень от его руки косо упала на ее белую спину, по которой темным потоком струились, скрывая лопатки, густые влажные волосы. Лунный свет серебрил ее кожу, отчего она казалась особенно нежной. Он заметил, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в плечи, и ему на мгновение пришло в голову, что она, наверное, испугана. Ему хотелось еще раз услыхать ее голос.
    – Ты не хочешь повернуться? – спросил он тихо. Она отрицательно покачала головой.
    – Нет? – переспросил он.
    – Нет.
    – Но ведь придется! Ты что, никогда не слыхала о droit du seigneur [9]? – В голосе Дэвона послышались обычно столь несвойственные ему и поразившие даже его самого игривые нотки.
    Лили сгоряча брякнула первое, что пришло в голову:
    – Это норманнский обычай, а не корнуэльский, да и то его отменили еще шестьсот лет назад. Дэвон отдернул повисшую в воздухе руку.
    – А ты откуда знаешь? – Он был явно огорошен. Лили прикусила язык.
    – Прошу вас, пожалуйста, я не могу разговаривать в таком виде!
    – А почему бы и нет? Ты что, стесняешься? Ему казалось, что он видит перед собой ожившую мраморную богиню, высокую и стройную. Его одолевало желание дотронуться кончиками пальцев до каждого из хрупких позвонков, медленно продвигаясь сверху вниз к тонкой талии и упругому, округлому, задорно вздернутому заду.
    – Ты так красива, что тебе нечего стесняться. Давай встретимся сегодня, только позже. Приходи в мою комнату, – добавил он порывисто и тотчас же пожалел о своих словах.
    Лили была на грани истерики.
    – Нет, я не могу, не могу. Вы меня не за ту приняли, милорд, я не такая.., как Лауди.
    – Ты имеешь в виду свою подружку? Она кивнула.
    – Это верно, – согласился Дэвон. – Ты совсем не такая, как Лауди.
    Все его сожаления улетучились, колебания исчезли, ничто больше его не удерживало от желания прикоснуться к ней: в конце концов, она была всего лишь служанкой! Но когда он откинул в сторону ее мокрые волосы и провел пальцами по хрупкой камышинке позвоночника, она тихонько ахнула и уронила голову на грудь; он чувствовал, как ее бьет дрожь, проходя волнами по спине к стройным белым бедрам.
    – Вы должны меня отпустить, – принялась умолять Лили.
    – Я тебя не держу.
    – Прошу вас. Вы не понимаете.
    Он понял только одно: к ней требуется более деликатный подход. С огромной неохотой Дэвон опустил руку. При этом его пальцы случайно коснулись ее бедра, отчего она вновь задрожала и напряглась всем телом.
    – Тогда давай встретимся завтра, – предложил он шепотом. – После обеда. Пойдем на прогулку.
    И опять она сказала первое, что пришло в голову:
    – Завтра после обеда мне надо мыть пол в буфетной.
    Дэвон усмехнулся.
    – Хвалю тебя за усердие. Но я полагаю, ты могла бы немного отложить это увлекательное занятие, не так ли? В четыре у ворот в парк.
    Лили глубоко вздохнула.
    – На прогулку?
    – На прогулку, – кивнул он с важностью.
    – Если я приду, вы сейчас оставите меня одну?
    – Уж ты не торговаться ли со мной вздумала? Она не ответила, и он со вздохом уступил:
    – Ладно, я уйду.
    – Хорошо. Я.., я завтра приду.
    – Рад слышать.
    Неужели она думает, что он смирился бы с отказом?
    Повисла длинная пауза.
    – Итак? – решительно спросила наконец Лили, не в силах больше выдержать затянувшегося молчания.
    – Ах да, я забыл. Уговор дороже денег. – Дэвон отступил на шаг, в последний раз охватил ее взглядом, и, чувствуя себя святым Антонием, устоявшим перед искушением, пошел прочь.

Глава 6

    …В четыре часа следующего дня Лили стояла на коленях в пышном, не меньше дюйма толщиной слое мыльной пены и терла щеткой из свиной щетины плитки пола в буфетной. Дэвон обнаружил ее там в двадцать минут пятого. Он пребывал в крайнем раздражении: при ярком свете дня ему представлялось непостижимым то безумие, которое нашло на него прошлой ночью, а главное, он не понимал, как можно было уже сегодня принять вчерашнее помешательство всерьез. Но он действительно отправился на свидание с этой поломойкой, ждал ее в условленном месте, как какой-нибудь сельский дурачок, пришедший женихаться со своей любезной, а она еще имела наглость не явиться! Клей был прав, с досадой подумал Дэвон: ему бы следовало чаще появляться на людях. В следующий раз, когда его брат отправится в бордель в Труро, он составит ему компанию. Может быть, это излечит его от склонности выставлять себя на посмешище в своем собственном доме.
    Усердно надраивая пол, Лили заметила его длинную черную тень, упавшую на нее. Она выпрямилась, по-прежнему стоя на коленях, щетка выпала из ее скользких от мыла пальцев. Откинувшись назад, девушка в испуге принялась расправлять подоткнутые юбки. Нижняя юбка промокла насквозь, но подол платья, который надо было непременно уберечь от соприкосновения с мыльной водой, был подвязан шнурками. Она чувствовала себя растрепанной и неряшливой, настоящим чучелом.
    – Я не смогла прийти, – заторопилась Лили прежде, чем он успел раскрыть рот. – Миссис Хау говорит, что я должна закончить тут, а потом помочь старшей горничной прибрать наверху и почистить бронзу. Извините. Я хотела прийти, но.., не смогла.
    – Встань.
    Она заглянула ему в лицо. Обычно суровое и замкнутое, сейчас оно выглядело не на шутку рассерженным. Этого Лили не ожидала. Торопливо поднявшись на ноги, она вытерла руки о холщовый фартук.
    – По-моему, ты стала жертвой заблуждения. Ты работаешь не на миссис Хау, а на меня. И если хочешь сохранить место, тебе придется выполнять мои указания, а не ее – если, конечно, они вступят в противоречие с моими. Это ясно?
    Лили вздернула подбородок и расправила плечи.
    – Да, милорд, это совершенно ясно. Увидев, как она пытается сдержать раздражение, Дэвон почувствовал, что его собственный гнев утихает.
    – Прекрасно. Что ж, начнем сначала. Приходи к воротам парка через десять минут. – Дэвон выжидательно поднял бровь.
    – Да, милорд, – девушка присела в комическом поклоне.
    Бровь поднялась еще выше, но он ничего больше не сказал, только повернулся на каблуках и вышел.
    Лили перебрала в памяти все известные ей ругательства. Слишком мягкие, слишком слабые, они все-таки помогли ей немного отвести душу, однако на сердце у нее было по-прежнему неспокойно. Когда миссис Хау отказала ей в просьбе отлучиться на час после обеда, чтобы сбегать в деревню и отправить письмо (это был надуманный предлог, но ничего более удачного ей в голову не пришло), она от души обрадовалась и вздохнула с облегчением: теперь не придется идти на свидание с хозяином, причем не по своей вине. Это даже нельзя было назвать трусостью. Ей и в голову не могло прийти, что он заявится за нею прямо сюда, в буфетную. Что ему от нее нужно? Он пригласил ее “на прогулку”. Да за кого он ее принимает? Она же не ребенок! Еще вчера ночью она прекрасно поняла, что меньше всего его мысли заняты прогулкой, да и сегодня ничего не изменилось только оттого, что светило солнце.
    Что ж, скоро она узнает, что у него в мыслях. Но на что бы он ни рассчитывал, прогулкой все и ограничится. Сегодня она не будет стоять перед ним голая, беззащитная и беспомощная, она не позволит ему использовать неловкость и смущение как оружие против себя. Лили вышла во двор, на ходу развязывая шнурки, которыми был подвязан подол, и безуспешно стараясь расправить измятое платье. Глупое и бесцельное занятие: уж если бы она захотела завлечь его (а она этого вовсе не хотела!), ей понадобилось бы нечто большее, чем хорошо отглаженное платье. А скорее всего можно было бы вообще обойтись без платья, подумала она с горечью, ведь вчерашней ночью его привлекло именно отсутствие одежды! Не важно, пусть хозяин увидит ее при ярком дневном свете в ее единственном наряде, мятом и заплатанном! Пусть как следует полюбуется ее покрасневшими от работы, словно обваренными руками и носом в веснушках, ее всклокоченными волосами, кое-как засунутыми под одолженный у Лауди холщовый чепец. Это быстро отобьет у него охоту к прогулкам, и тогда ее жизнь вернется в свое, не очень-то нормальное, но уже привычное русло. Воинственным движением Лили поправила на голове застиранный серый чепчик и скорым шагом направилась в парк.
    Дэвон увидел ее приближение издалека. Стройная, длинноногая, она была выше среднего роста, и походка у нее была необычная: грациозная и в то же время решительная. Он догадался, в какой именно момент Лили его заметила, потому что она смутилась, замедлила шаг и отвернулась, словно увидев нечто необычное на обочине дорожки. Он залюбовался ее прелестным профилем, и его дурное расположение духа несколько смягчилось: ему пришло в голову, что он все-таки не окончательно спятил, раз настоял на этом свидании. Подойдя ближе, она остановилась и вновь сделала реверанс, небрежно, но на сей раз без насмешки прошептав “Милорд!” в знак приветствия.
    – Перестань называть меня милордом! – рявкнул Дэвон. – Никто ко мне так не обращается, кроме моего камердинера и экономки.
    – Почему?
    – Они думают, что это придает им важности. Лили едва удержалась от смешка.
    – Я хотела спросить, почему никто не называет вас милордом?
    – Потому что я этого не хочу.
    Он выглядел как настоящий лорд, и ледок в его голосе был под стать холодной бирюзе глаз, надменно взиравших на нее сверху вниз. На этот раз она не удержалась от смеха, но тотчас же спохватилась, когда он ответил ей мрачным взглядом без намека на улыбку.
    – Куда вдруг подевался твой ирландский акцент?
    Насколько я припоминаю, еще прошлой ночью он куда-то пропал.
    "Дура, дура!” – обругала себя Лили, сокрушаясь из-за глупой уловки, причинявшей ей одни лишь неприятности. Внезапность вопроса ошарашила ее. Чтобы выиграть время, она двинулась вперед, и он пошел рядом с нею, заложив руки за спину. По обе стороны от дорожки росли кусты лещины и боярышника. Где-то поблизости щебетал дрозд, в небе раздавалось пение жаворонка.
    – Видите ли, сэр, мне ужасно нужна была работа, – начала Лили (слава Богу, хоть это было правдой). – Увидев миссис Хау на постоялом дворе в Чар-де, я.., я подумала, что она родом из Ирландии.
    – Миссис Хау? Ты подумала, что моя экономка – ирландка?
    – Ну.., ведь среди ирландцев тоже встречаются брюнеты. Честное слово, сэр, я так подумала. Издалека мне даже показалось, что она сама говорит с ирландским акцентом! Вот я и сказала ей, будто я ирландка. Ну.., мне хотелось ей понравиться. Я стала подражать говору своего отца, чтобы ее убедить. Он.., он действительно родом из Ирландии, – неловко пояснила Лили.
    Боже, до чего глупо все это прозвучало! В свое время объяснения, придуманные ею для Лауди, показались неуклюжими и неубедительными даже ей самой, однако в сравнении с той чушью, что ей приходилось нести сейчас, они выглядели просто божественным откровением. Но не могла же она признаться своему хозяину, что она вовсе не служанка, а девушка благородного происхождения, подделавшая свою рекомендацию!
    – Но все остальное – правда, клянусь вам, сэр, и моя последняя хозяйка дала мне прекрасный отзыв. Я – девушка порядочная, честное слово, и усердная в работе. Вы же не уволите меня только за то, что я немного приврала, чтобы получить это место?
    Она бросила на него взгляд сквозь ресницы, кокетливо склонив голову набок, и вновь увидала, что его бровь саркастически изогнута, а сумрачные бирюзовые глаза полны недоверия.
    – Нет, за это я тебя не уволю, – ответил он, и в его тоне явственно прозвучала угроза.
    Лили тут же принялась перебирать в уме другие причины, по которым он запросто мог бы ее уволить. Или даже засадить в тюрьму.
    – Откуда ты взялась? – внезапно спросил Дэвон, опять приводя ее в замешательство.
    – Из Лайм-Риджиса. Это мое последнее место.
    – А раньше?
    – О, мне повсюду приходилось бывать. Мой отец был вечным странником.
    – А твоя мать, стало быть, была вечной странницей?
    – Она была.., странницей поневоле. Она умерла, когда мне было десять.
    – Мне очень жаль. Как твоя фамилия, Лили? Она пробормотала ответ, торопливо глотая слоги.
    – Как?
    – Траблфилд, – повторила она отчетливо на сей раз, глядя ему прямо в глаза.
    Дэвон понял, что она бросает ему вызов, но с какой целью? Хочет посмотреть, будет ли он смеяться над нею или назовет лгуньей?
    – Честное имя, – заметил он осторожно. – Но, я бы сказал, не слишком ирландское.
    – Нет, но девичья фамилия моей бабушки – О'Херлихи.
    По крайней мере хоть это правда. Он ничего не ответил, и, когда протекла целая минута, Лили решила, что с вопросом о родовых корнях покончено раз и навсегда. Они шли через лесистый участок, поросший елью и ольхой; наклоняющиеся ветви деревьев, отсекая последние лучи заходящего солнца, укрыли дорожку густым шатром полумрака. Парк виконта Сэндауна не слишком хорошо ухожен, заметила про себя Лили. Очевидно, он больше внимания уделяет своим пахотным угодьям, животноводству и медным рудникам вместо того, чтобы заботиться о внешнем виде богатого помещичьего дома. Многое в нем представлялось ей загадочным, на языке вертелась сотня вопросов, но вот беда: она не могла их задать. Было бы роковой ошибкой забыть, кто она такая, вернее, за кого себя выдает, и попытаться говорить с ним на равных. Домашняя прислуга при любых обстоятельствах должна помнить свое место, она не вправе задать хозяину вопрос о его личной жизни. Но до чего же это возмутительно, тем более что он-то может в любую минуту задать ей даже самый нескромный вопрос, и ей придется отвечать. В противном случае ее могут наказать или даже уволить за вызывающее поведение!
    Как раз в эту минуту он взял ее под руку и потянул за собой на узкую боковую тропинку. Прежде чем деревья сомкнулись у нее перед глазами, закрывая просвет, Лили успела заметить на только что покинутой ими дорожке фигуру человека, вышедшего из-за поворота по направлению к ним.
    – Это.., разве это не мистер Кобб?
    – Да.
    Резкость его тона заставила ее воздержаться от дальнейших замечаний. Вскоре они вышли из темного леса на поляну над обрывом. Соленый ветер, подхвативший ее юбки, нес с собой запах свежести и свободы. Морские птицы с криком кружили над опалово-зеленой водой, камнем падая вниз и вновь взмывая к небу. Вдалеке виднелась пара рыбацких шхун, они покачивались на горизонте, как игрушечные лодочки.
    Грубые каменные ступени, вырубленные в скале, круто петляя, вели вниз, к узкой, усыпанной крупной галькой полоске пляжа. Дэвон указал на самый высокий утес, выдающийся в море.
    – Видишь вон ту скалу – в нее вделаны железные кольца?
    Лили щитком приложила ладонь к глазам и прищурилась.
    – Да, вижу.
    – Она называется скалой Утопленника. А прямо под нами – бухта Утопленника. В этих скалах полно пещер, место, как видишь, очень укромное. Много лет назад в штормовые ночи – так гласит легенда – местные жители зажигали тут фонари и сигналили проходящим кораблям. Суда, потрепанные штормом, шли к берегу на эти ложные маяки в надежде найти безопасную гавань. Но здесь под водой прячутся невидимые и смертельно опасные рифы: корабли налетали на них и разбивались, а их останки прибивало к берегу.
    – Береговые пираты! Я о них слыхала.
    – Тех моряков, что имели несчастье выжить при крушении, привязывали к этой скале, чтобы их затопило приливом. Тем временем береговые пираты грабили разбитые корабли, унося все, что попадалось под руку.
    Лили поежилась, вообразив себе эту картину.
    – Я слыхала, что подобного рода истории случались на диком корнуэльском побережье, но никогда в них до конца не верила.
    – А почему бы и нет?
    – Ну… Какой смысл привязывать моряков к скале, чтобы они утопли в волнах прилива? Почему бы не убить их сразу, каким-нибудь более быстрым и надежным способом? А эти железные кольца… Может, они служили просто для привязывания лодок?
    Он едва заметно усмехнулся.
    – Я вижу, ты очень озлоблена, раз смотришь на жизнь подобным образом.
    – Нет, сэр, вовсе нет. Я думаю, озлоблены те, кто верит, будто люди способны на столь чудовищную жестокость по отношению друг к другу.
    Его мысли в эту минуту были заняты тем, как она хороша. Как прекрасны ее глаза, оттененные густыми ресницами и ставшие изумрудно-зелеными в мягком свете заката.
    Видя, что он не отвечает. Лили спросила:
    – А вы верите в эту историю?
    Дэвон бросил взгляд на неспокойное, покрытое белыми барашками море и вспомнил, как они с Клеем играли в этой бухте в пиратов, когда были детьми. Они облазили все пещеры в скалах со стороны моря и понарошку привязывали друг друга к скале Утопленника во время отлива, убегая вверх по крутым каменным ступеням в притворном ужасе, когда начинался прилив. Как давно это было! В то время он не знал никаких забот.
    Девушка ждала ответа, но у него вдруг пропала охота разговаривать. Ему захотелось увидеть, какого цвета у нее волосы при дневном свете. Не говоря ни слова, Дэвон протянул руку и сдернул у нее с головы чепец, и темно-рыжие кудри водопадом заструились у нее по плечам.
    Лили от неожиданности схватилась обеими руками за голову, словно он сорвал с нее парик.
    – Сэр! – успела выкрикнуть она прежде, чем он, по-прежнему не говоря ни слова, привлек ее к себе.
    Она начала сопротивляться, но Дэвон крепко притянул ее к себе и поцеловал в губы. Лили замерла.
    Нахмурившись, Дэвон отступил на шаг.
    – Я хочу тебя поцеловать.
    Запоздалое заявление, смутно подумала Лили.
    – По-моему, вы это уже сделали. Хмурое выражение уступило место настороженной улыбке.
    – Я хочу поцеловать тебя еще раз.
    Если бы он вслед за тем спросил: “Можно?”, Лили ответила бы: “Нет”. Но он не стал ничего спрашивать и тем самым лишил ее возможности отказать. Он склонился к ней – на сей раз более медленно. Она намеревалась оставаться неподвижной, как раньше, но вскоре почувствовала, что поневоле смягчается. Его губы были теплы: это ее удивило. Они коснулись ее легким, ласкающим движением, он поцеловал уголки ее рта, и звук поцелуя – неясный, не поддающийся описанию звук – потряс ее до глубины души. Лили сделала попытку отодвинуться, из ее груди вырвался тихий возглас изумления, когда влажный кончик его языка скользнул у нее между зубами. Дэвон обхватил широкой ладонью ее затылок, не давая ей отвернуться. И опять она пробормотала что-то, но это был совсем не протест. На миг она попыталась сохранить хладнокровие, оценить неведомые ей ранее ощущения, но не сумела, а потом и вовсе все позабыла. Его тихое дыхание волнующе щекотало ей щеку, он закрыл глаза, словно приглашая ее последовать его примеру. Чудесное тепло, густое и сладкое, как мед, зародившееся где-то у нее под сердцем, растеклось по всему телу. Прошла еще минута. Лили вздохнула и раскрыла губы навстречу его властному призыву. Ей пришлось ухватиться за его мощные плечи, потому что ноги у нее ослабели и подогнулись.
    Он отпрянул прочь так резко, что она едва не упала. Растерянная, потрясенная, Лили, ничего не понимая, смотрела, как Дэвон рывком высвобождает руки из рукавов коричневого камзола и расстилает его на ровном и чистом от камней участке земли в нескольких шагах от них. Она догадалась о его намерениях в тот момент, когда он потянулся, чтобы взять ее за руку, и, отдернув руку, попятилась. Сорванный чепец лежал на земле у ее ног. Девушка наклонилась за ним, а потом повернулась спиной к хозяину и стала вглядываться в темнеющие беспокойные воды Ла-Манша. Над головой через равные промежутки времени раздавался пронзительный, настойчиво-яростный крик одинокой чайки.
    Дэвон воспользовался передышкой, чтобы немного успокоиться. Глядя на ее застывшую спину, он вспомнил с потрясающей отчетливостью, как она выглядела прошлой ночью, обнаженная и мокрая, и постепенно его все больше начала охватывать злость. Ему казалось, что он уже потратил более чем достаточно времени, обхаживая эту девицу: пора бы им перейти к делу. Он привел ее сюда с одной-единственной целью: “по-быстрому слазить в погреб”, как говорил Клей. Дэвона совершенно не волновало, была ли ее неожиданная застенчивость подлинной или наигранной, ему хотелось так или иначе прийти к пониманию, да поскорее.
    Он обошел ее кругом, так что ей пришлось взглянуть ему в лицо.
    – В чем дело? – бесцеремонно спросил он. – Ляжешь ты со мной или нет?
    Лили пришла в смятение. Она все еще не оправилась от опьяняющего воздействия его поцелуев. Вместе с тем она ощутила, что ее гордость задета, а чувства оскорблены.
    – Нет, не лягу, – проговорила она наконец, героически удержавшись от слез.
    Дэвон целую минуту не сводил с нее глаз.
    – Ну что ж. Тогда пойдем.
    Он подхватил с земли камзол и быстрым шагом направился по дорожке обратно в лес. Лили машинально пошла было за ним, в голове у нее было пусто. Потом она остановилась. Гнев душил ее, вскипая, как молоко на огне, все тело вдруг охватила неудержимая дрожь.
    Он уже успел опередить ее на двадцать шагов, и тут ему пришлось оглянуться. Немного помедлив, Дэвон все же вернулся к ней.
    – А в чем, собственно, дело? – спросил он неохотно.
    – Я вас даже не знаю! – Лили стоило невероятных усилий напомнить себе, что она всего лишь служанка, кто-то вроде Лауди. – И потом я.., у меня есть жених, – добавила она торопливо. – Ему бы это не понравилось.
    Дэвон кивнул: такое объяснение показалось ему заслуживающим внимания. Она слегка отвернулась, чтобы надеть чепчик и спрятать под серую холстину свои роскошные волосы. Сожаление, охватившее Дэвона при мысли об упущенной возможности, было так велико, что поразило даже его самого. Видит Бог, эта девушка – поистине лакомый кусочек. Заправив волосы под чепец, она вновь повернулась к нему, серо-зеленые глаза были опущены. Дэвон не смог устоять:
    – Но ведь он ничего не имеет против поцелуев, верно?
    – Что? Он опять обхватил ее обеими руками.
    – Твой жених не станет возражать, если мы сделаем вот так, – и он наградил ее страстным поцелуем.
    Сопротивление Лили рухнуло при первом же прикосновении его губ. Она обвила руками его шею и прижалась к нему всем телом. Он опять стащил с нее чепец и запустил пальцы в ее волосы, не прерывая поцелуя. Ее стон, прозвучавший прямо у него на губах, свидетельствовал о полной капитуляции.
    Дэвон пробормотал какие-то бессвязные слова восхищения, в то же время его руки скользнули по ее спине вниз, к ягодицам. На ощупь они оказались такими же аппетитными и упругими, как ему показалось вчера, и лишь об одном оставалось сожалеть: что они скрыты одеждой. Впрочем, это запросто можно было исправить. Мысль о ее женихе тревожила его совесть не долее секунды, после чего он принялся сзади задирать ей юбки. Лили ахнула, поняв наконец, что он делает, и попыталась его оттолкнуть. Ему пришлось выпустить ее юбки и обхватить за талию, чтобы удержать. Дэвон еще раз грубо и безжалостно впился поцелуем в ее губы и возликовал, когда почувствовал, как она слабеет. “Лили, Лили”, – прошептал он, словно надеясь сломить ее неистовством своего желания. Он нащупал пуговицы у нее на груди и принялся расстегивать их, но на полпути потерял терпение и, сунув руку ей за корсаж, обхватил ладонью округлую и нежную грудь.
    С испуганным жалобным криком Лили снова вырвалась. Повернувшись спиной, тяжело дыша и едва не плача, она попыталась трясущимися руками стянуть на груди края расстегнутого платья.
    Дэвон закрыл глаза, прислушиваясь к тяжкому гулу крови, стучавшей в ушах, заглушая шум волн и все на свете. Философски – вот как следовало отнестись к ее отказу. Она не кокетничала и не разыгрывала недотрогу, она во второй раз отказала ему, в этом не было никаких сомнений. Он ясно видел, что она разочарована и раздосадована не меньше его самого: это его немного утешило. Когда она наконец вновь повернулась к нему лицом, у него вдруг возникло совершенно непривычное желание извиниться. Он с легкостью подавил неожиданный порыв усилием воли, но вынужден был признать, что она выглядит подавленной и несчастной.
    – Если я правильно понял. Лили, – спросил Дэвон нарочито небрежным тоном, – ты не собираешься переменить свое решение?
    Ее щеки окрасились румянцем. Дэвон Дарквелл оказался самым прямолинейным человеком, какого ей когда-либо приходилось встречать. Можно было только сожалеть, что ответ на его вопрос не сразу пришел ей на ум, но в конце концов Лили овладела собой и ответила:
    – Нет, сэр, я своего решения не переменю.
    – Очень жаль. – Похоже, он и в самом деле говорил искренне. – Я думаю, тебе бы понравилось. А мне-то уж точно.
    Она опять покраснела, вызвав у него на губах скупую улыбку.
    – Что ж, нет так нет. Почему бы тебе не вернуться в дом? Я задержусь тут ненадолго.
    Лили вдруг все поняла. Поняла, почему он заставил ее прийти к воротам одну, зачем оттащил на боковую тропинку прежде, чем мистер Кобб их заметил, почему велел ей сейчас отправляться обратно в дом без него. Ему было стыдно показаться с нею на людях.
    Это открытие стало для нее страшным ударом. Чувствуя себя, как никогда в жизни, униженной. Лили попыталась не разрыдаться прямо у него на глазах. Чо прежде, чем она успела что-то сказать или сделать хоть шаг, на дорожке послышались торопливые шаги. Дэвон услыхал их одновременно с нею и обернулся, слегка ссутулив плечи и сжав кулаки, словно намереваясь встретить незваного гостя готовым к обороне.
    Оказалось, что это Клей. Будь Лили в ином состоянии духа, его удивление, наверное, рассмешило бы ее. Она чувствовала себя не менее смущенной, чем Дэвон, но какая-то крохотная частица ее души мстительно ликовала, потому что теперь его постыдная тайна – свидание с нею наедине – вышла наружу. Его лицо совсем потемнело, а поза стала еще более воинственной: всем своим видом он словно бросал вызов брату, чтобы тот не посмел отпустить какую-нибудь шутку вслух или даже мысленно.
    Но мысли Клея были заняты совершенно иным. Он отвел Дэвона в сторонку, чтобы она не могла их услышать, и принялся что-то возбужденно объяснять. Лили не сделала никакой попытки подслушать разговор братьев, но она не могла не видеть. Ясно было, что они спорят: Клей на чем-то настаивал, а Дэвон наотрез отказывался. Девушка решила дождаться конца разговора хотя бы ради того, чтобы хозяин отослал ее назад по всей форме.
    – Действовать надо сегодня, завтра будет слишком поздно! Сейчас их всего шестеро, но к завтрашнему дню набежит целая куча таможенников, и тогда это действительно будет невозможно!
    – Это невозможно уже сейчас. Они нашли корабль, Клей, они взяли “Паучка”. Понадобится совсем немного времени, возможно, всего несколько часов, чтобы наложить официальный секвестр на судно. Это должно было случиться рано или…
    – Этого не случится, если мы заберем его назад сегодня же ночью! У меня трое людей наготове, могу найти и еще, но времени нет. Если бы ты нам помог, Дэв, мы увели бы “Паучка” прямо у них из-под носа. Я могу переправить его во Францию прямо сегодня, они даже не поймут…
    – Да пусть заберут этот проклятый шлюп к чертовой матери! Бога ради, перестань валять дурака! Клей упрямо выпятил челюсть.
    – Ну уж нет, я не отдам его на такую позорную гибель! Чтобы эти ублюдки отправили мой шлюп в Лондон и передали в руки чиновников, таких же никчемных, как они сами? Дьявол, да они оставят его себе и превратят в один из своих сторожевиков! Да я скорее сам открою кингстоны и потоплю “Паучка”!
    – Брось ду…
    – Черт возьми, Дэв, если ты мне не поможешь, я поеду сам.
    Дэвон ни минуты не сомневался, что его брат говорит серьезно. Вдруг его осенило.
    – Ладно, я поеду. – Он сбросил с плеча руку Клея, кинувшегося было обнимать его на радостях. – Но при одном условии. Если мы вернем этот проклятый шлюп, ты должен обещать, что продашь его или потопишь, словом, делай что хочешь, но так или иначе на сей раз тебе придется расстаться с ним навсегда. Идет?
    Клей едва не упал замертво, на мгновение он лишился речи, а когда пришел в себя, смог только чертыхнуться.
    – Ну так ты согласен или нет? – с каменной невозмутимостью прервал его Дэвон.
    – Черт бы тебя побрал, – в третий или четвертый раз повторил Клей. – Ладно, твоя взяла.
    – Отлично! – Дэвон хлопнул его по спине и увлек за собой, довольно улыбаясь.
    Лили ошеломленно проводила их взглядом. Хозяин ни разу не оглянулся. Было ясно, что он просто позабыл о ее существовании. Опять она почувствовала себя оскорбленной и униженной. Тихо бредя по дорожке в полном одиночестве, она попыталась найти смешную сторону в происшедшем, но не сумела. Ей стало тем более не до смеха, когда тем же вечером миссис Хау оставила ее без ужина в наказание за самовольную отлучку.

Глава 7

    – Поднимайся наверх, я хочу закончить шитье. Скоро приду.
    Но и полчаса спустя, когда сама миссис Хау приказала ей отправляться на чердак. Лили все еще не была готова подчиниться. Ей становилось тошно при одной мысли о том, что придется лечь на перегретый комковатый тюфяк и еще час или больше слушать бодрый храп Лауди Она ощущала усталость, но не находила себе места, потому что приближалась гроза и нервы у нее разыгрались.
    Кратко пожелав экономке спокойной ночи. Лили добралась до площадки первого этажа, но, вместо того чтобы идти дальше наверх, бесшумно проследовала по непроглядно темному коридору в библиотеку хозяина. Двери на террасу были заперты, но она открыла их и выскользнула наружу.
    Ветер разыгрался не на шутку, Лили едва успела подхватить свой чепец, пока его не сорвало с головы, и сунуть в карман платья. Облака неслись по небу рваными клочьями, то и дело заслоняя луну. В темноте она дважды споткнулась на дорожке, огибавшей дом, пока не вышла на подъездную аллею. “Дойду до ворот и обратно, – решила Лили, – может, после этого удастся заснуть”.
    Однако, не пройдя и половины пути, она призадумалась и заколебалась. В небе несколько раз прогрохотал гром, дул ровный сильный ветер. Временами редкие дождевые капли впивались ей в лицо подобно осиным жалам, напоминая о том, что гроза, собиравшаяся весь вечер, вот-вот грянет. И все же само буйство природы подталкивало ее вперед. Возбужденная грозным воем ветра и чернотой ночи. Лили упорно шла к своей цели. Ей пришлось придерживать рукой волосы, чтобы они не лезли в глаза, впрочем, сейчас это было уже не важно, потому что тьма поглотила все вокруг и разглядеть дорогу стало невозможно. В сравнении со вселенским величием разыгравшейся стихии сама Лили показалась себе ничтожной букашкой, а все ее земные заботы – совершенно никчемными.
    Первая вспышка молнии ошеломила ее. В бело-голубом сполохе огня она увидала перед собой ворота гораздо ближе, чем ожидала. Благоразумная и осторожная часть ее натуры подсказывала ей, что пора возвращаться домой, но природное упрямство заставляло идти вперед к намеченной цели: раз сказала, что дойдет до ворот, значит, нельзя поворачивать, пока не дошла.
    Начавшийся было дождь на время прекратился, но яростный ветер продолжал надувать ее юбки парусами вокруг ног, так что Лили почувствовала себя шхуной, попавшей в шторм в открытом море.
    И вот она подошла к воротам. Как всегда, они были открыты, ажурная решетка кованого железа служила скорее украшением, чем заслоном. Девушка протянула руку, чтобы коснуться одного из столбов, сложенных из кирпича. Ей хотелось таким ритуальным жестом подтвердить, что цель достигнута, и в то же время просто ухватиться за что-то прочное. Дальнейшие события последовали без малейшего предупреждения, завывания ветра полностью заглушали все остальные звуки. Неожиданно над ее ухом раздалось дикое лошадиное ржание; проскочив в ворота, конь взвился на дыбы в нескольких дюймах от ее лица и сбросил на землю всадника. Лили отшатнулась и прижалась спиной к холодному камню, оцепенев от ужаса и ожидая, что подкованные сталью копыта вот-вот обрушатся на нее и растопчут. Но ветер утих, и в установившейся тишине послышался где-то у нее за спиной, в глубине двора, удаляющийся топот копыт. Новая вспышка молнии осветила скорчившееся на земле тело в нескольких шагах от нее. Лили двинулась к поверженному всаднику, еле передвигая ноги во внезапно наступившей темноте, чтобы не споткнуться. Она коснулась его в тот самый миг, когда на небе вновь блеснула молния. Это был хозяин.
    – Найди лошадь! Лошадь, черт ее побери! Останови ее!
    Он различил в темноте всплеск удаляющихся прочь белых нижних юбок и зарычал от боли, скаля зубы, прижимая насквозь промокший от крови платок к ране на плече и стараясь удержать ускользающее сознание. Боль немного утихла, и он понял, что ничего себе не сломал при падении. Столб ограды находился прямо позади него – Дэвон заметил его при свете молнии, – и он пополз назад, чтобы было обо что опереться спиной. Где-то справа от себя он услыхал ржание своего коня. Нашла ли его эта девица или он вернулся сам?
    Лили никогда раньше не приходилось иметь дело с разъяренными, покрытыми пеной жеребцами. Лошадь Дэвона она нашла по чистой случайности: столкнувшись с нею в темноте. Встреча напугала обоих. Девушка инстинктивно протянула руку и ухватилась за уздечку. Лошадь попятилась, сердито вскидывая и мотая головой, но Лили каким-то чудом удалось удержать в руках поводья. Через минуту жеребец смирился настолько, что позволил ей отвести себя обратно к хозяину.
    Она нашла его не без труда. Он все еще был на земле, и она решила, что он, наверное, расшибся при падении.
    – Вы ушиблись?
    – Нет. Уходи
    Она стояла над ним в нерешительности, сжимая в руках поводья лошади.
    – Но если вам больно…
    – Со мной все в порядке.
    – Позвольте мне…
    – Пошла прочь!
    Вместо этого она опустилась на колени рядом с ним.
    – Вам нужна помощь, вы…
    Лили осеклась, увидев при новой вспышке молнии темное пятно крови, залившей весь перед его куртки из оленьей шкуры. Она тихонько вскрикнула от испуга, и Дэвон бессильно откинул голову назад, прислонившись к кирпичному столбу ворот и закрыв глаза. У него больше не осталось надежды пробраться в дом незамеченным.
    – Помоги мне подняться.
    – Я позову кого-нибудь на…
    – Заткнись, черт тебя побери, и чтоб я больше не слышал, что ты будешь делать! Помоги мне встать на ноги. Это приказ. Ясно?
    – К-кажется, да.
    – Вот и отлично.
    Присев на корточки, она обхватила его за талию и попыталась приподнять. Кряхтенье пополам со стоном, вырвавшееся из его груди, дало ей понять, что ему больно. Дела пошли лучше, когда он обхватил здоровой рукой ее плечи. Они вместе выпрямились, и ей пришлось налечь на него всем своим весом, чтобы помочь ему удержаться на ногах, в противном случае он свалился бы на нее, как приставная лестница, лишенная опоры. Так они простояли минуту или две: он – прислонившись спиной к столбу, она – прижимаясь к нему всем телом. Запах влажной кожи, исходивший от его промокшей насквозь оленьей куртки, щекотал ей ноздри.
    – Лошадь ушла. Лили оглянулась.
    – Она, наверное, пошла к коню…
    Поток непристойных ругательств ошеломил ее и заставил замолчать. Хозяин был явно не в духе.
    И в этот момент на них обрушился дождь.
    За несколько секунд они промокли до нитки. Громадные, яростно хлещущие капли обстреливали их, словно дробью. Мокрая одежда облепила тела, дождевые потоки стекали по волосам и лицам. Свирепо воющий ветер грозил сбить их с ног, заставляя еще теснее сблизиться и спрятать лица друг у друга на плече. Гром то и дело прокатывался над головой, молнии сверкали почти беспрерывно. Лили ощущала сзади у себя на шее руку Дэвона, его объятие согревало и поддерживало ее. Бесконечно долгое время протекло в молчании (говорить, перекрикивая шум ветра и воды, было невозможно), и вдруг дождь прекратился, точно по волшебству, так же внезапно, как и начался.
    Лили высвободилась из его рук. В непроглядном мраке она едва различала его силуэт: темное, расплывчатое пятно.
    – Прошу вас, разрешите мне сходить за помощью, – обратилась она к хозяину, убирая мокрые пряди волос со лба и стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее.
    Он лишь покачал головой ей в ответ.
    – Вы можете идти?
    – Разумеется, я могу идти!
    – Тогда нам следует отправляться прямо сейчас, пока гроза не вернулась. Обопритесь на меня. Будет ли мне позволено спросить, что у вас болит?
    Сперва он только пробурчал в ответ что-то невнятное, уязвленный прозвучавшей в ее вопросе насмешкой, но потом сухо бросил:
    – Плечо.
    Она встала справа от него, и Дэвон обнял ее здоровой рукой. Слава Богу, эта Лили высока ростом, подумал он, когда они наконец черепашьим шагом тронулись к дому, находившемуся на расстоянии полумили.
    Несколько минут спустя им пришлось остановиться и передохнуть. Они останавливались еще не меньше дюжины раз, когда вновь начинался дождь или когда ему требовался отдых, пользуясь любым несовершенным укрытием, попадавшимся по дороге. Дэвона ужасала собственная беспомощность, но он старался ее не замечать, поэтому все их многочисленные остановки происходили по настоянию Лили. Он категорически отказывался сесть, опасаясь, что больше не сможет подняться, и она старалась подводить его всякий раз к ближайшему дереву потолще и подпирать собственным телом, пока он отдыхал, набираясь сил перед следующим переходом. На мгновение их осветила молния, и она успела заметить, что ее промокшее платье окрасилось его кровью. Десятки вопросов беспорядочно теснились в голове у Лили. Сколько крови он потерял? А вдруг он лишится чувств на полпути к дому? И что ей тогда делать?
    Его стремление сохранить все в тайне дошло до нее в полной мере, когда они поравнялись с дорожкой, ведущей к коттеджу управляющего.
    – Позвольте мне позвать мистера Кобба. – умоляюще предложила Лили. – От него будет больше толку, чем от меня.
    – Нет.
    Ему потребовались все его силы, чтобы выговорить это коротенькое односложное слово. Дэвон остановился и обхватил Лили обеими руками, борясь с подступающей дурнотой. Наконец головокружение медленно, будто нехотя, отступило, и тогда он почувствовал, как дрожит от напряжения хрупкое тело девушки.
    – С тобой все в порядке? – прошептал Дэвон, зарывшись лицом в ее вымокшие под дождем волосы.
    – Да, конечно.
    Она выпрямилась и покрепче обхватила руками его талию, усилием воли приказывая своим ослабевшим коленям не дрожать.
    Если бы Лили могла в эту минуту увидеть его лицо в темноте, она заметила бы промелькнувшую у него на губах улыбку. Она ответила ему в точности так же, как он до этого отвечал ей: в ее голосе он услыхал эхо своей собственной бравады. Да, из них вышла славная парочка.
    – Я рад это слышать. Но все же не будем бегать наперегонки, я к этому пока не готов.
    При этих словах сама Лили не удержалась от улыбки.
    – Может, в другой раз, – предложила она, подражая его небрежному тону.
    Наконец они добрались до дома и вошли через ту самую дверь, которую Лили оставила открытой для себя. На первых двух этажах никого не было, так что они могли бы спокойно разговаривать, не боясь быть услышанными. Но во внезапно наступившей тишине, сменившей завывания бури, таилось что-то зловещее, каждый шаг, каждый скрип половицы звучали оглушительно, поэтому они непроизвольно весь путь на второй этаж постарались проделать как можно тише.
    Оказавшись у себя в спальне, Дэвон рухнул в ногах постели, опираясь спиной о прикроватный столбик. Сквозь накатывающиеся волны боли и усталости он смутно расслышал в темноте удар кремня об огниво и увидел, как Лили зажгла две свечи у его постели. Она похожа на мокрую курицу, подумал он лениво, но, увидев, как в свете свечей ее раскрасневшееся лицо побелело, а глаза округлились от ужаса, понял, что сам он выглядит еще хуже – Господи, помилуй и спаси, – прошептала Лили. Он казался трупом. Ввалившиеся и потускневшие глаза выглядели темными пятнами, в лице не было ни кровинки. Возможно, у него уже начинался жар. Обескровленные губы сложились в болезненную гримасу, зубы оскалились, а тело, прежде такое крепкое, растеклось по полу. Куртка из оленьей шкуры почернела от крови, рубашка под нею была ярко-красной.
    – Прошу вас, – принялась умолять Лили, – ради Бога, вы должны мне разрешить позвать врача.
    Она сомневалась, слышит ли он ее. Но в конце концов он заставил себя заговорить – тихо, медленно, чтобы сберечь силы:
    – Я думаю, на самом деле все не так страшно, как кажется. Видит Бог, я этого не хотел, но, похоже, ты – единственная, кто может мне помочь. Мне очень жаль.
    Несколько мгновений Лили взирала на него в молчании, потом, изображая живость, сказала: “Ну что ж" и, поставив свечу на ночной столик, принялась возиться с застежками его оленьей куртки. Ее руки двигались со всей возможной бережностью, и все же, судя по его закатившимся глазам и судорожному, прерывистому дыханию, становилось ясно, что все ее действия причиняют ему боль. Она расстегнула у него на груди окровавленную рубашку и стала потихоньку снимать ее. Он не двинулся и не сказал ни слова, но выражение его лица заставило ее остановиться. Испугавшись, Лили спросила:
    – В комнате есть ножницы?
    – Ящик.., стола.
    Она нашла ножницы, присела рядом с ним и разрезала пропитанную кровью ткань от запястья до воротника. Рубашка упала на пол. Оба вздохнули с облегчением.
    Лили протянула руку и откинула влажные волосы с его лба.
    – Все хорошо? – прошептала она.
    Он кивнул.
    Его рана представляла собою не то ножевой, не то сабельный удар в мягкую часть плеча, чуть повыше ключицы. Рана была глубока, но – насколько она могла судить – не затрагивала ни кости, ни жизненно важных артерий. Если бы клинок прошел на пару дюймов правее, он рассек бы яремную вену.
    Лили нашла кувшин с водой и таз и перенесла их поближе к кровати вместе с грудой полотенец. Его пальцы вновь судорожно сжались вокруг деревянного столбика, пока она смывала кровь и, как могла, очищала рану. От обморока ее удерживали лишь сила воли и сознание того, что, кроме нее, никто ему не поможет. Он стал бы презирать ее (сама Лили стала бы себя презирать), если бы она сейчас растянулась в обмороке у его ног только оттого, что его рана была страшной, а ей делалось дурно при виде крови. К тому же потом, придя в себя, ей все равно пришлось бы начать все сначала. Поэтому Лили, стиснув зубы, подавив растущий в душе панический страх и не обращая внимания на тошноту, самым тщательным образом промыла рану.
    – Ее бы следовало зашить, – заметил Дэвон. Она продолжала работать, низко наклонив голову.
    – Ты меня слышала?
    Лили осторожно вытерла смоченным в воде чистым полотенцем пятна крови с его мускулистой груди и живота, а потом промокнула кожу досуха. В горле у нее стоял ком. Наконец она подняла глаза и попыталась произнести какие-то слова мольбы, но у нее ничего не вышло. Особенно стыдно ей стало, когда ее глаза наполнились слезами.
    Дэвон прижался виском к столбику кровати.
    – Ладно, – сказал он с усталым вздохом, – забудем об этом. А теперь перебинтуй потуже.
    Лили молча повиновалась. Чистыми полосами разорванного по длине полотенца она забинтовала ему плечо и грудь, пропустив бинт под мышкой здоровой руки, чтобы получилась тугая повязка, потом помогла подняться и лечь на кровать, а когда он наконец улегся, стащила с него сапоги и чулки. Надо было бы снять с него и промокшие штаны. Лили это понимала, но смалодушничала и натянула одеяло ему на грудь.
    – Я принесу вам чего-нибудь поесть.
    Слышал ли он ее? Его глаза были закрыты, он не ответил. Она провела кончиками пальцев по его щеке и прошептала:
    – Теперь все будет в порядке. Вы в безопасности. Я скоро вернусь.
    По-прежнему никакого ответа. Лили, стараясь не шуметь, вышла из комнаты.
    – Где ты была? – спросил Дэвон, когда она вернулась.
    Голос звучал властно, глаза слишком ярко блестели.
    – Я принесла вам немного супа. Он не горячий, я не хотела разжигать…
    – Больше не уходи, не предупредив меня.
    – Я не уйду, – ровным голосом обещала Лили, хоть внутри все у нее сжималось от страха.
    Присев на край постели, она взяла с подноса глубокую тарелку с бульоном. Дэвон нахмурился, когда она поднесла к ею губам ложку.
    – Не хочу.
    – Вам нужно поесть.
    – Мне нужен коньяк. Принеси его.
    – Сначала съешьте суп.
    Он бросил на нее грозный взгляд.
    – Ну же, – вкрадчиво проговорила Лили, выдавив из себя улыбку. – Хоть немножко.
    Она подняла брови и выжидательно поглядела на хозяина, держа ложку у его губ. Наконец он открыл рот и начал есть, но заснул, не доев и половины. Лили с облегчением заметила, что его лицо немного порозовело. А вдруг это лихорадка? Девушка подвинула стул поближе к кровати и села. Ветер утих, но ливень хлестал с прежней яростью. Прислушиваясь к барабанящим по оконному стеклу каплям, она подумала, что следовало бы принести одеяло и для себя. Вся ее одежда была насквозь мокрой, но этой ночью ей ни в коем случае нельзя было подхватить простуду. Через минуту, устало решила Лили. Я поднимусь через минуту. Она задремала под шум дождя. Дэвон дышал глубоко и ровно.
    Проснувшись, Лили обнаружила, что он пристально смотрит на нее. Как долго они оба спали? У нее не было ни малейшего представления об этом.
    – Ты выглядишь ужасно.
    Она не обиделась: в конце концов, ей тоже случалось видеть его в лучшей форме, чем сейчас.
    – Вы очень любезны. А как вы себя чувствуете? Лили встала и склонилась над ним. Взгляд у него прояснился, болезненная гримаса, кривившая губы, немного смягчилась Дэвон отмахнулся от ее вопроса.
    – Слушай меня внимательно. Тебе придется кое-что сделать. Я бы сделал это сам, но не могу, а больше просить некого. – Ее удивило, когда он, протянув руку, крепко сжал ее запястье. – Я хочу, чтобы ты нашла моего коня и расседлала его Отведи его в стойло. Он, наверное, стоит под дождем где-нибудь у входа в конюшню. Не надо его бояться, он вообще-то довольно послушен и не причинит тебе вреда, если будешь обращаться с ним спокойно. Поставь его в стойло и оботри. Седло и уздечку повесь сушиться. Если заметишь где-то кровь – вытри, чтоб следа не осталось. Делай все как можно тише: Маклиф живет при конюшне, а на сеновале спит еще один конюх. Не зажигай фонарь. Сможешь это сделать?
    – Да, смогу.
    Он окинул взглядом ее тонкую и стройную фигурку, отметив устало согнутые плечи и влажное, потерявшее форму платье, облепившее тело. Ее лицо осунулось и побледнело от усталости, и ему стало жаль, что придется и дальше обременять ее просьбами, но другого выхода не было.
    – Когда закончишь с лошадью, я хочу, чтобы ты закопала мою одежду. Где угодно, лишь бы подальше от дома.
    Лили открыла было рот, чтобы задать вопрос, но сразу же передумала. Он все равно не ответит. Нужно будет просто сделать то, о чем он просит, потому что для него это важно. Позже ей придется спрашивать себя, почему его заботы оказались так важны для нее самой.
    – Когда вернешься. Лили, ты должна переодеться. Вытрись досуха и надень другое платье. Ты будешь мне никудышной помощницей, если заболеешь.
    В ответ на это можно было бы сказать многое, но Лили молча собрала в охапку его окровавленную одежду.
    – С вами все будет в порядке? Я не знаю, сколько времени все это займет. В кувшине есть вода, если вам…
    – Обо мне не беспокойся.
    – Вы уверены?
    – Да.
    – Ну хорошо. Постарайтесь заснуть – для вас это самое лучшее.
    – Постараюсь.
    – Я скоро вернусь.
    Ей очень не хотелось оставлять его без присмотра. Скрепя сердце Лили оборвала невидимую нить, связывающую их взгляды, и вышла из комнаты.
    Дэвон рассеянно уставился в темный угол спальни, прислушиваясь к ее легким удаляющимся шагам. Ветер сердито швырнул в оконное стекло тяжелую горсть дождевых капель, и ему стало не по себе при мысли о том, что ей придется еще раз выйти во двор. Будь у него выбор, он не стал бы ее просить: он вышел бы сам или послал кого-то еще. Но выбора не было. Он сам не понимал, почему доверяет ей, просто доверился, и все.
    Боль в плече накатывала волнами. Чтобы отвлечься, Дэвон стал вспоминать вчерашнюю встречу с ней в парке, прерванную появлением Клея. Она хотела переспать с ним, но обуздала свое желание. Это его поразило: обычно девушки из прислуги не были так щепетильны. Он отослал ее прочь, и с тех пор взгляд, который она на него бросила, преследовал его неотступно. Она почувствовала себя униженной. Но почему? Чего она от него ожидала?
    Боль немного отступила. Он выбросил из головы Лили и стал думать о брате. Вот уж верно говорят, что Бог дураков любит: ему удалось ускользнуть без единой царапины, и сейчас его чертов шлюп уже где-то на середине Ла-Манша. Если всегдашнее везение ему не изменило, он, должно быть, успел уйти достаточно далеко на юг, чтобы не попасть в шторм. Зато сам Дэвон валяется тут полумертвый, слабый, как новорожденный жеребенок, и ему приходится полагаться на помощь служанки, чтобы избежать ареста за нападение на отряд королевской стражи. Так что, когда Клей вернется, братьям предстоит крупный разговор.
    Он устало потер лоб и досадливо поморщился. Если не считать такого пустяка, как штыковая рана в плече, дело в бухте Сент-Реми прошло именно так, как он надеялся. В перестрелке, насколько ему было известно, никого не убили, Клея никто не узнал, и сейчас он скорее всего находился в безопасности, может быть, уже на французской земле. А самое главное, когда Клей вернется из Франции, ему придется соблюдать уговор и отказаться от своей дурацкой игры в Робин Гуда. Карьера контрабандиста для него закончена. Два года Дэвон жил в вечном страхе, ожидая, что брата вот-вот поймают, осудят, повесят. Теперь этому тоже придет конец. Клей наконец-то вынужден будет найти себе какое-нибудь разумное занятие. Пойдет ли речь об управлении рудником или о чем-то другом – ему решать, Дэвон не собирался его принуждать, да и не смог бы, даже если бы захотел. Важно одно: знать, что Клей в безопасности и занимается чем-то законным.
    Боль вернулась. Глубокая, жгучая, она вызвала испарину во всем теле. Боже милосердный, хоть бы девчонка принесла коньяку, когда вернется! Доктор дал бы ему глотнуть настойки опия, но прибегнуть к услугам доктора он не мог. Приходилось полагаться только на Лили Траблфилд. Дэвон закрыл глаза, стараясь не замечать пульсирующей боли в плече, и вновь вернулся мыслями к ней. Он заснул, вспоминая, как она его целовала, как близко подошла к тому, чтобы позволить ему уложить себя на траву и заняться любовью. Господи, это было только вчера!
    Он все еще спал, когда, больше часа спустя, вернулась Лили. Опустив на пол двойную ношу – ведро с водой и ящик с углем, – она подошла к Дэвону. Одна из свечей догорела дотла, другая грозила вот-вот погаснуть. Лили заменила свечи на новые, найденные в ящике ночного столика, и высоко подняла одну из них, чтобы осмотреть его. Он был бледен; когда она коснулась его рукой, его кожа оказалась теплой на ощупь, но не горячей. Слава Богу! Это означает, что лихорадки нет.
    За недели, проведенные в Даркстоуне, Лили в совершенстве овладела искусством разжигания каминов: уже через несколько минут уголь в очаге запылал веселым и жарким пламенем. Чувствуя себя ужасно глупо (ведь Дэвон крепко спал!), она тем не менее несколько раз опасливо оглянулась на него, пока снимала платье, сорочку, панталоны, чулки и туфли. Жар, исходивший от камина, ласкал ей кожу, она медленно повернулась кругом, согреваясь и встряхивая перед огнем мокрыми волосами.
    Что же ей надеть? Запасного одеяла она не нашла, и уж, конечно, в этой аккуратно прибранной, лишенной безделушек комнате не было никакой одежды, которой она могла бы воспользоваться часика на два. Немного помедлив, Лили подошла к гардеробу, да так и застыла, не донеся руку до дверцы, когда увидела себя в висящем на стене зеркале. Впервые ей довелось увидеть свое обнаженное тело с тех пор, как она сбежала из Лайма. Что-то изменилось, но она не сразу поняла, что именно. Что-то в ее фигуре… Вдруг ее осенило. У нее появились мускулы, которых раньше не было. Они придали ее телу новый облик, какую-то определенность. Отчетливость. Она выглядела сильной. Такая мысль должна была бы смутить ее – ведь женщинам не полагалось быть сильными! – но, рассмотрев себя внимательно в течение нескольких минут. Лили решила, что все еще не утратила женственности. У нее все еще были груди и бедра – и они вовсе не выглядели по-мужски. Стало быть, все в порядке.
    Удержавшись от желания повернуться спиной и посмотреть, что именно так поразило Дэвона Дарквелла позапрошлой ночью на берегу озера, Лили открыла гардероб и вытащил первое, что попалось под руку: его халат, висевший на дверном крючке. Пурпурный, сшитый из тончайшего шелка. Ей, конечно, не следовало этого делать надо было выбрать что-нибудь менее интимное, но эта мысль пришла слишком поздно: она уже всунула руки в рукава и крепко затянула у себя на талии кушак. Оказалось, что виконт Сэндаун пользуется каким-то терпким одеколоном. Девушка повела плечом и зарылась носом в тонкую ткань, с закрытыми глазами вдыхая ускользающий аромат.
    Время шло. Виновато вздрогнув. Лили принялась застирывать кровавые пятна на платье и сорочке. Потом она подтащила два стула поближе к огню и аккуратно развесила на них свои мокрые одежки и чулки. Им предстояло высохнуть к утру, другого выхода просто не было. Нагнувшись, она пошевелила угли кочергой. Теперь оставалось только ждать.
    К счастью, в комнате нашлось еще одно свободное сиденье: обитое кожей кресло хозяина, то самое, в котором он сидел за письменным столом в тот день, когда она принесла ему завтрак и облила горячим чаем. Лили подтянула кресло поближе к кровати и устало опустилась в него. В запахе кожи было что-то уютное, домашнее, а сиденье оказалось настолько просторным, что ей удалось забраться на него с ногами и свернуться клубочком, прижавшись лбом к подголовнику и закрыв глаза.

Глава 8

    Он ясно видел ее профиль: она сушила у огня пышную, непокорную гриву темно-рыжих кудрей. В склоненной позе се спина изгибалась длинной грациозной дугой, белые груди слегка порозовели в пляшущих отсветах пламени и выглядели спелыми и сочными, как созревшие плоды. Длинные руки, длинные стройные ноги, кожа белая и гладкая, как мрамор. Тут она выпрямилась и повернулась прямо к нему; рассыпавшиеся по плечам волосы накрыли одну грудь, вторая была на виду. Статная, с неширокими, но округлыми бедрами, она казалась сильной, как Диана, и прекрасной, как Венера. Нет, все это, конечно, ему почудилось: пока он любовался ею, Венера подхватила свою изношенную сорочку и натянула ее через голову. И тут он узнал ее. Это была не богиня, это была Лили Траблфилд.
    Она заметила его восторженный, открыто устремленный на нее взгляд, как только ее голова показалась из-за выреза сорочки. Подавив в груди испуганный возглас, девушка стремительно отвернулась лицом к огню.
    – Вы за мной подглядывали! – воскликнула она, задыхаясь от возмущения. – Не смотрите!
    Послышался шорох простынь. Оглянувшись через плечо, Лили увидала, что он натянул покрывало себе на лицо.
    Нервный смех застрял у нее в горле. Она надела чулки, а затем и платье, рассеянно отметив, что чулки высохли, а вот платье – нет. Сорочка тоже была полусухая. На ходу застегивая рукава. Лили сделала несколько робких, нерешительных шагов к постели.
    – Ну ладно, – сказала она, остановившись в шести футах от кровати, – готово.
    Он снизу подхватил пальцами покрывало и стянул его с головы. Тонкая ткань проползла по его волосам, взлохматив их, по лбу, по кончику носа, по губам. На мгновение Лили заметила тот же лихорадочный блеск в его глазах, что и раньше, но вскоре он сменился веселой улыбкой. Девушка застыла в изумлении. Ей приходилось видеть прихотливую и частую смену настроений в выразительной синеве этих глаз, но ни разу она не замечала в них веселья.
    Вскоре оно исчезло, сменившись – увы! – слишком хорошо знакомой Лили угрюмостью.
    – Который час?
    – 1 Я не знаю. Еще рано, часов пять утра. Мне придется уйти.
    – Уйти?
    – Мне надо приниматься за работу.
    – Зачем?
    Она уставилась на него в недоумении.
    – Ну что ж, иди, – согласился он, отмахнувшись от нее небрежным жестом.
    До него слишком поздно дошло, что она права: для них обоих очень важно сохранить видимость обыденного распорядка.
    – Что вы собираетесь делать? Кто-то должен вам помочь. Прошу вас, позвольте мне…
    – Не начинай сначала. Лили. Никто, кроме тебя, мне не поможет.
    Дэвон попытался подтянуться и сесть в постели. Боль пронзила его раскаленной иглой, заставив выругаться сквозь зубы.
    – Не пускай сюда Трэйера, – прохрипел он.
    – Каким образом?
    – Откуда мне знать? – Он крепко зажмурил глаза, пытаясь сдержать раздражение. – Оставляю это на твое усмотрение. Просто не позволяй ему входить, и все. Никого сюда не впускай. Скажи, что я заболел, и сама принеси мне завтрак. – Открыв наконец глаза, он увидел, что она смотрит на него так, будто он попросил ее вброд пересечь Ла-Манш. – В чем дело? Ты же делала это раньше?
    С тяжелым вздохом Лили подумала, что он понятия не имеет о том, как устроена жизнь в подвальном этаже, какой привилегией считается среди слуг право принести хозяину поднос с завтраком и какую трудную задачу он перед нею поставил. Отвести в стойло его горячего жеребца было просто детской забавой в сравнении с этим!
    – Да-да, все в порядке. – Лили подошла к изголовью кровати и потянулась к шнурку звонка. – Подождите пять минут, а потом позвоните, – сказала она, вкладывая витой шнурок с кисточкой ему в пальцы. – Пять минут. Главное, не засните. Сэр, – добавила она, спохватившись, – что вам принести на завтрак?
    – Коньяку.
    – Еще что-нибудь в дополнение к этому?
    – Нет.
    Лили отвесила ему один из своих издевательских реверансов. Он проводил ее глазами до дверей.
    "Еще что-нибудь к дополнение к этому?” Разве служанки так разговаривают? Эта девушка была из образованных, но по каким-то причинам скрывала это. Дэвон закрыл глаза и глубже погрузился в подушки, поморщившись от боли. Бог с ним, с разговором, есть куда более интересный вопрос: разве служанки так выглядят? Засыпая, он вспомнил, как она стояла у огня нагая, более прекрасная и желанная, чем любая из когда-либо виденных им женщин. Включая Мауру.
    Может, подобные твари встречаются парами? Обе они низкого происхождения, обе слишком умны для той общественной роли, которую уготовила им судьба, У обеих чистые лица и добрые, ангельски невинные глаза. Но Маура обладала черной душой предательницы. Какое счастье, что душа Лили Траблфилд не волнует его даже в самой отдаленной степени!
    Зато его волнует ее тело. И даже слишком сильно. Машинально перебирая пальцами золотистую бахрому шнурка, Дэвон уставился на все еще горящие угли камина. Через минуту он яростно дернул за шнурок, а потом дал еще четыре звонка через равные промежутки, каждый следующий сильнее предыдущего. В его взгляде не осталось ни следа веселья.
    Лили, запыхавшись, вбежала в кухню за полминуты до того, как он позвонил. Она успела поздороваться с поварихой, второй посудомойкой и сонным лакеем, то есть со всеми, кто уже был на ногах в столь ранний час, когда колокольчик на стене зазвонил, и все удивленно повернули головы. Номер четыре – спальня хозяина.
    – Я пойду, – торопливо проговорила Лили. В кухне больше не было никого из тех, кто мог бы пойти.
    Она поспешно вышла в коридор, но у подножия лестницы повернулась на каблуках и свернула направо, в открытую дверь конторы управляющего. Оказавшись внутри, девушка отошла к дальней стене тесной, но опрятной комнатки мистера Кобба, чтобы никто из случайно оказавшихся в этот момент в коридоре не смог ее увидеть, и стала ждать, считая минуты. Все должно было выглядеть правдоподобно: ей ведь предстояло подняться наверх, выслушать приказ хозяина и затем вновь спуститься. Лили вытерла вспотевшие ладони о подол. Интересно, заметила ли Лауди ее отсутствие прошедшей ночью? Когда она пять минут назад прокралась в каморку на чердаке, чтобы надеть чистый фартук, ее подружка не сказала ни слова (скорее всего потому, что по утрам ей с трудом давалась связная речь).
    Решив, что прошло уже достаточно времени. Лили вернулась в кухню.
    – Мистер Дарквелл просит немедленно подать ему завтрак, – сказала она поварихе. – Он чувствует себя неважно. Хочет горячего бульона с поджаренным хлебом и яйцом, а также кувшин пива.
    Миссис Белт окинула ее подозрительным взглядом и тут же принялась за дело.
    – Эй, Доркас, принеси яйцо из кладовой, да поживее, – скомандовала она, снимая с полки рашпер для поджаривания хлеба над огнем.
    В кухню вошли дворецкий и несколько зевающих слуг, все пожелали друг другу доброго утра. Лили не сводила глаз с подноса для хозяина, моля Бога, чтобы он оказался готов раньше, чем в кухне появится экономка. Главной темой для разговора служило “недомогание” мистера Дарквелла, все гадали, в каком часу ночи он мог воротиться домой.
    – Готово, – провозгласила миссис Белт, накрыв поднос салфеткой, и сделала знак Лили взять его.
    – В чем дело? Куда это ты собралась? Миссис Хау встала в дверях, загораживая дорогу, массивная, черная и неприступная, как утес. Позади нее Лили заметила Трэйера с точно таким же, как у матери, злобным выражением на лице. Они походили на двойняшек.
    – Это.., это завтрак для хозяина, – еле выговорила она, заикаясь. – Он позвонил сегодня рано и велел мне принести ему поднос. Он плохо себя чувствует.
    – Велел тебе принести ему поднос? – Трэйер вошел в кухню следом за матерью и встал перед носом у Лили, подбоченясь и стиснув кулаки. – Это дело Розы. Я сам отнесу ему завтрак, если она еще не встала.
    В паническом страхе Лили крепче ухватилась за поднос. Именно этого она и опасалась!
    – Мистер Дарквелл велел мне принести его, – ответила она, стараясь говорить как можно спокойнее.
    – Я отнесу, – упрямо повторил Трэйер.
    – Нет. Хозяин велел мне принести завтрак. Он сказал, что не хочет никого видеть. И еще он просил передать, чтобы вы его сегодня не беспокоили. Он.., не хочет вас видеть.
    В кухне наступила гробовая тишина. Лили старалась смотреть вперед, на Трэйера, но кожей ощущала устремленные на нее любопытные взгляды остальных. Они оценивали ее шансы.
    – Врешь! – прорычал Трэйер. Лили покачала головой. Вновь установилось напряженное молчание.
    Его нарушила миссис Хау.
    – Ну так иди, – произнесла она тихим голосом, ужаснувшим Лили больше, чем крик. – Ты же не хочешь, чтобы все остыло, верно? Ступай наверх, да возвращайся поживей, надо помочь миссис Белт с выпечкой.
    Еле слышно пробормотав: “Да, мэм”, Лили вышла из кухни. Она держала голову низко опущенной и старалась ни на кого не смотреть, но успела услыхать тихое перешептывание у себя за спиной. Не успела девушка дойти до середины коридора, как ей уже вынесли приговор.
    Открыв дверь в комнату Дэвона, она нашла его на ногах. Белый, как мел, опираясь спиной о высокую конторку, он пытался побриться.
    – Матерь Божья! – Лили поставила поднос на стол и бросилась к нему. – Что вы делаете?
    Она отняла у него бритву и, обхватив рукой поперек спины, отвела обратно в постель, тихонько ворча по дороге:
    – Честное слово, я думала, у вас больше ума! Сядьте, пока не упали! Вам нехорошо? Да вы белее этой простыни! И что на вас нашло…
    – Лили, – строго одернул ее Дэвон, – хочу тебе напомнить, что хозяин тут я и не тебе указывать мне, что делать и чего не делать. Все обстоит как раз наоборот: я буду говорить тебе, что ты должна делать, а твое дело – исполнять, ясно?
    – Да, это совершенно ясно. Прошу прощения, милорд, я немного забылась. Что вам будет угодно?
    Невозможно было догадаться, насколько искренне она раскаивается. Взглянув в ее ясные серо-зеленые глаза, на рот без улыбки и скромно сложенные на поясе руки, Дэвон решил, что она прикидывается. Однако это не вызвало у него раздражения.
    – Я хочу, чтобы ты помогла мне побриться, – неохотно уступил он. – Похоже, мне самому с этим не справиться.
    Лили сменила гнев на милость.
    – Ну что ж, прекрасно. Садитесь. Мыло высохло, – деловито заметила она, вернувшись обратно к конторке за его бритвенным прибором, окунула руку в таз с водой и принялась взбивать у него на лице мыльную пену. Потом Лили смочила лезвие, стряхнула его и стала прокладывать дорожки в белой пене, другой рукой поддерживая его подбородок. – Извините, вода холодная. Ваш камердинер, наверное, ее подогревает.
    – Угу. – Он думал в эту минуту о том, какой у нее красивый рот. – Трэйер доставил тебе много хлопот?
    – Ну… – Она пожала плечами.
    – Да или нет?
    – Ничего особенного. Сделайте вот так. Лили втянула верхнюю губу. Он повторил ее жест, и она принялась брить у него под носом. Когда она закончила, он заметил:
    – Я вижу, тебе это не впервой. Кого ты брила раньше? Своего жениха?
    Лили не торопясь занялась его левой щекой.
    – Разумеется, нет. Мой отец иногда нуждался в моей помощи.
    – Как это?
    До чего же он любит задавать вопросы! Она решила сказать ему правду.
    – Иногда он слишком сильно пил и если бы на следующий день попытался побриться сам, то, наверное, перерезал бы себе горло. Ну вот, – Лили смочила полотенце и стерла с его лица последние следы пены, – дело сделано. Ваш завтрак стынет. Почему бы вам не прилечь? Конечно, если вам угодно, – торопливо добавила она. – Позвольте сервировать вам поднос. Вы смогли бы…
    – Оставь. Помоги мне одеться.
    – Но.., зачем?
    Его мрачный взгляд, враждебный и презрительный одновременно, заставил Лили затаить дыхание.
    – Еще раз прошу прощения, – проговорила она с трудом и, не в силах смириться с его капризами, добавила:
    – Извините, что даю вам советы, но вы тяжело ранены, и мне кажется, вам следует оставаться в постели. Позвать доктора вы не разрешаете, значит, рану некому зашить. Если она опять откроется и начнет кровоточить…
    – Черт побери, я и сам это знаю. – Дэвон заметил, как она нахмурилась и сжала губы, удерживаясь от дальнейших замечаний. – Послушай, – сказал он, – вполне возможно, что сегодня днем у меня будут посетители. Я должен быть готов их принять. По причинам, которые тебя не касаются, очень важно, чтобы эти господа остались в неведении относительно причин моего.., недомогания. Ты меня поняла?
    – Вы не хотите, чтобы эти “посетители” узнали, что прошлой ночью кто-то пырнул вас ножом в плечо.
    Это ясно. Не могу только понять почему.
    – А тебе и не нужно знать “почему”. Достань мне чистую рубашку Пожалуйста, – добавил он великодушно.
    – Скажите мне только одно: ваш брат в безопасности?
    Он весь напрягся.
    – Это не твое дело.
    Лили не двинулась с места. Держа бритву в одной руке и таз с мыльной водой в другой, она встретила его яростный взгляд с полным самообладанием.
    Дэвон возмущенно потряс головой. Ему нужна была рубашка, – значит, придется рассказать ей о Клее.
    Эта женщина напоминала гончую, преследующую лисицу.
    – Клей в полном порядке. Ни царапины. Мне повезло меньше.
    Ей хотелось спросить, правда ли, что его брат правит своим собственным кораблем и является предводителем шайки контрабандистов, но она чувствовала, что минута откровенности миновала, поэтому она сменила тему:
    – Где вы держите свои рубашки?
    Лили надела на него чистую рубашку и галстук, а также бархатную домашнюю куртку, упорно игнорируя само существование штанов из оленьей шкуры. Однако уловка не сработала.
    – Лили, – терпеливо проговорил Дэвон, сидя на краю постели (чтобы сохранить сидячее положение, ему приходилось держаться за столбик), – твоя девичья скромность, конечно, очаровательна, но в нынешних обстоятельствах немного неуместна. Я больше не могу оставаться в этих охотничьих штанах. Помимо всего прочего, они просто не идут к бархатной куртке. Даже Трэйер понимает такие вещи, хотя ему и не приходилось вращаться в светском обществе. – Он склонил голову к столбу и прижался к нему виском, утомленный разговором. – Найди мне какие-нибудь панталоны, – закончил он с закрытыми глазами. – Мы найдем способ их натянуть, не оскорбляя твои чувства.
    В конце концов все устроилось, так как его длинная белая батистовая рубашка скрыла от девушки наиболее смущавшие ее части мужского тела. Его шутливый тон дал ей понять, что она ведет себя как дурочка, и Лили стало легче, когда она открыто призналась, что стесняется Дэвона.
    – А теперь, я думаю, вам следует прилечь, – сказала она, нагибаясь, чтобы надеть на него чулки и башмаки. – Если ваши “посетители” действительно явятся, у вас будет достаточно времени, чтобы сесть прежде, чем они войдут.
    – Я приму их внизу.
    – Но это же безумие! – Увидев его выражение, она наклонила голову. – Я хотела сказать, милорд, что вы…
    – " Я тебе уже говорил: перестань величать меня милордом.
    – Да, сэр. Я только хотела сказать, что мне это кажется неразумным.
    – А почему ты считаешь, будто твое мнение меня интересует хоть в малейшей степени?
    Лили закончила шнуровать ботинки и плавно поднялась на ноги.
    – Я вовсе так не считаю. Извините. Сама не могу понять, что это на меня нашло.
    Она стояла, опустив глаза, но губы у нее сжались от возмущения. Дэвон увидел, как ее пальцы сжались в кулаки раз, другой, третий, пока она наконец не овладела собой настолько, чтобы поднять голову и посмотреть на него. Он подивился ее самообладанию: лицо девушки было спокойным, зеленые глаза смотрели холодно и строго. Но он почувствовал, как под этой напускной холодностью бурлит гнев.
    Сделанный ею реверанс был безупречно грациозен и на сей раз лишен иронии. Если она ему больше не нужна, проговорила Лили, она просит разрешения уйти.
    Но она выдала себя, когда повернулась и направилась к дверям, так и не дождавшись разрешения.
    – Лили.
    – Милорд?
    Завязался немой поединок взглядов. Лили уступила первая.
    – Сэр? – кротко переспросила она. Прошла еще минута. Наконец Дэвон тоже пошел на попятный:
    – Возможно, ты права, мне следует принять их здесь. Сидя за столом.
    – Очень хорошо, сэр.
    Ей хотелось сказать совсем другое. Например:
    "А почему вы считаете, будто ваши действия меня интересует хоть в малейшей степени?” Это доставило бы ей несказанное удовлетворение, хотя и не было правдой.
    – Вы сможете позавтракать самостоятельно? – спросила она бесстрастно.
    – – Да, спасибо.
    Теперь его голос звучал вежливо, почти по-доброму. Это было своего рода перемирие.
    – Тогда я пойду. Миссис Хау меня, наверное, уже ищет. Я вернусь, если хотите. Как только смогу.
    Он кивнул. Еще мгновение их взгляды оставались скрещенными, а потом она ушла.
    Лили думала, что ее отсутствие было не таким уж долгим, однако, спустившись в столовую для прислуги, убедилась, что завтрак уже закончился и в помещении никого нет, кроме Доркас и еще одной судомойки, убиравших со стола. Личико Доркас, обычно неотличимое по цвету от ее холщового чепца, раскраснелось.
    – Миссис Хау говорит, вы должны зайти к ней в комнату. – доложила она, едва завидев Лили.
    – Когда, Доркас? Когда она велела мне зайти?
    – Прямо сейчас, мисс. Ух, и злющая же она! – Тусклые глазки непривычно блеснули от возбуждения.
    Лили оглядела длинный стол в надежде найти какие-нибудь остатки завтрака – обломок бисквита или недопитую чашку чая, – но он был пуст: даже полчища саранчи не могли бы обглодать его так чисто. На нее обрушилась волна усталости и тоски. А теперь ее ждет встреча с рассерженной и мстительной миссис Хау, которая, несомненно, возложит на нее какую-нибудь тяжелую работу за то, что она опоздала, а у нее даже нет под рукой никакого правдоподобного объяснения.
    Комнаты экономки находились в коротком конце узкого, загнутого в форме буквы L коридора. Быть приглашенной туда для беседы само по себе считалось среди прислуги ужасным наказанием, которого всеми силами следовало избегать. С Лили этого пока не случалось, но среди слуг до сих пор были живы воспоминания о том, что произошло с Норой Пенглнан, шестнадцатилетней горничной, служившей в Даркстоуне за несколько месяцев до появления Лили. Подвальная версия совершенного ею злодеяния сводилась к тому, что она забыла переменить простыни в комнате младшего мистера Дарквелла в день стирки. Тот факт, что в роковой для нее день Нора по неизвестным причинам дважды лишилась чувств, очевидно, не был принят во внимание. Что именно произошло между девушкой и миссис Хау, так и осталось тайной; Нора вернулась после беседы вся дрожа и побелев, как мел, но ничего рассказывать не стала. Через несколько дней она сбежала из дома.
    "Я не боюсь миссис Хау, – твердила себе Лили, проходя по коридору. Однако она заметила, что не спешит; непредвзятый наблюдатель сказал бы даже, что она еле волочит ноги. – Я ее не боюсь. – повторила она, фыркнув и решительно расправляя плечи, – потому что я не какая-нибудь Нора Пенглнан, бедная, необразованная девушка, которую может запугать угрозами мелочно жестокая экономка. Я – Лили Трихарн. Моя мать была настоящей леди, мой отец был дворянином”. Правда, ее отцу приходилось зарабатывать себе на жизнь, и некоторые из его занятий нельзя было считать безупречными в самом строгом смысле этого слова. Но он был хорошо воспитан и прилично образован, к тому же, насколько было известно Лили, он никогда не совершал бесчестных поступков.
    Какой же все это вздор! Честное имя ее отца не имело никакого отношения к делу, да и ее собственное имя тоже. Ей предстоит выдержать неприятный разговор со злобной и вздорной женщиной, вот и все. Но что, если, изображая из себя прислугу на протяжении двух с лишним месяцев, она и в самом деле начала думать и чувствовать как прислуга? Вздор, повторила про себя Лили и решительным жестом трижды постучала в дверь комнаты миссис Хау.
    – Да?
    Она открыла дверь и вошла. Запах свежей выпечки все еще витал в комнате. Еще бы: этим утром миссис Белт пекла ячменные лепешки, которых никому из слуг, за исключением разве что Трэйера, не суждено было отведать. Экономка сидела за конторкой, просматривая счета. Она сделала вид, что не замечает Лили, и та поняла, что это первая стрела из ее арсенала. Сложив руки на поясе, девушка приняла, пожалуй, несколько преувеличенную позу вежливой покорности. Секунды шли, и ей стало отчасти даже смешно: она ожидала от своей противницы более хитроумной тактики. Но было нечто настораживающее в руках миссис Хау, лежавших на столе, – в этих тяжелых, по-мужски грубых руках. Одного вида этих рук было довольно, чтобы сделать самую мысль о веселье неуместной, не соответствующей моменту. Беспокойство Лили возросло вопреки ее собственной воле.
    После затянувшегося молчания миссис Хау положила наконец перо и подняла голову. Она так долго поедала Лили взглядом, не говоря ни слова, что девушку стал разбирать нервный смех. Бедная Лили была готова выпалить в лицо экономке признание в совершении самых невероятных преступлений, лишь бы не видеть устремленного на нее, невыносимо действующего на нервы пристального взгляда. Это трюк, напомнила она себе, специально рассчитанный на то, чтобы смутить и запугать невежественную служанку. И все же ей с первого взгляда стало понятно, что эти свирепо выпученные бульдожьи глазки ничего не упустят. Возможно, в эту самую минуту они отыскивали на платье Лили непросохшие места или, хуже того, неотстиравшиеся пятна крови, которые она попыталась скрыть под фартуком. Тем не менее она каким-то чудом сумела сохранить спокойствие и не отвести глаз, хотя ей очень этого хотелось. Она знала, что того же хотелось и самой миссис Хау.
    Экономка поднялась на ноги, тяжелая связка ключей у нес на поясе громко звякнула. Несмотря на свою тучность, она двигалась с плавностью питона.
    – Ты пропустила завтрак, – заметила миссис Хау, остановившись сбоку от стола. Ее голос звучал подозрительно мягко.
    – Да, мэм, – Лили покаянно склонила голову.
    – Но ведь это против правил, не так ли?
    – Да, мэм.
    – Что же тебя так задержало в комнате хозяина? Ведь ты собиралась только отнести ему поднос с завтраком?
    – Этого я не могу сказать.
    – Не можешь сказать? Значит ли это, что ты не знаешь?
    Все мысли вылетели из головы у Лили.
    – Я.., я потом поднялась к себе в комнату… Я забыла.., мне хотелось переменить чулки.
    – Чулки? Зачем?
    – Я.., я не знаю.
    – Может, по глупости? Может, ты просто глупа, Лили?
    – Нет, мэм. Я просто.., переменила чулки. Боже, как все это отвратительно! Лили почувствовала, как внутри у нее все сжимается от гнева.
    – Но я же велела тебе немедленно возвращаться на кухню и помочь поварихе, не так ли? – Миссис Хау все еще говорила, не повышая голоса.
    – Да, мэм.
    – Значит, ты ослушалась моею приказа?
    – Я…да.
    – Почему?
    Лили с тиснула зубы.
    – – Не знаю. Я забыла.
    Миссис Хау подошла ближе. Они были одного рос-га, и теперь их лица оказались в нескольких дюймах друг о г друга. Чтобы не смотреть в глаза экономке, Лили сосредоточила свой взгляд на угрюмо поджатых губах миссис Хау. Они прилегали друг к другу, как две “ половинки булочки, разрезанной острым ножом.
    – Забыла? – прошептала экономка. – Потому что ты глупа?
    Лили не могла ответить.
    – Ты глупа, Лили?
    – Нет. Нет, мэм.
    – Нет? Тогда почему же ты не сделала того, что было ведено?
    – Я.., не подумала.
    – Потому что ты глупа?
    Горло Лили свело судорогой. Она не могла вымолвить ни слова.
    – Скажи это, – торопила миссис Хау. Ее голос превратился в хрипловатое довольное урчанье. – Признай это.
    – Нет, прошу вас, – умоляюще прошептала Лили.
    – Скажи!
    – Нет. Я не глупая. – Но жгучая предательская слеза покатилась у нее по щеке: это было хуже, чем признание вслух. Лили обреченно склонила голову.
    Экономка бесшумно отступила на шаг и подхватила два металлических ведерка, стоящих на столике рядом с конторкой. Ее движения стали резкими и угловатыми, в глазах засветилось удовлетворение.
    – Глупость – одна из личин Сатаны. Она подлежит наказанию, ибо порок прячется под нею. Он скрывается под брюхом змея, подкарауливая невинных и незапятнанных. Порок должен быть наказан. – Она подошла к Лили и вручила ей ведра, каждое из которых вмещало не больше галлона [10]. – У нас кончился песок для чистки полов. Лили. Я хочу, чтобы ты наполнила оба чана в сарае при кухне. Доверху. Пользуйся только этими ведрами и не останавливайся, пока не наполнишь оба чана. Если ты прервешься, я опять тебя накажу. Поняла?
    – Да, мэм.
    Бессилие переросло в бешенство, поражение обернулось ненавистью. Лили готова была задушить миссис Хау голыми руками.
    – Мы вместе изгоним дьявола, Лили. Поблагодари меня за это. – Экономка подошла ближе. – Поблагодари меня.
    – Благодарю.., вас. Благодарю вас… На мгновение Лили закрыла глаза.
    – Мэм.
    Миссис Хау улыбнулась. В непроглядной черноте ее взгляда девушка увидала настоящее злобное торжество. Лили вышла из комнаты вся дрожа.

    ***

    К полудню слепящий лимонно-желтый диск солнца добрался до середины бесцветного небосвода и застыл неподвижно, заливая светом темные скалы, показавшиеся из моря при отливе, подобно спинам древних чудовищ. До самого подножия дюн песок был влажен и хранил следы морской пены.
    Лили опустилась на корточки возле последней из вырубленных в скале крутых ступеней и наполнила песком оба ведерка. Выпрямившись, она взглянула на море, вздыбившееся сверкающими бурунами до самой линии горизонта. Платье у нее на спине взмокло от пота, он крупными каплями стекал по лицу. Здесь, у берега, хоть чуть-чуть задувал соленый ветер, зато наверху, среди хозяйственных пристроек позади дома, воздух был совершенно неподвижен.
    Она захватила обеими горстями края фартука, чтобы хоть как-то смягчить боль от впивающихся в мякоть ладоней тонких дужек, но это больше не помогало. Волдыри, вздувшиеся уже несколько часов назад, прилипали к ткани, выпустить ведра из рук в конце путешествия стало настоящей пыткой. Склонив голову и ссутулив плечи, Лили принялась карабкаться вверх по ступеням.
    Семьдесят две ступеньки. На двадцать седьмой была устроена деревянная площадка. Лили остановилась на ней, чтобы перевести дух. От внезапной остановки у нее закружилась голова. Закрыв глаза и стараясь утихомирить мучительно колотящееся сердце, она судорожно уцепилась одной рукой за грубо сколоченные перила. Проще всего было бы упасть в обморок, но такого удовольствия она миссис Хау не доставит. Однако один из чанов в кухонном сарае все еще был пуст, а второй полон едва ли наполовину. Простая арифметика подсказывала ей, что впереди еще не меньше семи часов таскания песка.
    Если бы она хоть могла заплакать! Сейчас, когда никто ее не видит, можно было бы себе позволить выплакаться от души. Но, как ни странно, слезы не шли. Против собственной воли Лили удерживала их вместе с яростью и отчаянием, возможно, наказывая сама себя за ту минутную слабость, за позорную капитуляцию, когда не выдержала и заплакала на глазах у миссис Хау. Иногда ей удавалось вспомнить о Дэвоне. Что он сейчас делает? Все ли с ним в порядке? Приходили или нет те таинственные “посетители”, которых он так опасался? Но вскоре возвращалась боль, и мысли начинали путаться. Ей было слишком больно, чтобы долго думать о чем-либо. Миссис Хау нашла в ее душе уязвимое место – гордость, достоинство, самоуважение – и ударила прямо в него. Лили была ранена. Она истекала кровью.
    Подняв ведра, девушка вновь принялась подниматься по ступеням. Спина горела, и не было никакой возможности унять ноющую боль в пояснице. Солнце палило нещадно, во рту у нее было так сухо, словно она наглоталась того самого песку, который несла в ведрах. За двенадцать ступеней до вершины она подняла голову, но не сразу узнала человека, стоявшего наверху. Он держался за перила с обеих сторон, загораживая дорогу. Потом, прищурившись на ярком солнце, она разглядела его. Трэйер.
    Ну, ясное дело. Он пришел позлорадствовать. Хотя ноги у нее были как будто налиты свинцом, Лили ускорила шаг, распрямив плечи и выставив вперед подбородок. Она пыталась казаться спокойной, хотя и знала, что ее лицо взмокло от пота, покраснело и, возможно, покрылось веснушками. Потом ей пришло в голову, что глупо разыгрывать спектакль перед Трэйером Хау. Он того не стоил. Во всем ее пылающем болью теле не нашлось ни единой косточки, которой не было бы безразлично, что он о ней думает. Она упрямо шла наверх и остановилась на три ступеньки ниже его.
    – Извините, – громко сказала Лили, мысленно гадая, как долго он намерен держать ее здесь, загораживая путь.
    Как и следовало ожидать, его довольная ухмылка расплылась еще шире.
    – Сегодня жарко, – заметил Трэйер как будто между прочим. – Может, вам помочь с этими ведрами? – Он выжидательно поднял брови, но не убрал руки с перил.
    – Нет, спасибо. Позвольте мне пройти. Злоба сверкнула в его черных глазках. В эту минуту он был до того похож на мать, что Лили стало жутко.
    – “Нет, спасибо, позвольте мне пройти”, – издевательски повторил за нею Трэйер, поводя бедрами, словно хотел изобразить женскую походку. Лили с отвращением отвернулась. – Даже таская песок, ты строишь из себя королеву Британии, черт бы ее побрал. Но ты на нее не похожа, Лили. Сейчас ты больше похожа на шкодливую кошку. Да ты такая и есть.
    – Уйдите с дороги.
    – Думаешь, ты ловко устроилась, да? Думаешь развела коленки перед хозяином, и теперь все будет просто? – Она попыталась проскользнуть мимо него, но он перенес весь свой вес в ту же сторону, отрезая ей путь. – Не сработает, даже не надейся. Но я тебе скажу, что может сработать.
    – Трэйер…
    – Вот если ты дашь мне попастись на своих лугах – прямо сейчас, – тогда другое дело. Это могло бы многое упростить. Что скажете, королева Лилия?
    Лили лишилась речи от возмущения. Она изо всех сил толкнула его плечом, но это было все равно что толкать гору. Он вдруг протянул обе руки и схватил ее за грудь. С гневным криком Лили выпустила ведра и оттолкнула его руки.
    – Ублюдок! – прокричала она.
    В ушах у нее отдавался его злорадный смех. Колени ослабели, она отступила на ступеньку вниз и взглянула на него, держась за поручень.
    – Ай-яй-яй, какая жалость! Ведра обронила, не так ли? – Трэйер выглянул из-за края ограды вниз, на песчаный бережок, где валялись ее пустые ведра, и покачал головой с фальшивым сочувствием. – Придется начинать сначала. Хотите, я вам помогу, ваше высочество? – Он сделал шаг по направлению к ней, ухмыляясь и вытянув вперед громадную лапищу.
    Лили вообразила, как он теснит ее по ступеням вниз, до самого берега, всю дорогу гогоча ей в лицо, и встала как вкопанная. Крепко держась за перила одной рукой, она сжала другую в кулак.
    – Мисс Лили!
    Трэйер повернулся как ужаленный. Гэйлин Мак-лиф стоял над ними на краю площадки, широко расставив ноги. В его ярко-синих плутовских глазах ясно читался вызов.
    – Мне велели вас позвать. Лауди говорит, хозяин вас спрашивает, да чтоб мигом!
    Трэйер опять обернулся к ней. Лили прошла мимо, не взглянув на него, но он успел шепнуть ей на ухо:
    – В другой раз, сука.
    Дрожь отвращения пробежала у нее по спине до самого затылка.
    – Спасибо, Гэйлин, – еле-еле вымолвила она, и лишь ее взор, наполненный благодарностью, дал понять Маклифу, насколько своевременным оказалось его вмешательство.
    – Я зашвырну эту жирную задницу прямо в море, стоит вам словечко шепнуть, мисс Лили, – тихо проговорил он, тронув ее за руку.
    – Да нет, ничего страшного не случилось, забудем об этом.
    Маклиф одарил ее своей задорной щербатой улыбкой.
    – Как скажете. Но предложение в силе, когда понадобится – милости прошу.
    Лили попыталась улыбнуться в ответ, но не сумела. Она поспешила к дому с мыслью о том, что оставляет позади верного друга и опасного врага.

Глава 9

    – Где тебя черти носят? – возмутился было он, но тотчас же его глаза настороженно прищурились. Морщась от боли, Дэвон приподнялся на локтях и уже мягче задал другой вопрос:
    – Чем ты, черт подери, занималась?
    Не обращая на него внимания. Лили подошла к ночному столику, на котором стоял полупустой кувшин пива. Наполнив кружку – его кружку! – она выпила единым духом.
    – Что вам нужно? – прямо спросила Лили, проводя тыльной стороной ладони по взмокшему от испарины лбу.
    Со скоростью, которой она от него не ожидала, он выбросил вперед руку и, схватив ее за запястье, притянул к себе. Она едва не упала, споткнувшись о край кровати. Дэвон повернул ее руку к себе, внимательно осмотрел покрасневшую, вздувшуюся волдырями ладонь, потом в изумлении вскинул голову и потянулся за другой рукой.
    Лили спрятала руку за спину.
    – Она выглядит точно так же, – равнодушно заметила девушка. – Так что вам от меня нужно?
    Дэвон выпустил ее руку и вновь откинулся на подушки.
    – Я хочу, чтобы ты села.
    – Отлично.
    Лили опустилась на стул возле кровати. Каждая мышца в ее теле кричала от боли и усталости. В комнате было так прохладно, полутемно и тихо, что ей хотелось уснуть прямо тут, сидя на стуле. Немного погодя (сколько времени прошло: секунда? минута?) она в тревоге встрепенулась. Он все еще смотрел на нее.
    – Как вы себя чувствуете? – виновато спросила Лили.
    Ей показалось, что он не так бледен, как раньше, и вообще выглядит немного бодрее.
    – Чем ты занимаешься, Лили? Что за работу тебе дают?
    Вопрос поразил их обоих.
    – Убираю у вас в доме, – простодушно ответила она.
    – Да, но что именно ты делаешь? С тяжелым вздохом Лили откинула голову к высокой спинке стула.
    – Полирую мебель. Мою и натираю полы, выбиваю ковры. Вытираю пыль. Прибираю. Помогаю в кухне, в прачечной, иногда на маслобойне. – Ее глаза опять закрылись сами собой, она раскрыла их усилием воли и убедилась, что он все еще ждет продолжения. – Делаю, что мне велят, – закончила она устало.
    – Зачем ты это делаешь?
    – Зачем? – горько рассмеявшись, переспросила Лили и заглянула прямо в его серьезные, пытливые глаза. – Чтобы жить.
    Разговор принимал какой-то странный оборот. Не дай Бог, он что-нибудь прочтет в ее лице. Она с трудом поднялась на ноги и спросила, стараясь, чтобы ее голос звучал буднично и деловито:
    – Вы уже обедали?
    – Мне ничего не нужно.
    Лили открыла рот, чтобы возразить, но тут раздался легкий стук в дверь. Ей хватило времени отскочить от постели и заняться посудой на подносе прежде, чем дверь открылась.
    Это был Стрингер, дворецкий. Лили показалось, что он старается не смотреть на нее.
    – К вам посетители, сэр. Они представились офицерами таможни.
    – Пошлите их сюда. Стрингер. Я приму их здесь.
    – Очень хорошо, сэр.
    Как только дверь опять закрылась. Лили вернулась к постели.
    – Вы уверены, что поступаете правильно? – спросила она с беспокойством, помогая ему сесть, а потом встать на ноги.
    Они вместе преодолели путь до письменного стола. Дэвон тяжело опустился в кресло, его лицо посерело и покрылось испариной.
    – Вам не следовало это делать, – упрямо повторила Лили, прекрасно, впрочем, понимая, что с таким же успехом могла бы обращаться к стенке. – Вы выглядите просто ужасно. – Она пальцами поправила ему волосы, на ходу пробормотав:
    – Извините, – и пристально вглядываясь в него. – Может, отдернуть шторы? Вы действительно больны, но с закрытыми шторами комма! а выглядит просто как больничная палата. Я не уверена – Да-да, открой шторы. – Здоровой рукой Дэвон подтянул к себе толстенный гроссбух и раскрыл его на нужной странице. – Очини мне перо, быстро!
    Лили открыла чернильницу, потом взяла перочинный ножик и заострила одно из перьев, выбрав его в стоявшем на столе бронзовом стакане.
    – Хорошо, что вы пишете правой рукой, – рассеянно заметила она, подавая ему перо. – Собираетесь приветствовать их стоя, когда они войдут?
    – Разумеется, нет. Виконт Сэндаун не станет себя утруждать ради пары канцелярских крыс.
    Мрачная шутливость его тона немного подбодрила ее. Повинуясь порыву. Лили наклонилась и несколько раз ущипнула его за щеки.
    – Чтобы выглядеть свежее, – объяснила она, встретив изумленный взгляд Дэвона.
    На мгновенье ее пальцы застыли, слегка касаясь туго натянутой кожи на его скулах. Она вздрогнула от неожиданности, когда вновь раздался стук, и шепнув:
    "Удачи вам!”, едва успела добежать до двери прежде, чем та отворилась.
    Следом за Стрингером в комнату вошли двое. В первом из них Дэвон узнал Полкрэйвена, сборщика таможенных податей из Фауи, второй был ему незнаком. Дэвон сложил руки на груди и откинулся на спинку кресла. При этом движении мучительная боль в плече заставила его скрипнуть зубами, но он усилием воли вынудил себя сохранить внешнюю невозмутимость.
    – Господа, – протянул Дэвон, стараясь, чтобы в голосе не звучало ничего, кроме ленивого презрения, – чему я обязан столь нежданной честью? – Не дав ни одному из них раскрыть рот для ответа, он обратился к Лили, все еще неловко переминавшейся у двери, со словами:
    – Спасибо, больше ничего не нужно.
    Девушка присела в поклоне и вышла, но он заметил, что она оставила дверь открытой.
    – Ваша светлость, – начал Чарльз Полкрэйвен со столь низким поклоном, что его парик с косой едва не оказался на земле, – прошу прощения за вторжение, мы задержим вас на две минуты, не больше. Нам всего лишь придется задать несколько простых вопросов. И смею вас заверить, мысль о том, чтобы явиться сюда без предупреждения и потревожить вас в вашем собственном доме, принадлежала не мне.
    – Она принадлежала мне.
    Дэвон сплел пальцы и бросил взгляд на высокого и сурового господина в мундире, стоявшего рядом с Полкрэйвеном.
    – Вот как? А кто вы, собственно…
    – Лейтенант Эдвард фон Рибен из таможенной службы, командир корабля “Король Георг”, – ответил тот, отдав честь по-военному.
    – Лейтенант, – приветствовал его Дэвон, – чем я могу вам помочь?
    – Не могли бы вы нам сказать, где были прошлой ночью? – решительно ответил фон Рибен, не обращая внимания на Полкрэйвена, который принялся переминаться с ноги на ногу, бормоча невнятные извинения.
    – Вот как? А с какой стати я должен это делать? – спросил Дэвон с легкой иронией.
    – Позвольте вам напомнить, что нападение на офицера Королевской таможни карается смертью.
    – Милорд! – вскричал Полкрэйвен, вздымая к потолку свои короткие пухленькие ручки и переминаясь от смущения на месте. – Покорнейше прошу у вас прощения, это совсем не то, что мы собирались вам сказать!
    – Нет? А что же вы собирались мне сказать? Холодный и тихий звук его голоса заставил Полкрэйвена побледнеть и умолкнуть.
    Лейтенант фон Рибен покрепче ухватился за край шляпы, которую сжимал в руках.
    – Извините, что выразился напрямик, – сказал он сухо. – Позвольте мне объяснить причину нашего визита, милорд.
    – Жду с нетерпением.
    Дэвон перебросил ногу на ногу и нетерпеливо забарабанил по столу пальцами левой руки в надежде отвлечь внимание посетителей от правой, которой он вынужден был стереть выступивший на верхней губе пот. Голова у него была ясная, но пульсирующая боль в плече не ослабевала.
    Фон Рибен откашлялся.
    – Вчера утром, милорд, совершая обычный патрульный рейд в окрестностях Фауи, мое судно обнаружило шлюп, спрятанный в укромной бухте.
    – “В укромной бухте”? – насмешливо переспросил Дэвон.
    – Именно так, сэр, в укромной бухте. В одной из тех, что используют контрабандисты для разгрузки своих судов. Найденный нами шлюп был в тот момент покинут командой. Мы его немедленно конфисковали.
    – Рад это слышать. Уверен, что ваше начальство будет довольно.
    Серые глаза фон Рибена грозно сверкнули.
    – Вряд ли, сэр. Двенадцать часов спустя, пока мои люди ожидали помощи Водной охраны из Фальмута, они были атакованы.
    – Атакованы?
    – Дюжиной головорезов, вооруженных пистолетами, ножами и саблями. На моих людей напали, их сбросили с корабля за борт и оставили в воде на произвол судьбы.
    Дэвон провел пальцем по губам, чтобы скрыть улыбку На самом деле “головорезов” было всего пятеро.
    – Их бросили в воду, чтобы утопить? – удивленно спросил он. – Но, как я понял, шлюп был пришвартован в “укромной бухте”?
    Лейтенант слегка покраснел и принялся теребить усы.
    – Они могли бы утонуть, – упрямо заявил он. – Двое из них не умели плавать.
    – Ах вот как.
    – В это время мое судно стояло на якоре в устье Фаун, ожидая подмоги из Фальмута. “Паучок” был замечен…
    – Простите, кто был замечен? Проницательные глаза фон Рибена сощурились, бросая виконту вызов-“Паучок", – повторил он отчетливо, и на сей раз в его голосе прозвучала насмешка.
    – Видимо, речь идет о разбойничьем судне? – ничуть не смутившись, уточнил Дэвон.
    – Именно так. “Паучок” был замечен вблизи от берега. Он ссадил одного пассажира и направился в открытое море. “Король Георг” бросился в погоню.
    Дэвон опять сплел пальцы.
    – Я полагаю, лейтенант, что в конце концов вы доберетесь до сути, но позвольте вам заметить по ходу дела: наш рассказ сам по себе доставляет мне огромное удовольствие. Он становится все более захватывающим с каждой минутой.
    Фон Рибен вспыхнул и принялся подкручивать усы с такой яростью, словно хотел отделаться от них.
    – “Паучок” имел на борту два десятка стационарных орудий и столько же поворотных. И плюс к тому пушку, стреляющую картечью. Он подошел к нам поближе и открыл огонь. В течение четверти часа “Король Георг'” подвергался обстрелу. Впоследствии мы насчитали тридцать пробоин в парусах и две дюжины в корпусе. Грот– и бизань-мачта серьезно пострадали, а грота-гардель и крюйсель-фал сорвало начисто.
    – Людские потери были?
    – Нет Дэвон воспринял новость с громадным облегчением, которое постарался скрыть за напускным нетерпением.
    – Вот и прекрасно. Это и есть конец вашей истории?
    – Не совсем. Я полагаю, вам будет небезынтересно узнать о судьбе пассажира, сошедшего на берег у Полруана, милорд.
    – Нет, меня это не интересует. Впрочем, если это может ускорить ваш рассказ, милости прошу, я слушаю.
    – Очевидно, этот человек оставил где-то поблизости лошадь на привязи. Под покровом темноты он стал продвигаться на запад. По направлению к Тревиту.
    Дэвон улыбнулся.
    – К Тревиту? Ну, значит, также и к Сент-Остелю, Мовагисси и Портлоу, не говоря уж о Труро, Редруте, Гэйле и Пензансе…
    – Благодарю за уточнение, сэр, вы совершенно правы. Как бы то ни было, чуть к северу от Додмен-Пойнта его перехватил конный отряд королевской стражи, посланный из Фальмута, чтобы помочь с конфискацией “Паучка”. Офицеров было четверо.
    Хоть тут он не ошибся в цифрах.
    – И что же? Они схватили этого человека?
    – Нет. Он оказал сопротивление и скрылся. Дэвон поднял брови.
    – Вы меня изумляете, лейтенант. Как такое могло случиться?
    – Меня там не было, милорд, – сквозь зубы проговорил фон Рибен. – Я не могу этого объяснить. Все офицеры были обезоружены, двое получили ранения в голову и все еще приходят в себя.
    – Просто невероятно. А неизвестный злоумышленник остался цел и невредим?
    – Отнюдь нет. Один из офицеров конного отряда заверил меня, что злоумышленник был серьезно, может быть, даже смертельно ранен.
    – И тем не менее вы его не нашли? Фон Рибен помедлил долю секунды.
    – Нет, милорд, – бесстрастно ответил он. – Пока еще нет.
    – Как жаль. Зачем вы рассказали мне эту историю? Теперь, когда его час настал, лейтенант, казалось, вдруг утратил присутствие духа. Полкрэйвен призвал на помощь всю свою смелость и ответил вместо него:
    – Я раз двадцать говорил лейтенанту фон Рибену, милорд, что его подозрения беспочвенны, но он не захотел прислушаться. Он вбил себе в голову, что капитаном “Паучка” является мистер Дарквелл-младший и что вы сами были среди тех, кто отбил шлюп у таможенников прошлой ночью!
    Проклятый святоша, подумал Дэвон. Он не сомневался, что Полкрэйвен был одним из тех служащих таможни, которым Клей регулярно платил, чтобы помалкивали и смотрели сквозь пальцы на его дела.
    – Это правда, лейтенант? – спросил он с недоверием и насмешкой.
    – Это предположение, которое мне поручено рассмотреть, – твердо ответил фон Рибен.
    – Кем поручено?
    – Смотрителем морских и речных судов в Эксетере. Который, смею вам напомнить, находится в непосредственном подчинении у министра внутренних дел.
    – Великолепно. Если я правильно понял, вы именно меня считаете тем злоумышленником, которого смертельно ранили несколько часов назад офицеры конного отряда?
    Фон Рибен промолчал, явно пребывая в замешательстве.
    – Итак? Что скажете, лейтенант?
    Дэвон рывком поднялся на ноги и пересек короткое расстояние, отделявшее его от посетителей. Он ощущал лишь легкое головокружение, больше ничего, но все же подумал, что не следовало двигаться так резко. Полкрэйвен попятился, однако лейтенант, надо было отдать ему должное, не отступил.
    – Как по-вашему, я похож на человека, получившего смертельное ранение?
    – Я лишь выполняю свой долг, сэр. У меня и в мыслях не было вас оскорблять. Все это дело можно прояснить за несколько минут, если вы будете так любезны и расскажете нам, где были прошлой ночью.
    – Это не ваше собачье дело.
    – Слуги подтвердили, что вас не было дома во время ужина, а также…
    – Вы допрашивали моих слуг? – прорычал Дэвон. Гром его голоса заставил Полкрэйвена отступить еще дальше к двери, но фон Рибен оказался не из пугливых.
    – Да, сэр, – мужественно признал он. – Ни вас, ни вашего брата не было дома вчера вечером.
    – Вы хотите сказать, лейтенант, что мое родовое поместье – это не что иное, как воровской притон?
    – У меня нет особого мнения на сей счет, милорд, я просто веду расследование. Будьте любезны сообщить мне, где был прошлой ночью ваш брат?
    Дэвон испустил вздох разочарования и, отступив назад, присел на край стола, от души надеясь, что со стороны не слишком заметно, как тяжко он на него опустился.
    – Что ж, как видно, по-другому мне от вас не отделаться. Клей сейчас на пути в Лондон, но сперва он собирался заехать в Девоншир к матери, а также посетить Эпсом, Петуорт, Ньюмаркет [11] и другие подобные места, где можно без помех пускать деньги на ветер. Не могу вам в точности сказать, когда он прибудет на Рассел-сквер. Полагаю, это будет зависеть от лошадей, на которых он решит поставить по дороге. А теперь уходите.
    Лейтенант не тронулся с места.
    – Со всем уважением к вам, сэр, я хотел бы, если вы не возражаете, узнать о вашем собственном местонахождении прошлой ночью.
    – Но я возражаю! Вы испытываете мое терпение, сэр. Вы явились ко мне в дом без приглашения и начали допрашивать прислугу. Вы нагло заявляете мне в лицо, что нападение на офицера таможни карается смертью, и используете имя министра внутренних дел в жалкой попытке запугать меня. Я заседаю в палате лордов, сэр. Министр внутренних дел бывал у меня в гостях. Я тоже мог бы прибегнуть к угрозам, но вы производите впечатление разумного человека. Даю вам пять секунд, чтобы прийти в себя, забрать Полкрэйвена и убраться восвояси.
    Лицо фон Рибена побагровело.
    – Вы отказываетесь отвечать?
    Дэвон ответил лишь ледяным взглядом.
    – Что ж, в таком случае вы правы, больше говорить не о чем. Но на прощание должен вас предупредить и прошу не воспринимать мои слова как угрозу: дело не закрыто, мы еще свяжемся с вами в самом скором времени. Всего хорошего.
    Виконт Сэндаун, разумеется, не завидовал неблагодарной и низкооплачиваемой работе таможенника, но он понял, что Эдвард фон Рибен – один из немногих честных офицеров во всем Корнуолле, и в глубине души не мог не восхищаться этим сукиным сыном.
    – Всего хорошего, – повторил он вслед за фон Рибеном и взглядом проводил его до дверей. Полкрэйвен бочком, как краб, выкатился следом, кланяясь на ходу.
    Дэвон поднялся на ноги, подошел к окну и, опираясь на подоконник, вытер платком пот с лица. Слава Богу, ему удалось не потерять сознания. Но, черт возьми, фон Рибен далеко не дурак, а его угроза не пустой звук: он еще вернется. И в другой раз его уже не удастся отвадить надменной повадкой и наигранным возмущением. Вежливо, но настойчиво он будет требовать ответов на свои вопросы, и Дэвону предстоит такие ответы изобрести, причем незамедлительно, да к тому же еще снабдить их правдоподобными доказательствами. Иными словами, подкупить кого-то для дачи ложных показаний.
    Черт бы побрал Клея, чтоб ему гореть в аду! Когда он вернется и узнает все в подробностях, они несомненно покажутся ему забавными. Дэвону хотелось свернуть ему шею собственными руками. Разумеется, он этого не сделает; Клей, как всегда, сумеет развеять его гнев своей мальчишески обаятельной улыбкой. Однако парню уже стукнуло двадцать три, в такие годы возраст мальчишеского обаяния можно, пожалуй, считать несколько затянувшимся. Во всей этой треклятой заварухе с “Паучком” была только одна светлая сторона: Клею волей-неволей придется наконец протрезветь и спуститься с небес на грешную землю. Ну а пока Дэвону предстоит напрячь мозги и придумать способ прекратить расследование, которое при других обстоятельствах он сам поддержал бы обеими руками. Черт возьми, он был на стороне фон Рибена, он сам голосовал за билль об увеличении расходов на содержание таможенной службы, чтобы пополнить ряды офицеров достойными людьми! Положение складывалось невыносимое. Чем больше он об этом думал, тем больше разгорался его гнев.
    Дэвон прижался лбом к стеклу, глядя туда, где за краем скалистого мыса сверкало море Где же Лили? Он чувствовал себя ужасно. Ей бы следовало быть здесь и прийти ему на помощь Может, он недостаточно ясно ей объяснил, что от нее требуется? Ладно, он это сделает, как только она.
    Громкий стук в дверь заставил его распрямиться я в бессчетный раз провести по липу платком.
    – Войдите!
    Он успокоился было, увидев, что это Лили, но тут же вновь напрягся, когда следом за нею в комнату вернулись фон Рибен и Полкрэйвен. Хозяин дома уже готов был разразиться руганью, но вовремя заметил, что на лицах у всех троих написано совершенно одинаковое смущенное выражение. Самый убитый вид был у Лили. В чем дело? Дэвон заставил себя, не поморщившись, скрестить руки на груди и стал ждать.
    Фон Рибен взглянул на Полкрэйвена, Полкрэйвен ответил красноречивым взглядом и решительно поджал губы. Фон Рибен откашлялся и открыл рот, но передумал и, вернувшись к двери, прикрыл ее поплотнее.
    – Итак? В чем дело? – осведомился Дэвон, прерывая затянувшееся неловкое молчание.
    Лили, вся пунцовая, нервно ломала пальцы и выглядела так, будто хотела провалиться сквозь землю.
    Лейтенант наконец отважился.
    – Милорд, эта девушка только что рассказала нам историю, и.., я вынужден просить вас подтвердить ее рассказ.
    Руки Дэвона сжались в кулаки в карманах его домашней куртки. Ему казалось, будто бомба разорвалась у него в груди, но его голос, когда он заговорил, каким-то чудом прозвучал совершенно обыденно.
    – Да? И что же она вам сказала?
    Что-то в его тоне заставило Лили вздрогнуть. “О Боже, он думает, что я его выдала”. Ее глаза тотчас же наполнились слезами, и она опустила голову, чтобы их скрыть. Откуда ни возьмись в груди возникла тупая, ноющая боль. Как он мог в такое поверить хоть на секунду? Как он мог?
    Фон Рибен вновь принялся подкручивать усы.
    – Она заявила, сэр, что весь вчерашний вечер, начиная с десяти часов, и всю ночь провела вместе с вами в домике для гостей в приусадебном парке. – Он еще раз яростно откашлялся, прочищая горло. – Она говорит, что вы были вместе до самого рассвета. И она утверждает, что никаких.., э-э-э.., повреждений у вас.., на теле нет. Она говорит правду?
    Лили осмелилась бросить на хозяина еще один взгляд исподлобья. Лицо Дэвона стало совершенно бесстрастным, невозможно было догадаться, о чем он думает. Она почувствовала, что еще больше краснеет, и вновь уставилась в пол. Напряжение стало для нее невыносимым. Почему он молчит? Что собирается сказать?
    Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем он заговорил равнодушным и спокойным тоном, заставившим ее похолодеть.
    – Да, она говорит правду. Но предупреждаю вас, господа: если я узнаю, что данные сведения дошли до чьих-то ушей за порогом этой комнаты, я позабочусь о том, чтобы ваша служба в Таможенном управлении закончилась раньше срока, и смею вас заверить, что никакой другой работы в Корнуолле вы не найдете до конца своих дней. Если угодно, можете считать это угрозой. Я рассматриваю свои слова всего лишь как предупреждение. Вы меня ясно поняли?
    – Да, конечно, милорд, разумеется, безусловно – пролепетал Полкрэйвен.
    Дэвон бросил на него уничтожающий взгляд: он не сомневался, что к вечеру историю о его шашнях с горничной будут пересказывать на все лады в каждом из портовых кабаков Фауи.
    Поведение фон Рибена оказалось куда менее предсказуемым; его душу явно раздирали сомнения, он изо всех сил пытался отделить правду от лжи. Но в конце концов капитан “Короля Георга”, видимо, принял решение.
    – Исходя из того, что вы и эта женщина нам рассказали, можно сделать вывод, что нет больше смысли продолжать расследование. По моему убеждению, не существует веских причин, которые могли бы побудить нас предать гласности.., э-э-э.., предмет нашего разговора. Как джентльмен – не сомневаюсь, что могу в данном случае говорить также от имени мистера Полкрэйвена – я обязан с уважением относиться к вашей частной жизни. Уверяю вас, сэр, рапорт, который я подам начальству, не будет содержать никаких сведений на этот счет. Ваша репутация не пострадает.
    – Верно, верно, – бормотал Полкрэйвен.
    – Стало быть, я могу считать дело закрытым? Чуть поколебавшись, фон Рибен ответил:
    – Да, милорд. Вряд ли у нас возникнет нужда потревожить вас еще раз.
    – Вот и отлично. В таком случае желаю вам приятно провести вечер, – Дэвон кивнул на прощание и проводил их взглядом до дверей, едва скрывая свое неимоверное облегчение.
    Когда Лили направилась следом за ними, он тихо окликнул ее по имени.
    Она остановилась.
    – Я.., я вернусь, но миссис Хау задала мне работу, и я уже…
    – Войди и закрой дверь.
    Лили испустила глубокий вздох и повиновалась. Прислонившись спиной к закрытой двери, она взглянула на него через всю комнату. Интересно, кто заговорит первым? Заговорил Дэвон:
    – Зачем ты это сделала?
    Она больше не могла сдерживаться.
    – Мне не следовало, я знаю… Простите, если из-за меня у вас будут неприятности, но я поняла, что они вам не поверили и.., словом, это все, что я могла придумать. Конечно, я поставила вас в неловкое положение, простите меня, пожалуйста, но после всего, что вы им сказали, вряд ли они станут кому-нибудь рассказывать, так что вам не о чем беспокоиться, никто ничего не узнает. Честное слово, я не думаю, что они будут болтать, ведь вы так ясно дали им понять…
    – Лили, ты что, считаешь, что я сержусь на тебя? Она стиснула руки, чтобы не было видно, как они дрожат.
    – Я не знаю. Да, мне кажется, вы рассердились.
    – Ошибаешься. Ты спасла мою шкуру, с какой стати мне на тебя сердиться?
    – О! – Лили едва не обезумела от радости. – Но я поставила вас в неловкое положение, – повторила она.
    "Да неужто она и вправду так наивна?” – изумился Дэвон.
    – Ты так думаешь? – спросил он вслух. – Я хотел, чтобы фон Рибен решил, будто мы провели ночь вместе, но стыжусь в этом признаться: только так можно было объяснить мое нежелание рассказать ему всю историю с самого начала. На самом деле никакой неловкости тут нет. Мы живем в жестоком мире, и никто из тех, кого я знаю, за исключением разве что моей матушки, не станет падать в обморок, узнав, что мне вздумалось позабавиться с одной из служанок.
    – Вот как? Да, я.., я понимаю.
    Дэвон слишком поздно сообразил, что ему не следовало этого говорить. Ее щеки горели, словно он надавал ей оплеух, остановившимся взглядом она смотрела куда-то поверх его плеча. Господи, какая же она недотрога! Однако он решил, что извиняться ни к чему, да и не считал себя действительно виноватым. Вместо этого он задал ей вопрос:
    – Ну а как насчет тебя, Лили?
    Она заставила себя взглянуть на него.
    – Насчет меня? Что вы хотите сказать?
    – Что скажет твой жених, если до него дойдут слухи? Он рассердится?
    – Наверное, – растерянно пролепетала Лили. – Да, он рассердится.
    Дэвон нахмурился. Такой ответ его не устраивал.
    – Что ж, в таком случае я благодарен тебе вдвойне. Ради меня ты рисковала вызвать его неудовольствие. Мне хотелось бы тебя отблагодарить. Поди сюда.
    Лили неохотно сделала несколько шагов вперед. Он протянул руку. Ей хотелось уйти, остаться одной, но вместо этого она через силу заставила себя вложить руку в его раскрытую ладонь.
    Дэвон осторожно взял эту загрубевшую от работы руку с обломанными короткими ногтями и обвел кончиком указательного пальца покрытую волдырями ладонь.
    – Не знаю, что за работу задала тебе Хау, – решительно заявил он, – но хочу, чтобы это прекратилось.
    Лили открыла рот, чтобы возразить, но прежде, чем она успела сказать хоть слово, он спросил:
    – Какой награды ты хочешь? Лили удивленно вскинула голову.
    – Мне не нужна награда. По-моему, вам следует прилечь.
    – Тогда зачем ты на это пошла? Мы ведь уже установили, что спать со мной ты не желаешь.
    Оборванная, растрепанная, едва не падающая с ног от усталости, она все-таки была удивительно хороша. Ее глаза горели сказочным светом, а рот был нежен, как лепесток розы.
    – Вас лихорадит.
    – Верно. Я просто весь горю.
    Он обхватил ее рукой за шею и притянул к себе, но она вывернулась и оттолкнула его. Дэвон невольно вскрикнул от боли.
    Пряча тревогу за суровым взглядом. Лили подхватила его под руку и попыталась подтащить к постели.
    – Не хочу вас обижать, но вы получили по заслугам, – выбранила она его.
    Тем не менее Дэвон обхватил ее здоровой рукой за талию и вновь привлек к себе.
    – Я вижу, вы вовсе не так больны, как кажется на первый взгляд, – заметила Лили слегка дрожащим голосом, но не стала вырываться, чтобы не сделать ему больно.
    – Не правда. Я умираю от боли, и лишь одно лекарство может меня спасти.
    – Интересно, что за лекарство. Вам надо поскорее лечь, вы только…
    – Сперва мне надо найти лекарство. Вот, нашел. Вот оно. – Он коснулся пальцами ее губ. – Вот тут.
    – Мистер Дарквелл…
    – Тихо, тихо, я принимаю лекарство.
    Дэвон сорвал легкий поцелуй с ее губ, у него не было далеко идущих намерений, ему хотелось лишь подразнить ее немного, прикоснуться к ней. Но она ахнула от неожиданности, и этот тихий звук вскружил ему голову. Он уже почти забыл, что поцелуй может быть так сладок. Начавшись как нечто мимолетное, этот поцелуй углубился самым простым и естественным образом, доставив Дэвону столь чистое наслаждение, что он и в самом деле почувствовал себя излечившимся. Но в конце концов поцелуй прервался, очарование разрушилось, оба пришли в себя и смущенно отступили друг от друга.
    – Я вижу, у вас хватит сил самому добраться до постели, – задыхаясь, проговорила Лили и попятилась к двери. – Чуть позже я принесу вам ужин. А пока вам лучше поспать.
    – Погоди, Лили, ты не можешь уйти.
    – Я ухожу.
    – О, дьявольщина!
    Теперь, когда возбуждение прошло, Дэвон опять почувствовал себя ужасно. Он еле доплелся до постели и осторожно сел, прижимая раненую руку к груди.
    – И куда, черт подери, ты направляешься?
    – У меня все еще есть работа.
    Он продолжал пристально смотреть на нее, ожидая объяснений, и ей пришлось говорить, хотя вся ее душа восставала против этого.
    – Миссис Хау дала мне задание, и я должна его выполнить.
    – Но я не хочу, чтобы ты выполняла это задание.
    – Если я не закончу, она просто даст мне какое-нибудь другое, вот и все.
    – И что же она заставляет тебя делать, Лили? Девушка отвернулась, но потом вновь взглянула ему в глаза.
    – Ну.., что бы это ни было, какая разница? Мне надо закончить эту работу.
    Ну почему она не могла сказать ему? Глупо было держать это в тайне. Но Лили казалось, что рассказать Дэвону – все равно что пожаловаться, попросить о помощи, признать свое поражение.
    – Это что, наказание?
    Дэвон смотрел на нее как зачарованный, не в силах отвести глаз от лица девушки, на котором сложные чувства сменялись с такой быстротой, что ему не удавалось их прочесть. Увидев, что она не отвечает, он обо всем догадался сам, в том числе и о том, за что наказана Лили.
    – Ты хоть немного спала прошлой ночью? Лили пожала плечами.
    – Ровно столько же, сколько и вы.
    – Да нет, вряд ли. Ты что-нибудь ела?
    Она не ответила.
    Его глаза грозно прищурились.
    – Иди поспи.
    Лили невесело рассмеялась.
    – Я же вам говорила…
    – Нет, это я тебе говорил, да ты, видно, запамятовала Ты работаешь на меня, а не на мою экономку. А так как в настоящий момент мне твои услуги не требуются, я тебе приказываю отправляться в постель. Немедленно.
    Сколько она об этом мечтала! Лечь в постель в своей тихой, полутемной комнатушке и уснуть. Прямо сейчас. Лили закрыла глаза и Содрогнулась.
    – Ступай.
    – Но…
    – Уходи.
    – Но миссис Хау… – Ну как ему растолковать? – Если бы вы могли…
    Нет, об этом она просить не станет. Не зная, что сказать, Лили спрятала стиснутые кулаки под фартуком.
    Дэвон схватил шнурок звонка и дернул.
    – Сейчас я пошлю за ней, – сказал он. – Я ей объясню, что мне нужно. А нужно мне, чтобы ты одна мне прислуживала в течение ближайших нескольких дней;
    – Да, но она подумает…
    – А мне плевать, что она подумает.
    "Но мне не плевать”. Впрочем, было ясно, что ее соображений он все равно в расчет не примет. Он-то думает, будто проявляет великодушие.
    – Ступай спать, Лили, – повторил Дэвон, на сей раз более ласково. – Не хочу тебя больше видеть до самого вечера.
    – Ну хорошо, – уступила девушка после долгого молчания, – я уйду. Но я вернусь через час с небольшим… – Он нетерпеливо отмахнулся, но Лили упрямо продолжала:
    – И принесу вам что-нибудь поесть. Да-да, и не спорьте. А теперь ложитесь в постель. Сэр. И короткие улыбки одновременно осветили их лица. Потом Лили ушла, а Дэвон обругал себя за то, что не догадался предложить ей поспать в своей постели.

Часть вторая
ХОЗЯИН

Глава 10

    – Несомненно, – без улыбки ответил Дэвон.
    – Так вы будете пить или нет?
    – Нет, не буду. Это пойло пахнет, как навозный отвар.
    – Это настой ромашки: он оказывает успокаивающее воздействие.
    – На навозных жуков – несомненно. Лили досадливо прищелкнула языком и со стуком поставила чашку на блюдце, расплескав настойку.
    – Вы просто невыносимы. Это хорошее лекарство:
    Кэбби Дартэвей показала мне, как его готовить.
    – Ну, тогда все ясно. Кэбби Дартэвей – ведьма.
    – Ведьма? Что за вздор! Между прочим, именно она научила меня делать припарки, которые – по вашему собственному признанию – облегчают боли в плече.
    – Это та гадость, что пахла дохлой кошкой?
    – Нет, – возразила Лили, пряча улыбку, – то были корни окопника, а вы сейчас имеете в виду подорожник. И вы ничего не говорили о кошках. Вы сказали, что он пахнет как ряска на пруду в июльский полдень.
    – Даже хуже.
    – Ну что ж, вы сами виноваты. Надо было с самого начала позвать доктора, тогда мне не пришлось бы поступать в ученицы к знахарке. А теперь, я полагаю, пора бы вам покончить с капризами и поблагодарить Бога за то, что вы все еще живы.
    – Ты так думаешь? Лили подбоченилась.
    – Да, я так думаю.
    Она совсем перестала его бояться, и Дэвон больше не пытался воздействовать на нес испугом. Он нашел себе куда более интересное занятие: старался вывести ее из себя, чтобы посмотреть, что она станет делать. Но ее терпение было, похоже, беспредельным: она действительно оказалась отличной сиделкой. Конечно, Лили могла порой и рассердиться, но чаще усмиряла его своей обезоруживающей улыбкой, а за последние четыре дня не раз возникали случаи, когда его приходилось усмирять. Он сам это признавал.
    – Ну что ж, в таком случае я вас оставлю, чтобы вы могли вздремнуть.
    – Я не хочу спать.
    – Захотели бы, если бы выпили ромашковую настойку.
    – Но раз уж я ее не выпил, можешь не уходить.
    – Но мне надо спуститься вниз и поговорить с миссис Белт о вашем ужине.
    – А ты позвони в колокольчик и передай ей все, что хотела сказать, со служанкой.
    – Я.., я предпочитаю никого не беспокоить. Лучше я схожу сама.
    – А я предпочитаю, чтобы ты осталась. Лили покачала головой. Ей хотелось запустить чем-нибудь ему в голову, и в то же время ее разбирал смех. Она прекрасно понимала, что все эти споры служат одной-единственной цели: он хочет заставить ее потерять терпение, толкнуть на какой-нибудь необдуманный ответ или поступок. Сейчас ей было особенно досадно, но он вряд ли понял бы, в чем дело. Виконт Сэндаун представления не имел (да, пожалуй, и не захотел бы иметь) о том, как низко пала ее репутация в подвальном этаже: ведь все слуги были убеждены, что она спит с ним.
    – Хорошо, – кротко ответила Лили, словно не замечая подначки, – я вызову Доркас и поговорю с нею в коридоре.
    Она потянулась к шнуру звонка на стене, висевшему прямо над его правой, дальней от нее рукой. В ту же минуту Дэвон обеими руками обхватил ее за талию и крепко сжал. Бросив на него взгляд, Лили увидала азарт в его глазах. Еще совсем недавно такая вольность привела бы ее в ужас, но теперь, когда нечто подобное происходило каждый день (а в самое последнее время, по мере того как к нему возвращались силы, чуть ли не каждый час), его дерзкие выходки больше не вызывали у нее ничего, кроме легкой досады.
    – Спасибо, мне вовсе не требуется помощь, – проговорила Лили, дергая за шнур соответствующее количество раз, чтобы вызвать горничную из кухни.
    – Ты уверена?
    Девушка послала ему грозный взгляд, хотя в глуби не души давно уже начала подозревать, что готова поступиться чем угодно, лишь бы вызвать искру веселья, столь редко появляющуюся в холодной глубине его бирюзовых глаз, и не дать ей угаснуть. Она деловито сняла его руки со своей талии и спросила:
    – Может, я вам немного почитаю? Полагаю, роман мистера Филдинга мы одолеем очень скоро.
    – Ты отлично читаешь. Лили. Интересно, где это простых судомоек обучают так хорошо читать?
    – Спасибо на добром слове.
    Лили поспешила сменить тему, поскольку ей вовсе не улыбалось продолжать разговор о своей образованности.
    – Я думаю, не кто иной, как Бриджет, сестра мистера Оллворзи, сможет спасти положение, вам так не кажется? Если кому-то и удастся убедить его, что Том хороший, а Блайфил – прохвост, то только ей одной, как по-вашему? А как ваше плечо? Если не хотите ромашковой настойки, полагаю, я могла бы приготовить вам “Кромвель”.
    – Что приготовить?
    – Горячий пунш.
    "Какая огромная уступка!” – подумал Дэвон. Обычно Лили тряслась над спиртным, как его престарелая, оставшаяся в девах тетушка.
    – Но при чем тут Кромвель?
    – Неужели вы никогда “Кромвеля” не пробовали? Коньяк пополам с сидром и немного сахара. Это “обезглавленный Кромвель”.
    – А если необезглавленный?
    – Вдвое больше коньяку. Он засмеялся.
    – А тебе нравится “Кромвель”?
    – Я никогда его не пила. Ни разу в жизни ничего не пробовала крепче вина. “Кромвель” нравился моему отцу.
    – Понятно.
    – Стало быть, злоключения бедняги Тома вас сейчас не интересуют?
    – Вроде бы нет. И “Кромвеля” мне тоже что-то не хочется.
    – Сыграем в карты?
    – Вот ты и попалась! Теперь мне все ясно. Хочешь меня напоить, чтобы обыграть в пикет. Лили позволила себе усмехнуться.
    – Не в обиду будь сказано, мистер Дарквелл, но мне вовсе не требуется вас спаивать. Я вас и так обыграю.
    – Ах вот как? Давай сюда карты. Я принимаю твой нахальный вызов, даже если мне суждено остаться без единого лампового фитиля в доме.
    Она взяла со стола колоду карт и пододвинула стул поближе к постели.
    – Мы можем и не играть, если вы не хотите. Я бы охотно занялась шитьем. Так какой счет у нас был в прошлый раз? – невинным голоском спросила Лили.
    – Пятьдесят девять на семь, если не ошибаюсь. Играем до ста.
    – Да, кажется, именно так.
    Лили перетасовала колоду, дала ему снять и принялась сдавать. Карты так и летели у нее из-под пальцев.
    – Полагаю, вы не хотите поднять ставки?
    – На что играем?
    – М-м-м… Как насчет ниток? Мне бы пригодилась пара катушек.
    – У меня нет ниток.
    – Ну.., вы могли бы их достать, позвонив в колокольчик.
    – Лили, если хочешь, я готов играть на деньги.
    – Весьма заманчивое предложение, но мне бы не хотелось злоупотреблять вашим великодушием. Оста вить виконта без состояния, пользуясь тем, что он простерт на одре болезни, – согласитесь, нам обоим стало бы стыдно.
    Дэвон расхохотался. Впервые Лили услышала, как он смеется. Обо всем на свете позабыв, она уставилась на него, радостно улыбаясь в ответ. Смех у него был хриплый и затрудненный, словно кто-то привел в движение долго бездействовавший механизм. Лили была на седьмом небе и мысленно дала себе слово задавать работу этому механизму как можно чаще.
    Все еще усмехаясь, Дэвон откинулся на подушки. Ему нравилось смотреть, как ловко она сортирует карты своими длинными тонкими пальцами. До чего же красивое у нее тело: стройное, изящное, гибкое. Наблюдение за партнершей отвлекало его от игры, возможно, именно этим можно было объяснить столь плачевные для него итоги: он почти неизменно оказывался в проигрыше. Впрочем, подобное объяснение годилось лишь отчасти. В основе его неудач лежала куда более серьезная причина: Лили просто-напросто играла лучше, чем любой из когда-либо встречавшихся ему карточных партнеров. Она точно угадывала, когда следует проявить осторожность, а когда можно и рискнуть. Ее безошибочное чутье вызывало у Дэвона удивление, а выражение лица полностью сбивало его с толку. Сколько ни пытался, он никак не мог понять по лицу Лили, что она думает о выпавших ей картах, в какую бы игру они ни играли. Обычно она смотрела в карты с легкой, слегка озадаченной улыбкой, не говорившей ему ровным счетом ничего, но иногда позволяла себе одобрительно поднять бровь или, напротив, досадливо нахмуриться. Однако когда он, исходя из этих наблюдений, пытался повысить ставки или пропустить ход, то неизменно оказывался в проигрыше. Стремясь ее перехитрить, Дэвон попробовал было действовать от противного, то есть делать ходы вопреки тому, что читал у нее на лице, но и в этом случае не добился успеха.
    – Кто тебя научил играть в карты? – раздраженно спросил он после того, как Лили не моргнув глазом выиграла три взятки кряду.
    Он уже не в первый раз задавал этот вопрос, и Лили всякий раз уклонялась от ответа, не зная, насколько ему можно довериться. Ей очень хотелось рассказать ему все, но жизненный опыт научил ее осторожности. И все же на этот раз она не смогла удержаться: ей так давно не случалось просто и правдиво поговорить с кем-либо о себе.
    – Мой отец, – ответила она. Неужели такой ответ мог ей навредить?
    – А он был игроком?
    – Иногда.
    – Чем же он занимался, когда не играл в карты?
    – Ну.., разными вещами.
    – Например?
    Лили, нахмурившись, опустила взгляд и нерешительно провела пальцами по краям своих карт.
    – Он был изобретателем, – ответила она наконец.
    – Что же он изобрел?
    – Ничего такого, что прославило бы его имя.
    – Значит, он не был удачливым изобретателем?
    – Ну.., можно сказать и так, – Лили не удержалась от улыбки, услыхав оценку, столь вопиюще не соответствующую сути дела.
    – Расскажи мне, что он изобрел.
    Как раз в эту минуту она взяла последнюю взятку и объявила новый счет – восемьдесят семь к семнадцати – таким обыденным и лишенным малейших признаков торжества голосом, что Дэвон скрипнул зубами от злости.
    Тасуя карты для новой партии, Лили подумала: почему бы и не сказать ему правду? Вреда от этого не будет. Она дала Дэвону снять колоду и опять раздала по двенадцать карт каждому.
    – Ну, он изобрел самозатачивающийся нож, потом…
    – Какой нож?
    – Самозатачивающийся.
    – И как же он работал?
    Не поддавшись соблазну дать самый простой ответ (“Он не работал”). Лили пустилась в объяснения:
    – Все было основано на теории, которую он сам придумал, будто нож, если его особым образом разместить относительно некоторых камней, будет заострять себя сам. Это была.., м-м-м.., не физическая, а скорее метафизическая теория. В общем, она не имела успеха.
    Девушка подняла глаза и, увидев, что он улыбается, решила продолжать:
    – Самоскладывающаяся переносная мебель тоже не нашла спроса: оказалось, что поднимать ее слишком тяжело. Особенно кровать. Кстати, у меня туз пик – тридцать одно очко.
    Дэвон со смехом бросил карты.
    – Я сдаюсь.
    – Между прочим, мой отец изобрел разновидность виста для двух игроков. Хотите, я вас научу?
    – Нет. Я и так уже остался без ламповых фитилей.
    – Поверю в долг, – великодушно предложила Лили. – Подвиньтесь немного, для парного виста требуется больше места.
    Он неохотно повиновался. Боль в плече стала вполне терпимой, но все тело у него затекло от неподвижности. Устроившись поудобнее, Дэвон опять принялся наблюдать, как она по-мужски быстро и решительно тасует карты.
    – Что он еще изобрел?
    – Ну, например, гладильный пресс с подогревом. Предполагалось, что он должен отглаживать одежду за несколько секунд.
    – Он работал?
    – От случая к случаю. Чаще всего одежда просто сгорала внутри. Но это еще ничего. Хуже вышло с механизмом для открывания дверей на расстоянии. Он предназначался для деловых людей, не имеющих постоянной прислуги в доме. Это было очень сложное устройство с блоками, канатами и противовесами. Если, к примеру, вы были наверху, а к вам пришел посетитель, вы могли открыть входную дверь, потянув за веревку. При первом же испытании эта штука едва не задушила кошку.
    Она продолжала рассказывать истории об изобретениях своего отца, порой преувеличивая их нелепость, чтобы заставить его рассмеяться. Одна из таких попыток увенчалась столь грандиозным успехом, что Дэвон скорчился и застонал от боли, хватаясь за плечо, после чего велел ей немедленно умолкнуть.
    В дверь постучала горничная, и Лили поднялась, чтобы поговорить с нею в коридоре.
    – Скажи ей, что я хочу есть. Лили! Я оголодал. Пусть принесет что-нибудь посущественнее этого проклятого бульона, который ты льешь мне в глотку целыми галлонами.
    Лили бросила на него взгляд, полный кроткого мученичества.
    – Не подглядывайте в мои карты, пока меня не будет, – предупредила она и вышла.
    Дэвон покачал головой, все еще улыбаясь. За последние четыре дня она стала ему настоящей нянькой: ухаживала за его раной, мыла и брила его, приносила ему еду. Он не смог бы сказать, что в большей степени способствовало его выздоровлению: удача, заботы Лили или скверно пахнущие припарки Кэбби Дартэвей. Как бы то ни было, глубокий порез на плече прекрасно заживал, а в последние два дня и лихорадка спала. И теперь, чувствуя себя почти здоровым, Дэвон не в силах был даже вообразить, что бы с ним сталось, если бы не Лили.
    Он стал вспоминать свой разговор с экономкой, заглянувшей к нему четыре дня назад, после того как фон Рибен и Полкрэйвен наконец ушли, а Лили он отправил спать. Не успел Дэвон и рта раскрыть, чтобы сказать, что ему нужно, как миссис Хау с многозначительным и напыщенным видом объявила, что отныне она будет сама ухаживать за ним, поскольку узнала от “этой ирландки”, что его светлости немного нездоровится. Хозяин взглянул на нес с отвращением, но поблагодарил и сказал, что ей незачем себя утруждать.
    – Лили присмотрит за мной какое-то время. Предупредите Трэйера. Не давайте ей никакой другой работы, пока она ухаживает за мной.
    – Но, милорд…
    – Почему она вечно ходит в одном и том же платье? Подберите ей форму, миссис Хау.
    – ”Да, милорд, но…
    – И велите Стрингеру подать мне бутылку коньяку. Немедленно. Из той партии, что мой брат недавно.., э-э-э.., приобрел в Нанте. Это все. Вы что-то еще хотели мне сказать?
    Экономка сложила на груди свои по-мужски мощные руки и уставилась на хозяина пронизывающим взглядом.
    – Милорд, ваша воля всегда была для меня законом, но на сей раз моя преданность вам не позволяет мне молчать. Я должна высказаться.
    "Черт бы тебя побрал” (это, конечно, не вслух).
    – Что ж, говорите.
    – Эта девушка… Я ей не доверяю. Работу свою она выполняет сносно, но, мне кажется, она выдает себя за другую.
    – Как это?
    – Начать с того, что она, по моему убеждению, вовсе не ирландка. Она что-то замышляет, ей нельзя доверять. Я ее пока еще не поймала, но убеждена, что она ворует из кладовой. И еще я думаю, что рекомендация у нее поддельная. Может быть, вам стоило бы написать этой “маркизе Фроум”, если таковая действительно существует, и узнать, работала ли у нее Лили Траблфилд.
    Первым побуждением Дэвона было послать ее подальше, но по зрелом размышлении он ответил:
    – Я так и сделаю. – Самодовольная усмешка, промелькнувшая у нее на лице, разозлила его донельзя. – Это все, миссис Хау. Не забудьте послать ко мне Стрингера с коньяком.
    До сих пор он так и не собрался написать маркизе, но решил, что непременно напишет. Хоть и по иным причинам, Дэвон Дарквелл не меньше, чем его экономка, был заинтересован в том, чтобы узнать правду о Лили Траблфилд. Он не верил в ее коварство или в то, что она ворует еду из кладовой, но чувствовал, что Лили что-то скрывает. За последние дни он несколько раз принимался осторожно расспрашивать ее, пытаясь выяснить, что за жизнь она вела до того, как появилась в Чарде и на фальшивом ирландском диалекте попросила нанять ее служанкой. Но Лили всегда давала уклончивые ответы. Откуда она родом? У нее никогда не было родного дома, ей приходилось странствовать вместе с отцом. Когда он умер? Не так давно. А ее мать? Много лет назад. Где училась сама Лили? Всюду понемногу. Когда она была маленькой, отец нанял ей приходящего учителя, какого-то студента колледжа, ну, а потом она училась по книгам. Откуда у нее такие изысканные манеры? Она сделала вид, будто ужасно польщена, услыхав такой вопрос, но ответила лишь, что с детства была наделена способностью к подражанию и лишь пыталась как можно достовернее воспроизводить манеру своих благородных хозяек. Значит, до вдовствующей маркизы она служила у кого-то еще? О, да, до маркизы были и другие. Кто именно? Где? Разные люди в разных местах. И все они либо умерли, либо путешествуют, либо переехали.
    Он не поверил ни единому слову.
    В этот момент Лили вернулась в комнату. Ее серое канифасовое платье, – разумеется, лишенное всяких признаков кокетства, было, по крайней мере, чистым и целым, без заплат. Однако ему хотелось увидеть ее одетой в нечто более изысканное. К примеру, в шелк, бархат или атлас. Хотя, пожалуй, больше всего, хитро усмехнувшись, подумал Дэвон, ей пошла бы кожа. Ее собственная кожа.
    Выражение его лица заставило ее насторожиться.
    – Вы заглядывали в мои карты?
    – Да. И увидел, что у тебя опять на руках все козыри, так что я сдаюсь. Лили, я одеревенел, как бревно, пойди сюда и разотри мне спину.
    Лили прищелкнула языком и со строгим видом собрала разбросанные карты, ворча себе под нос, что не потерпит жульничества. Однако подобным образом она лишь пыталась скрыть волнение, вызванное его просьбой. В последнее время хозяин требовал растираний по несколько раз в день, и девушку смущала возникавшая при этом между ними близость. Впрочем, нет, больше всего ее поражало то огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие, которое процедура растирания доставляла ей самой. Последние несколько дней стали для Лили настоящей идиллией, чудесным избавлением от тяжелой и нудной работы по дому, от одиночества, на которое обречен всякий, кто вынужден скрывать свое истинное лицо. Она и не подозревала, как сильно изголодалась по обычному разговору, по возможности побыть самой собой. Конечно, Дэвон был выше ее во всех отношениях, но, уж во всяком случае, он был ближе к ней по образованности и светским манерам, чем Лауди. Лили была общительна, как и ее отец, поэтому долгие недели навязанного ей молчания и одиночества поневоле подействовали на нее угнетающе, зато общение с Дэвоном за последние несколько дней буквально воскресило ее. Он бывал холодным и замкнутым, часто впадал в раздражительность или в мрачную тоску, но за воздвигнутой им вокруг себя крепостной стеной Лили иногда различала проблески доброты и человечности. Он доверял ей – это было для нее главным источником радости. Каким-то необъяснимым образом они стали почти друзьями.
    И все же была в их дружбе какая-то шероховатость, неловкость, связанная с ощущением – ну признайся, Лили! – физического тяготения, неизменно присутствующим даже в самых обыденных ситуациях, при самом что ни на есть заурядном разговоре. Иногда Дэвон начинал с нею заигрывать, и тогда ей становилось легче: по крайней мере напряжение, прятавшееся под покровом внешних условностей, выходило наружу. Но обычно оно висело в воздухе, словно туча, заряженная электричеством, проникая повсюду и придавая самым простым словам и действиям некий скрытый смысл, тревожный и волнующий.
    – Ну так повернитесь, – бесцеремонно приказала Лили, присаживаясь на край постели и сохраняя на лице натянутое выражение. – Что.., что вы делаете?
    – Расстегиваю рубаху. Кожа зудит, почеши ее, ладно?
    Ну почему ее это так волнует? Какая нелепость! Она же видела его чуть ли не голым по крайней мере раз двадцать. Лили помогла Дэвону стащить ночную рубашку с широких плеч, сама поражаясь тому, сколько разнообразных чувств вызывает у нее один лишь вид его мускулистой груди, покрытой завитками темных волос. Он отодвинул подушки в сторону и осторожно перевернулся на живот, сложив руки под подбородком. Лили положила ладони ему на лопатки, и он сразу же испустил громкий стон притворного блаженства, вызвавший у нее улыбку.
    – Что за глупости! Я же еще ничего не сделала. Она начала с затылка и стала медленно спускаться вниз, растирая подушечками больших пальцев каждый позвонок в точности так, как ему нравилось. Лили не уставала удивляться его силе. Ей нравилось ощущать под пальцами упругую кожу, туго натянутую изгибами мускулов, твердыми и гладкими, как отполированный металл. Его могучее тело сужалось к бедрам; порой у Лили возникало трудно сдерживаемое желание сдернуть простыню и посмотреть, на что похожи его голые ягодицы, вызывавшие у нее жгучее любопытство. Разумеется, она ничего подобного не сделала бы, но боялась, что в какой-то момент не выдержит. В этот день Лили, как всегда, поборола соблазн, но ее руки задержались немного дольше, чем следовало, на полоске обнаженной кожи чуть ниже его талии.
    – Не забудь, я просил почесать, – пробормотал Дэвон с закрытыми глазами. Его рот, всегда сурово сжатый, на сей раз смягчился в мечтательной полуулыбке.
    Лили принялась легонько водить ногтями у него по плечам и по спине. Он довольно заурчал, и она опять улыбнулась. Неудивительно, что он так силен, подумала девушка, любуясь игрой мускулов, непроизвольно сокращавшихся от прикосновения ее пальцев. Она с самого начала знала, что Дэвон Дарквелл – не праздный сельский сквайр, но за последние дни она открыла, что он не чурается самой грубой и черной работы на своих землях. Болезнь выбила его из колеи, а вынужденное безделье едва не сводило с ума. А еще из разговоров, подслушанных в этой комнате, а также выступая в качестве курьера, передающего послания Дэвона мистеру Коббу, Фрэнсису Моргану и другим, Лили узнала, что, хотя власть виконта Сэндауна была абсолютной и непререкаемой, служащие тем не менее уважали его за такие качества, как справедливость, постоянство и дальновидность, а не только за то, что он был “хозяином”. Лауди давно уже поведала ей, что Дэвон – человек глубоко несчастный, подавленный горем, живущий в разладе со всем миром. Это было правдой, но, какие бы демоны ни терзали его, он не позволял им мешать своей работе. Лили ясно видела, что часто он их сдерживает, но спрашивала себя, какой ценой.
    Размышляя подобным образом, она спохватилась, что кое-что упустила.
    – Извините, я забыла вам сказать, что мистер Морган хотел поговорить с вами о руднике сегодня днем. Он послал записку и хотел увидеться с вами в четыре часа, если вас это устроит.
    – Отлично, – буркнул он, переворачиваясь на спину. – Я не собирался никуда отлучаться.
    Лили взбила подушки и подложила ему под спину, а потом потянулась, чтобы поправить ночную рубашку, сбившуюся у него под мышками, но Дэвон внезапно схватил ее за обе руки и прижал их к своей груди. Это заставило ее склониться над ним, теперь их лица почти соприкасались. Девушка давно уже поняла, что мериться с ним силой бесполезно. Единственное, что ей оставалось, – это сохранять внешнее спокойствие. От прикосновения к ладоням жестких курчавых завитков на его груди ей стало щекотно. Но одновременно она ощутила и кое-что еще: потрясшее ее до глубины души, сильное и ровное биение его сердца.
    Голос Лили дрогнул, когда она заговорила:
    – Что ж, в таком случае я пойду скажу слуге, чтобы передал ваши слова мистеру Моргану. Что вы примете его в четыре…
    Он заставил ее замолчать, прижав палец к ее губам.
    – Как ты красива, Лили. Сегодня ты выглядишь еще прекраснее, чем вчера. Или позавчера.
    Он понимал, что несет вздор, и все же готов был поклясться, что в эту минуту говорит правду. На щеках у нее заиграл румянец, ее удивительные серо-зеленые глаза сияли ярче, чем обычно.
    Лили почувствовала, что краснеет.
    – Я стала лучше питаться, – выпалила она первую пришедшую в голову глупость, – и.., и больше спать с тех пор, как ухаживаю за вами.
    – Стало быть, мы должны позаботиться о том, чтобы ты и впредь продолжала ухаживать за мной.
    Он обхватил ее рукой за шею и притянул поближе к себе От нее пахло мыльной пеной. Раньше он никогда не встречал женщин с таким запахом.
    Ее рот был соблазнителен, он собирался ее поцеловать. Она хотела этого так сильно, что ей даже стало страшно.
    – г Мне кажется, я вам больше не нужна, – хрипло прошептала Лили. – Вы уже почти здоровы.
    – Ошибаешься, – возразил Дэвон, тихонько качая головой. – Именно сейчас ты нужна мне больше, чем когда-либо.
    Положив руку поверх ее руки, он провел ее ладонью по своей груди вниз, к плоскому мускулистому животу. О том, что он собирался сделать, она догадалась, только когда Дэвон прошептал:
    – Позволь, я тебе покажу.
    Лили как ошпаренная отдернула руку и вскочила. Сердце у нее отчаянно колотилось, дыхание свело. Она ощутила одновременно и облегчение, и разочарование. Что ему сказать? “Как вы смеете?” – прозвучало бы глупо и неискренне. В конце концов, вот уже в течение четырех дней они беспрестанно вели свою особую игру в кошки-мышки, у которой мог быть только такой финал. К тому же трудно было на него сердиться, когда он смотрел на нее вот так, снизу вверх, с задорной ухмылкой и без малейших признаков раскаяния во взгляде. Странно, но больше всего ей хотелось рассмеяться ему в лицо.
    Однако она лишь бросила на него строгий взгляд и принялась собирать посуду на подносе. Ей хотелось уйти, не сказав ни слова, но он остановил ее на полпути к дверям.
    – Ты далеко собралась? Лили встала вполоборота.
    – Вниз.
    – Ладно, так и быть. Разрешаю тебе уйти. – От него не укрылось недовольное выражение ее лица с поджатыми губами и язвительным взглядом. – Но возвращайся через полчаса. Ты должна помочь мне одеться. Я решил пойти на прогулку, и тебе придется меня сопровождать.
    Она повернулась к нему лицом: тревога за Дэвона мгновенно вытеснила из ее души обиду и гнев.
    – А вы уверены, что достаточно окрепли для прогулки?
    – О, да, – ответил он, складывая руки на груди и многозначительно улыбаясь. – Я уже достаточно окреп но только для прогулки.
    Неуклюжий намек, подумала Лили, и все же он заставил ее покраснеть, а Дэвон, конечно, именно этого и добивался.
    – Очень хорошо, сэр, – бросила она сквозь зубы. Это вызвало у него лишь еще более широкую ухмылку. Лили резко повернулась, и посуда на подносе задребезжала. Выходя, она услыхала за спиной что-то похожее на смешок.

    ***

    – Неужели вам действительно так сильно нужна опора? – спросила Лили, стараясь, чтобы ее голос звучал сердито.
    – Ну, разумеется. Я выздоравливаю после тяжелого ранения, я все еще очень слаб. Если бы я упал, то мог бы серьезно пострадать.
    Лили бросила на него недоверчивый взгляд. Он взял ее под руку и привлек к себе так близко, что стороннему наблюдателю (а таковых, по ее мнению, было предостаточно, поскольку они прогуливались по дорожке, ведущей к краю мыса, на глазах у любого, кому взбрело бы в голову выглянуть в окно в задней части дома) могло показаться, будто она подпирает его плечом. А так как он был вполне способен передвигаться вот таким же неспешным шагом без посторонней помощи, Лили поняла, что вся эта игра в инвалидность – всего лишь очередная уловка, чтобы прикоснуться к ней, пользуясь случаем. Ей следовало бы рассердиться, но она не находила в душе ни капли досады или гнева.
    Ее весьма занимал вопрос о том, что же у него на уме. Совсем не так давно он самым оскорбительным образом избегал показываться рядом с нею на глаза кому бы то ни было, даже слугам. Теперь же они как будто поменялись ролями: именно ее беспокоило и смущало явное неприличие установившихся между ними слишком близких и коротких отношений. Не будучи местной уроженкой. Лили так и не стала своей среди остальных слуг, а уж после того, как хозяин приблизил ее к себе, и вовсе оказалась для них чужой. Она чувствовала себя очень одинокой. Никто не оскорблял ее в лицо, но только потому, что считалось, будто она находится под покровительством хозяина. По крайней мере на то время, пока он не потерял к ней интереса. Нахальство Трэйера стало проявляться более вкрадчиво и осторожно, его мать относилась к Лили с молчаливым презрением, полным затаенной угрозы. Служанки начинали перешептываться и хихикать, стоило ей только отвернуться, лакеи поедали ее глазами исподтишка и обменивались понимающими взглядами. Одна лишь Лауди, великодушная и ничему не удивлявшаяся, проявила полное безразличие к гибели репутации Лили. Зато она засыпала подругу вопросами, желая знать досконально, что происходит между нею и хозяином. Когда Лили отвечала: “Ничего, он болен, и я за ним ухаживаю, вот и все”, – Лауди лишь недоверчиво поднимала брови, приговаривая: “Как же, как же”.
    – Ты когда-нибудь видела, как сардины идут косяком, Лили? – спросил Дэвон, прервав ход ее размышлений.
    – Нет. А на что это похоже?
    – Это удивительное зрелище. Рыба поднимается из глубины к западу от Силли [12] и идет вдоль берега огромными стаями. Однажды, когда я был ребенком, такой косяк растянулся от Мевагисси до самого Края Света [13], а это – ни много ни мало – добрая сотня миль. Отец возил меня на него смотреть.
    Опять Лили взглянула на него как зачарованная. Впервые Дэвон заговорил с нею о своей семье, о каких-то личных воспоминаниях.
    – В такие дни весь город высыпает на берег. Рыбы столько, что вода так и кишит ею, словно вскипает на глазах. А за сардинами охотятся треска и хек, и чайки, и люди. Всех охватывает какое-то безумие. Рыбаки забрасывают сети и с берега, и с лодок.., и так по всему побережью. Сардины бьются, пытаются уйти, шум стоит такой, что не слышишь собственных мыслей.
    – Когда же это происходит?
    – В июле. Сама увидишь.
    До наступления июля оставалось всего две недели. Она будет ждать с нетерпением, – Значит, вы здесь выросли? – застенчиво спросила Лили, а про себя подумала, что еще несколько дней назад не осмелилась бы задать подобный вопрос.
    – Я проводил здесь часть времени. Приезжал навестить отца. А вообще-то я жил в Девоншире с матерью.
    Лили надеялась, что он продолжит рассказ, но Дэвон замолчал, а ей не хватило смелости спросить, почему его родители не жили вместе.
    – У вас есть другие братья, кроме мистера Дарквелла? – отважилась она через минуту.
    – Нет, но у меня есть сестра. Она живет в Дорсете. Мы редко видимся.
    Подойдя к вырубленным в скале ступеням, Дэвон остановился и посмотрел на Лили. Заходящее солнце светило ей в спину, и ее темно-рыжие волосы как будто полыхали дымным пламенем, оттеняя нежный овал лица, а устремленный на него взгляд чистых серо-зеленых глаз был серьезным и немного печальным. Она была обворожительна, и ему расхотелось разговаривать.
    Перемена выражения в его глазах встревожила Лили, она лихорадочно начала придумывать, что бы еще сказать.
    – А ваш брат.., он скоро вернется?
    – Да, скоро. Давай спустимся к воде, Лили.
    – Но.., вы уверены? Вам не следует переутомляться в первый же день.
    Он лишь улыбнулся в ответ и, предложив ей руку, церемонно повел ее вниз по крутым ступеням.
    Груда зубчатых камней, обнажившаяся при отливе, торчала из земли у подножия крутого утеса. На море была зыбь, мелкие волны прибоя поблескивали в лучах солнца, громадные черные валуны, полузатонувшие в прибрежном песке, отбрасывали длинные темные тени на желтую полоску пляжа. “Мне будет этого не хватать”, – удивленно призналась себе Лили, вдыхая соленый ветер. Признание потрясло ее: ведь она не была здесь счастлива. И тем не менее это было правдой. Никогда ей не забыть величавой, проникнутой угрюмым одиночеством красоты моря и дикой, необжитой земли. Дэвон провел ее по берегу немного вперед и остановился в замкнутом кругу морских скал, высушенных солнцем во время отлива. Море отступило далеко, сейчас они находились на безопасном расстоянии от линии прибоя. Повернувшись спиной к шероховатому, в пояс высотой камню, мужчина и женщина принялись смотреть на воды Ла-Манша. Молчание затягивалось, и Лили украдкой бросила взгляд на суровый и твердый профиль Дэвона, но, как всегда, ничего не сумела в нем прочесть. Он был во многих отношениях человеком странным; предчувствие давно уже подсказывало ей, что он способен причинить ей боль. И все же, когда его не было рядом, она начинала тосковать, а в его обществе чувствовала себя необъяснимо счастливой.
    Она смущенно опустила глаза, когда он, повернув голову, перехватил ее взгляд.
    – Как вы себя чувствуете? – спросила Лили, стараясь скрыть волнение.
    – Мне больно. Лили. Я ужасно страдаю. – Его глаза жалобно взглянули на Лили. – Мне срочно требуется мое лекарство, и только ты можешь его дать.
    Облегченно переведя дух. Лили не могла не рассмеяться. Дэвон коснулся ее щеки костяшками пальцев, видя, что у нее уже готова шутка в ответ. В груди у Лили вспыхнул огонь, пламя так быстро растеклось по всему телу, что ей стало страшно. Дэвон подошел ближе. Она стала отступать и скоро почувствовала, что упирается ногами в скальную породу.
    – Вы.., я думала, вы хотели немного размяться, мистер Дарквелл.
    – Именно так, мисс Траблфилд.
    Он наклонился, чтобы ее поцеловать, и она на мгновение оцепенела, потому что имя, которым он раньше никогда ее не называл, всколыхнуло в памяти множество тревожных воспоминаний. Однако поцелуй заставил Лили смягчиться, все мысли разбежались, осталось лишь ощущение сладкой тяжести его губ, прижимавшихся к ее губам. Его нежность лишила ее способности сопротивляться, одной рукой она робко провела по его щеке, другую прижала ладонью к его груди и, затаив дыхание, почувствовала, как он легонько покусывает ее губы. Потом Дэвон несколько раз медленно повел головой из стороны в сторону, поглаживающим движением лаская ее полуоткрытый рот. Ее руки обвились вокруг него, поцелуй стал еще более глубоким и страстным, а весь окружающий мир куда-то исчез, все правила и ограничения, внушенные Лили с детства, сразу позабылись.
    – Нет, не надо, – вздохнула она, когда его руки тихонько скользнули вверх и коснулись ее груди. Но она не остановила его. Она не могла его остановить.
    – Не надо? – вкрадчивым шепотом переспросил Дэвон и принялся медленно обводить кругами мягкую округлость ее груди.
    Надо было его остановить! То, что он делал, было нехорошо, дурно и могло привести лишь к большой беде. Но Дэвон как будто околдовал ее, лишив способности воспринимать что бы то ни было, кроме движения своих пальцев, нестерпимо медленно продвигавшихся к вершинам холмов.
    – Позволь мне любить тебя. Лили, – прошептал он. – Скажи “да”. Я больше не могу ждать.
    Она попыталась покачать головой, но он вновь начал ее целовать, и это стало невозможным. Лили едва держалась на краю чего-то, не выразимого словами, и каждая секунда казалась ей новой жизнью, отделенной от прошлого и будущего. Она не знала, что ей делать, и потому замерла с закрытыми глазами в полной неподвижности, позволяя сладкой ласке продолжаться; она даже перестала отвечать на его поцелуи. Дэвон оставил ее губы и прошептал свою просьбу на ухо Лили, подкрепив ее легким, соблазнительным движением языка. Девушка таяла, слабела, ей хотелось ему уступить. Желание делало ее беспомощной, но в конце концов именно ощущение бессилия предупредило ее об опасности, а страх потерять самообладание дал ей сил остановить его.
    – Нет, я не могу, – прошептала Лили, отстранив руки Дэвона и вырываясь из его объятий.
    Не веря собственным глазам, Дэвон посмотрел ей вслед. Она отошла на несколько шагов, обхватив себя руками и глядя на воду. На мгновение он закрыл глаза и спросил сквозь стиснутые зубы:
    – Ты что, с ума меня свести хочешь? У тебя отлично получается.
    Лили обернулась.
    – Простите, я.., я совершила ошибку!
    – Нет, это я совершил ошибку.
    – Нет, я. Этого не должно было случиться. Я не должна была позволять… – Ее голос дрожал. – Простите, что я ввела вас в заблуждение, позволив думать, будто между нами что-то может быть. Ничего не будет.
    – Почему нет?
    – Это просто.., просто невозможно. Я не могу сделать то, что вы хотите.
    "Что я хочу”, – добавила она про себя.
    – Но почему?
    Растерянная, не зная, что сказать. Лили беспомощно покачала головой.
    – Прошу вас, не надо настаивать. Я больше.., не могу вот так с вами встречаться. Да и моя помощь вам больше не нужна. Мне придется вернуться к прежней работе. Прошу вас! – воскликнула она, когда он выругался и начал возражать. – Вы благородный человек, вы не станете пользоваться преимуществом своего положения. Я знаю, что не станете. Позвольте мне уйти, Дэвон.., сэр…
    Стиснув кулаки. Лили судорожно перевела дух. Вся суть мучившей ее дилеммы заключалась именно в двух последних, с запинкой произнесенных словах, ибо она не знала, что на самом деле он значит для нее и чем она может стать для него.
    Она сразу увидела, что ее объяснение его не удовлетворило: Дэвон все еще смотрел на нее исподлобья горящим взглядом. Вдруг ей в голову пришла мысль, показавшаяся удачной. Однажды это уже сработало, возможно, сработает и еще раз.
    – Это.., это из-за моего жениха. Ему бы не понравилось, если бы мы.., если бы я… – О, дьявол, как его убедить, что у нее есть любовник, если она даже нужных слов подобрать не может! – Если бы я ему изменила, – выговорила она наконец, чувствуя себя последней дурой.
    Дэвон подошел ближе, и ей пришлось попятиться, испугавшись неистового пламени, бушевавшего в его взгляде. Однако его голос, когда он заговорил, звучал тихо и бесстрастно.
    – Расскажи мне о своем женихе. Лили. Как его зовут?
    На одну страшную секунду Лили замерла, не в силах вспомнить ни единого мужского имени.
    – Джон, – пролепетала она после слишком долгой паузы.
    – Джон. И где он живет?
    – В Лайме.
    – Он твой любовник?
    – Нет.., то есть да!
    – Нет, то есть да? Вы помолвлены?
    – Нет, мы…
    – Когда вы виделись в последний раз?
    – Два месяца назад.
    – Ты ему пишешь?
    – Да!
    – Как же он зарабатывает на жизнь?
    – Он… – Опять в голове у нее стало пусто. – Я не обязана вам отвечать! Зачем вы задаете мне все эти вопросы?
    – Потому что я не верю в его существование! – прорычал он, обеими руками схватив ее за плечи. – Я вижу, ты его просто выдумала, не знаю только зачем.
    – Он каменщик! Он строит церкви и дома и.., вообще любые здания. Он ученик, вернее, подмастерье, он стал подмастерьем совсем недавно…
    Потеряв терпение, Дэвон встряхнул ее.
    – Зачем ты лжешь?
    И тут вдруг его осенило. Все стало ясно, он даже подивился, как мог быть настолько глуп. Он был уверен, что оставил подобную наивность в далеком прошлом, но вот – надо же! – чуть было опять не попался. Ослабив захват, Дэвон криво усмехнулся.
    – Прошу прощения, мне с самого начала следовало внести ясность. Я вовсе не пытаюсь просто воспользоваться своим преимуществом, клянусь, тебе не придется ни о чем жалеть.
    Лили поняла его превратно: она вспыхнула и нервно рассмеялась.
    – Это.., конечно.., я в этом не сомневаюсь!
    – Итак?
    Она отвернулась и не ответила.
    – Чего ты хочешь? Назови сумму. Сколько, Лили? А может, тебе нужен собственный дом? Ты только скажи!
    Ее глаза расширились, она уставилась на него, потеряв дар речи.
    – Деньги? Вы предлагаете мне взять деньги? Одно из двух: либо ей не нужны были деньги, либо она была непревзойденной лицедейкой.
    – Тебе не нужны деньги? Тогда чего же ты хочешь?
    Лили охватил такой ужас, что она даже не смогла рассердиться. Гневу суждено было прийти позже.
    – Чего я хочу?
    О, если бы она могла назвать все то, чего хотела! Свободы, уважения, восстановления честного имени. Дружбы, привязанности, тепла. Да и денег тоже. Увы, все это полагалось хранить в тайне.
    – Ничего! Мне от вас ничего не надо! Отпустите меня, мистер Дарквелл, вы совершили ошибку.
    – А я так не думаю.
    – Пустите!
    – Что это за игра? Не надо изображать недотрогу, Лили, ты внакладе не останешься. Я хорошо заплачу, если…
    – Будьте вы прокляты! Я не играю в игры.
    – Черта с два! Чего ты от меня хочешь? Не строй из себя оскорбленную невинность! Ты же не девственница!
    – Откуда вам знать? Вы ничего обо мне не знаете!
    – Знаю, потому что довольно наслушался твоего вранья. Ты говоришь, этот “каменщик” – твой любовник. Это правда или нет?
    – Да, правда!
    – Значит, я буду у тебя не первым. Он рывком притянул ее к себе, и Лили стала сопротивляться.
    – Только дотроньтесь до меня, и я буду у вас последней! – Но это лишь рассмешило его. – Не смейте меня целовать! – Вытянув шею, она отвернулась в сторону, чтобы избежать встречи с его ртом. – Не смейте! – повторила Лили, когда он привлек ее к себе и спрятал лицо в темно-рыжих кудрях у нее за ухом. – Черт бы вас побрал, я этого не хочу!
    Дэвон крепко-накрепко зажмурился и замер, прижимая ее к себе и слушая, как громко бьется ее сердце, как по всему телу пробегает дрожь. Никогда раньше ему не приходилось насильно удерживать разгневанную женщину, не желающую дать ему то, о чем он просил. Он почувствовал отвращение к себе, но в то же мгновение понял, что не сможет ее отпустить. И в оправдание принялся уверять себя, что никто лучше его не знает женщин, подобных ей. Она просто играла с ним, набивая себе цену, стараясь не прогадать, “продать свой товар подороже”, как говорил Клей. И все же в одном отношении Лили действительно отличалась от Мауры: она и вправду была горяча. Ее страсть была непритворной. Тем хуже для нее – это ее и погубит.
    Он намеревался использовать эту непритворную страсть, чтобы ее сломить. Да, так и надо действовать: хладнокровно соблазнить ее, а потом оставить ни с чем. Бессердечная жестокость подобного плана его ничуть не смущала. К тому же он собирался доставить удовольствие не только себе самому, но и ей тоже. Ей будет с ним хорошо. Так хорошо, что ни о чем жалеть не придется. А потом он избавится от нее. Избавится от наваждения.
    Продолжая ее обнимать, Дэвон немного ослабил захват.
    – Мне не следовало так говорить, – прошептал он, по-прежнему пряча лицо у нее в волосах. – Прости меня, Лили, я плохо подумал о тебе. Я был не прав. Я никогда не причиню тебе зла.
    – Отпустите меня, Дэвон, вы должны меня отпустить.
    – Скажи, что ты меня прощаешь. Я рассердился, я.., сам не знал, что говорю. Прости, если я сделал тебе больно. – Она стояла неподвижно, упираясь стиснутыми кулаками ему в грудь. – Но я так хотел тебя, Лили, – продолжал он. – Я все еще хочу тебя. Я думаю о тебе, не переставая. Лили, ты свела меня с ума.
    Ее сердце мчалось, обгоняя мысли. Кольцо мужских рук, сомкнувшееся вокруг нее, стало не таким тесным, но оставалось по-прежнему крепким. Надо было вырваться из этого стального обруча, но у нее не было сил. Надо было его возненавидеть, но она не находила в своей душе сил для ненависти.
    – Не говорите мне таких вещей. Ничего не изменилось. Это невозможно.
    – В чем дело? – Одной рукой он принялся медленно поглаживать ее стройную спину. – Я не причиню тебе зла, – повторив эти слова, Дэвон сам почти поверил в них. – Ведь раньше, когда мы целовались, тебе это нравилось. Позволь мне поцеловать тебя еще раз. Один разочек. Позволь мне, Лили. – Он провел губами вдоль хрупкой линии ее подбородка, тонкого, как край чаши. – Какая у тебя нежная кожа…
    И вот она начала дрожать. Ее рот был крепко сжат, но все же он вынудил ее чуть-чуть приоткрыть губы и, просунув язык внутрь, принялся ласкать их с внутренней стороны. Она судорожно вздохнула и отвернулась.
    Однако его терпение оказалось неиссякаемым.
    – А знаешь, на вкус ты напоминаешь цветок, – прошептал Дэвон, покрывая легкими поцелуями ее трепещущие ресницы. – Поцелуй меня. Лили. Я умираю от любви.
    Лили попыталась призвать на помощь всю свою решимость, но дух неповиновения предательски покинул ее. Она больше не отталкивала его, нет, она обеими руками хваталась за его рубашку, как человек, карабкающийся по обрыву.
    – Это нечестно, – проговорила Лили, чуть не плача и старательно отворачивая лицо, хотя все ее чувства были сосредоточены лишь на том, что проделывал Дэвон своим языком, а теперь еще и руками, скользившими по ее телу с неукротимым упорством долго сдерживаемого желания.
    – Знаю. Но я ничего не могу поделать, – ответил он и медленно повел ее назад к скале, служившей им опорой раньше.
    Наверное, это так и есть, подумал Дэвон. Вот сейчас еще можно остановиться, но через минуту это станет уже невозможным. Он коснулся ее нежной щеки и мягким, но настойчивым усилием заставил взглянуть себе в лицо. Ее глаза, потемневшие от желания, цветом напоминали нефрит. Вот и отлично, промелькнуло у него в голове. Больше он просить не намерен. Его рот, горячий и жадный, опустился и овладел ее губами в страстном поцелуе, лишенном даже намека на нежность. Лили покачнулась, и он подхватил ее, заставив обнять себя за шею.
    – Ваша рана, – с трудом проговорила Лили. – Вам же больно!
    Он оторвался от нее ровно настолько, чтобы рассмеяться вслух, но тотчас же вновь вернулся к прерванному поцелую, на сей раз пустив в ход и язык, и зубы. За считанные секунды его пальцы на ощупь распустили шнуровку ее канифасового платья и раздвинули края корсажа. Лили застонала, ощутив кожей теплый воздух и еще более теплое прикосновение его рук, пока он освобождал ее груди от стесняющих их складок корсета. Дэвон вновь прервал поцелуй, чтобы полюбоваться делом рук своих.
    – О, Лили, как красиво, – прошептал он, отводя ее руки в стороны, когда она попыталась прикрыться. – Позволь мне тебя поцеловать. Вот здесь.
    Он заставил ее повернуться так, чтобы она вновь встала спиной к скале, а затем склонился над нею, и ей пришлось откинуться назад, изогнувшись в талии и полулежа на камне.
    – Дэвон… О Боже!
    – Тише, тише, любовь моя, все хорошо, не надо бояться Жарко дыша, он шептал слова утешения прямо в ложбинку между грудей, медленно обводя пальцами их напрягшиеся вершины. Лили, задыхаясь, втянула в себя воздух, Дэвон почувствовал, как она судорожно комкает в руках его рубашку.
    – Прелесть, – прошептал он, лизнув языком тугой розовый бутон, и Лили громко застонала, словно под пыткой.
    Она стиснула зубы и вцепилась обеими руками ему в волосы, намереваясь оттолкнуть его, но воля покинула ее, и, вместо того чтобы бороться, ее пальцы начали откровенно и бесстыдно поощрять его. Дэвон шептал какие-то страстные слова, которых она почти не слышала, одни были грубыми, другие – сладкими, как мед. Его губы ласкали один сосок, а рука нетерпеливо скользнула к другому. В ушах у нее стоял оглушительный гул, совсем непохожий на шум прибоя. Вероятно, это был голос ее желания, отчаянно рвущегося наружу. Дэвон вновь овладел ее ртом, и Лили почувствовала, как ее покидают последние остатки самообладания. Она парила на странной, незнакомой, пугающей высоте, где не было никакой твердой опоры, ничего, кроме ощущений. В последней попытке защитить себя девушка сжала обеими ладонями его щеки и заглянула ему в лицо, стараясь понять, что за человек перед нею. Слова были бессильны, да и бесполезны. Она принялась напряженно вглядываться в его глаза, горящие страстью, и обвела кончиком пальца жесткие складки по углам рта, словно они могли открыть ей какой-то сокровенный смысл.
    Но Дэвон вовсе не жаждал понимания. Не пряча глаз от ее пристального взгляда, он коленом пытался раздвинуть ей ноги, но она сразу же испуганно сжала бедра. Глаза Лили расширились от волнения и страха. Заглушив ее прерывистую и бессвязную мольбу новым беспощадным поцелуем, ослепленный страстью, он стал задирать ей юбки, открывая стройные и гладкие бедра.
    Господи, до чего же мягкая у нее кожа. Ее дыхание превратилось в отрывистые, судорожные всхлипывания, и это разожгло его еще больше. Какой-то звук.., чужой, посторонний звук пытался проникнуть сквозь стену страсти, возведенную им подобно крепостному бастиону, но Дэвон не желал его замечать. Нежный и влажный рот Лили на вкус напоминал освежающий напиток. Он погрузил пальцы в упругую поросль волос, венчавшую холмик у нее между бедер, и заглушил посторонний звук, заставив ее застонать.
    Но звук раздался снова, и на этот раз Лили тоже услыхала его. Вся напрягшись, она оторвалась от его губ и уставилась на него отчаянным, перепуганным взглядом. Звук оказался топотом шагов на каменных ступенях у них над головой. В следующую секунду она услыхала, как Дэвон скрипнул зубами от злости и испустил самое грязное ругательство, какое ей когда-либо приходилось слышать.
    Стремительным и грубым движением, от которого у нее лязгнули зубы, Дэвон поставил ее на ноги и отступил на шаг.
    – Не вздумай! – прошипел он, когда она машинально попыталась обернуться, позабыв о беспорядке в своем туалете.
    – Милорд?
    Лили узнала голос Трэйера Хау. На мгновение у нее мелькнула безумная мысль, что Дэвон сейчас испепелит его взглядом на месте.
    Но бешенство, горевшее во взгляде виконта Сэндауна, это еще цветочки в сравнении с тем, что прозвучало в его голосе.
    – Что тебе надо?
    – Вы.., э-э-э.., у вас гости, милорд. Ваша матушка и леди Алисия Фэйрфакс. Они ждут вас в доме.
    Лили показалось, что шум моря превратился в неистовый рев. Она увидела, как потемнело и напряглось лицо Дэвона, как несколько раз подряд вздулись и вновь опустились желваки у него на скулах.
    – Сейчас приду, – сказал он вслух, но Лили подумала, что Трэйер вряд ли его услышит за оглушительным громом наступающего прилива. Дэвон медленно поднял глаза кверху, и она поняла, что он провожает взглядом уходящего Трэйера, но сама больше не слышала ничего, кроме шума стремительно прибывающей воды.
    Когда Дэвон потянулся к ней, она проворно отступила в сторону, отвернув голову, чтобы он не мог видеть ее лица. Он позволил ей уйти, добраться до линии прибоя. Дал ей время зашнуровать платье. И только потом отправился за нею следом.
    1– Лили.
    Дэвон положил ей руку на плечо. Она вздрогнула и отшатнулась, словно от укола иголкой, и он опустил руку. Чтобы заглянуть ей в лицо, ему пришлось бы прямо в башмаках войти в полосу прибоя. Она надеялась, что он не станет этого делать.
    Но он это сделал. Лили была так ошеломлена, что попятилась назад, уступив ему таким образом пядь суши, где можно было спокойно встать. Он опять назвал ее по имени.
    – Прошу вас, не заставляйте меня говорить. Я не могу.
    – Ты же понимаешь, мы не закончили. Приходи сегодня ночью. Давай встретимся здесь.
    – Прошу вас, уходите. Умоляю.
    Никогда раньше он не слыхал того, что прозвучало сейчас в ее голосе. Это было безысходное отчаяние человека, потерпевшего поражение.
    – Все остается в силе, – принялся настаивать Дэвон. – Встретимся позже, когда…
    – Я не приду. Никогда. Дэвон, ради Бога…
    Она готова была разрыдаться, но не хотела плакать при нем. Что ж, отлично, можно устроить поединок прямо сейчас, задержать ее, принудить, силой вырвать у нее обещание того, что ему было нужно. Он без труда смог бы это сделать. Она с трудом сдерживала слезы и судорожно ловила ртом воздух, но не отводила глаз. Мысль о том, что она вот-вот расплачется всерьез, вдруг показалась ему непереносимой. И все же он сказал:
    – Мы еще не закончили. Лили. Мы продолжим.
    – Вы ошибаетесь.
    Дэвон глядел на нее еще с минуту. Над головой пронзительно закричала чайка, лучи солнца, светившего из-за облаков, расписали воду пролива косыми полосами света и тени. Наконец сжалившись, он оставил ее одну.
    Теперь Лили смогла дать волю слезам.

Глава 11

    – Я все прекрасно помню, матушка, и ваш приезд меня ничуть не удивил.
    Он легко коснулся губами прохладной розовой щеки леди Элизабет, улыбнувшись и с любовью заглядывая в полные озорства и веселого недоверия бирюзовые глаза, точь-в-точь того же цвета, что и у него самого, а затем обратился ко второй гостье:
    – Рад вас видеть, Алисия. И как это вы отважились на столь долгое пребывание в деревне вместе с матушкой? Впрочем, я всегда восхищался вашей храбростью.
    – Ха! – ответила на выпад леди Элизабет.
    – Здравствуйте, Дэвон, – проговорила леди Алисия Фэйрфакс, тепло пожимая ему руку. – Как вы поживаете? Мы так давно не виделись.
    – Да, давненько. Спасибо за ваше последнее письмо. Я пока так и не собрался на него ответить, у меня этим летом было довольно много дел…
    – Ничего страшного. Я никогда не жду от вас ответа на свои письма. Пишу, просто чтобы не прерывалась связь.
    – В будущем постараюсь исправиться, обещаю. Дамы вновь уселись в кресла и принялись описывать утомительное из-за жары, лишенное приключений путешествие, которое им пришлось проделать, чтобы добраться сюда из Уайт-Оукса, поместья леди Элизабет, расположенного неподалеку от Уизериджа в Девоншире. Обе отказались от предложенного чая, заявив, что пили чай в Лоствизиле всего час назад и не хотят перебивать аппетит перед обедом.
    – Правда, если поварихой у тебя по-прежнему служит миссис Белт, об этом можно не беспокоиться, – язвительно добавила леди Элизабет. – Она может отбить своей стряпней аппетит у кого угодно.
    – Она вовсе не так уж плоха, матушка.
    – Ты так говоришь просто потому, что тебе все равно, чем питаться. Полагаю, эта твоя экономка – как ее? – эта Хау все еще тут?
    – Вроде бы да. Насколько припоминаю, была здесь еще совсем недавно.
    – Омерзительная женщина. Ее бы следовало уволить.
    – Но за что? Она меня идеально устраивает. Ведет хозяйство и мне не докучает.
    Леди Элизабет скептически прищелкнула языком и огляделась по сторонам, машинально поправляя каштановые с проседью волосы.
    – До чего же у тебя мрачно, Дэвон! Почему бы не Перекрасить стены и не отделать все заново? И вообще, весь дом выглядит каким-то обветшалым. Если ты его запустишь, то в конце концов придется делать полный ремонт, а это обойдется тебе еще дороже.
    – Как поживает Клей? – вступила в разговор Алисия, послав Дэвону сочувственную улыбку. – Стрингер сказал, что его нет дома.
    – Верно, его нет. Он, кажется, уехал в Лондон, – солгал Дэвон. – Клей говорит, что здесь ему скучно, но он будет огорчен, когда узнает, что разминулся с вами.
    – Знаете, до нас доходят такие странные слухи насчет Клея! Просто не знаешь, чему верить.
    – Когда речь идет о Клее, верьте всему, – рассмеялся Дэвон и, взглянув на мать, быстро добавил:
    – С ним все в порядке, он в добром здравии. Не удивлюсь, если он в скором времени решит остепениться. Вас это должно порадовать, матушка.
    – Вот когда увижу собственными глазами, тогда и порадуюсь. Оба сына только и знают, что меня огорчать, не знаю, который больше.
    Дэвон скрестил руки на груди и подмигнул ей с веселой улыбкой. Она тоже улыбнулась и кивнула в ответ, решительно меняя тему разговора:
    – Ты даже не справился о Кэтрин.
    – Да-да, я собирался…
    – Она опять ждет ребенка.
    – Боже милостивый, это будет уже…
    – Седьмой. Знаю, знаю, что ты хочешь сказать. Я тоже так думаю. В жизни не встречала второй такой любительницы рожать. Не понимаю, откуда это у нее. Не от меня и уж тем более не от твоего отца. Видимо, подобные вещи передаются через поколение. Она просила тебе передать, что больше не станет писать, пока ты не ответишь на ее последнее письмо. Ей-богу, Дэв, она твоя единственная сестра, а ты хоть бы для виду разок проявил к ней внимание!
    Прежде чем он собрался ответить, в дверях появилась горничная. Сделав с перепугу весьма корявый реверанс, оробевшая в присутствии столь высоких гостей девушка передала данное ей поручение:
    – Ваша светлость, мне ведено сказать, что комнаты для вас и мисс готовы, и проводить наверх, если угодно будет отдохнуть до обеда.
    Леди Алисия, хрупкая молодая женщина со светло-каштановыми волосами и красивыми золотисто-карими глазами, встала со стула.
    – Вам надо поговорить, я, пожалуй, поднимусь. Спущусь к обеду.
    Леди Элизабет кивнула, а Дэвон предупредительно поднялся и проводил Алисию до дверей.
    Однако у горничной имелось еще одно известие.
    – Мне еще ведено передать, что Мидж [14] у вас в спальне, миледи. Его уже вывели погулять, напоили водичкой, и теперь он отдыхает.
    – О Боже, матушка, неужели вы опять взяли с собой этот страдающий одышкой клубок шерсти?
    – Разумеется! Я никуда не выезжаю без своей любимой собачки. Благодарю вас.., как вас зовут?
    Но горничная уже успела выйти следом за Алисией.
    – Как зовут эту девушку? Она новенькая, не так ли?
    – Разве? Понятия не имею.
    – Честное слово, Дэвон, тебе следует обращать больше внимания на то, что творится в твоем собственном доме. Может, слуги обкрадывают тебя дочиста, а ты и знать ничего не знаешь! Алисия прекрасно выглядит, ты не находишь? – продолжала она без малейшей паузы. – Знаешь, некоторые женщины расцветают позже. Мне кажется, что Алисия – одна из них.
    – Я полагаю, у нее еще много лет впереди. Ей уже исполнилось двадцать четыре?
    – Совсем недавно. Прелестная девушка, не правда ли?
    – Да, матушка.
    – У нее такой чудесный, кроткий нрав. Уверяю тебя, мне с нею так же легко, как с родной дочерью. И разумеется, после смерти барона она унаследует огромное состояние. Женихи будут виться вокруг нее тучами. Вернее.., я не хочу сказать, что сейчас их нет, разумеется, есть, но она так скромна и настолько лишена тщеславия…
    – Матушка!
    – Да, дорогой?
    – Алисия – умная и привлекательная молодая женщина, у нее золотое сердце, это нам обоим понятно, и тот, кому сей приз достанется, будет счастливейшим из смертных. Но этим счастливцем буду не я.
    Леди Элизабет посмотрела на сына с подчеркнутым невинным удивлением.
    – О Господи, у меня и в мыслях не было…
    – Да будет вам!
    – Ну хорошо, – с легкостью уступила она, – мне действительно приходило в голову, и не раз, что из вас получилась бы отличная пара. Фэйрфаксы – наши старые друзья, вы с Алисией знакомы с детства и не преподнесете друг другу никаких неприятных сюрпризов. И не говори мне, будто между вами вообще нет никакой привязанности! К тому же, учти, Алисии нужен подопечный, кто-то, о ком она могла бы заботиться. Возможно, это был бы не самый романтический из браков, но, в сущности, брак – вещь прозаическая по своей природе. Зато он имел бы прочную основу в виде взаимной симпатии, доверия и уважения. Скажу больше, – решительно добавила леди Элизабет, немного помолчав, – мне кажется, что романтики ты уже отведал вдоволь. Тебе, пожалуй, на всю жизнь хватит.
    Как и следовало ожидать, лицо Дэвона потемнело при этих словах, но она упрямо продолжала говорить, склонив к нему голову и заглядывая в глаза:
    – Сынок, милый, неужели ты не хочешь быть счастлив?
    – Я об этом не думаю, – ответил он кратко. – Вы говорите, что любите Алисию как родную дочь, но вы явно не подумали о ее счастье, матушка. Если она вам действительно дорога, зачем желать ей такого мужа, как я?
    – Что за вздор! Ты мог бы составить счастье любой женщины, если бы только…
    – Вы ошибаетесь. И вообще этот разговор не имеет смысла.
    Повернувшись к ней спиной, он уставился в окно, туда', где далеко внизу, за погруженным в тень мысом, о чем-то тихо, но настойчиво шептало море. На горизонте виднелись три рыболовные шхуны из Луи, они тихонько покачивались на воде. К востоку на небосклоне уже показался прозрачный лунный диск.
    Дэвон вновь обернулся к матери.
    – Простите, матушка. Давайте не будем ссориться. Он подошел к дивану и сел рядом с нею. Последние лучи солнца, проникшие в комнату, осветили ее лицо, покрытое едва заметной сеткой тонких морщинок, и серебряные нити в волосах. Ему показалось, что их стало больше со времени его последней встречи с матерью.
    – Расскажите мне лучше о себе. Как вам жилось все это время?
    В действительности Дэвон вовсе не ждал от нее правдивого ответа: плохо ей было или хорошо, леди Элизабет неизменно отвечала: “Отлично, спасибо большое” – и тут же задавала встречный вопрос о здоровье собеседника. Она не любила говорить о себе и считала недопустимым, даже вульгарным и неприличным обсуждать с посторонними состояние своего здоровья, физического или душевного, если оно оставляло желать лучшего.
    Поэтому Дэвон был несказанно поражен, когда его мать после минутного колебания ответила:
    – Мне было грустно. Я пыталась это побороть, но не смогла.
    Он взял ее за руку, и она с трудом заставила себя улыбнуться.
    – В августе будет четыре года.
    – Да.
    – Мне очень грустно без него.
    – Мне тоже.
    – Странно, правда? Наш брак был бурным, и это еще мягко сказано. Порой я бывала счастлива только в разлуке с ним, когда он жил здесь, а я в Уайт-Оуксе. Но, Боже, я бы все на свете отдала, чтобы вернуть его сейчас. Наверное, даже согласилась бы жить здесь, лишь бы быть с ним. Он всегда этого хотел.
    – Не думал, что мне когда-нибудь доведется услышать это от вас. Вы же ненавидите это место.
    – Да, тут есть какая-то насмешка, верно? Но ты ошибаешься: у меня нет ненависти к этому месту, просто я не могла здесь жить. Меня всегда привлекал Девоншир, а его – Корнуолл. – Она сжала руку сына. – В этом ты на него похож. Знаешь, мы ужасно поссорились, когда выбирали тебе имя.
    Дэвон кивнул; он хорошо знал семейную историю.
    – Я пообещала, что буду жить здесь круглый год, если он позволит мне назвать нашего первенца Дэвоном.
    – Но вы не сдержали слова.
    – Нет. – Леди Элизабет вздохнула и отвернулась. – У твоего отца был нелегкий характер. И ты весь в него.., ты похож на него гораздо больше, чем Клей. У него часто менялось настроение. Он все принимал слишком близко к сердцу. Любил и ненавидел с одинаковой неистовой силой, ни в чем не знал меры. Порой впадал в черную тоску, а иногда веселился без удержу. Как и ты, он любил Даркстоун.
    – Это все из-за моря.
    – Он говорил, что море спасает его от безумия. Я над ним смеялась, думала, он преувеличивает, чтобы привлечь мое внимание. Я не смогла стать ему хорошей женой, Дэв, – призналась она, склонив голову. – Я его очень любила, но жить с ним не могла. Так мне казалось. Сейчас…
    Она вновь подняла взгляд, и Дэвон с облегчением отметил, что глубокая печаль ушла из ее голоса, сменившись обычным задорно-легкомысленным тоном.
    – Что толку предаваться запоздалым сожалениям! Если бы Эдвард сейчас вошел в эти двери, мы бы с ним, конечно, были счастливы, но ненадолго. Очень-очень скоро мы опять начали бы ссориться. И все же ничто меня так не мучит, как мысль о том, что меня не было в Даркстоуне, когда он умирал. Мне следовало быть здесь, с тобой.
    – Но вы же не знали, что он умирает!
    – Это не оправдание. Мне следовало быть здесь. Он был моим мужем.
    Они умолкли. Оба слишком хорошо знали друг друга и понимали, что никакие слова утешения не помогут. Обоим довелось пережить трагедию, потерять самых дорогих и близких. Оба научились нелегкому искусству восполнения потерь и не нуждались в поверхностных словесных объяснениях.
    – Что ж, – сказала леди Элизабет, – полагаю, мне пора отправляться наверх. Надо переодеться к обеду. Знаешь, мы с Алисией взяли с собой камеристок. Получился весьма внушительный кортеж. Но ты не беспокойся, надеюсь, миссис Хау о них позаботится. Ты по-прежнему живешь как в деревне – обедаешь в пять?
    – Пять – это для нас поздновато, – улыбнулся Дэвон, помогая матери подняться и с грустью отметив, что она уже не так легко двигается, как раньше. – Если бы мы жили по-городскому, то к обеденному часу давно умирали бы с голоду. Но ради вас, матушка, и я готов следовать моде.
    Леди Элизабет рассмеялась.
    – Я провожу вас наверх, – добавил он, бережно взяв ее под руку.

    ***

    – Вы собираетесь посадить нас обедать за этим столом? Вместе с низшими слугами? Это что, шутка?
    Лили замерла со столовыми приборами в руках и подняла голову. Вопрос задала мисс Тернер, личная горничная леди Алисии, элегантная особа в наряде из красновато-коричневого шуршащего шелка. В следующую секунду за спиной у нее в дверном проеме появилась и мисс Кинни, камеристка леди Элизабет. Остановившись на пороге столовой для слуг, обе они уставились на Лили с совершенно одинаковым презрительно-жалостливым выражением.
    – Да, Мэри, мы действительно попали в деревню, – обратилась мисс Тернер к своей товарке. – Эта девица собирается посадить нас за один стол с прислугой!
    Обе покатились со смеху.
    Лили медленно выпрямилась. Они были примерно одних с нею лет, может, на год или на два старше. До своего появления в Даркстоуне она и не подозревала о существовании невидимой, но ревниво охраняемой границы между низшими и высшими слугами в большом помещичьем доме. Среди женской прислуги самое высокое место в домашней иерархии занимала камеристка, личная горничная знатной дамы (она считалась даже важнее экономки!), и женщина, сумевшая добраться до заветной вершины, никогда не позволяла нижестоящим позабыть об этом. Лили презирала царившую среди слуг кастовость. Ей была отвратительна жестокая мелочность распорядка, согласно которому служанка, переведенная из поломоек в посудомойки, удостаивалась приветствия со стороны горничной, прислуживающей за столом. Но по крайней мере она узнала, что не одни только богатые бывают высокомерны и презирают тех, кто стоит на более низкой ступени общественной лестницы. Оказалось, что это черта характера, свойственная людям вне зависимости от имущественного состояния. Лили поняла для себя, что жесткие сословные различия заставляют каждого проявиться с наихудшей стороны.
    Положив на место последнюю вилку, девушка обернулась к оскорбленным в лучших чувствах камеристкам с самой любезной улыбкой.
    – А где бы вы хотели пообедать? За каким столом? – спросила она, произнося последнее слово с тем же искусственным пафосом, который уловила в интонации надменной мисс Тернер.
    Камеристка настороженно прищурилась.
    – Разумеется, в комнате миссис Хау! И безусловно, мы в рот не возьмем той размазни, которую ваша повариха называет тушеной рыбой.
    – Ну, разумеется, нет, – согласилась Лили. – Раз вы обедаете за одним столом с нашей достопочтенной экономкой, вам предложат кое-что получше. По деревенским меркам, конечно.
    Мисс Тернер хмыкнула. Сама не зная почему, она почувствовала себя задетой.
    – Дерзкая девчонка! Откуда ты родом?
    – Из Корнуолла, откуда же еще? Это, в сущности, дикий край, страна сардин и варваров. Прошу меня извинить, я пойду и накрою еще на два прибора в столовой миссис Хау.
    И Лили бочком пробралась мимо двух элегантных особ, проводивших ее изумленными взглядами.
    Когда она вернулась, они все еще находились в столовой для прислуги и даже – очевидно решив, что сподручнее наслаждаться собственным величием на публике, а не с глазу на глаз, – присели за тот самый стол, от которого пятью минутами раньше отвернулись с презрением. Сочтя общество дворецкого достойным внимания и сделав вид, что не замечают остальных слуг, пришедших в столовую, молодые особы принялись перечислять молчаливому Стрингеру все то немыслимое количество багажа, с которым пустились в путь их хозяйки. Мисс Тернер яркими красками живописала, с каким смятением Джошуа, чернокожий лакей леди Алисии, встретил известие о том, что ему на этот раз не придется сопровождать хозяйку. Наряженный в изумрудно-зеленую атласную ливрею, шелковые чулки и напудренный парик, Джошуа был домашней гордостью и достопримечательностью баронов Фэйрфаксов. Мисс Тернер клялась, что от него пахнет духами сильнее, чем от самой баронессы.
    – Настоящий павлин, уверяю вас, и всей душой предан ее светлости. Конечно, она берет его с собой повсюду и души в нем не чает. Но леди Элизабет настояла, чтобы на этот раз его оставили, потому что она взяла в дорогу свою маленькую собачку, а для двух талисманов, по ее словам, в карете не было места. Бедный Джошуа, как услыхал, что его не берут, тут же расплакался, точно дитя малое, а лицо у него напудрено, и на щеках появились черные дорожки от слез.
    Мисс Тернер обвела довольным взглядом завороженных рассказом слушателей. В Даркстоуне редко случалось услышать историю из жизни высшего света, поэтому слуги с жадностью впитывали ее слова. Польщенная вниманием, она принялась описывать бал, который закатила семья леди Алисии прошедшей весной, снабдив свой рассказ множеством живописных деталей касательно туалета ее светлости, ее прически, созданной не без помощи самой мисс Тернер, общего количества блюд на столе, выпитого вина и приглашенного оркестра. Лили, занятая подготовкой к обеду, почти не прислушивалась к ее болтовне, но вдруг мисс Тернер понизила голос и заговорила таинственным тоном. Это привлекло внимание Лили прежде, чем она сумела разобрать смысл слов.
    – Я слыхала, что вскоре в Фэйрфакс-Хаузе состоятся новые торжества.., а может, они пройдут в Даркстоуне. Возможно, вы тоже слыхали, мистер Стрингер.
    Теперь камеристка молодой баронессы завладела всеобщим вниманием.
    – Говорят, – прошептала она, ближе наклоняясь к дворецкому, словно собираясь сообщить ему что-то по секрету, – что готовится свадьба моей хозяйки с вашим хозяином. Ее сыграют еще до конца года.
    Лили замерла, ухватившись обеими руками за грубую домотканую скатерть. Оцепенение, должно быть, продолжалось не больше нескольких секунд, так как, придя в себя, она услыхала возбужденные голоса присутствующих, с жаром обсуждающие только что преподнесенную новость. А еще через секунду уже поймала на себе любопытные взгляды, бросаемые исподтишка кое-кем из слуг, желавших знать, как подействует на нее неожиданное известие. Лили поставила на стол последнюю тарелку и поправила косо лежавшую ложку, старательно делая вид, что ей все равно, хотя на самом деле была просто сражена. “Дура, дура, дура”, – ожесточенно повторяла она про себя. За этот день ей было преподнесено несколько горьких уроков, однако последний, оказавшийся самым тяжким, заставил ее правильно оценить все остальные.
    Вошла Лауди и остановилась, придерживая дверь для подавальщицы, нагруженной подносом. Запах тушеной рыбы вызвал у Лили приступ тошноты. Ей вдруг стало безразлично, что они могут подумать или сказать у нее за спиной. Подойдя к Лауди, она торопливо прошептала подруге на ухо:
    – Скажи миссис Хау, что я заболела. Я спущусь вниз через час и помогу убрать со стола. Она вышла, не дожидаясь ответа.

    ***

    Тропа, ведущая к оконечности мыса, небезопасная в темноте, в этот вечер была видна как на ладони. Серебристый свет луны падал на море поблескивающим треугольником, вершина которого рассекала надвое линию горизонта, а стороны расширялись к берегу. Прибой обрушивался на скалы мириадами сверкающих капель. Голос леди Алисии Фэйрфакс звучал удивительно мирно на фоне сердитого ропота волн, беседовать с нею было легко и приятно, и все же Дэвону приходилось прилагать героические усилия, чтобы не потерять нить разговора. Они остановились как раз над тем местом, где всего несколько часов назад ему почти удалось совратить Лили Траблфилд.
    Он попытался выбросить из памяти яркие чувственные образы, но они упорно возвращались, заставляя его злиться на самого себя и отвечать невпопад. Труднее всего было отказаться от попыток обуздать воображение, услужливо рисовавшее совсем иной исход свидания наедине, прерванного на самом интересном месте. Лили уже вот-вот готова была сдаться, и лишь несвоевременное вмешательство его камердинера остановило ее. Кипя злостью, он только в этой мысли находил мстительное утешение.
    – Дэвон? Вы слышали хоть слово из того, что я сказала?
    – Извините, Алисия, я.., я задумался о делах. Есть кое-какие затруднения с рудником, – наобум пробормотал он первое, что пришло в голову, а потом взял ее под руку и вновь повел по тропе.
    Однако, сделав всего несколько шагов, она опять остановилась и участливо спросила:
    – Как вы, Дэв? Как идет ваша жизнь? Было у вас хоть что-то хорошее?
    Он не удержался от сардонической улыбки. Вот уже второй раз за день ему задают один и тот же вопрос.
    – Я просто не мыслю подобными категориями, Алли.
    – Вот уже десять лет вы не называли меня так, – заметила она, тихонько коснувшись его руки. – Мне вас не хватало, Дэвон. Я была бы рада, если бы вы, как раньше, почаще приезжали в Уайт-Оукс. Ваша мать была бы счастлива. Ну и, конечно, моя семья… Вы всегда желанный гость в Фэйрфакс-Хаузе.
    – Вы говорите точь-в-точь как Клей. Он тоже все время пытается выманить меня из Корнуолла.
    – Потому что мы скучаем без вас.
    – Вы без меня скучаете как раз потому, что мы редко видимся. Если бы мы встречались чаще, моя компания очень скоро надоела бы вам до смерти.
    – Это не так.
    Дэвон взглянул на нее и вздохнул с облегчением, увидав в ее красивых золотисто-карих глазах лишь участие и заботу. Алисия была старым и верным другом. Ни за что на свете ему не хотелось бы причинить ей боль, но необходимо было прояснить их отношения.
    – А знаете, мысленно матушка уже успела нас поженить, – полушутливо заметил он.
    – Да, мне это известно.
    – Вы всегда были мне прекрасным другом, Алисия. Надеюсь, так будет и впредь.
    Прошла минута; она взяла его под руку. Дэвон опять попытался по лицу определить, о чем она думает. Алисия улыбалась, но эта улыбка показалась ему несколько натянутой.
    – Дорогой Дэв, – сказала она, похлопав его по руке. – Я надеюсь, вы тоже навсегда останетесь моим другом.
    – Можете на меня положиться. Некоторое время они шли рядом молча.
    – Расскажите мне о Клее, – внезапно попросила Алисия. – То, что мне довелось услышать, просто ужасает. Это правда, что он правит пиратским кораблем под названием “Призрак” и спасает французских эмигрантов, перевозя их в Голландию?
    Дэвон запрокинул голову и расхохотался.
    – Это нечто новенькое, такого я еще не слышал!
    Они пошли дальше, держась за руки и склонив головы друг к другу.
    Никем не замеченная, Лили следила за ними со скамьи на залитой луной террасе. Смех Дэвона еще долго отдавался у нее в ушах после того, как они скрылись из виду. Хорошо, думала Лили, что Алисия Фэйрфакс прибыла как раз вовремя. Появление этой женщины помогло ей увидеть в истинном свете свое собственное свидание с хозяином: убогую, грязную интрижку, о которой невозможно было вспомнить без содрогания. Как же глубоко он должен ее презирать! Но это хороший урок, хотя и запоздалый. Она никогда его не забудет.
    Хотя удушающая жара заставила ее покинуть комнату на чердаке, Лили почувствовала озноб. В груди у нее крепла ледяная решимость: очень скоро, пусть даже без гроша в кармане, она найдет способ покинуть Даркстоун

Глава 12

    – Что это?
    – А на что похоже? На хозяйские простыни? Сунув в руки Лили корзину чистого белья, Энид Гросс захихикала. Ее подруга Руфь, погрузившая руки по локоть в глубокую лохань с мыльной пеной, оценила шутку по достоинству.
    – Или на его ночную рубаху?
    Теперь уже обе служанки, согнувшись пополам, покатились со смеху, пока Лили так и оставалась в оцепенении.
    – Нет, это простыни Кобба, – объяснила Энид, наконец отсмеявшись. – Давай неси их к нему в дом, да приберись там. Хау так велела.
    – Она велела мне убирать в доме мистера Кобба? Прямо сейчас?
    – Вот-вот.
    – Но она же сказала, что я должна помочь Доркас сбивать масло, когда закончу здесь, а потом мыть черную лестницу!
    – Значит, тебе лучше поторопиться, – ухмыльнулась Энид. – Похоже, она тебя здорово загрузила работой, а?
    Лили отвернулась прежде, чем они успели заметить, что она чуть не плачет. Не прислушиваясь к злобным смешкам, она поднялась по ступеням прачечной и остановилась во дворе. Послеполуденное солнце слепило глаза. Приложив руку щитком ко лбу, девушка несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться и прийти в себя, но усталость тяжким камнем давила ей на плечи дни и ночи напролет, и не было сил стряхнуть ее с себя. Она исполняла свою работу как в тумане, тихо, послушно, словно онемев.
    Подхватив корзину обеими руками. Лили вяло двинулась вперед по пыльной тропинке, по краям которой во множестве росли созревшие одуванчики. Их пушинки носились в воздухе, щекоча ей щеки. Две косули неторопливо пересекли аллею в двадцати шагах от нее и скрылись в зарослях папоротника, но Лили их даже не заметила, как не слыхала и беспокойного крика грачей в зарослях орешника у себя над головой. Мысли о Дэвоне Дарквелле не покидали ее ни на минуту: просто не хватало сил выбросить из головы воспоминание о нем.
    Дамы возобновили свое путешествие, суета и волнение, вызванные их кратким визитом, вскоре утихли, и жизнь в Даркстоуне вновь вошла в обычную колею. Жизнь Лили тоже вернулась в прежнее русло: короткая идиллия закончилась, слуги больше не считали, что она находится под покровительством хозяина, и миссис Хау, не теряя времени, вернула ее к положению “прислуги за все”. Ее нагружали самой тяжелой, самой унизительной работой. Миссис Хау наслаждалась местью.
    А ведь могло быть еще хуже. Лили черпала скудное утешение в мысли о том, что ни миссис Хау, ни остальные толком не знали, как с нею быть и каковы ее отношения с мистером Дарквеллом, ибо дважды за последние четыре дня он посылал за нею с требованием, чтобы она прислуживала ему за столом и она дважды не подчинилась приказу.
    Лили пошла на это безо всякого страха, будучи уверенной, что виконт Сэндаун не унизится до того, чтобы лично отправиться за нею в ее крошечную каморку на чердаке или искать ее где-нибудь в кухне, в прачечной или на черной лестнице. Ее предположение оказалось верным: он не пришел. Но к облегчению примешивалось дурное предчувствие: кто пренебрегает желаниями хозяина – рискует головой, а в душе Лили давно уже поселился глубокий страх перед Дэвоном Дарквеллом.
    Впрочем, кое-что еще страшило ее даже больше, чем гнев Дэвона: ее собственное безволие, когда она была с ним. Во время последней встречи Лили осознала, что он намного сильнее ее, а его страсть к ней превосходит ее способность ему сопротивляться. Тысячу раз перебирая в уме события того незабываемого полдня, она все никак не могла поверить, что готова была отдаться – прямо на берегу, средь бела дня! – человеку, который ни капельки ее не любит. Это казалось невозможным, невероятным! Она же порядочная женщина! По крайней мере ей хотелось в это верить. Но, с другой стороны, ее порядочность еще ни разу не подвергалась испытанию. Дэвон Дарквелл был единственным человеком, когда-либо прикоснувшимся к ней (робкие приставания сына хозяина пансиона в Портсмуте, где она жила с отцом два года назад, можно было не считать). И все же в глубине души Лили знала, что она не распутница. Она честная, порядочная девушка, воспитанная в строгих правилах, а Дэвон – единственный человек на свете, способный заставить ее позабыть о моральных устоях. Стоило ему только улыбнуться, прошептать опьяняюще-нежные слова ей на ухо, прикоснуться к ней, как она теряла голову.
    Надо держаться от него подальше. Если она хочет спастись, придется не попадаться ему на глаза. Ждать осталось недолго, лишь до тех пор, пока она не накопит хоть немного денег и не придумает, куда бы ей отправиться. Впрочем, не важно куда, лишь бы подальше отсюда. Уже через две недели она расплатится с долгами и начнет копить свое скудное жалованье. А спустя еще какое-то время сможет уехать.
    Лили спохватилась, что прошла мимо домика мистера Кобба, только когда он остался в сорока шагах у нее за спиной. Она устало повернула и направилась обратно по вымощенной камнем дорожке к небольшой сторожке под соломенной крышей, стоявшей чуть в стороне от подъездной аллеи. Хотя в руках у нее была тяжелая корзина с бельем, девушка сумела открыть и распахнуть дверь. Ее встретил странный запах, кисловатый и сладкий одновременно. Было в нем что-то на удивление знакомое. Хозяин коттеджа, похоже, отсутствовал, ставни были закрыты наглухо. Внутри царил полумрак, и Лили никого не увидела. Она подошла к столу и опустила на него корзину. Запах усилился. Подойдя к окну, она отдернула задвижку и распахнула ставни.
    – Не трожь!
    Девушка подскочила и чуть не вскрикнула от неожиданности. Повернувшись кругом, она увидела мужчину на полу у задней стены возле потухшего камина. Он сидел, подтянув колени к животу и откинувшись спиной на холодную кирпичную стенку. Через несколько секунд, освоившись в полумраке. Лили узнала управляющего.
    – Мистер Кобб, как вы меня напугали! Я думала, вас нет дома… Я пришла прибрать у вас тут.
    В конце концов Лили замолчала и уставилась на него в растерянности. Кобб так и не двинулся с места. Он по-прежнему сидел на полу, обхватив руками колени. Густые черные волосы и борода растрепались, трудно было сказать, что написано у него на лице. Девушка подошла поближе.
    – Вы больны? Вам нужна помощь? В полумраке ей показалось, что его черные глаза сверкнули злобой.
    – Это тебе нужна помощь, – проговорил он хриплым, гортанным шепотом, совсем непохожим на его обычный голос.
    Она подавила испуганный возглас, когда он внезапно разогнулся и встал на ноги.
    – Это вам следовало бы остерегаться, мисс. Дарквеллы – неподходящая компания для молоденьких девушек. Запомни: Дарквеллам доверять нельзя.
    Он вдруг качнулся в ее сторону, и она опять едва не закричала, но Кобб остановился посреди комнаты, нетвердо держась на ногах. Наконец до Лили дошло, что он пьян. За все время, проведенное в Даркстоуне, ей ни разу не приходилось заставать мистера Кобба в таком виде: он всегда держался замкнуто, но солидно и достойно, как подобало настоящему управляющему. Теперь она поняла, почему кисловато-сладкий запах показался ей знакомым: точно так же пахло в комнате ее отца на следующее утро после его редких загулов.
    Лили протянула руку.
    – – Позвольте мне вам помочь.
    В черной бороде сверкнули белые зубы.
    – Помочь мне хочешь? Хочешь взять меня за руку?
    Выставив вперед левую руку, ту, что оканчивалась уродливой культей, он оскалился и со зловещим смешком заковылял к ней.
    Лили побледнела от страха. Не сводя глаз с его лица, она тем не менее хорошо различала покрытую шрамами красную культю, торчащую из рукава. Он подошел совсем близко, и теперь она могла ясно прочесть вызов в его злобном взгляде. Преодолевая отвращение, девушка не отступила ни на шаг и не опустила протянутой руки.
    Когда культя оказалась всего в нескольких дюймах от Лили, он отдернул ее и засунул в карман куртки. Черные брови в ярости сошлись на переносье.
    – Убирайся вон! Вон отсюда!
    Лили повернулась и бросилась бежать. Кобб последовал за нею к двери и, выглянув наружу, крикнул вслед:
    – Беги отсюда прочь, не то пожалеешь! Беги подальше отсюда! Куда глаза глядят!
    Он продолжал кричать, пока Лили не оказалась так далеко, что больше уже не слышала. Летя вперед по тропинке и задыхаясь, она вообразила, как он стоит на пороге и все кричит, кричит, хотя никто его больше не слышит, кроме грачей да галок.

    ***

    В тот же вечер, когда другие слуги давно уже прочли молитву и ушли спать. Лили пришлось задержаться в кухне и, встав на стул, щеткой из свиной щетины соскребать копоть с кирпичей каминной трубы. Таково было наказание за то, что утром она использовала песок вместо истолченных в порошок устричных раковин для чистки оловянной утвари. Миссис Хау заявила, что она поцарапала посуду, хотя, на взгляд Лили, песок не причинил ей никакого вреда. Впрочем, ничего нового во всем этом не было. Девушка уже успела привыкнуть к тому, что ей достается самая тяжелая и грязная работа, равно как и к тому, что “в награду” на нее обрушиваются лишь бесконечные выговоры и наказания, и все по одной-единствснной причине: экономка ее ненавидит.
    – Эй ты, а ну-ка слезай оттуда.
    Лили замешкалась и едва не уронила щетку. Просто удивительно, как бесшумно умеет подкрадываться миссис Хау, несмотря на свою массивность! Девушка слезла со стула и повернулась к ней лицом, спрашивая про себя, что еще могло случиться.
    Экономка что-то держала в руке.
    – Погляди, что я нашла.
    Лили следовало бы немедленно насторожиться, едва заслышав этот довольно мурлыкающий голос. Она робко сделала несколько шагов вперед, пытаясь понять, в чем дело. Когда девушка подошла поближе, миссис Хау разжала свой по-мужски мощный кулак.
    На ладони у нее заблестела кучка серебряных монет. Лили ответила ей недоумевающим взглядом.
    – Что это?
    В ответ миссис Хау разразилась коротким презрительным смешком.
    – Значит, ты намерена отпираться.
    – Отпираться? Вы о чем?
    Миссис Хау высыпала монеты к себе в карман и сложила руки на мощной, как утес, груди.
    – Я отлучилась из комнаты всего на пять минут. Бегаешь ты быстро, этого у тебя не отнять.
    – О чем вы говорите?
    – Только не надо было прятать их в свой ящик. Первым делом я заглянула именно туда.
    Лили ахнула, когда до нее наконец дошло.
    – Вы думаете, я украла ваши деньги!
    – Деньги на хозяйство. А теперь идем со мной.
    – Я этого не делала, клянусь! Я не.., вы не могли найти их в моем ящике. – Она торопливо отпрянула, когда миссис Хау сделала шаг вперед. – Послушайте, я этого не.., нет! – Рука, вцепившаяся ей в плечо, напоминала стальные тиски. – Отпустите меня!
    Экономка рывком потянула ее за собой, и Лили подавила крик боли. Увы, куда горше и унизительнее было сознавать, что ее волокут, как воровку, вон из кухни, вдоль по коридору и вверх по лестнице на первый этаж. С нарастающим ужасом и удушливым ощущением стыда она осознала, что миссис Хау ведет ее к Дэвону. Но когда они подошли к дверям библиотеки, где хозяин обычно укрывался после ужина перед тем, как отправиться спать, Лили увидела, что в комнате темно и пусто. Она попыталась высвободиться, но миссис Хау держала ее железной хваткой. Казалось, экономка обдумывает свой следующий шаг. Через несколько секунд она вновь потащила Лили по коридору, то волоча, то подталкивая ее перед собой.
    У подножия высокой лестницы орехового дерева Лили вновь попыталась взбунтоваться.
    – Не брала я ваших проклятых денег… – проговорила она сквозь стиснутые зубы, и тут экономка наотмашь ударила ее по лицу.
    – Мерзкая девчонка! Лживая грязная потаскуха!
    Она схватила девушку за плечи и принялась трясти. Лили показалось, что голова у нее вот-вот оторвется. Потом миссис Хау вновь подхватила ее за руку и потащила вверх по лестнице.
    Дверь в спальню Дэвона была открыта. Это сон, подумала Лили. Это дурной сон. Вытирая слезы бессильной ярости и унижения, она все же заметила, как разительно изменилось поведение миссис Хау. За то время, что понадобилось, чтобы вежливо постучать о косяк, ее пышущее неистовой злобой лицо превратилось в маску удрученной, даже скорбной озабоченности, словно в него плеснули елеем.
    Оторвавшись от книги, которую читал при свете канделябра, и вглядываясь в окружающий сумрак, Дэвон различил в дверном проеме мощный черный силуэт своей экономки.
    – В чем дело? – спросил он и только тут заметил, что миссис Хау пришла не одна.
    Дэвон положил книгу на стол и закрыл ее. Сначала он подумал, что Лили заболела: она выглядела бледной и измученной, а Хау, казалось, помогала ей держаться на ногах. Пять дней он ее не видел. Если она больна, мелькнуло у него в голове, тогда понятно, почему она не приходила, когда он посылал за нею. Прежде чем он успел подняться, миссис Хау заговорила:
    – Прошу прощения, милорд, мне жаль, что приходится тревожить вас в столь поздний час, но дело не терпит. Я подумала, что лучше вам узнать все немедленно.
    Она дернула Лили за руку и вытолкнула ее на середину комнаты, ближе к свету.
    – Это воровка. Я поймала ее за руку. В ее рабочем ящике лежали четырнадцать фунтов, завернутые в носовой платок. Она украла их из денег на хозяйство. Я почти застала ее на месте преступления.
    – Яне…
    – Замолчи! Говорить будешь, когда хозяин велит, – приказала миссис Хау, грубо встряхнув ее.
    – Ноя…
    – Отпустите ее, – тихо сказал Дэвон. Когда Хау разжала пальцы. Лили подхватила свою онемевшую от боли руку и сделала еще шаг вперед, чтобы разглядеть его получше. Он был без камзола, рукава рубашки закатаны, бутылка рому, кувшин воды и пустой стакан стояли перед ним на столе.
    – Я ничего не украла, – заявила Лили, глядя ему прямо в глаза. – Я готова поклясться в этом. Произошла ошибка.
    Дэвон откинулся на спинку кресла, обхватив руками кожаные подлокотники.
    – Это серьезное обвинение, миссис Хау, – заметил он, не сводя глаз с Лили. – Будьте добры начать сначала. Вы говорите, что поймали ее за руку?
    – Почти поймала, сэр. Я оставила ее в кухне чистить камин и ушла в свою комнату. Надо было проверить кое-какие счета, поэтому шкатулка, в которой я храню деньги на хозяйство, стояла на столе и была открыта. Энид Гросс зашла сказать мне, что у Розы разболелся зуб, и попросила сходить за гвоздичным маслом. Разумеется, я отправилась тотчас же. Не могла же я допустить, чтобы одна из моих девушек страдала, если есть средство ей помочь.
    Лили в изумлении обернулась к нему.
    – Я пошла на кухню за гвоздичным маслом, вот тогда-то Энид и рассказала о том, что Роза заболела. Так она узнала, что меня не будет в комнате. Энид пошла со мной, так что внизу никого не осталось, кроме Лили. Меня не было всего минут пять, но, когда я вернулась к себе, шкатулка была пуста, только на дне осталось несколько шиллингов. Я сразу же направилась в столовую для прислуги и стала искать во всех ящиках подряд (у каждой служанки свой рабочий ящик, они там держат иголки, нитки и всякие личные мелочи). Деньги – ровно четырнадцать фунтов – находились в ящике Лили, завернутые в платок.
    Она сунула руку в карман и показала хозяину горсть монет.
    Дэвон промолчал. Он вглядывался в Лили с напряженным вниманием, задумчиво поглаживая указательным пальцем нижнюю губу. В непроницаемой глубине его бирюзовых глаз ничего нельзя было прочесть. Не в силах больше выносить затянувшееся молчание, она распрямила плечи и тихо, но твердо сказала:
    – Я не брала этих денег. Не могу объяснить, как они попали в мой ящик, но я их туда не прятала.
    – Она лжет. Она хочет уехать отсюда, только о том и думает, как бы поскорее сбежать. Она все еще в долгу за одежду и проезд в карете, вот и украла деньги. Если бы я ее сегодня не поймала, завтра ее бы уже и след простыл.
    Какой-то новый огонек загорелся в глазах Дэвона. На мгновение Лили показалось, что они вспыхнули гневом.
    – Так ты хочешь покинуть это место, Лили? – спросил он мягким, вкрадчивым голосом.
    Необъяснимое предчувствие подсказало ей, что эта мягкость обманчива, что за нею скрывается ловушка, готовая вот-вот захлопнуться. Лили долго молчала, не зная, стоит солгать или нет, но в конце концов не смогла.
    – Да, я хочу уехать отсюда.
    Его лицо не изменилось.
    – Оставьте нас, – приказал он миссис Хау, по-прежнему не сводя глаз с девушки. – Теперь я этим займусь.
    – Прекрасно, милорд.
    Уголок похожего на мышеловку рта экономки дернулся в довольной полуулыбке. Она раболепно поклонилась и вышла из комнаты. Вскоре оба они услыхали в коридоре ее удаляющиеся шаги.
    Дэвон продолжал сидеть молча и совершенно неподвижно. Лили пристально вглядывалась в его холодное, замкнутое лицо, но ничего не могла в нем прочесть. И опять, не выдержав затягивающегося напряженного молчания, она заговорила первая:
    – Вы ей верите? Вы думаете, я украла деньги?
    – Понятия не имею. Если ты хотела сбежать из Даркстоуна, полагаю, они бы тебе пригодились.
    На секунду она закрыла глаза, не понимая, почему ей так хочется плакать.
    – Ты же сама сказала, что хочешь уехать, разве не так, Лили? – Он сложил пальцы домиком под подбородком и заговорил с леденящей душу деловитостью:
    – Возможно, я смогу тебе помочь.
    У Лили пересохло во рту. Какая-то черная пустота у нее внутри уже знала, что он скажет дальше.
    – Могу подсказать тебе верный способ заработать кучу денег. Очень быстро. Очень просто.
    Опять наступило молчание, но его гнусные слова эхом о давались в ушах у Лили, словно он повторял их снова и снова прямо ей в ухо. Не в силах больше терпеть, она повернулась и бросилась к дверям.
    – Стой! – воскликнул он, ударив кулаком по столу.
    Лили споткнулась на бегу и замерла, но не обернулась. Дэвон встал из-за стола.
    – Закрой дверь, – приказал он уже тише, но с прежней свирепостью в голосе. Лили не шевельнулась.
    – Живо!
    Увидев, как она цепляется рукой за косяк, словно ища опоры, он неторопливо направился к ней, а когда оказался в пяти шагах, заметил, что плечи у нее трясутся.
    – Лили?
    Горло свело судорогой. Лили казалось, что она не сможет заговорить. И все же надо было сказать ему.
    – Я…не…
    Бесслезные рыдания разорвали ей грудь, не давая закончить. Ее легкие были словно объяты пламенем, она никак не могла отдышаться. Но вот он положил руки ей на плечи, и тогда пришли слезы.
    – ..брала.., ваших.., денег, – договорила Лили сквозь мучительную икоту и закрыла лицо руками.
    – Ты не брала, я знаю. Тихо, не плачь. Все в порядке.
    Он обнял ее сзади и, прижимаясь грудью к ее спине, старался сдержать колотящую ее дрожь.
    – Тише, Лили, все хорошо.
    Дэвон попытался заставить ее обернуться, но она воспротивилась, не желая, чтобы он видел ее лицо. Тогда он наклонил голову и прижался щекой к ее щеке.
    – Не надо плакать.
    Она сказала еще что-то полным слез голосом: невозможно было разобрать ни слова. Прижавшись к ее щеке губами, он ощутил вкус ее слез.
    – Взгляни на меня, Лили.
    Дэвон бережно повернул ее к себе. Лицо Лили, искаженное рыданиями, превратилось в трагическую маску; она все еще отказывалась взглянуть ему в глаза. Но когда она вновь заговорила, он понял, хотя ее голос звучал по-прежнему приглушенно:
    – Вы мне верите?
    – Да, конечно. Конечно, я тебе верю. В ту минуту Дэвон говорил искренне, хотя вообще-то ему было все равно, брала она деньги или нет. Он провел пальцами по ее мокрым щекам.
    – Не надо плакать, милая. Как же мне тебя поцеловать, если ты все время плачешь!
    Лили позволила ему обтереть себе лицо платком, а потом прикоснуться губами к уголкам своих губ.
    – Я не брала, не брала их!
    – Знаю, знаю. Хватит плакать.
    Дэвон поцеловал ее со всей возможной нежностью, но этот долгий медленный поцелуй пришлось прервать, когда он почувствовал, что страсть в нем закипает слишком быстро.
    – Но зачем она так сказала? – в отчаянии спросила Лили, утирая слезы тыльной стороной руки. – А вы мне и вправду верите?
    – Ну да, конечно. Ты не брала, ты ни за что на свете не смогла бы взять чужое.
    Последствия этих слов оказались неожиданными и поразительными даже для него самого. Лили бросилась ему на шею и с тихим вздохом “о, Дэв!” подставила губы для поцелуя. Дэвон не колебался ни секунды. Обхватив рукой затылок девушки, он приник к ее рту и провел языком по соленым от слез губам. Из груди у нее вырвался какой-то тихий, неясный звук, она отступила на шаг назад. Он последовал за нею, не прерывая поцелуя, с закрытыми глазами нащупал одной рукой дверь и захлопнул ее. Лили вздрогнула и попыталась назвать его по имени, но поцелуй был столь глубок, что у нее ничего не вышло.
    – Чтобы я больше не видел этой мерзости, – пробормотал Дэвон, стаскивая у нее с головы холщовый чепец.
    Он запустил пальцы ей в волосы, заставил ее откинуть голову и вновь накрыл ее рот своими губами. Неудержимая дрожь охватила Лили. Дэвон отодвинулся и взглянул на нее. Ее влажные губы вспухли, глаза затуманились, ресницы были мокрыми от слез. Нарочито медленно он принялся расстегивать платье у нее на груди.
    – О! – воскликнула Лили, не в силах сказать ничего больше.
    До сих пор еще можно было делать вид, что они всего лишь целуются, что Дэвон просто ее утешает, но то, что он начал проделывать теперь, невозможно было извинить ни под каким благовидным предлогом. Лили схватила его за запястья и попыталась оттолкнуть, но так слабо, что он только усмехнулся в ответ. И в эту минуту, когда его охваченное страстью, нахмуренное лицо на мгновение смягчилось, а глаза загорелись теплом, в голове у нее пронеслась смутная мысль: она влюблена в него. Платье было расстегнуто и сдвинуто с плеч, Дэвон шептал прямо ей в губы какие-то невнятные нежности.
    – Дэвон!
    Его губы отправились вниз по ее шее, оставляя за собой влажную дорожку поцелуев, а руки стали гладить ее грудь.
    – Дэвон, мне кажется, нам надо поговорить. Он даже не поднял головы, но до Лили донесся низкий ворчащий смешок. В первый, головокружительно краткий миг она едва не рассмеялась вместе с ним, но он вобрал вершину одной груди своим горячим и влажным ртом, и Лили тотчас же позабыла, в чем состояла шутка. Потом Дэвон осторожно вытащил ее руки из рукавов и освободил от сорочки. Когда же он захватил обеими руками сбившееся у нее на поясе платье и белье и все вместе дернул книзу, ей ничего другого не осталось, как уцепиться за его плечи и попытаться унять дрожь.
    Дэвон, не мешкая, обнял ее обеими руками. Какое-то время он просто держал ее, не двигаясь, ничего не предпринимая. Его тело согревало Лили. Когда ее дрожь немного утихла, она обвила руками его шею и крепче прижалась к нему, наслаждаясь чувством близости, всем телом ощущая могучую силу его груди и мускулистых бедер. Потом он подхватил ее на руки. Все еще держась за его шею, девушка спрятала лицо у него на плече. Прежний страх внезапно обрушился на нее с новой силой: Лили вдруг поняла, что если уж ей предстоит сделать выбор, а не просто уступить невообразимо сладкому искушению, сдавшись на милость победителю, то другого времени у нее не будет.
    Она даже не заметила, что все это время Дэвон не стоял на месте, и, оказавшись в постели, ахнула от неожиданности. Он уложил ее на самую середину кровати и опустился на мягкие подушки рядом с нею. Лили согнула ноги в коленях и подобрала их к животу. Он не обратил на это внимания, но, когда она попыталась прикрыть грудь скрещенными руками, с упреком сказал: “Не надо так делать. Лили!” – и заставил ее раскинуть руки. Сама не понимая почему, девушка повиновалась. Дэвон с улыбкой облизнул подушечки больших пальцев и принялся мягкими кругами обводить затвердевшие розовые соски. Голова Лили невольно откинулась на подушку: она старалась не дышать, но воздух вырывался у нее из легких отрывистыми частыми всхлипами. На помощь пальцам искусителя пришли его губы, освободившаяся рука скользнула вниз по ее животу. Лили ничего не могла с собой поделать: движение его ладони заставило ее застонать. А потом он просунул руку между ее тесно сведенных бедер. – Дэвон.., погоди.., нам надо подождать… Не отрываясь от ее груди, он отрицательно покачал головой. Его пальцы мягко, но настойчиво развели в стороны ее ноги. Лили ухватилась за ворот его рубашки, сама не зная зачем: то ли оттолкнуть его, то ли удержать. Вдруг ей в голову пришла совершенно нелепая мысль:
    – Но я все еще в башмаках!
    Дэвон поднял голову. Его выражение изменилось прямо у нее на глазах: обжигающе-неистовый взгляд смягчился, а влажные от поцелуев губы стали весело подергиваться. Он рассмеялся, и она, сама себе не веря, улыбнулась в ответ. Его смех прозвучал так искренне и сердечно, что Лили возликовала, словно некий целительный бальзам залечил старую рану прямо у нее на глазах. Она поняла, что уступит ему, что никакого выбора у нее нет, а если и был, то она его сделала давным-давно.
    – Что тут такого смешного? – спросила она вслух. Вопрос вызвал у Дэвона новый приступ хохота, и на этот раз она рассмеялась вместе с ним. Они поцеловались с самозабвенной страстностью, Дэвон тем временем торопливо, не глядя, на ходу обрывая пуговицы, стащил с себя рубашку и штаны. Потом он снял с нее башмаки и выношенные, заштопанные чулки. На миг его внимание привлекла ее застиранная подвязка с вышитыми черной ниткой инициалами: Л.Т.
    – Тебе нужна новая одежда, – заметил он, вытягиваясь в постели рядом с нею и обнимая ее.
    Лили никак не могла решить для себя, чья нагота волнует ее больше: Дэвона или ее собственная.
    – Я никогда раньше этого не делала, – доверчиво прошептала она, робко касаясь рукой его груди и понимая, что он уверен в обратном.
    Дэвон ей не поверил, но это не имело значения; в такую минуту она могла бы сказать все, что угодно, – ему было все равно. Отведя от ее лица пряди темно-рыжих волос, он поцеловал ее так, что она задохнулась, а потом коленом раздвинул ее ноги. Лили испуганно раскрыла глаза и напряглась.
    – Не бойся, – прошептал Дэвон, – я не сделаю тебе больно.
    Подобно истаивающему серпу луны на ущербе, где-то в дальнем уголке ее мозга мелькнул последний проблеск здравого смысла.
    – А потом?
    Пальцы Дэвона уже успели найти ее самое чувствительное место. Она ахнула.
    – Потом? – Его ласки становились все более смелыми и глубокими, губы продолжали тихонько втягивать и посасывать ее грудь. – Нет никакого “потом”, – ответил он хрипло, – есть только сейчас, – и, подхватив ее обеими руками под ягодицы, одним движением овладел ею.
    Юна оказалась удивительно маленькой, тесной, горячей, неописуемо нежной и настолько скользяще-влажной, что он мог бы кончить тотчас же, не дожидаясь ее. Однако он замер внутри ее, чувствуя, как и ему передается ее нарастающий трепет. Она отвернулась и спрятала лицо в подушку. Дэвон коснулся губами ее уха и прошептал: “Тебе хорошо?” В ответ раздался какой-то неясный стон, по ее телу прошла легкая судорога. Он переместился повыше и начал двигаться внутри ее.
    Лили лежала очень тихо, всем телом прислушиваясь к своим ощущениям. Наслаждение угасло в тот самый момент, когда Дэвон проник в нее, но вот его слабые отголоски начали потихоньку возвращаться. Ей казалось, что в глубине ее лона распускается цветок, легонько щекоча ее своими лепестками. Она вновь повернула голову на подушке. Увидев, что Дэвон смотрит на нее, Лили смущенно коснулась его лица, провела пальцами по глубоко запавшим страдальческим складкам в углах его рта. Его густые прямые волосы защекотали ей щеку, она вплела в них пальцы и заставила его подвинуться поближе. Опять их губы слились в жадном поцелуе, а ощущение разворачивающихся внутри тугих лепестков стало еще сильнее. Лили нашла верный темп и пустилась вскачь вместе со своим наездником. Ее тело напряглось, все мышцы натянулись от усилия, но внутри она чувствовала себя свободной и почти бесплотной. Она поднималась, парила, плыла, летела по воздуху, наслаждение росло, становясь острым, почти нестерпимым, превращаясь в дразняще-мучительное ощущение, требующее разрешения сейчас же, сию минуту…
    – Не отстаешь, милая? – прерывистым шепотом спросил Дэвон, зарывшись лицом ей в волосы.
    – Да, да, – соглашалась она, не вполне понимая, что он имеет в виду.
    Он просунул руку между ее и своим телом и принялся гладить ее чуть выше той точки, где их тела сливались воедино. Голова Лили откинулась, ее рот раскрылся в протяжном тихом вскрике. Неверно истолковав этот крик, Дэвон решил, что надо поторопиться. Яростно стиснув ее обеими руками, он стал наносить ей все более частые, глубоко проникающие удары. Его собственное напряжение разрешилось молчаливым и мощным рывком, словно внезапно развязался тугой узел. Потрясенный силой пережитого наслаждения, Дэвон потерял голову, позабыл обо всем на свете. А потом почувствовал себя обессилевшим и как бы заново родившимся. Свободным.
    И испуганным.
    Он отшатнулся от нее и повернулся на другой бок, но при этом удержал ее руку и поднес ее к губам, не глядя на Лили.
    Лили закинула свободную руку за голову и принялась следить за игрой колеблющихся отблесков пламени свечей на потолке. Через минуту ей удалось успокоить дыхание и обуздать бешено бьющееся сердце, но ее нервы все еще были натянуты; тело казалось не просто обнаженным, а как будто лишенным кожи: беззащитным. Что означает это мучительное ожидание? Она чувствовала себя в чем-то обделенной и все же упивалась сокровенной близостью, ощущением единения, связавшего ее с ним. Ей хотелось убедиться, что для него это так же важно, как и для нее. Скосив глаза и украдкой бросив взгляд на его профиль. Лили увидела, что его глаза закрыты. Неужели?.. Нет, не может быть, чтобы он уснул! Все ее чувства были напряжены до предела, ей отчаянно хотелось поговорить с ним, возобновить только что возникшую между ними связь, которая – как она ясно видела – уже начала слабеть и пропадать. Дэвон по-прежнему держал ее за руку, но она опасалась, что он вот-вот уснет и оставит ее одну.
    – Дэв? – прошептала Лили, сама поражаясь тому, как волнует ее один лишь звук его имени. – Это было замечательно, правда?
    Минута прошла в молчании. Не в силах пребывать в неизвестности. Лили уже была готова повторить вопрос, но тут Дэвон, не улыбнувшись и не повернув к ней головы, ответил:
    – Да.
    Вот и все.
    Она ощутила предательское пощипывание скапливающихся под веками слез, но ничего не сказала, лежа в молчаливой неподвижности и прислушиваясь к его тихому дыханию. Если он не спит, значит, у него просто нет охоты разговаривать, это понятно. Ей становилось все более и более неловко лежать в его постели, но она решила выждать еще немного в надежде, что он заговорит или что-то предпримет.
    Ничего не случилось.
    – Ну что ж, – вздохнула наконец Лили и села в постели, повернувшись к нему спиной. – Мне пора уходить.
    Дэвон открыл один глаз и опять рассмеялся низким грудным смешком. Выбросив вперед руку, он схватил ее за запястье и потянул назад. Лили с тихим возгласом упала на спину. Повернувшись к ней лицом и крепко держа ее на сгибе локтя, он принялся лениво водить рукой по ее груди вдоль и поперек, вызывая возбуждающее ощущение. Лили беспокойно заерзала в постели. Как и в прошлый раз, Дэвон смочил ее соски слюной, а потом подул на них. Внезапный холодок заставил ее поежиться и затаить дыхание. Довольный собой, он обвел кончиком указательного пальца ее пупок, потом скользнул ниже и принялся щекотать ее между ног.
    Выгнув спину. Лили повернула голову и посмотрела на него. Их губы почти соприкасались, но Дэвон не стал ее целовать. На миг ее глаза широко раскрылись, потом ресницы затрепетали и опустились. Она почувствовала его руку своей разгоряченной плотью. Палец Девона естественно и мощно проникал в шелковистую и влажную глубину ее лона. Лили выгнулась и громко вскрикнула. Легко, нежно и очень медленно его палец проникал все глубже внутрь и опять выскальзывал наружу. Дэвон, не отрываясь, следил за сменой чувств, отражавшихся на ее раскрасневшемся, влажном от испарины лице. Вдруг Лили, захватив в грудь побольше воздуха, перестала дышать. Он отнял руку.
    Увидев у нее на лице ошеломленное и возмущенное выражение обманутого ребенка, Дэвон едва не рассмеялся вслух.
    – Ах, Лили, как ты прекрасна! – прошептал он прямо ей в губы. – И я хочу быть внутри, когда заставлю тебя кончить.
    Ее голос звучал глуховато, немного хрипло.
    – Когда.., что?
    Склонившись над нею, Дэвон заставил ее раздвинуть нот еще шире и обхватить себя ими за талию.
    – Когда я доставлю тебе удовольствие, – пояснил он, его собственный голос тоже слегка задрожал.
    Крепко обняв девушку, он осторожно проник в нее и ощутил бешеный стук ее сердца у своей груди. Его захватило совершенно новое, непривычное и странное чувство: нежность. Упиваясь томительной сладостью ее поцелуев, Дэвон вдруг подумал, что никогда раньше не целовал женщин, с которыми занимался любовью. Лили тихонько вздохнула у него на губах; ее влажное дыхание, нежное, как ласка, показалось ему мимолетным дуновением благодати.
    – Дэв… – шепнула она в изумлении. Ощущение тяжести его напрягшегося тела, придавливающего ее к постели, было таким чудесным! Лили еще крепче притянула его к себе. До самой последней секунды они целовались с отчаянной и острой жадностью, а потом замерли, ухватившись друг за друга, оглушенные и онемевшие. Время остановилось, и они вместе пережили потрясение неистового взрыва. Лили показалось, что возврата не будет, что все это никогда не кончится. Тот остаток рассудка, что ей удалось сохранить, заставил ее пережить минуту панического страха. Но вот буря утихла, время опять пошло, а Дэвон с такой нежностью осушил поцелуями слезы испуга у нее на щеках, что ее сердце растаяло от любви к нему.
    Ей хотелось сказать ему об этом, но удалось выговорить одно-единственное слово: “Спасибо”. Его лицо было прекрасно. О, как она его любила! Они вместе повернулись на бок, не разжимая объятий.
    Должно быть, они уснули. Ей казалось невероятным, что подобное можно пережить еще раз, но, проснувшись, они вновь занялись любовью, а потом еще и еще, и с каждым разом ее изумление росло. Наверное, ей все это снится, такого не бывает наяву. Простые смертные не могут испытывать подобное наслаждение, да еще так часто! Райское блаженство даруется лишь в садах Эдема, а не на грешной земле.
    В течение этой бесконечной ночи в ее душе вместе с благоговейным страхом постепенно стало нарастать неудержимое стремление рассказать ему все, но всякий раз, когда она начинала говорить, Дэвон закрывал ей рот поцелуями. Ему явно не хотелось ни говорить, ни думать. Он хотел лишь обнимать ее, потому что она была женщиной, а ему давно уже не приходилось обнимать женщину. У нее была нежная кожа и мягкая плоть, она несла в себе жизнь и тепло, жар и влажную прохладу. Ему хотелось не переживаний, а только ощущений. Ведь она была всего лишь женщиной. Ближе к рассвету Лили крепко уснула в его объятиях и увидела его во сне.

    ***

    Ее разбудил шум ливня, хлещущего струями по полузакрытым окнам. В комнате было сыро и полутемно. Лили стало холодно: ведь она спала совершенно нагая. Скомканная простыня сбилась у нее в ногах. Зябко поежившись, она села в постели. Дэвона не было рядом, обведя комнату полусонным взглядом. Лили обнаружила его у южного окна, выходящего на море. Одетый в коричневый камзол с жилетом и галстуком, он наблюдал за нею.
    – Дэв, – прошептала она, улыбнувшись и мысленно спрашивая себя, давно ли он вот так смотрит на нее, стоя у окна.
    – Уже светает.
    – Да, – кивнула Лили.
    Она была немного озадачена: его голос звучал как-то странно. Ей хотелось, чтобы он подошел и прикоснулся к ней.
    – Пора, Лили.
    – Пора?
    – Пора тебе возвращаться в свою комнату.
    – Вот как…
    Она смотрела на него во все глаза, ни о чем не думая, но ей вдруг стало неловко из-за своей наготы. Кое-как расправив перекрученную и сбившуюся комом простыню, Лили натянула ее на себя. Кровь прихлынула к ее лицу жарким румянцем стыда.
    – Ты хочешь, чтобы я… – Она замолкла и судорожно сглотнула. – Ты меня отсылаешь? Он насмешливо поднял брови в ответ.
    – А чего ты ожидала?
    – Ничего. Ничего.
    В единый миг, подобный вспышке молнии, она поняла самое страшное, поняла все. Закутавшись в простыню, Лили выбралась из постели. Ее одежда смутным пятном белела на полу у дверей.
    – Оставь меня на минутку, чтобы я могла одеться, – торопливо проговорила она.
    – Ты что, стесняешься. Лили? Уж теперь-то какой в этом смысл?
    – Смысла мало. Но я буду вам очень признательна, если вы выйдете.
    Он небрежно пожал плечами и вышел. Как только дверь за ним закрылась. Лили рухнула на кровать. Слезы душили ее, она ощущала их повсюду – в носу, в горле, в груди, – только не в глазах. Глаза были совершенно сухими. Жалкая, презренная дура! Какое безумие ее поразило, какая чудовищная, невообразимая слепота! О Боже! Об этом даже подумать страшно. Нет-нет, она не станет думать об этом прямо сейчас – так и умереть можно! Позже, когда она останется одна, у нее будет сколько угодно времени для размышлений. Шатаясь, Лили поднялась с постели и неловкими, угловатыми движениями натянула на себя одежду. Онемевшие пальцы плохо слушались ее. В последнюю очередь она натянула чепец, запихнув под него волосы и стараясь не вспоминать, что он говорил, когда снимал его. Случайно бросив взгляд в зеркало, она увидела себя: белую, как мел, и жалкую в своем бесслезном горе.
    Лили отшатнулась прочь от зеркала, но въевшийся в память образ вызвал у нее вспышку гнева. Расправив плечи и высоко держа голову, она открыла дверь.
    Дэвон стоял, прислонившись к противоположной стене и сунув руки в карманы. Вид у него был скучающий, и она поняла, что он не собирается хотя бы для виду проявлять к ней нежность, утешать ее ласковыми словами, поцелуями или фальшивыми обещаниями. Присыпанные пеплом угли в ее сердце вспыхнули ярким пламенем. В эту минуту она возненавидела его.
    – Мы не обговорили сумму заранее, – начал Дэвон, вытаскивая руку из кармана сюртука. – Столько я тебе должен?
    Этого он сказать не мог, наверное, она ослышалась. Лили и глазам своим не поверила, когда увидала у него в руках сложенную вдвое пачку банкнот. Собственное тело показалось ей в эту минуту как будто стеклянным, готовым вот-вот рассыпаться на кусочки.
    – Дэвон! Вы… – только теперь до нее наконец дошло. – Вы думаете, что это я украла у вас четырнадцать фунтов! – Никакое другое объяснение просто не укладывалось у нее в голове. – Но раз так… Как вы могли ко мне прикоснуться?
    – Ну, это было нетрудно. – Улыбка, игравшая на губах у Дэвона, не согрела плотной и непроницаемой бирюзы его глаз.
    Лили попятилась. Краска выступила пятнами на ее бледных щеках, словно он надавал ей пощечин.
    – Ублюдок, – прошептала она почти беззвучно.
    – Возьми деньги, милая. И другой награды от меня не жди. Это все.
    – Нет, это не все, – тихо возразила Лили, продолжая отступать. – Есть еще и позор. Вы сполна наградили меня позором.
    Она повернулась спиной, демонстративно не замечая его протянутой руки, и бросилась бежать.

Глава 13

    Слушая вполуха, Лили что-то рассеянно хмыкнула в знак согласия. Жара была нестерпимой. Им не удалось начать работу в час утренней прохлады, пока солнце еще не вылезло из-за высоких труб на западной стороне особняка; сейчас оно сухими волнами беспощадно изливало на них свой жар, не смягченный даже легчайшим дуновением ветерка. Лили откинулась и села на корточки, вытирая с лица пот тыльной стороной руки. Внезапно накатившая дурнота заставила ее побледнеть. Ей приходилось, стоя на четвереньках, щеткой втирать высушенные чайные листья в ковер с цветочным рисунком, разложенный на газоне возле подвальных окон, отчего колени у нее болели, а спина и руки ныли от напряжения. Лауди тем временем выбивала пыль из другого ковра, перекинутого через веревку. Теперь она тоже решила передохнуть.
    – Говорите что хотите, мисс Постная Рожа, да только ни одна душа в доме не думает, будто это вы украли деньги у старой ведьмы. Спросите сами, если мне не верите.
    – Не стану я у них спрашивать, – устало возразила Лили. – К тому же ты ошибаешься, Лауди. Они меня не знают, почему же они должны мне доверять?
    – А вот и спроси у них! Стрингер сказал, что ты не брала, а повариха говорит…
    – Оставим этот разговор. Теперь уже все равно.
    – Тьфу! – в сердцах сплюнула Лауди. Запах разогретой солнцем шерсти и чайных листьев душил Лили, вызывая тошноту. Сидя на земле, она тупо проследила взглядом за каплей пота, упавшей на бессильно опущенную руку. Лауди продолжала болтать о миссис Хау, о переводе Доркас из поломоек в посудомойки, о Гэйлине Маклифе и о собрании методистов [15], на которое он ее пригласил. Ее речь через неравные Промежутки прерывалась шлепаньем железного прута о ковер. Лили рассеянно прислушивалась, закрыв глаза, и вдруг едва не подскочила, словно прутом огрели ее самое. Она взглянула на Лауди, не дыша, застыв в изумлении, к которому примешивались ужас и надежда.
    – А я и говорю: “Может, пойду, а может, и нет, мистер Маклиф. Загляну-ка я сперва в свою записную книжку: а ну как это и есть мой выходной”. – Весело хихикнув, Лауди выбила из ковра новое облачко пыли. – Погляжу-ка я в записную книжку: может, это и правда мой выходной, – повторила она, упиваясь собственной шуткой. – А может, ты тоже хочешь пойти? – вдруг спохватилась Лауди. – Тебе полезно проветриться, ей-богу. Лили. Проповедь будет в следующее воскресенье в Труро, на Монетном дворе.
    Голос Лили от волнения прозвучал как скрип несмазанной двери:
    – Как, ты говоришь, зовут проповедника, а, Лауди?
    – Преподобный Соме из Эксетера. Гэйлин говорит, так было написано на доске объявлений в Тревите. А ты когда-нибудь была на собрании методистов? Нет? Вот черт, им это может не понравиться. Как-то раз…
    – Ты уверена, что Соме?
    – Угу, Роджер Соме. Моя подружка Сара из приюта (она теперь живет в Лонстоне), так вот, она видела его в Редруте еще в том году. Так она говорит: его послушать – сразу поджилки затрясутся. А я – ну просто обожаю проповедников. Такое мне видение бывает, будто бы Бог и дьявол дерутся за мою душу, а я все никак не могу решить, кому из них ее отдать. Ну что, Лили, хочешь пойти с нами?
    – Что? Нет, Лауди, я не могу.
    – Да ну тебя! – Черноволосая девушка швырнула прут на землю. – Нет, ей-богу, я от жары вся иссохла. Пойду попью водички, и плевать мне, что Хау не велела. Принесу и тебе кружечку.
    И она отправилась в дом, покачивая бедрами на ходу.
    "Он жив! – торжествовала между тем Лили. – Я его не убила!” Впервые за долгие месяцы на душе у нее немного полегчало, словно с нее сняли тяжкий камень. По крайней мере, одной заботой стало меньше. Преподобный Соме жив и здоров, раз читает проповедь в Труро в следующее воскресенье. Но что он думает о ней? Может, он заявил на нее властям? Обвинил в разбойном нападении с целью грабежа? А может, нет? Можно ли ей в таком случае перестать прятаться?
    Надо это выяснить. Разумеется, она не пойдет на встречу с ним в Труро, это слишком опасно. Но уж теперь, несомненно, можно попробовать ему написать. Она пошлет письмо на его домашний адрес в Эксетере и попросит прислать ответ на ее имя в дом миссис Траблфилд, ее доброй соседки в Лайме. Этой милой леди она тоже напишет с просьбой переправлять пришедшую на ее имя почту в Даркстоун, но ни в коем случае никому не рассказывать о ее местонахождении. Лили не хотелось подвергать опасности миссис Траблфилд, обременяя ее своими личными осложнениями, однако другого выхода у нее не было. В любом случае возможность ареста уже не страшила ее так, как прежде. Даркстоун-Мэнор, подумала она с тоскливым вздохом, стал для нее темницей, не менее страшной, чем знаменитая тюрьма Бодмин.
    – Где Лауди?
    Лили подскочила, заслышав голос миссис Хау. Экономке, как всегда, удалось подкрасться бесшумно и незаметно.
    – Лауди? Она.., ей надо было отлучиться в уборную.
    С утра миссис Хау велела им не прерывать работы и ни под каким видом никуда не отлучаться до самого обеда – даже чтобы попить воды.
    "О Господи!” – сердце Лили подпрыгнуло от ужаса, она торопливо перевела взгляд обратно на багровую от гнева физиономию экономки, моля Бога, чтобы ее собственное лицо не выдало того, что она успела заметить за плечом миссис Хау: бредущую вразвалочку по направлению к ним Лауди с оловянной кружкой, полной воды, в одной руке и стянутым из кладовой яблоком в другой. Черноволосая девушка смотрела себе под ноги, чтобы не расплескать воду.
    Безнадежно. Миссис Хау повернулась кругом, словно Лили указала ей направление и крикнула: “Вот она!” Лауди замерла на месте. Выражение досады, застывшее на ее добродушном скуластеньком личике, выглядело почти комично. И тут ее целиком заслонила от Лили широкая борцовская спина миссис Хау. Экономка двигалась с ужасающей быстротой. Лили услыхала ее голос, задающий вопрос на повышенных тонах. Лауди что-то неразборчиво пробурчала в ответ. Потом раздался громкий, как хлопок, звук пощечины. Лили вскочила на ноги и побежала к ним с глухим криком: “Стойте! Не надо!” Ее собственный голос прерывался и дрожал от страха, она никак не могла набрать в грудь достаточно воздуха, чтобы крикнуть по-настоящему. Миссис Хау нанесла второй удар, и на этот раз Лауди завизжала. Оловянная кружка со звоном выпала из ее пальцев, яблоко укатилось куда-то в сторону. Экономка вновь занесла руку для удара, и как раз в этот момент подбежала Лили.
    – Нет, не надо! – повторила она, и миссис Хау обернулась с поднятым кулаком.
    – Она ничего не делала! – принялась уговаривать Лауди, прикрывая обеими руками пылающие щеки и одновременно утирая идущую носом кровь. – Я была одна, не надо, Лили ни в чем не виновата!
    Миссис Хау несколько раз перевела налитый злобой взгляд с одной девушки на другую. Лили вдруг подумала, что вид у нее – с белыми прядями, тянущимися от висков назад, – совершенно безумный, точно ее покусала бешеная собака.
    – Ты, Лауди, ступай наверх в свою комнату! – приказала экономка. – За свое непослушание останешься без обеда и без ужина, а завтра весь день будешь поливать огород из этой самой кружки. Прочь с глаз моих сейчас же! А может, ты хочешь получить в придачу хорошую взбучку? Вон отсюда, я кому сказала!
    Лили оцепенела в боязливом ожидании, заметив упрямое, сердитое выражение на залитом слезами и кровью лице Лауди. Однако секунду спустя, опустив глаза, вновь наполненные слезами, бедная девушка пробормотала: “Да, мэм” и бросилась к дому неуклюжей, прихрамывающей рысцой.
    – А ты что стоишь? Иди работай, не то я тебя еще пуще отделаю! Чего уставилась?
    Лили даже не пыталась скрыть свое отвращение.
    Круглые жабьи глазки миссис Хау горели неутолимой злобой, но на сей раз гнев в душе Лили возобладал над страхом.
    – Лауди не заслужила подобного обращения, миссис Хау, и вы это знаю, – бросила она в лицо экономке, стараясь не замечать дрожи в собственном голосе. – Вы ее ударили, потому что вам так хотелось.., потому что вам нравится пугать и мучить тех, кто слабее вас. Вы жестокая, деспотичная грубиянка и.., и ханжа.
    Лили пошире расставила ноги, мысленно готовясь к отпору, но не жалея о сказанном. Заметив, как правая рука миссис Хау сжимается в громадный кулак, она добавила:
    – Вряд ли мистер Дарквелл знает, как вы обращаетесь со слугами, и я.., я собираюсь рассказать ему, как вы поступили с Лауди!
    Случилось то, чего она совсем не ожидала: угрюмо сомкнутый рот экономки оскалился в гаденькой улыбочке.
    – Вот как? – урчащим голосом заговорила миссис Хау. – Хочешь наябедничать на меня хозяину? – Урчание перешло в шипение, скользящим шагом экономка плавно отступила назад. – Хоро-ш-ш-шо, оч-ч-чень хоро-ш-ш-шо! Отли-ч-ч-чно!
    От этих тихих, шипящих звуков у Лили шевельнулись волосы на затылке.
    – Что ж, иди! Да поторопись и непременно дай мне знать, что он ответит. Помни, Лили: Бога не обманешь, он все видит. Что посеешь, то и пожнешь.
    Ее улыбка стала шире, показались глазные зубы, острые, как клыки хищного зверя. Но страшная минута прошла, экономка повернулась и направилась к дому стремительной, скользящей походкой гадюки.
    Лили, несмотря на жару, ощутила пронизывающий холод, по всему ее телу пробежала волна страха или предчувствия. Она заставила себя встряхнуться, но ощущение бессилия не покидало ее. Сама того не желая, она опять попала в ловушку. Девушка окинула взглядом стены Даркстоуна, неумолимую громаду каменной кладки башен и высоких печных труб, чернеющих на фоне ослепительно синего, безоблачного неба, и впервые с того самого дня, как она попала сюда, дом показался ей зловещим. Не просто груда равнодушного камня, но некая грозная сила взирала на нее с этих гранитных плит, скрепленных известковым раствором. За ними таилось нечто, наделенное разумом и жизнью, и это нечто желало ей зла.
    "Глупости, – выбранила себя Лили, отвернувшись от дома и вглядываясь в раскаленное небо, раскинувшееся над ослепительно сверкающим морем. – Что за дурацкие фантазии!” Нет, нельзя позволять себе поддаваться детским капризам. Теперь она уже глубоко сожалела о порыве праведного негодования, толкнувшего ее на необдуманный поступок, но пути назад не было. Вызов брошен. Кто-то должен вступиться за Лауди. Нельзя, невозможно продолжать трусливо молчать, рабски покоряясь сложившемуся положению вещей. Предстоящий разговор с Дэвоном станет для нее чудовищной пыткой, куда более мучительной, чем любые издевательства, которые могла бы изобрести миссис Хау. Однако выбора у нее не было: она дала слово, и теперь его предстояло сдержать.
    Она знала, что он в библиотеке и что сейчас он там один: сидит и работает за своим большим столом. Самой Лили становилось не по себе оттого, что почти в любой день и час ей удавалось с ужасающей точностью предсказать его местонахождение, но – сколько ни пыталась – она не могла избавиться от своей невольной и тягостной осведомленности. Этот человек больше ничего для нее не значил, она, вероятно, значила для него еще меньше, чем ничего, так почему же ей никак не удается его забыть? Рано или поздно она все-таки забудет – когда вырвется отсюда. Скоро, совсем скоро ее плену настанет конец, в этом не может быть никаких сомнений! С пересохшим от волнения ртом Лили решительно распрямила плечи, вытерла взмокшие от пота ладони о фартук и, преодолевая робость, торопливо двинулась к дому.

    ***

    Дэвон запустил пальцы себе в волосы, разлохматив при этом аккуратно заплетенную косичку. Он с досадой сорвал тонкую бархатную ленточку и бросил ее на стол. Все раздражало его в этот день. Жара виновата, это из-за нее ему никак не удается сосредоточиться на списке арендаторов, твердил он себе, угрюмо уставившись на столбик цифр, которые вот уже пять минут безуспешно пытался сложить. Зря он вообще утруждал себя: обычно счетами арендаторов занимался Кобб, и можно было по пальцам одной руки сосчитать те случаи, когда хозяину удавалось поймать своего управляющего на какой-нибудь ошибке. И все же лучше сидеть здесь в одиночестве, бессмысленно тасуя цифры на странице гроссбуха, чем выйти наружу и вновь наброситься на служащих с бранью. Дэвон привык гордиться своим самообладанием, и ему трудно было примириться с внезапно свалившейся на него неспособностью сдерживать раздражение.
    Беспокойный рокот моря заглушал все остальные звуки, однако какое-то неясное ощущение заставило его поднять голову, откинув со лба завесу прямых темно-каштановых волос. Лили предстала перед ним черным силуэтом на фоне ослепительного сияния дня, но он узнал ее тотчас же, и его сердце невольно ускорило свой бег в радостном ожидании. Она в нерешительности застыла на пороге. Дэвон едва не сломал перо пополам, но усилием воли заставил себя тихонько положить его на стол. Высокая, стройная, гибкая, как ивовый прут, она робко сделала шаг ему навстречу.
    Лили едва различала его во внезапно наступившей полутьме. Он сидел за своим заваленным бумагами столом, в точности как она и ожидала. Несмотря на жару, на нем был черный камзол, выглядевший особенно мрачно в сочетании с белоснежным кружевом рубашки. Когда ее глаза немного привыкли к полумраку, Лили заметила, что он смотрит на нее терпеливо и спокойно, немного сурово. Никогда в жизни ей не приходилось сталкиваться с судьями, но Дэвон в эту минуту показался ей похожим на судью. Что ж, прекрасно. Все идет отлично, твердила она себе. Вот если бы в его взгляде промелькнуло хоть отдаленное воспоминание о том, что когда-то, тысячу лет назад, они были любовниками, лежали в постели обнаженные, сплетаясь в объятиях, стеная и хохоча от счастья, – тогда она наверняка струсила бы и убежала, не сказав ни слова. Но почему же его безразличие ранит ее так больно?
    Девушка откашлялась и заставила себя сделать еще шаг вперед.
    – Прошу прощения за беспокойство, но я должна сказать вам что-то важное. Насчет миссис Хау.
    Он и сам не знал, что он ждал, но уж только не разговора о миссис Хау. Ему пришлось откинуться на спинку кресла – столь сильна была обрушившаяся на него волна разочарования.
    – Миссис Хау? – переспросил Дэвон, рассеянно пропуская бородку пера между пальцев. – Интересно, что именно ты можешь мне сообщить о моей экономке?
    Заслышав покровительственно-насмешливые нотки в его голосе. Лили решительно выпрямилась.
    – Вы, видимо, не знаете, что она собой представляет. Вы не можете это знать, иначе вы не стали бы ее держать.
    Ей пришлось остановиться и перевести дух: она вовсе не это собиралась сказать.
    – В самом деле? А что она такого натворила? Глядя на тебя. Лили, я сказал бы, что она заставила тебя прыгнуть в колодец за упушенным ведром.
    Он провел пером по застывшим в напряженной улыбке губам, небрежно оглядывая ее взмокшее, изжеванное платье и ветхий фартук. Щеки девушки, и без того раскрасневшиеся, вспыхнули багрянцем от смущения. Сердитым движением она отбросила назад выбившуюся из-под чепца прядь непокорных волос.
    – Ничего она мне не сделала, речь идет о Лауди. Миссис Хау ее ударила! Девон нахмурился.
    – За что? Что наделала эта девчонка?
    – Ничего!
    – Совсем-совсем ничего? Да будет тебе. Лили. Неужели она совсем ничего не сделала?
    – Она прервала работу на жарком солнце, чтобы попить воды. – Лили очень хотелось бы ограничиться этим, но она не могла заставить себя солгать. – И еще она у она взяла яблоко из кухонной кладовой.
    – Украла?
    – Всего лишь яблоко – Понятно. И чего же ты хочешь от меня? Лили беспомощно развела руками: ее все больше охватывало чувство безнадежности.
    – Сделайте что-нибудь!
    – Что именно?
    Дэвин откинулся в кресле и скрестил руки на груди Невольно возникшее желание объясниться с нею раздосадовало его, поэтому его голос зазвучал грубо и сердито.
    – Миссис Хау работает у меня четыре года, и за это время у меня не было к ней никаких претензий. Я передал бразды правления своим домашним хозяйством ей в руки и с тех пор ни во что не вмешиваюсь. Мы друг другу не мешаем…
    – Я просто ушам своим не верю, – перебила Лили, в негодовании забыв о страхе и почтительности. – Говорю же вам, она ударила Лауди. Ударила до крови. И Лауди не первая и не единственная. Вы готовы смотреть на это сквозь пальцы?
    – Это зависит от обстоятельств, – ответил он ледяным тоном.
    – От каких? От каких таких обстоятельств это может зависеть?
    – Например, от того, говоришь ли ты правду.
    – А зачем мне лгать? – возмутилась Лили. – Послушайте, это действительно важно…
    – Зачем тебе лгать? Этого я не знаю. Но я не верю, что моя домоправительница могла кого бы то ни было ударить за украденное яблоко.
    – Она это сделала, клянусь вам! А вы не хотите и пальцем пошевелить!
    – Я поступлю по справедливости. Злоупотреблений в своем доме я не потерплю. – Он побелел от гнева, заслышав ее смех, полный недоверия и сарказма. – Но если окажется, что ты солгала, мы оба знаем, что это уже не в первый раз.
    Лили закрыла рот: удар попал точно в цель.
    Дэвон злорадно усмехнулся.
    – Как я погляжу, на это у тебя нет ответа. Минута прошла в молчании.
    – Я поговорю с миссис Хау, – сквозь зубы уступил он.
    – Нет! – возразила Лили, собираясь с силами. –Поговорите с Лауди. Ради всего святого! Она расскажет вам всю пр…
    – Довольно! – Внутренне признавая ее правоту, он разозлился еще больше– Как я уже сказал, это не мое дело. Не желаю иметь ничего общего с .
    Лили не заплакала, не отвела глаз, но какая-то странная тусклая пелена затянула ее взгляд словно куриной слепотой. Непроизнесенное слово повисло между ними, пока наконец она не договорила за него:
    – ..прислугой. Дэвон поднялся.
    – Лили, – начал он, понятия не имея, что говорить дальше. Впрочем, оказалось, что это не важно: она повернулась на носках и убежала через балконную дверь, растворилась в ярком блеске дня прежде, чем он успел сказать еще хоть слово.
    Выходя из-за стола, он ударился коленом об острый угол и в сердцах с проклятьем пнул сапогом резную дубовую тумбу.
    – Так его! Покажи этому сукину сыну, что играть надо честно, без подножек.
    Дэвон обернулся. Его суровое лицо расплылось в радостной улыбке.
    – Клей! Ах ты, чертов ублюдок! Слава Богу, наконец-то!
    Они сошлись на середине комнаты. Не обращая внимания на протянутую руку Дэвона, Клей восторженно обнял брата и приветственно хлопнул его по спине. Дэвон поморщился и крякнул от боли. Клей отскочил.
    – О Боже, Дэв, что случилось? Тебе больно?
    – Да нет, все в порядке.
    – Я же вижу, что что-то не так.
    – Царапина. Все уже зажило.
    Дэвон злился на себя за слабость: ведь стараясь свести на нет последствия безумной выходки Клея, чтобы пощадить его дурацкие чувства, он действовал вопреки своим же собственным намерениям, хотя с самого начала твердо обещал себе, что уж на этот раз выскажет младшему братцу все, что накипело.
    – Что у тебя с плечом?
    – Оно уже зажило и дает о себе знать только при встрече с каким-нибудь косолапым медведем. – Тут Дэвон решил объяснить все толком. – Один из офицеров конного отряда из Фальмута зацепил меня штыком. Но я отправил его отдыхать, – добавил он без ложной скромности. – Мне многое надо тебе рассказать, паршивый сукин сын.
    Голубые глаза Клея заискрились.
    – Нет, ты сперва меня послушай! – Он так горел желанием поделиться своими секретами, но тут же жалобно скривил губы. – Все дело в том, что я не могу тебе ничего рассказать. Ты же не хочешь ничего знать!
    – Клей.., черт тебя подери, если ты опять вляпался в историю… Ты же обещал, что это конец, ты слово дал…
    – Это и есть конец. Вся моя команда распущена, все, кроме Уайли Фолка, разъехались. И вообще это уже не контрабанда.
    – Ну.., почти. Это нечто грандиозное! Не стану тебе говорить, о чем речь…
    – И на том спасибо.
    – ..скажу лишь одно: это дело верное, надежное, и оно уже сделано. Это мое последнее приключение! Я сорвал последний куш, и не будь я и без того богат, то теперь уж точно разбогател бы!
    Он рассмеялся, радуясь своему успеху. К тому же его позабавило застывшее выражение, появившееся на лице старшего брата.
    Дэвон испустил длинную цепь грязных ругательств.
    – Скажи мне только одно: продал ты этот чертов шлюп?
    – Пока еще нет, – Клей примирительно поднял руку, – но скоро продам. Проклятье, я же всего два дня как вернулся!
    – Два? Не стану даже спрашивать, почему ты являешься домой лишь на третьи сутки.
    – Скажем так: мне надо было закончить кое-какие дела.
    – Не терпящие лишних глаз, верно?
    – Возможно. – Клей снова засмеялся, но сразу же помрачнел. – Слушай, Дэв, мне ужасно жаль, что тебя зацепило. Клянусь, я бы в жизни не попросил тебя о помощи, если бы знал, что все так скверно кончится.
    – Знаю. Забудем об этом.
    – Я не могу забыть. Уж лучше бы я был там вместо тебя, когда это случилось.
    – Не валяй дурака. Слава Богу, что тебя там не было: тебя могли бы узнать. И вообще все уже позади. Даже если бы меня искололи, как подушку для иголок, мне плевать. Хочу лишь твердо знать, что больше ты не играешь в сэра Фрэнсиса Дрейка.
    – Честное слово, с этим покончено. Я стану таким тоскливым занудой, что тебе тошно будет на меня смотреть.
    Братья обменялись улыбками.
    – Сомневаюсь, – заметил Дэвон. – Так что же, – добавил он, стараясь говорить небрежно, – может, останешься тут на некоторое время?
    – Может, и останусь. Может, даже пойду работать на твой чертов рудник.
    – Господи, я же не прошу тебя спускаться в шахту! У меня и в мыслях…
    – Ладно-ладно, знаю. Я буду управлять или что-то в этом роде.
    Дэвон, не удержавшись, покачал головой.
    – Наверное, мне это снится.
    – Я же сказал “может быть”! Там видно будет. Хочешь коньяку?
    Старший брат кивнул, и Клей налил две щедрые порции из графина на сервировочном столике.
    – Но я не буду работать с Фрэнсисом, Дэв. Ни за что. Это мое единственное условие.
    Дэвон пристально уставился на брата, пытаясь разгадать причину его закоренелой антипатии к управляющему рудником.
    – Никогда я не мог взять в толк, за что ты его так не любишь, – проворчал он. – Это что-то такое, о чем мне следовало бы знать? Может, и мне стоит остерегаться Фрэнсиса?
    – Если бы я знал ответ, сразу бы тебе сказал. Лично я ему не доверяю, вот и все. Но ты вместе с ним учился в школе, ты дольше его знаешь, стало быть, у тебя есть основания ему доверять. А так как я ничем не могу подтвердить свои подозрения, вряд ли стоит высказывать их вслух.
    – Очень мило с твоей стороны. Тем не менее…
    – Просто не спускай с него глаз: вот тебе мой совет. Если я ошибся, что ж, буду только рад это признать.
    В коридоре послышались шаги; секунду спустя в дверях появился Стрингер и объявил, что обед готов.
    Клей бережно обнял Дэвона за плечи.
    – Я скучал по тебе, – чистосердечно признался он.
    Дэвон шлепнул его по спине и дружески кивнул в ответ.
    – А знаешь чего еще мне не хватало? – продолжал Клей. – Женщин. У меня не было женщины с самого отъезда. Сегодня уже поздно, я слишком устал, но завтра вечерком давай съездим в “Осиное гнездо”! Ну давай, Дэв, я серьезно, тебе это пойдет на пользу, вечно ты сидишь взаперти .
    – Да ладно, ладно, я же не отказываюсь. Согласен. Поехали вместе.
    Клей уставился на него в изумлении.
    – Ну что ж.., отлично! Сперва пообедаем в Розрегане, потом, может, перекинемся в картишки у Полтрейна. А потом закатимся на всю ночь в “Гнездышко”. – Он ухмыльнулся в радостном возбуждении. – Как в доброе старое время!
    Улыбка Дэвона была суше, но он тоже предвкушал приключение всем своим существом.
    – А знаешь, хоть ты и болван, иногда и тебя посещают кое-какие дельные мысли, – одобрительно заметил он, ведя Клея по коридору к столовой. – По правде говоря, что мне сейчас действительно нужно, так это хорошая шлюха.

Глава 14

    «…Умоляю Вас поверить, сколь глубоко я сожалею об ужасных обстоятельствах нашего последнего разговора. С тех пор я ежедневно молила Бога о Вашем исцелении, и теперь, узнав, что Вы пребываете в добром здравии, не сомневаюсь: это радостное известие даровано мне свыше не иначе, как по милости Господней. Отныне мне остается лишь горячо желать, чтобы Вы обрели в своей душе силы простить меня за мою долю участия – невольного, клянусь Вам, без злого умысла – в прискорбном недоразумении и чтобы с Божьей помощью мы смогли прийти к пониманию и разрешению наших разногласий. Я даже смею надеяться, что, если Вы дадите нам с Льюисом немного времени, чтобы лучше познакомиться друг с другом, как знать, возможно, мне удастся примириться с волей Всевышнего и союз, которого Вы так желали и добивались, сможет в один прекрасный день осуществиться…»
    Глядя себе под ноги, Лили свернула с проезжей дороги и прошла через ворота на извилистую, посыпанную песком подъездную аллею, ведущую к Даркстоуну.
    "Лгунья, – терзала она себя, вспоминая слова письма, отправленного кузену. – Интриганка. Бесстыжая лицемерка”. Комок высохшей глины, задетый носком ее башмака, отлетел в сторону. Спрятав руки в карманы фартука. Лили сжала их в кулаки. Не все в этом письме было ложью: она действительно каждый день молилась о его выздоровлении, это была чистая правда. Как бы то ни было, сделанного назад не воротишь, письма отправлены, она стала клятвопреступницей, и теперь ей предстоит узнать, каково с этим жить. В отчаянных обстоятельствах приходится прибегать к отчаянным средствам, говорила она себе в утешение, но, найдя в своих словах попытку оправдаться, пожала плечами и с вызовом поддала носком башмака еще один ком глины. Ничего не изменилось. Если надо будет, она снова это сделает: не задумываясь, напишет Роджеру Сомсу еще одно письмо, полное полуправды и откровенного обмана. Так стоит ли усугублять собственное лицемерие, притворяясь, будто сожалеешь о содеянном?
    Ей надо было выиграть время, вот и все; никакие соображения о том, что за свой выигрыш она расплачивается фальшивыми векселями, – ее более не смущали. Главное – выбраться из Корнуолла. Если каким-то чудом ее кузен все еще не раздумал выдать ее замуж за своего сына, что ж, она воспользуется его необъяснимой навязчивой идеей и сделает вид, будто обдумывает возможность такого брака. Ждать осталось немногим больше девяти месяцев, потом она вступит в права наследования, и хотя ее наследство весьма невелико, его хватит, чтобы заплатить за самый желанный и ценный для нее приз: независимость. Ну а пока придется делать ставку только на свое умение тянуть время. Лили почти не сомневалась, что испытывать доверие и терпение Сомса целых девять месяцев ей не удастся. Но ей необходимо пристанище, причем немедленно. И если обрести убежище можно лишь путем обмана, если ей придется воспользоваться помощью и гостеприимством кузена под фальшивым предлогом, – что ж, так тому и быть. Ее собственным силам пришел конец. К тому же она не собирается красть у него, твердила себе Лили в полном отчаянии. Если он примет ее в своем доме и даст ей защиту, в один прекрасный день она ему все возместит. Когда у нес будут деньги.
    Довольно. Дело сделано. Скорее всего Соме не захочет ответить на ее письмо, поэтому можно просто позабыть о том, что она его послала, и продолжать жить, как будто ничего не случилось: по крайней мере ей не придется испытывать разочарование. Но даже если он ответит согласием, вряд ли это произойдет в скором времени. Раз он путешествует по западной части Англии, проповедуя слово Божье своей “пастве”, возможно, ее письмо дойдет до него не раньше чем через несколько недель. А пока ей остается только ждать и не питать слишком больших надежд.
    Было уже поздно: ее отлучка заняла больше времени, чем она предполагала. В деревне Лили повстречала Фрэнсиса Моргана. Стоя у дверей почты, он вступил с нею в разговор, затянувшийся минут на десять, а затем проводил ее почти до самого Даркстоуна и тем самым задержал еще больше: Лили пришлось приноравливать свой быстрый длинноногий шаг к его ленивой, неспешной походке. Сперва она никак не могла уразуметь, зачем он вообще заговорил с нею. Прежде мистер Морган никогда не обращал на нее внимания, да и сегодня разговор у них вышел самый пустячный. Лет около тридцати, он был высок ростом, светловолос (под париком), бесспорно хорош собой и одет по последней моде. Именно из-за манеры одеваться Лили никак не могла принять его всерьез: крикливое франтовство Фрэнсиса Моргана никак не вязалось с обстановкой глухой корнуэльской деревушки. Он походил скорее на лондонского светского бездельника, чем на управляющего медным рудником в далекой провинции. Фрэнсис обращался к ней с безупречной вежливостью, однако, когда он наконец попрощался, приподняв шляпу, и пустился в обратный путь. Лили облегченно перевела дух и теперь, вспоминая о случайной встрече, поняла, что все дело было в его взгляде, устремленном на нее: оценивающем и полном нескромного любопытства. Увы, нечего было и спрашивать, как он посмел. В его глазах (да и в глазах других тоже, в этом Лили не сомневалась) она имела репутацию женщины податливой и доступной.
    Птицы умолкли, моря со стороны подъездной аллеи не было слышно, однако глубокая тишина, царившая вокруг, показалась ей не мирной, а, напротив, угрожающей. Слабый ветерок был теплым, но девушка зябко поежилась и ускорила шаги, спрашивая себя, который же теперь час. Лили попросила Лауди передать миссис Хау, что ей нездоровится и не хочется есть. Она надеялась отправить письма в Тревите и вернуться вовремя, чтобы спокойно приступить к выполнению своих послеобеденных обязанностей. Но теперь стало ясно, что она опоздала; последствия могли быть какими угодно.
    Обогнув дом и войдя с черного хода, Лили не встретила никого и сочла это добрым знаком. И все же ей стало тревожно: слишком уж пустыми и заброшенными выглядели служебные помещения. После обеда в этот день ей было поручено вымыть окна подвального этажа внутри и снаружи. Она набрала ведро воды из колодца и отнесла его в подвал, на ходу подхватив тряпку с кухонного буфета и недоумевая, почему в кухне нет ни поварихи, ни Энид, ни Розы. Но ведь обед к этому часу должен был уже кончиться! Куда же все подевались? С растущей тревогой Лили поспешила к дверям столовой для слуг. Собственные шаги по не покрытым ковром половицам коридора показались ей оглушительными в стоявшей кругом необычной тишине. В дверях она остановилась, да так внезапно, что вода выплеснулась из ведра на пол с громким шлепком.
    Четырнадцать голов повернулись в ее сторону, на другом конце стола, с которого уже была убрана посуда, неторопливо поднялась на ноги миссис Хау. Сердце Лили ушло в пятки. Она увидела Трэйера, сидевшего по правую руку от матери, и сразу заметила его гнусную торжествующую ухмылку. Но куда больше ее напугало лицо Лауди: белое, как мел, и осунувшееся от страха. Лили медленно поставила ведро на пол, ее пальцы онемели. Чувствуя приближение неминуемой катастрофы, она выпрямилась, глубоко перевела дух и стала ждать.
    – Что-то ты сегодня припозднилась к обеду, не так ли? – начала миссис Хау довольно мягко.
    Ее тон не обманул Лили. Она принялась лихорадочно соображать, как бы оставить Лауди в стороне от своих собственных неприятностей.
    – Да, мэм, прошу меня извинить, – торопливо пробормотала Лили. – Я сказала Лауди, что нездорова, но.., потом я.., пошла прогуляться по дорожке к морю. Теперь мне гораздо лучше.
    – Вот как? Рада слышать. Мы все теперь вздохнем с облегчением, не так ли?
    Экономка оглядела по очереди всех, сидевших за столом. Лили показалось, что большинство присутствующих чувствует себя не в своей тарелке, но кое-кто ответил на улыбку миссис Хау, словно участвуя в общей шутке, а один из лакеев плотоядно облизнул губы.
    – Но если ты пошла прогуляться по дорожке к морю, – продолжала миссис Хау, бесшумно продвигаясь ближе к ней скользящим шагом, – как же тебе удалось отправить свои письма?
    – Мои… – Лили мучительно сглотнула, сердце прерывисто заколотилось у нее в груди. – Мои письма?
    Уголком глаза она успела заметить, что Лауди низко склонила голову над столом и заплакала.
    – Ну да, твои письма. Те самые, что ты отправила, бросив работу. После того, как убедила Лауди солгать ради тебя.
    – Нет, Лауди ничего не знала! Я солгала ей…
    – Кто роет яму ближнему, попадет в нее сам, кто катит камень, будет им раздавлен.
    – Прошу вас, миссис Хау. Клянусь, Лауди ничего не знала…
    – Сперва воровка, а теперь еще и лгунья. Но нас это ничуть не удивляет, не правда ли? Пес возвращается к своей блевотине, а свинья, сколько ее ни скреби, всегда найдет себе навозу.
    Лили передернуло от отвращения. Спорить было бесполезно. Она застыла, стоически ожидая наказания.
    Миссис Хау подняла тяжелую руку и указала на противоположную стену, где располагался камин.
    – Пойди и встань на колени вон там, мерзкая девчонка. Всю ночь ты будешь стоять на коленях на холодном полу, без обеда и без ужина. Утром выпьешь чашку уксуса, чтобы очистить свой лживый язык. А потом ты…
    – Да вы с ума сошли! Ничего подобного я делать не собираюсь!
    Лили думала, что более глубокой тишины не бывает, но после ее слов в столовой наступило прямо-таки гробовое молчание. Она заговорила без передышки, не раздумывая, хотя ладони у нее вспотели от страха, а по спине пробежал холодок:
    – Я поступила не правильно, но подобного обращения не заслужила. Знаю, лгать грешно, но мне непременно нужно было отправить несколько писем, и я знала, что вы меня не отпустите. Я опоздала всего на двадцать минут и восполню их сегодня вечером, когда переделаю всю остальную работу. – Лили выпрямилась и попыталась обуздать дрожь в голосе. – Но я не буду стоять всю ночь на коленях и, уж конечно, не собираюсь, – она подавила в груди истерический смешок, – пить уксус, потакая вашим злобным, варварским…
    Захваченная собственной речью, девушка заметила лопатообразную ладонь лишь за секунду до удара и вскрикнула скорее от удивления, чем от боли, схватившись за вспыхнувшую огнем щеку. Все мысли вылетели у нее из головы, вытесненные оглушительным взрывом раскаленного, как лава, гнева. Повинуясь порыву, столь же непроизвольному, как дыхание, Лили размахнулась и сама что было сил ударила по лицу миссис Хау.
    Тишина в столовой стояла такая, что удар прозвучал подобно пушечному выстрелу посреди голого поля. Когда серый туман, круживший перед глазами у Лили, рассеялся, она отчетливо увидала, как оторопелое выражение на лице миссис Хау сменяется ликованием, и застыла в напряженном ожидании. Ей было жутко.
    Миссис Хау стала надуваться, точно громадная жаба. Лили показалось, что ее массивное тело, как опара, растет на глазах, заслоняя свет.
    – Ступай наверх, – тихо, почти ласково проговорила экономка. – Жди меня в своей комнате. Прими свою судьбу покорно и стойко, ибо, будь твои грехи красны, как пламень ада, они станут белее снега, когда кровь Агнца Божия омоет их.
    Лили все еще стояла неподвижно, борясь со страхом и черпая мужество в затопивших душу волнах жгучей ненависти. Свистящим шепотом, предназначенным только для ушей миссис Хау, она произнесла лишь одно слово – “Чудовище” – и, ни на кого больше не глядя, бросилась бежать.

    ***

    В окно светила полная луна: в тесной каморке было так светло, что она могла бы читать без свечки. Но у нее не было ни книги, ни письма, ни одежды, нуждавшейся в починке, словом, ничего, кроме собственных мыслей, чтобы скрасить ожидание. Лили не думала о “наказании”, придуманном для нее миссис Хау, хотя и не сомневалась, что речь идет о чем-то крайне неприятном. Но она была подавлена, мысли о прошлом и будущем, связанные с непривычным чувством сожаления, неотступно терзали ее, обычная жизнерадостность сменилась унынием и апатией. Смерть отца стала для Лили трагедией, но она примирилась с утратой и научилась жить одна, самостоятельно справляясь со стесненными обстоятельствами. Никто не застрахован от потерь, но, когда они случаются, их надо пережить с честью, постараться уцелеть и начать сначала. Однако то, что стало твориться с Лили два месяца назад, не укладывалось ни в какие рамки. Такого она не ожидала. Первопричиной ее несчастий стал Роджер Соме: но что ей было делать? Как совладать с его одержимостью? Лили это было не по силам. Только полная и безоговорочная капитуляция с ее стороны могла бы привести к иному исходу их последней встречи.
    Точно так же ее ставила в тупик и необъяснимая враждебность всемогущей миссис Хау: сталкиваясь с нею. Лили чувствовала себя совершенно беспомощной. Жизнь больше не зависела от ее поступков, любые действия теряли смысл, потому что кругом царили хаос и произвол. До сих пор она бессознательно верила, что у нее есть право голоса в решении собственной судьбы, но теперь и это слабое утешение было отнято. Никакой веры в собственные силы не осталось. Сама жизнь превратилась в простую случайность, в бессмысленную игру непредвиденных обстоятельств.
    Она и сама не могла бы сказать, какое место в этой новой жизненной философии занимает Дэвон Дарквелл. Ей хотелось покинуть его навсегда, никогда больше не видеть. Он ничего ей не дал, кроме боли и стыда, страданий и унижения. И все же, как ни странно, она не питала к нему ненависти. Когда мысль о нем закрадывалась в голову и Лили не удавалось вовремя ее изгнать, в душе у нее порой расцветало ощущение невыразимо глубокого счастья, состоявшего в равной степени из радости и боли. Это ощущение было настолько сильным, что у нее начинала кружиться голова. Больше всего на свете ей хотелось оставить Дэвона позади, выбросить его из своей жизни, и все же возникшее между ними дружеское чувство (хотя с ее стороны, пожалуй, слишком самонадеянно называть его так) стало единственным светлым пятном в том беспросветном существовании, которое ей приходилось влачить в Даркстоуне. Еще горше было сознавать, что она никогда его не забудет: воспоминание о нем – темное, мучительное, дразнящее – будет преследовать ее до самой могилы.
    На лестнице раздались шаги. Это Лауди, сказала себе Лили. Ей казалось, что прошла целая вечность: наверняка уже пора ложиться спать. Но нет, она ясно различила топот двух пар ног, а через минуту увидела под дверью колеблющийся огонек. У Лауди не могло быть свечи.
    Оцепеневшая, с сильно бьющимся сердцем Лили с трудом поднялась с кровати и встала посреди крошечной комнатки спиной к окну. Засов звякнул, и дверь распахнулась. Миссис Хау застыла в круге желтого света, как вставший на дыбы саркофаг, Трэйер выглядывал из-за ее плеча, держа фонарь. В следующую секунду девушка разглядела, что сжимает в руке миссис Хау. Это был кожаный ремень.
    – Я не позволю вам себя бить, – проговорила Лили, собрав воедино все свое мужество, хотя по спине у нее бежали мурашки.
    Трэйер поставил фонарь на столик.
    – Гнев Божий падет на головы непокорных чад Его. Кого Господь любит, того подвергает испытаниям.
    Миссис Хау подошла ближе, ее черные глазки поблескивали, злобный рот был мстительно поджат.
    – Пора, Лили Траблфилд. День искупления настал.
    Лили продолжала упорно качать головой.
    – Вы этого не сделаете. Вы не посмеете. На какой-то миг непререкаемая уверенность, прозвучавшая в ее голосе, заставила их остановиться, но после краткого колебания они снова двинулись вперед. Лили всей кожей почувствовала прикосновение ледяных пальцев ужаса и стала пятиться, пока не задела ногой заднюю стену. Дальше идти было некуда. Трэйер заходил с правой стороны. Он вытянул руку, чтобы ее схватить: она сделала ложный шаг к нему и тут же отскочила. Маневр удался, но миссис Хау с ужасающей ловкостью переместилась к двери, закрыв ее своим тучным телом, и в следующее мгновение Трэйер схватил Лили за плечи.
    Она попыталась лягнуть его, но безуспешно. Он развернул ее лицом к себе в непристойной пародии на объятье и крепко обхватил за талию. Первый удар ремня прошел по ней подобно тупому ножу. Лили закричала от боли и ярости, колотя Трэйера кулаками по плечам. Миссис Хау тем временем наносила все новые и новые удары по ее спине и бедрам, пока Лили наконец не отказалась от бесплодных попыток вырваться. Обмякнув всем телом так, что только руки Трэйера удерживали ее в стоячем положении, давясь слезами ярости и стыда, она терпела беспощадную порку до тех пор, пока несомненные признаки возбуждения у ее мучителя не заставили ее отшатнуться в ужасе. В этот момент миссис Хау решила передохнуть. Трэйер разжал руки и отодвинулся, похотливо ухмыляясь прямо в лицо Лили. Недолго думая, она двинула ему коленом в пах.
    Воздух со свистом вырвался из его легких вместе с душераздирающим хриплым криком. Он сделал несколько ковыляющих шагов назад и рухнул на кровать, извиваясь от боли.
    Лили повернулась к экономке. Та обронила ремень и теперь стояла в дверях, задыхаясь от бешенства и обливаясь потом.
    – Слово Божье быстрее молнии, – проговорила она, тяжело дыша. – Оно острее любого клинка…
    Испустив проклятье, Лили бросилась на нее.
    С таким же успехом можно было штурмовать каменную стену. Экономка не отступила ни на шаг. Лили оказалась в ее руках, зажатая словно стальным обручем. Девушка выкрикнула всю свою ярость прямо в обезумевшее от злости лицо миссис Хау и вновь принялась лягаться, норовя попасть ей по колену. Экономка только фыркнула в ответ и, схватив Лили за руку, стала изо всех сил хлестать ее по щекам. Лили попыталась заслониться свободной рукой, но миссис Хау обладала поистине мужской силой. Девушка почувствовала, как ее охватывает паника. Это был не сон, все это происходило наяву, и конца этому не было видно.
    Вдруг на нее снова набросились сзади. Опять Трэйер, побагровев и рыча от бешенства, развернул ее лицом к себе и ударил кулаком. Взгляд Лили помутился, из глаз брызнули искры.
    – Нет-нет, только не по лицу!
    Следующие удары пришлись по груди и животу. Когда он попал ей в солнечное сплетение, Лили согнулась пополам и упала на колени.
    Теряя сознание, она попыталась подняться, но ноги ее больше не держали. Послышался голос миссис Хау, скомандовавший “довольно!” как раз в ту минуту, когда удар сапога угодил ей в ребра. Лили задохнулась от взрыва боли и крепко ударилась головой об пол. Последний удар пришелся в поясницу.
    – Хватит, я сказала!
    Лили ждала нового удара. Его не последовало. Как в тумане, она услыхала удаляющиеся шаги. Стук закрываемой двери. Потом ничего.

    ***

    – ..все из-за меня.., о Боже! Ты можешь подняться? Но она меня заставила: бить, говорит, буду, пока не скажешь. Лили? Лили? О, мой Бог, как мне страшно! Ну попробуй хоть сесть, тебе надо подняться. Я помогу,..
    – Не надо. Не надо, Лауди.
    – Боже мой! Что же делать? Лили, что с тобой? Лауди, должно быть, зажгла свечу: в неверном свете Лили разглядела потеки слез на ее перепуганном лице. Лауди держала ее за руку. Лили попыталась ответить на пожатие, но густые клочья серого тумана вновь закружились у нее перед глазами.
    – Позови Дэвона, – прошептала она, и тут туман накрыл ее.

    ***

    Пыль забилась ей в ноздри, она ощущала отдающий плесенью, сладковатый запах сырого дерева. Лежа на боку и прижимаясь щекой к полу. Лили смотрела, как столбик пыли колеблется в такт ее слабому дыханию. Доски пола усилили звук, раздавшийся снаружи: кто-то поднимался по лестнице. Она закрыла глаза и тихо поблагодарила Бога. Ее голос стал надтреснутым, говорить было трудно. “Дэв…” – вот и все, что она смогла прошептать, призывая его. Свет фонаря разогнал тень там, где она лежала. Двинуться ей было не под силу, она едва сумела повернуть голову и узнала сапоги прежде, чем их обладатель плюхнулся на колени рядом с нею.
    – Привет, Ваше Высочество. Как поживаете, королева Лилия? Что-то вы сегодня неважно выглядите.
    Трэйер схватил, ее за плечи и перевернул на спину, не обращая внимания на сдавленный крик боли. Она попыталась обороняться, но ее руки беспомощно взметнулись и упали. Он тем временем расшнуровал на ней платье и разорвал надвое сорочку, а потом принялся нарочито грубо лапать и тискать ее избитое тело, чтобы было побольнее.
    – Да вы растеряли всю свою красоту, королева Лилия. Но знаете, что я вам скажу? Я закрою на это глаза.
    Когда он задрал ей юбку и растянулся поверх нее, Лили вновь почувствовала приближение серого тумана. Вот он, все ближе и ближе. У нее не было ни капли сил, она хотела ударить Трэйера кулаком в бок, но попытка вышла жалкой, рука висела плетью. Что-то было не в порядке с ее горлом, из него вырвался только тихий стон отчаяния, глаза наполнились бессильными слезами. Лили отвернулась, чтобы не видеть злорадного и жадного взгляда Трэйера, однако какой-то новый звук заставил ее повернуться обратно. Слышал ли Трэйер или ей только почудилось? Их взгляды скрестились. Новый звук оказался топотом приближающихся шагов: кто-то бегом взбирался по лестнице в отчаянной спешке. Трэйер успел подняться и отступить на два шага прежде, чем хозяин ворвался в комнату через раскрытую дверь.
    – Я хотел ей помочь… Это не я, это моя мать ее избила!
    Шаги Дэвона замедлились, он на цыпочках подошел к Лили, глаза выхватывали из полутьмы разрозненные части чудовищной картины, которую сознание поначалу отказалось воспринять: кровь, синяки, раны, клочья порванной одежды. Картина случившегося проявилась у него в мозгу с ужасающей точностью; неистовый крик разорвал ему грудь. Трэйер хотел было проскользнуть мимо него, и Дэвон, как за спасительную соломинку, ухватился за возможность на мгновение отвернуться от растерзанной Лили, набросившись на ее обидчика.
    Он настиг своего камердинера в коридоре. Лицо Трэйера побелело от ужаса, но Дэвон вернул ему цвет, ударив кулаком в губы. Брызнула кровь. Трэйер завизжал и попятился к ступеням, его толстые ноги подкашивались. Второй удар заставил его согнуться пополам, от третьего он вновь вскинулся, потерял равновесие, и налетел спиной на балюстраду, подломившуюся под его весом. Раздался грубый стон, глухой стук и треск ломающегося дерева, а потом тело Трэйера скрылось из глаз: оно рухнуло в Пролет, пролетело по четырем крутым ступеням и врезалось в стену.
    Дэвон выпрямился и вновь вернулся в комнату Лили. Она пыталась приподняться на локте, и ему едва удалось вовремя подхватить ее, чтобы не дать снова упасть. Он бережно опустил ее на пол, глядя в искаженное страданием лицо и пытаясь выдавить из себя ободряющую улыбку, однако при виде лиловеющих кровоподтеков у нее на груди и на шее, почувствовал, как кровь стынет у него в жилах. Его пальцы скользнули по растущей на глазах темной опухоли у нее на скуле, и она болезненно поморщилась, хотя его прикосновение было легким, как перышко. Лили с трудом подняла руку, и он заметил содранную кожу на костяшках пальцев. Неужели она пыталась защищаться? А может, только прикрывалась?
    – Сэр'?
    Дэвон обернулся и увидел Лауди, робко жмущуюся в дверях.
    – Позови Маклифа, – рявкнул он. – Вели ему скакать в Тревит за доктором Пенроем. Живо! Лауди помчалась выполнять поручение. Лили слабо потянула его за рукав. Она что-то говорила, но он не мог разобрать ни слова, пока не прижался ухом прямо к ее губам.
    – Что-то сломано.
    Стараясь не сделать ей больно, Дэвон просунул руку ей под плечи.
    – Не бойся, ты в безопасности, с тобой все будет хорошо.
    Но когда он наклонился, чтобы ее поднять, она испустила отчаянный хриплый крик, и ее глаза закатились. Его прошиб пот.
    – Лили!
    Она потеряла сознание, и ему никак не удавалось привести ее в чувство. Руки у него тряслись, когда он вновь подхватил ее и поднял.
    Дэвон оглядел комнату, невольно подмечая убожество и нищету обстановки, колченогую обшарпанную мебель. Нет, он не мог уложить ее на этот тощий соломенный тюфяк, смахивающий на собачью подстилку.
    Подхватив на ходу рукой, просунутой ей под колени, фонарь, хозяин направился к лестнице, а спустившись на второй этаж, свернул в первую же дверь по коридору (это была одна из гостевых спален, расположенная недалеко от его собственной) и уложил Лили на кровать.
    Она очнулась, пока он раздевал ее. Она беспокойно заворочалась, уклоняясь от его рук, причинявших ей боль, и Дэвон заметил следы ремня у нее на бедрах. Но еще ужаснее выглядело темнеющее на глазах пятно ниже правой груди; когда Дэвон дотронулся до него, она отпрянула. У нее начался озноб, и он укрыл ее одеялом. Лицо Лили было пепельно-серым, но распухшие щеки горели от множества жестоких пощечин. Дэвон вытер кровь, показавшуюся в уголке ее рта, своим носовым платком.
    Лауди вернулась, но вновь застряла в дверях, пока он не подозвал ее.
    – Почему они это сделали? – спросил Дэвон.
    – В наказание, сэр. Лили пошла в деревню отправить письмо и опоздала к обеду.
    Хозяин уставился на нее с отвращением и недоверием. Его лицо потемнело от ярости, и Лауди попятилась в испуге.
    – Принеси ее ночную рубашку, – прорычал он.
    – У н-нее нет, с-сэр.
    – В чем же она спит?
    – В сорочке. В которой ходит днем.
    – Принеси горячую воду и чистое полотенце, – сквозь зубы приказал Дэвон.
    Лауди вновь убежала.
    Он сел рядом с Лили и взял было ее за руки, но тотчас же снова выпустил, потому что она болезненно сморщилась и изогнулась, словно в агонии.
    – О Боже, Лили! – прошептал Дэвон, боясь прикоснуться к ней лишний раз.
    Когда Лауди вернулась, они вместе обмыли ее, как сумели, но, увы, любое их движение явно причиняло ей боль. Дэвон поднес рюмку коньяку к ее губам, но Лили не смогла проглотить ни капли. Потом, будучи не в силах удержаться от прикосновения, он придвинул стул поближе к кровати и сел, осторожно положив руку рядом с ее рукой. Она была в сознании и не спала, но не могла говорить, только молча смотрела на него громадными, затуманенными болью глазами, пока он повторял ей снова и снова, что бояться нечего и что все будет в порядке.
    Клей показался в дверях.
    – Черт возьми, Дэв, неужели это правда?
    Он тихонько вошел в комнату, опасливо глядя на неподвижную фигуру, простертую на постели.
    Дэвон поднялся на ноги. Он обрадовался приходу Клея, хотя от брата несло, как из винной бочки.
    – Я думал, ты не вернешься до утра. Они вместе отправились в бордель в Труро, но Дэвону стало тошно, и он рано вернулся домой.
    – Мне сказали, что ты отправился домой, вот я и подумал: вдруг что-то случилось? Стрингер только что рассказал мне о Лили. – Он негромко выругался, вглядываясь через плечо Дэвона. – Ей здорово досталось?
    – Да. Можешь кое-что для меня сделать?
    – Все, что угодно.
    – Выставь Хау из дому. Если я займусь этим сам, боюсь, дело кончится кровью – Клей удивленно посмотрел на брата, подметив натянутую на скулах кожу и запавший, затравленный взгляд.
    – Будет сделано, – кивнул он, не моргнув глазом.
    – Спасибо.
    Дэвон тотчас же вернулся к постели и вновь опустился в кресло. Клей выждал еще с минуту и вышел.
    Четверть часа спустя прибыл доктор Пенрой. Дэвон предпочел бы кого-нибудь другого, Пенрой никогда ему не нравился, но не было времени посылать за врачом в Труро. Пожилой сельский доктор заставил его покинуть комнату, и Дэвон подчинился с большой неохотой. Он принялся метаться взад-вперед по коридору, жадно прислушиваясь, но из-за закрытой двери не доносилось ни звука. Потом он услыхал торопливые шаги Клея на ступенях и выжидающе обернулся к нему.
    – Выставил, – пояснил Клей прежде, чем Дэвон успел задать вопрос. – Я ее предупредил, что, если завтра в этот час она все еще будет где-то поблизости, ты прикажешь ее арестовать и судить за оскорбление действием.
    – Я все равно это сделаю, где бы она ни оказалась. Клей взглянул на него с любопытством.
    – Ты и эта девушка, вы…
    – Да!
    Что-то подсказало младшему брату, что лучше прекратить расспросы.
    – Ничего. Ради всего святого, скажи, что ты сделал с Трэйером? – спросил он, чтобы переменить тему.
    – Он упал с лестницы. Надеюсь, сломал себе шею.
    – Не совсем, но ты его здорово отделал. Представляешь, Дэв, этот сукин сын стал мне угрожать! Я ушам своим не поверил. Мне! Он имел наглость заявить, что поквитается с нами, – и Клей изумленно покачал головой.
    – Надо было его убить.
    Угроза, произнесенная деловитым, почти равнодушным тоном, заставила Клея умолкнуть. Секунду спустя дверь открылась, и доктор Пенрой вышел в коридор. Братья окружили низенького сердитого эскулапа в черном парике, круглых очках и старомодных панталонах.
    – Она жестоко избита, – объявил он, и Дэвон скривился от нетерпения: это они и сами знали. – Я отворил кровь, чтобы предотвратить горячку. Пара ребер сломана, возможно, есть и другие переломы. Гортань воспалена от удара: не позволяйте ей говорить. Жидкое питание, отдых, сон. Ах да, вероятно, у нее сломано запястье на левой руке, но пока я не могу сказать с уверенностью. Постарайтесь ее не тревожить. Я дал ей настойку хинной коры против лихорадки и оставил на столе опий, но давайте его с осторожностью. Со временем она поправится, если только нет серьезных внутренних повреждений. – Доктор перевел взгляд с одного потрясенного лица на другое. – Сегодня я больше ничего не могу сделать, если хотите, загляну завтра.
    Клей пошел проводить врача вниз, а Дэвон так и застыл на месте, глядя в пустоту и машинально прислушиваясь к их удаляющимся шагам и затихающим голосам. Ему казалось, что с него содрали кожу. Слова доктора Пенроя подействовали на него так, будто все перечисленные раны были нанесены ему самому.
    Лауди появилась в темном конце коридора возле черной лестницы и неуверенно приблизилась к нему, ломая руки от смущения.
    – Хотите, я посижу с Лили, сэр? – робко предложила она.
    Дэвон долго смотрел на нее молча, пока смысл ее слов наконец не дошел до него. Заметив, что она готова убежать, он понял, что пугает ее.
    – Тебя зовут Лауди?
    – Да.
    Девушка неуклюже присела в реверансе и, поскольку хозяин больше ничего не сказал, начала потихоньку отступать.
    – Погоди. Да-да, останься с ней.., позаботься о Лили. Не спускай с нее глаз: если что-нибудь случится, если ей что-то понадобится или вдруг станет хуже… – он замолчал, его горящий взгляд слепо уставился как будто сквозь нее, – ..обратись к моему брату.
    Повернувшись на каблуках, Дэвон чуть не бегом пересек коридор и спустился по изящной винтовой лестнице, перешагивая через две ступеньки. Лауди услыхала, как громадная входная дверь со скрипом отворилась и вновь захлопнулась с оглушительным стуком. Дрожа, она вошла в новую спальню Лили и села у постели подруги.

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Top.Mail.Ru