Скачать fb2
Лень, алчность и понты

Лень, алчность и понты


Галеев Игорь Лень, алчность и понты

    Игорь ГАЛЕЕВ
    ЛЕНЬ, АЛЧНОСТЬ И ПОНТЫ
    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
    СУНДУК МЕРТВЕЦА
    Глава 1, в которой рассказано, как обедневший
    Афанасий Никитин захотел простой жизни,
    как он поссорился с женой, как стал невольным
    свидетелем убийства и как нашел сокровища и
    выкопал их из Земли нашей.
    В будний июньский день Афанасий Никитин отправился за город. Поехал он безо всякой цели. Сел на вокзале в электричку и стал смотреть в окно.
    Электричка дернулась и покатила. Вокруг были звезды, под вагонами планета Земля, на ней росли деревья и травы, стояли дома, всюду двигались люди, животные и ползали и летали насекомые и птицы. Над Землей клубились тучи и облака, а на Южном и Северном полюсах в воде плавали всяческие куски льда.
    Живые организмы добывали себе пищу и поедали её. Одновременно то тут, то там люди убивали друг друга разными способами, хоронили мертвых и рожали новые организмы, называемые младенцами. А звери производили зверенышей.
    Афанасий не видел звезд, потому что эту часть Земли осветила звезда Солнце, и создалась иллюзия, будто других звезд вообще нет, но на самом деле они все так же незримо присутствовали во всей своей чудовищной массе, со всеми своими тяжеловесными законами - там, в бесконечном мраке и в таком же бесконечном ослепительном свете...
    Афанасий считал себя неудачником. Империя приказала долго жить, когда ему было 28 лет. В тот год он защитил кандидатскую, но ему не нашлось места на кафедре и он попал под сокращение. Вначале это его не смутило. В Москве в те годы только жутко ленивый или слишком принципиальный не смог бы заработать деньги. Перепродавалось все - со стопроцентной прибылью. Покупали любую импортную дрянь, ибо советский народ, этот исторический феноменальный гомункул, наконец получил вожделенную возможность удовлетворять свои бесконечные бытовые потребности.
    Вот и Афанасия втянуло в этот купли-продажный водоворот. Жена Ирина сидела с двумя детьми, варила обеды и ужины, обрастала тряпками и бытовыми приборами, а Афанасий таскал баулы и "сливал" вместе с компаньонами товар, купленный в нерушимом имперском Китае.
    Денег хватало. Но мало кто из вчерашних "совков" понимал цену денег и вообще - что с ними делать. Прибыль вновь вкладывалась в товар, долларов становилось все больше, товара на рынках также, и новоиспеченные купцы стали "залетать". Привезли на 30 тысяч долларов кофточек, а их на рынках пруд-пруди и по цене, китайской, закупочной. Половина брака. Так почти все эти тридцать тысяч и сгнили в подвале. Занялись сигаретами, приехали на фирму, а там сволочи с автоматами - деньги забрали и на другой день никакой фирмы. Обычные истории.
    Было время, когда Афанасий имел на руках 50 тысяч долларов, мог выйти из этого круговорота с ними и хотя бы прожить безбедно несколько лет. Но кто тогда знал цену этим долларам? Была какая-то дьявольская азартная игра в бумажки, в накопление фантиков, а не денег. Тысячи людей имели в руках состояния, и в одно мгновение теряли его - кто вкладывая в банки, кто "залетая" с товаром, кто натыкался на "кидал" или бандитов, кого-то "подставляли" компаньоны. И вновь начинали с нуля, и вновь обогащались и оставались ни с чем, с ностальгией вспоминая о той синице, что в руках трепыхалась.
    Постепенно страна наводнилась разнообразным барахлом, не все теперь можно было продать, стихийные рынки прибрали к рукам соотечественники с крепкими мышцами и утвердили свой, "справедливый", порядок. Теперь "купцы" поумнели. А для Афанасия и его компаньонов поезд ушел. Заняли денег, вовремя не вернули и их "поставили на счетчик". Один компаньон бросился в бега, пришлось вдвоем отдуваться, продавать машины, гаражи и возвращаться к разбитому корыту. Компаньон Афанасия запил, отключился от финансовых проблем и в принципе чувствовал себя неплохо, освободившись от назойливого вопроса: что делать с деньгами?
    Афанасий попробовал угнаться за товарищем, но его настойчиво рвало, да и семью нужно было кормить, вот он и нанялся продавцом к своему же бывшему продавцу, нагревшемуся на его же миллионах и усердно складывающему рубль к рублю, такому трудоголику, каких и свет не видывал. Время азартных рыночных игроков кануло в Российскую историю. Наступила эпоха жестких счетоводов. На рынках остался особый сорт людей, выносливых и неистребимых, ничего не производящих и не по своей воле вытесненных из привычных жизненных устоев.
    Работа на рынке Афанасия достала. Он все чаще вспоминал археологические экспедиции на Алтай и все больше тяготился своим неопределенным положением. Он уже без улыбки смотрел на своих детей, воспринимая их и жену как коварную неизбежность, как ловушку, тупо ограничивающую его свободное существование.
    Нет, он никого не винил, разве что человечество в целом - тупоголовое в своей массе, так и не нашедшее более-менее нормального способа общежития. Происходящее в стране он уподоблял войне, такому положению, когда индивидуальные устремления ничего не значат, когда есть только общественная государственная цель - выжить и разгромить. Вот только некого было громить, а нужно только выжить. И большая часть населения страны живет по-собачьи не зная, будут они завтра сыты и куда их погонят. И уже даже самые тупоголовые знали, что страной управляют воры и бандиты.
    "Да и пусть бы, - полагал Афанасий, - так везде и всюду. Пусть хоть все украдут, только бы побыстрее".
    Да, тяжело жить во времена крушения империи, или как сказал умный китаец - в эпоху великих перемен. Но в том то и дело, что перемены не особо великие, меняется всего лишь шило на мыло, одни бандиты на других, одна бездарность на другую. И все это прекрасно понимают, даже самые тупоголовые.
    Афанасий катил в электричке, смотрел на заборы, исписанные клиническими призывами, на загаженные лесочки, на бесконечные убогие гаражи - если центр Москвы - это физиономия, то её железнодорожные окраины задница, а сами вокзалы - жадная зубастая пасть.
    Афанасий родился в Москве, он её и любил и ненавидел. Любил, потому что многие места связаны с детскими чувствами, с юношескими устремлениями, со многими лицами и судьбами. Прожиты тысячи всяких дней и вечеров, пережита уйма ощущений. "Ненавидел" не то слово. Можно ли ненавидеть дерево или дом? Хотя, наверное, можно. Ненавидят же люди и самих себя и даже плохую погоду. Он презирал "Москву-столицу", всю её фальшивость, продажность, политическую гниль, паразитическое обжорство...
    После финансового краха, он ещё с полгода подстегивал себя призывом: "Нужно что-то делать! Нужно действовать, активничать, приспосабливаться к новым реалиям!" А потом ему стало противно. Вот именно "приспосабливаться" - как какой-то таракан - сегодня дустом, завтра дихлофосом - выживает самый тупой. Столько на Земле было племен и государств, столько разных общественных устройств - такая гигантская почва для осмысления, а тут - стой на рынке в этом людском потоке, давай тряпки, бери деньги, как будто именно для этого ты явился на этот белый свет.
    "Бывали времена и похуже", - утешал себя Афанасий, отгоняя мысли о бренности бытия и своей неудачливой судьбе.
    Сегодня он поругался с женой, да так, что ему разом захотелось переменить всю свою жизнь, пойти, куда глаза глядят, забраться в какую-нибудь таежную глушь и жить охотой, рыбалкой и хозяйством, без всей этой толчеи и погони за благосостоянием. Или уехать в какую-нибудь экспедицию, ковыряться в земле, чтобы пытаться понять далекое прошлое, и плевать бы по мере возможности на проблемы настоящего.
    Афанасий не обратил внимания, что в вагон вошли контролеры. Билет он не купил, и денег на штраф не было. Его вывели в тамбур и долго пугали милицией, пока он не вывернул все карманы. Тогда его высадили на какую-то дачную платформу. Справа от дороги были разбросаны дачные участки, а слева простиралось картофельное поле, окруженное лесом. Афанасий и пошел в этот лес с одним желанием - никого не видеть. Уже темнело, когда он действительно забрел в глухое место - в старый ельник - таинственный в наступающих сумерках.
    Нужно было либо возвращаться, либо идти вперед, но эта дилемма решилась вдруг сама собой. Афанасий вышел к небольшому водоему, на берегу которого стоял шалаш. Заглянув вовнутрь, он обнаружил настил из еловых ветвей, старое зимнее пальто и ещё какие-то ветхие тряпки.
    "Пусть помучается неизвестностью", - подумал о жене Афанасий, решив переночевать в этом пустынном, как ему казалось, месте.
    В шалаше он обнаружил чайник, чай в банке, кружки, соль и сахар, спички и небольшой топорик. Но разжигать костер не стал, а решил осмотреть окрестности и скоро вышел на лесную дорогу.
    "Вот по ней завтра и выйду куда-нибудь", - решил он и ещё долго сидел на краю водоема, бросая в него камешки и ни о чем особенном не размышляя.
    Скоро совсем стемнело и Афанасий забрался в шалаш. Он долго не мог заснуть, а когда наконец забылся, ему все чудились вздохи и шаги, шарканья и треск. С испугом он просыпался, вслушивался и вновь забывался на короткое время, чтобы увидеть неожиданные загадочные сны. Один из них он запомнил очень отчетливо.
    Будто встретился он на берегу этого водоема со всеми теми знакомыми и друзьями, которые уже умерли. И с каждым говорил так, как будто расстался только вчера. Он увидел своего однокурсника, о котором и не вспомнил бы наяву. "Болел долго, - рассмеялся тот, - очень долго, заживо гнил!" И так же весело смеясь, превращался в одну из давних знакомых, с которой Афанасий познавал азы секса. "Пойдем, пойдем," - тянула она его в ельник, и вот уже её тело обнажено, и страстные судороги испытывает Афанасий...
    "Проклятая эрекция! - проснувшись, чертыхается он. - Но неужели он и она умерли? Проверить бы".
    Так толком и не выспавшись, он выполз из шалаша. Над водою стоял густой туман, вся местность выглядела сиротливой и одинокой. Было так тихо, что и кашлянуть боязно: вдруг эта тишина расколется как огромное запотевшее зеркало?
    Афанасий вышел на дорогу и быстро пошел по ней, приготовившись к длительному лесному броску. Каково же было его удивление, когда спустя пять минут он вышел на окраину огромного поля. И тотчас он услышал голоса.
    Повинуясь древнему инстинкту, он вновь зашел в лес и стал подкрадываться к говорившим.
    Они стояли возле двух роскошных машин. Их было пятеро и одна из них, женщина, говорила властно и сердито:
    - Я сказала: обойдите ещё раз! Загляните под каждое дерево. Все проверьте.
    - Да мы же все дороги перекрыли, везде наши ребята с вечера стоят, всю ночь дежурили. Чего ты, Сергеевна, мандражируешь? Все будет тип-топ!
    Эти слова произнес здоровяк в кожаном плаще, он ещё не договорил "тип-топ", когда Сергеевна разразилась такой жуткой бранью, что Афанасию показалось, что у деревьев листья увяли.
    - Полчаса вам даю! - закончила она, - и попробуй, Годик, ещё только открой свою гнилую пасть!
    Здоровяк Годик был явно подавлен.
    - Извини, - попросил он, - сейчас все сделаем. Ты - туда, ты сюда, а я в ту сторону.
    Афанасий понял, что стал свидетелем чего-то скрытного, компания собралась явно крутая, но весь ужас своего положения он осознал, когда увидел, как в руках у Годика очутился широко известный во всем мире автомат господина Калашникова. И с этим автоматом Годик направился в его сторону быстрым и роковым шагом.
    "Это конец!" - ясно понял Афанасий.
    Бежать было немыслимо, оставалось только лечь под еловую ветвь, опустившуюся к самой земле. Эта ветка и спасла ему жизнь. Впрочем, и Годик не особенно усердствовал - отойдя на невидимое расстояние, он закурил, присел на корточки и стал вымещать свою злость на построении мстительных жестоких планов.
    А Афанасий продолжал слушать, но уже не видеть оставшихся у машин.
    - Чего ты нервничаешь? Возьми себя в руки, ты же умница.
    - Ты думаешь это так легко - в первый раз?
    - А я что - не в первый? Ты же знаешь - что они дерьмо!
    - Сереженька, я подумала, может обойдемся без этого, или потом я заплачу, другие сделают?
    - Ну ты что? Это они нас сделают. Ты же сама все продумала. Они же все на пределе, они только момента ждут!
    - Тише ты, меня что-то знобит.
    - Возьми вот, глотни, ты же у меня сильная, Леночка, ты сможешь.
    - Я смогу, Сережа. Это же как на охоте, и все они звери больные, но хитрые и опасные. Я так тебя люблю, Сережа. Быстрей бы.
    - Ты сама им полчаса дала, иди, подождем в машине.
    Хлопнула дверца машины. Афанасий боялся дышать. Ужас осознания конца затянулся. Этот Годик будет возвращаться и заглянет под елку, и прострелит ему, Афанасию, череп из автомата этого идиота-господина Калашникова именно его Афанасий ненавидел в эти минуты смиренного ожидания.
    "Они ещё любят друг друга, - чуть было не застонал он. - А может быть выйти и сказать - я ничего не знаю, ничего не видел, но слышал, что вы кого-то ищете, любите на здоровье друг друга, природу, зверей и людей, удачи вам и до свидания. Тут они меня и зароют. Но почему? Ведь если они меня убьют, я даже не узнаю - за что?"
    Афанасию стало себя очень жаль. И ему вдруг в голову пришла гениальная мысль: мозг человека содержит в себе всю память об истории человечества и, если не о жизни всех и каждого, то об истории возникновения человека и его первых шагах информация есть у всякого. И если снимать слой за слоем, как при раскопках, то откроется величайшая земная тайна, и все станет ясно-ясно, очевидно-преочевидно. Афанасий даже уловил, как нужно снимать слой за слоем, и теперь он глубоко презирал свою депрессию и все банальные проблемы, и деньги, и машины, и дачи, и отели и виллы, всю эту свинскую бузню, опутывающую свободное назначение человеческой жизни.
    "Только бы возвратиться, все было бы иначе. Сейчас я словно проснулся и могу многое сделать, мне интересно, я любопытен, я знаю, что делать!" отчаянно кричало его сознание.
    В это же время Годик прошел в пяти шагах от него, остановился и тихо свистнул, ему ответили ещё два свистуна, хлопнула дверца.
    - Все проверили?
    - Все тихо, Сергеевна! - доложил Годик, и Афанасий понял, что на планете Земля ему ещё предстоит пожить энное количество времени.
    - Ну, давайте, несите! Сережа, положи автоматы в машину. Лопаты берите.
    Афанасий съежился ещё больше: "Неужели они закапывают трупы?"
    Да, что-то явно волочили от машин по земле, и, видимо, ямы были вырыты заранее, потому что скоро стало слышно, как работают лопатами, а потом таскали ветки и скрывали ими следы. Афанасий этого уже не слышал. "Есть хочу, яичницу с колбасой. Есть хочу!" - крутилось в его сознании. Он уже знать не хотел, что рядом какие-то ублюдки с оружием кого-то закапывают. Ему очень хотелось, чтобы вся эта история оказалась обычным поганым сном.
    Его отрезвили какие-то хлесткие глухие звуки, потом вскрик и какой-то невыносимо ядовитый мат Годика.
    - А-а, суки! - рычал тот, - Волки поганые!
    - Ну, что же ты! - это голос женщины. - Сережа!
    Вновь раздались глухие хлопки: один, через мгновение ещё два, потом Сергей сказал хрипло:
    - Готов, скотина!
    - Ты уверен? - голос женщины дрожал.
    - Помоги мне!
    Дальше все происходило без слов, опять что-то таскали, хлопали дверцы, потом одна машина отъехала и как раз в ту сторону, откуда пришел Афанасий.
    А он уже понял, что женщина осталась одна, стоит и курит сигарету с ментолом, и тело её дрожит, но постепенно волнение проходит, и она лишь в напряжении ждет возвращения своего любимого Сережи.
    "Запомнить номер машины!" - приходит Афанасию неожиданная героическая мысль.
    Руки-ноги у него занемели, но морщась от боли он изгибается и приподнимает голову так, чтобы увидеть машину. Но номера не разглядеть это черный "мерседес" с темными стеклами - таких тысячи. Он даже женщину не узнал бы, если бы и встретил. Вот разве голос...
    Наконец появляется и Сережа. Они целуются, он в джинсовом костюме светло-синем, немного седины в волосах, хотя, может быть, это уже отблески от солнца, которое показалось над верхушками деревьев - лица не разглядеть, но повадки не жлобские, несколько нервен, движения рук плавные, даже нежные. Подтянут, широколоб, лет сорока пяти.
    Все эти особенности и обычности Афанасий отмечал уже в каком-то азарте, понимая, что сейчас все кончится , и эти двое - Сергеевна с Сережей - укатят, а он останется живым и невредимым. И они действительно сели, мужчина перед тем, как закрыть дверцу, похлопал ботинок о ботинок, "мерседес" газанул и сходу рванул вдоль поля.
    Афанасий откинулся на спину, и его лицо сморщилось до неузнаваемости , и слезы потекли, а он смеялся и плакал одновременно. "Все будет по другому, - повторял он, - все будет о кей!"
    Потом смело вышел на поляну и увидел кучу хвороста. Трава была примята, но кому могло придти в голову, что здесь что-то закапывали?
    Он не решился отправиться по дороге вслед за "мерседесом", благоразумно подумав, что какие-нибудь сообщники могут следить ещё какое-то время за этой местностью. Маловероятно, но все же.
    Он возвращался знакомым путем к водоему, когда вдруг впереди раздался глухой взрыв. Потрясения продолжались!
    И вновь он крался по лесу, пока не увидел черный дым - это горела вторая иномарка, дым поднимался столбом, внутри машины что-то страшно шипело и лопалось. Паленый и тошнотный запах стоял всюду. А у шалаша лежало что-то черное. Афанасий приблизился и увидел труп Годика - в плаще, с окровавленной головой, вяло сжимающий рукой рукоятку автомата господина Калашникова. По-видимому, внутри машины шипели и плавились два тела, и кто теперь не поверит, что здесь произошла банальная бандитская разборка?
    К вечеру Афанасий добрался до дома, где его ждали вкусный борщ, котлеты, жена Ирина и Наташка с Катюшкой.
    Ночью с Ириной был яростный секс - стрессовые ситуации даром не проходят, хочется вцепиться зубами в эти дармовые ощущения, дабы почувствовать, что ты ещё живой. Такое же бывало у Афанасия с жуткого похмелья - организм хватался за последнюю возможность связаться с биологической жизнью, ибо все остальные желания гасли напрочь.
    Заявлять о случившемся Афанасий не стал, и неделю вообще никому ничего не рассказывал. Но потом проболтался за выпивкой своему приятелю Мишке.
    - Забудь, Афоня. Тут куча трупов, дело дерзкое, считай, что заново родился. - Мишка имел одноклассников в бандитских кругах, да и сам черти чем занимался. - Больше никому не говори, и туда не ходи.
    - А с чего я туда попрусь?
    - Ну, тебе же интересно, что они там закопали?
    - Трупы, конечно. Чего же еще?
    - Ты видел?
    - Нет.
    - Стали бы они закапывать, если этих подожгли в открытую.
    - А что же они закопали?
    Мишка пожал плечами:
    - А, может, и трупы, или все же что-то ценное. По логике - они из-за этого тех и убили. Может, наркота или оружие, а может и кассу зарыли. Но ты не суйся... один. Хотя, скорее всего, если это что-то ценное, то они уже перепрятали.
    - Будут они по десять раз таскать и копать.
    - Будут, если того стоит. Место-то помнишь?
    Мишка принес карту области, и они приблизительно определили место. Ни водоема, ни полей обозначено не было.
    - Подъехать можно отсюда, - показал Мишка. - Но ты не суйся. Интересно, конечно, что там может быть, но больно рискованно.
    - Кто не рискует, тот... - ляпнул хмельной Афанасий, и потом долго жалел об этом.
    - Лучше иметь геморрой в жопе, чем дырку в черепе, - сказал свою любимую присказку Мишка, но сказал как-то не очень твердо.
    И в этот же день Афанасий понял, что лопухнулся. Он ведь практически показал Мишке место - про водоем тот знает, по дороге от водоема минут пять ходьбы, про поле знает, про поляну и кучу хвороста тоже, на карте место обозначили, что ещё надо? Выезжай на место и найдешь. А Мишка своего не упустит - проверит уж точно, несмотря ни на геморрой, ни на дырку в черепе.
    И Афанасий быстро снарядился в экспедицию, взял фонарик, веревку, карту, термос с чаем, два столовых ножа, топор, кусачки, молоток, две лопаты, оделся во все дачно-огородное и в пять часов того же дня выкатил из гаража на машине тестя. Ездил он на ней по доверенности - в любое время, у тестя было плохое зрение, и машиной он не пользовался. Да и Афанасий ей пользовался редко - был этот "жигуленок" чиненный-перечиненный, что хоть сейчас его на свалку.
    Поплутав у какой-то деревушки, а потом заехав в лесной тупик, Афанасий остановился и задал себе вопрос: "Что я делаю?" И стал размышлять:
    "Бандиты убили троих. Возможно закопали ещё нескольких. Даже если там клад, что я с ним буду делать? Хотя деньги не помешали бы, взял бы часть. А если наркотики? Нужно опять закопать или заявить? Менты все купленные, меня потом мигом вычислят и отомстят".
    Он решил не связываться. Выбрался на шоссе и направился домой. Но через полкилометра увидел еловый массив и дорожку к нему, петляющую вдоль поля. Руки как-то сами собой повернули руль влево, и Афанасий понял, что это судьба, он уже не сомневался, что это то самое место.
    Подъехал к поляне он уже в сумерках, но не притормозил, а лишь отметил взглядом - куча хвороста на месте. У водоема он остановился. Ни сгоревшей машины, ни шалаша. На месте шалаша холодные угли.
    "Рвать надо отсюда", - подумал он, вспомнив выпяченные глаза окровавленного Годика. И никак ему не входило в голову: как среди этих невинных лесов и полей, на этой загадочно появившейся во вселенной Земле могут шляться какие-то одетые в шмотки существа и лишать друг друга зверскими способами жизни ради тех же шмоток и тех же килограммов вкусной еды.
    "Человек болен, а цивилизация - это смертельная болезнь."
    И ему вновь захотелось забраться в глушь, подальше от Москвы, где можно жить обычной земной жизнью.
    "Продам квартиру , и будут деньги на переезд и устройство", - думал он, а сам уже предусмотрительно загнал машину за поворот в кусты, вылез и достал из багажника лопату, топор и фонарик.
    Теперь он все делал механически: отбросил хворост, увидел чуть осевшую землю, определил квадрат и стал быстро копать, осторожно втыкая лопату в землю.
    Солнце уже почти зашло, когда он зацепил что-то лопатой и увидел кусок целлофана. "Трупы!" - ужаснулся он. Ковырнул ещё , и железо лопаты звякнуло обо что-то твердое. Осторожно, снимая слой за слоем и разорвав целлофан, он добрался до этого непонятного "что-то" - и увидел сундук. Настоящий антикварный сундук, окованный железом и с металлической ручкой наверху. Но мало того, рядом с сундуком лопата воткнулась в мягкое, что оказалось большим непромокаемым мешком, черным, как смола.
    "Ни дать - ни взять - пиратский клад!" И Афанасий с азартом стал выдергивать мешок. Это ему удалось. В нетерпении он всадил нож в черный бок и распорол его, словно брюхо животного.
    Все что угодно он ожидал увидеть, но только не такое: это были аккуратные прямоугольные пачечки долларов, каждая завернута в целлофан. Боясь зажигать фонарик, Афанасий вытащил и распотрошил одну - сто долларовые купюры!
    "Сколько же их здесь?!" - он так и не понял - вслух он воскликнул или про себя, но зато понял, что дрожит абсолютно всем телом. В голове у него все поплыло: и деревья, и небо, и темный лес, и яма, и мешок. Он никак не мог сосредоточиться и ничего не предпринимал минуты две. Просто притулился к краю ямы и обессилел.
    Но скоро инстинкт будто прошептал где-то внутри его: "сматывайся скорее!" И тогда Афанасий заметался: он выдернул из ямы мешок и помчался с ним к машине, не чувствуя тяжести, закинул свою находку на заднее сиденье, схватил кусачки и молоток и снова к яме. На земле он увидел несколько выпавших из мешка пачек, но решил их подобрать позже. Он сразу осознал, что сундук одному ему не извлечь, и что лучше его вскрыть в яме. Там и колотил он по нему, что есть мочи, прямо по крышке и железу. Но это была бесконечная затея - вещь оказалась добротной и не помогал даже топор.
    Тогда он снова принялся копать, временами останавливаясь и вслушиваясь в наступившую темноту.
    С одного боку обнаружился висячий замок, кусачками замочные петли было взять нельзя, и тогда вновь застучал топор, высекая из железа искры. Афанасий совершенно ополоумел, во что бы то ни стало решив добиться своего. Первобытный варвар и вандал проснулись в нем и завладели его воспаленным сознанием. Им было начихать, что звуки далеко разносятся, что сундук антикварная редкость, что в любой момент у ямы может появиться кто угодно и запросто проломит голову. Одна лишь цель - добраться и заполучить - двигала варваром и вандалом. Они, словно два черта, прыгали и плясали внутри Афанасия, так же страстно и безумно, как тысячелетиями они громили и заполучали города и их богатства. И ни одна здравая мысль не шептала уже внутри его: беги, Афанасий, на твой век и того хватит. Он бы лучше все отдал, чем не добрался до содержимого сундука.
    И добрался. Правда, сильно поранил палец, так что все заляпал кровью, и, когда открыл крышку, то был дико разочарован - ибо сверху лежали какие-то свитки, футляры, какие-то папки и просто листы. Но зато на самом дне - мешочки с чем-то тяжеленьким. В одних оказалось золото - песок и самородочки, в других алмазы. Эти мешочки, завернув в целлофан, и подхватил Афанасий, потащил к машине, и только тут почувствовал, что кровь хлещет из раны.
    Какой-то тряпкой он долго пытался сделать повязку. Весь в грязи, в крови, он повторял про себя, что все будет тип-топ, что все пустяки и нужно лишь быстрее смотаться с этого чудесного "пиратского" места. Кровь остановилась сама собой, Афанасий побросал мешочки на переднее сиденье и сел в машину.
    Почти мгновенно в его голове родился план: ехать с таким грузом в город нельзя, вдруг остановят, нужно все перепрятать, уже темно, лучше это сделать у водоема.
    Так он и сделал. Несмотря на темень, ушел подальше от пруда в лес и закопал добычу, припорошил листвой следы и настрогал на деревьях маленькие отметины. У водоема отмылся, покурил, борясь с желанием пересчитать содержимое двух пачек, что оставил при себе. Он как-то перестал бояться, налился эдакой значимостью, почувствовал себя содержательным и достойным всего, что сумел совершить в этот вечер.
    Он вспомнил, о забытых у ямы фонарике и инструментах, да и в принципе, решил забрать бумаги, что лежали в сундуке - может, они ценные - чего им пропадать. Ему почему-то казалось, что за сундуком никто никогда не вернется - будто он действительно открыл клад каких-нибудь давно повешенных на реях пиратов. Совершенно открыто он притормозил у ямы, перегрузил в салон бумаги и футляры и стал засыпать пустой сундук землей. На это ушло не так уж много времени, и скоро он уже выбирался на большую дорогу.
    Подъехал он к повороту в тот момент, когда сюда же подкатил черный "мерседес" с тонированными стеклами. Афанасий ещё подождал, когда тот проскочит, но "мерседес" притормозил и обозначил правый поворот.
    "Вот те на! - обожгло Афанасия. - Неужели они?!"
    "Мерседес" был черен и казался пустым. Афанасий нажал на газ и быстро выскочил на асфальт. "Гони!" - закричал ему животный страх, и правая нога до предела вдавила педаль.
    В зеркальце он увидел, как "мерседес" скатился с шоссе и провалился во мглу.
    Нужно было срочно свернуть, совершенно понятно, что его спокойно догонят, когда обнаружат, что клад был вырыт. Увидят следы от машины, комья земли... "А где фонарик?! А я же не подобрал выпавшие пачки! Ах, придурок! А где топор?! Они могли запомнить номер машины!"
    Афанасию стало плохо, в груди так сдавило, что он физически ощутил, как от этого давления вот-вот и лопнет сердце.
    Спасти его мог только перекресток. В Подмосковье столько дорог, а здесь как назло ни одной. Да ещё колымага еле тащится и не дай бог развалится от перегрузки. Афанасий выжал все, что мог.
    Ну, вот и развилка. Он сходу ушел вправо, перескочил мост и скоро выехал в какой-то "спальный" район, где влился в поток машин, покружил вокруг домов и сориентировавшись стал пробираться к дому.
    Развилка его спасла. Потому как через минуты три после Афанасия через неё со страшной скоростью пронесся черный "мерседес", словно голодный хищник он мчался на Москву за своей упущенной добычей.
    Глава вторая, повествующая о грандиозной
    Луже, о любви Сергея Яковлевича и Елены,
    об их злоключениях, о болтливом Михаиле
    и о продолжающихся поисках клада.
    Кто не был в Москве на стадионе "Лужники" в конце ХХ века, тот не в состоянии понять , какие перемены, какую революцию заполучила Россия.
    На территории спортивного комплекса "Лужники" была открыта оптовая ярмарка, куда со всей страны съезжались за товаром мелкие торговцы - все эти обалдевшие от перемен тетки и дядьки, молодые и старики. То было поистине вавилонское столпотворение! Свободный рыночный хаос!
    Наверное, сотню раз на Луже (как именовали этот рынок торговцы и покупатели) менялись порядки, формы торговли и методы взаимоотношений хозяев и торговцев рынка, пока, наконец, Лужа не превратилась в государство в государстве - со своими жесткими законами, со своей системой круговорота денег, со своей управленческой верхушкой и даже со своей армией.
    Немало крови и слез было пролито, немало судеб перемолото, немало денег потрачено для того, чтобы появилось это новое государство.
    Создатели его в тени, у них много имен, а если и есть одно-два лидирующих имени, то и они никогда не расскажут, какими методами строилось это богатейшее государство.
    Никакие депутаты, никакой президент или даже сам городской голова не властны закрыть это чудо-чудное, диво-дивное.
    Какая там демократия, какой правопорядок, какой закон, какие налоги деньги! - вот что производит это государство и чем оно покупает всех и вся.
    Трудно представить - сколько жадных ртов насосалось от этой бесконечно дойной коровы. Если собрать все прибыльные деньги, то спортивный комплекс целиком можно было вымостить булыжниками из чистого золота и ещё бы осталось для золочения памятника некоему Ильичу, что взирает со своего постамента на людскую толчею, на мелкие радости и трагедии этих разноликих масс, совершающих перед ним глумливое действо.
    "Когда-нибудь и этот Вавилон станет историей, и историки будут копаться в воспоминаниях очевидцев, создавая ещё одну главу для эпопеи "Москва и москвичи", а обо мне и не упомянут", - подумал Сергей Яковлевич Кандыбов, называемый своими ребятами ласково - Дыба.
    Да и что ему там делать - в истории? Есть власть открытая, что всего лишь верхняя часть пирога власти, а есть самая сладкая, тайная, о коей история лишь догадывается. Весь мир знает Майкла Джексона - эту живую заводную игрушку, и что? - ну, войдет он в историю поющих клоунов, как Буратино в сознание малышей, - такая история смешна для Сергея Яковлевича. С некоторых пор он знает и другие истории, где власть может быть истинной, а не бутафорной.
    Кандыбова можно было бы назвать бандитом, если бы это понятие в последние времена не претерпело трансформацию. Бандит - это член банды, которая занимается антизаконными делами, совершает преступления. Сергей Яковлевич свое отсидел, за мошенничество, семь лет. Потом работал начальником производства на мебельной фабрике. А когда империя рухнула, ушел в бизнес - торговал автоматами, стал контролировать территорию, подобралась команда, группировка, как говорится. Потом начали вклиниваться в Лужу, претендовать на долю, пришлось и кулаками работать и пострелять, пока не утвердились. Отвоевали кусок , и побежал ручеек денежек, и все довольны, если не считать мелких разборок с соседями по пирогу.
    На Луже Сергей Яковлевич давно не был. А раньше, когда все начиналось, любил иногда окунуться в этот живой гигантский организм, как бы подпитывался этим "броуновским" движением, лично малейшие детали утверждал и планировал, пока все не устоялось и не приняло размеренный и законный вид. Теперь все команда делает, питается его умом и его стараниями. Механизм налажен и тикает, ручеек течет, разветвляясь и соединяясь где надо и кому надо.
    У Сергея Яковлевича и помимо Лужи дел хватает. Хозяйство большое, только успевай контролировать. Но и в офисе его не увидишь, давно у него нет офиса, и всего несколько человек знают - где его найти, если вопрос без него не решается. Ушел в тень, даже многие члены команды не знают его в лицо, а только слышали, что есть некто Дыба - босс, и то неуверенны - есть ли? Зато он знает обо всех, на каждого к нему поступает досье, все данные в компьютере, до самых мелочей - о крупных покупках, о выездах на отдых и любовницах. Периодически чистки проводятся, особенно в низших слоях - там ребята неимущие, энергичные, в лидеры постоянно рвутся, на все готовы пойти, лишь бы прибрать систему к своим рукам. Но не вырос ещё такой умник, чтобы владеть системой, придет время, Сергей Яковлевич сам подберет кандидата.
    И все бы было, как есть, если бы не последние события, которые и заставили самого Дыбу вылезти на Лужу.
    Познакомился он с женщиной, да такой, что прямо по нему, и она его полюбила как кошка. Три месяца как в угаре провели, по всему миру, за руки держась, выгуливались. Чего только не вытворяли, такого от себя Сергей Яковлевич и не ожидал. Австралия, Сингапур, Сейшелы, Богамы, Рим, Париж, Лондон, Рио, всю Америку исколесили, на Северный Полюс слетали, со знаменитостями пьянствовали, так что под конец этого турне оба были выжаты, как лимоны, но так и не насытились друг другом.
    Много женщин знавал он, но тут живая, не купленная, любящая, свободная и самостоятельная - такой у него не было, все остальные неживые, просто вещи, предметы, механизмы, трахальщицы и, если умные, то все равно в целом - дуры, и если любили, то как медузы - рыхло, склизко, по-бабьи, уже ничего вокруг не замечая. Нет, Лена была именно его половина, часть его тела - в чем, собственно, тоже свои сложности, как он скоро убедился.
    У неё было свое дело, семья, муж, дочь. Занималась она перепродажей металлов, заняв место своего босса, расстрелянного в собственной машине. Не робкого десятка, Лена напряженно конкурировала со всяческими фирмами, пытающимися перекрыть ей кислород и несколько раз, как призналась ему, заказывала убийства. Женщины в таких вопросах решительнее мужчин, а в последние времена и более предприимчивые в бизнесе. Наверное, потому, полагал он, что меньше просчитывают наперед и не берут в расчет многочисленные детали. Пока мужик начнет внедрять свои идеи, пока преодолеет страхи, женщина эти идеи перехватит и воплотит. Такие времена настали. Женская мутация.
    И все бы было замечательно, не залезь Елена в какую-то странную историю. Она ему подробности не рассказала, но и он не настаивал, знал только, что умыкнула она у кого-то мужика деловые бумаги. "Им цены вообще нет, ты понимаешь?!" - объяснила она с такими глазами, что он понял действительно нет. И ещё он понял, что, помимо всяческой российских мафиозных сетей, существует нечто настолько властное, о чем узнать практически невозможно, и куда пронырливая Елена угодила по самые уши. Что эта власть какая-то всемирная и чуть ли не мистическая, и что она "захвачена" (так выразилась Елена) какими-то людьми, пытающимися эту власть использовать.
    И вот он, Дыба, солидный авторитетный человек, поверил ей полностью, хотя более, чем выше сказано, не понял. Она поделилась с ним всем этим после того, как ночью прогремел взрыв в её офисе, ей позвонили и велели отдать бумаги и срок назначили: два дня.
    - Нужно все свернуть и уехать за границу, нам больше деньги не нужны! - быстро убеждала она.
    - А дело? Помимо денег, есть ещё и дело - оно часть меня. Что я там буду - валяться на пляже и общаться с этими сытыми харями? Или рыбачить? Я же не смогу без дела, без своих расчетов и без команды, ну, пойми, глупая! Давай лучше здесь разберемся. Да что они - не из плоти сделаны? Я мигом справки наведу, а если надо - их уроют.
    - На вот, прочитай, - подала она письмо, - там и тебя касается.
    Он прочел и все понял.
    Десять лет он потратил на создание собственной системы и её конспиративных защитных механизмов, а они знали то, что, казалось, знал только он. Казалось, как они могли узнать номера личных банковских счетов? Но они в письме были обозначены. И ещё он прочел:
    "Слушай, Дыба, вразуми свою долбанную бабу, ты ни при чем, мы знаем, но если ты её хочешь иметь живой, то в твоих интересах, чтобы она все вернула, иначе тебе придется перекраситься в некрофила. Пойми, козел, она всего лишь идиотка, у которой съехала крыша".
    Но как ни странно, это послание не испугало, а наоборот - раззадорило Сергея Яковлевича.
    - Слушай, а может быть это какая-то секретная структура в органах безопасности? Я наведу справки.
    - Да какая разница. Ты пойми, они так или иначе не простят - отдадим мы бумаги или нет. Про эти бумаги никто не должен знать. У нас нет времени на объяснения. Сережа, нужно все спрятать сегодня, завтра будет поздно. Я тебе не говорила - они в Нижнем Степу уже убили, он тоже знал про эти бумаги.
    Степа был двоюродным братом и компаньоном Елены. Это было серьезно.
    - А откуда ты знаешь, что они?
    - Они меня предупредили, что начнут с него.
    - Так они тебе уже звонили?
    - Сережа, нет времени, мы должны все закопать сегодня же! Ты знаешь подходящее место?
    И ему в голову пришла мысль: он родился в Подмосковье и подростком часто ездил на велосипеде в еловый лес к небольшому пруду, там они с мальчишками вытворяли что хотели, и туда никто из взрослых не захаживал, грибы и ягоды не росли, разве что зимой наезжали за елками.
    - Я все упакую, а ты организуй так, чтобы ни одной души там не было, возьмешь моих ребят, троих, пусть выкопают яму, а твои пусть оцепят район и все прочешут.
    И началась гонка. Он дал экстренную аварийную команду и мигом съехались двадцать человек, хорошо вооруженных и готовых отстаивать неизвестные интересы. Потом он проверял слежку и поменял три машины, потом выехал в район, все сам осмотрел, пока прочесывали лес. Расставив своих в оцепление, он указал, где выкапывать яму. Копали трое, и он нервничал, глядя на них, потому что знал, что придется их убить, и жалел, что сходу не подумал, согласился на троих, хотя можно было обойтись и одним. "Тогда и ей придется стрелять". Они числились у Елены телохранителями, и сами "подрабатывали" заказными убийствами, да и явно подсиживала Елену, в любой момент готовы были прыгнуть.
    "Развелось этой шушеры", - смотрел он на их стриженые затылки. И точно знал причастность этого Годика к трем нераскрытым убийствам. А вон тот вообще отщепенец - женщину замочил в лифте за пять тысяч баксов. Они с удовольствием вспоминают об этом, когда с ними в машине едешь, - думают, что от этого авторитетнее становятся.
    Эти размышления помогли ему обрести решимость и настроиться на отстрел. Он уже знал, что рука не дрогнет, и хотя никого ещё лично не убивал - точно был уверен, что не пожалеет и не дрогнет.
    А трое, как звери, чувствовали, что происходит что-то экстренное, что что-то случилось и что нужно быть начеку, дабы не упустить момент и использовать свой шанс. Они не понимали, для каких целей яма, и немного струхнули, когда дело подошло к концу.
    - Все тип-топ, шеф! - позвал Годик, - хватит такой глубины?
    - Смотря для чего, - возразил ещё один.
    - Бухгалтерию Ленкину нужно зарыть на время, - пояснил Дыба.
    - А я думал, жмуриков, - хохотнул Годик.
    - Ну-ка, пошарьте здесь как следует, обойдите все вокруг.
    Он вдруг подумал, что место ненадежное. А что, если вздумают вскопать поляну эти чертовы огородники. Хотя яма очень глубокая, ни бороной, ни тем более лопатой не достать.
    "А найдут - и черт с ними - гора с плеч - куда эти бумаги, если их все равно не продашь - кто их купит - бесценные, только наведешь на себя".
    Он ещё не знал, что Елена решила закопать всю свою наличность.
    У него тоже были наличными семьсот тысяч долларов, они хранились прямо в квартире, он и их присовокупил вместе со своими алмазами, которыми с ним рассчитались давным-давно за партию автоматов. Все остальные деньги лежали на счетах, и нужно было срочно менять эти счета, менять банки - он, наконец, понял, что влип в плохую историю.
    Они упаковали все в мешок, и только тогда она отвела его в спальню и показала массивный сундук.
    - Здесь бумаги. Можешь пока посмотреть, а я съезжу в офис, заберу документы.
    - Как ты могла упереть этот сундук?
    - Потом, потом! - она бросила ему ключ и умчалась.
    Он открыл сундук и увидел круглые футляры, их было штук десять, под ними лежали очень старые папки, они были сделаны из грубой кожи, но листы в папках были вполне современные с текстом, отпечатанном на машинке или написанном от руки, иногда по-русски, но чаще на каких-то иных языках (Сергей Яковлевич языков не знал). В футлярах оказались свитки (или как их там назвать?), аккуратные бумажные рулончики - то совсем ветхие, то новенькие, испещренные таблицами, цифровыми расчетами, словами, стихами, рисунками или скорее картографическими зарисовками. Все это здорово смахивало на дневники какого-нибудь ученого. Наткнувшись на русский текст Сергей Яковлевич принялся за чтение.
    Он ознакомился с размышленимя какого-то чудака, видимо жившего в глубокой древности. Нет, это не была летопись, все написано почти современным языком, с повторением одних и тех же фраз: "Я знаю, что есть" так, "я хочу, чтобы было" эдак, "я оставляю здесь" это, "я забираю с собой" то или этого. Перечислялись имена людей и выписывались их характеристики, а иногда и имена животных и их повадки.
    Одно место запомнилось Сергею Яковлевичу:
    "Сегодня чуть не убили, рана не смертельная, но жить не хочется, наверное, уйду, нет сил смотреть на происходящее, да и оболочка неподходящая, не дает прорасти сознанию".
    Далее были цифровые расчеты и заключительная фраза:
    "Вспомнить и захотеть".
    Вообще, эта фраза появлялась во многих местах, как резюме или как заклинание.
    - Что здесь может быть бесценным? - спросил Дыба появившуюся Елену.
    - Дурачек, я потом тебе объясню.
    - Потом, потом! - вспылил он. - Ты водишь меня за нос! Кто купит этот хлам?
    - А кто тебе сказал, что мы его будем продавать? У нас итак достаточно денег.
    - Так на черта нам эти бумаги?!
    - Они для души, Сереженька. Ты все поймешь, ты другим станешь.
    Ее голос прозвучал так неожиданно нежно и ласково, что Кандыбов обмяк и сдался.
    - Совсем ты меня охомутала, Ленка. Делай, как знаешь, я в этих вещах ни черта пока не понял.
    - Годика, Василия и Петьку придется ликвидировать.
    - Ну, это понятно, только зачем троих?
    - Они все знают про сундук, они его таскали.
    - Ну, тогда конечно. Лен, а почему это я должен стать другим? Я что такой тебе не нравлюсь?
    - Я в другом смысле. Ты же знаешь, я от тебя без ума.
    - Не похоже, по-моему ты без ума от этих бумаг.
    - Хочешь доказательств? - и она поцеловала его. - Только быстро, хорошо?
    И они занялись тем, что почему-то называют любовью именно те люди, которые никогда не узнают - что такое любовь, так как известно, что любви на Земле не было и быть не может.
    Глубокой ночью, когда Годик с сотоварищами перетаскивали сундук с мешком в машину, Сергей Яковлевич закончил обзванивать всех, с кем имел дела, и сообщать, что исчезнет на месяц. Он знал, что на Луже и без него справятся, да и в остальных делах так же. Но больше, чем на месяц он исчезнуть не мог - все дело рухнет, начнется паника, конкуренты мигом станут действовать. Ему все казалось, что вся эта история будет длиться не долго, что Лена слишком преувеличивает опасность, что это скорее азартное приключение, в котором всего лишь одно досадное недоразумение - нужно прибить трех выродков ради, так сказать, - светлого будущего. Сколько раз уже он бывал и в более опасных переделках, однажды и в него стреляли - он помнит этот мерзкий , почти молниеносный, но ужасный не то вой, не то грохот пули, пролетевшей в нескольких сантиметрах от уха.
    Единственное, что понимает крохотный мозг этих годиков, - это правила игры, в которую они вступили, и возможность умереть в любой день, поэтому они и живут одним днем, как голодные псы: набил брюхо сегодня, а завтра может и не повезти.
    Дважды Кандыбов сам присутствовал при убийствах. Один раз резали стукача, во второй раз стреляли умыкнувшего из общаковой кассы. Убивавшие тут же раздувались от чувства праведно исполненного долга, становились страшно "крутыми", испытывали сладость от чувства, что их опасаются свои же. Но проходил месяц-другой, и они ломались, они наоборот начинали понимать своим неразвитым мозгом, что их "опустили", "подставили", "использовали", что их превратили в шушеру, на которой клеймо нелюдя, ибо они не по своей воле убили, а по чьей-то, и если даже коллективной, но не по своей.
    Кандыбов знал об этом, и потому ничуть не беспокоился - он убьет по своей воле, зная кого, почему и зачем. Ведь этих стукачей и умыкнувших убивали в назидание, чтобы и сам убивающий не посмел поступить так же. Их можно было и не убивать - ничего бы не изменилось. А здесь другой случай не убьешь - все переменится и самого убьют. Это гражданская война. Она не прекращается ни на день ни в одном государстве: везде и всюду одни граждане убивают других - сыты или голодны, бедны или богаты - они беспрерывно самоутверждаются и лезут всеми путями к власти, дабы быть правым и первым.
    "Это война. А на войне, как на войне", - и с этой мысли Сергея Яковлевича Дыбу сбить было невозможно. Но именно эта мысль давала ему трезвое самоощущение и она же была стержнем, на котором воздвиглось его рискованное дело и все, чего он достиг.
    ...Он стрелял в голову с двух шагов и первого убил сразу. Леночка же лишь ранила Годика в плечо, и тот упал, но потом бросился бежать. Вторая пуля попала ему в ягодицу. Третий, кажется, Василий (Дыба так и не запомнил, кого как зовут), присел и закрыл голову руками. Сергей Яковлевич всадил ему две пули сверху в голову. И в это время Годик развернулся, прохрипел: "А-а, суки! Волки поганые!" С этими словами он как-то дико прыгнул и снова завалился. Дыба выстрелил, но не попал. Тогда подбежал и глядя Годику в глаза выстрелил два раза в грудь. Все было кончено.
    Сначала он хотел утопить машину в пруду, но подъехав, понял, что пруд давно обмелел - столько лет прошло, когда они здесь купались мальчишками.
    "Все мельчает, чем дальше, тем и Земля становится крошечней, - думал он, обливая машину бензином. Пистолеты с глушителями он выбросил в воду. Нужно будет все перепрятать".
    Он понимал, что с его долгим отсутствием начнут ковыряться в его действиях, вряд ли догадаются, что здесь было на самом деле, но а вдруг? Его ребята из оцепления - хотя нет, ну, будут думать, что была разборка. Ведь о том, что закопали тайник, знали только эти трое, а они все эти часы были на глазах. Разве кто-нибудь из них мог позвонить, пока он с Ленкой кувыркался. Но кому? Нет, исключено. Хотя все было сделано наспех, не так как надо.
    Все эти размышления не давали ему покоя и в Париже, да и Елена дергалась. Она рассказала, как к ней попал сундук.
    - Так бумаги не принадлежали этому козлу?
    - Нет, его люди украли сундук у кого-то тайного общества.
    - Так кто за ним охотится, козел этот или общество?
    Козлом он называл известного всей стране деятеля-бизнесмена Ямского, разжиревшего на нефти. В последнее время тот видимо переключился на наркотики и, конечно же, был очень опасным противником.
    Козлом он называл его, потому что тот хотел сделать Лену своей любовницей. На этой почве и проболтался ей о бумагах и краже их. Об обществе же толком ничего не было известно.
    - Если за нами охотится Ямской, то это ерунда, я смогу договориться, нам тогда и бегать незачем.
    - А если не он?
    В подобных предположениях они прожили пять дней, пока не пришло известие об убийстве Ямского. И они решили вернуться, понадеявшись на то, что с этим убийством все концы ушли в воду. Хотя оставались серьезные сомнения. Но и сидеть в неведении было невыносимо. И они вернулись.
    Через свои информационные источники в милиции Сергей Яковлевич узнал, что дело у водоема было сразу объявлено "глухарем", и никто его особо не ковыряет - не смогли определить даже личность Годика, не говоря о трупах в машине.
    - Нужно съездить, проверить, - беспрерывно твердила Елена.
    И они поехали. У поворота к лесу им встретился этот поганый красный "жигуленок". Лена вертелась как на иголках.
    - Ты чего?
    - Нужно номер запомнить.
    - Да брось ты, - но сам посмотрел и запомнил. - Запомнила?
    - Запомнила.
    - Ну, и я запомнил.
    Но когда они побывали на поляне, и с первого взгляда поняли, что клад был только что выкопан, от потрясения ни он, ни она не могли вспомнить номер.
    - Надо бы раскопать, удостовериться, - пробормотал он.
    - А это что! - тыкала она ему в грудь фонарик и пачку, найденные на самом видном месте.
    - Да, - согласился он, - и лопаты у нас нет.
    - Нужно догнать его! Это он, я прямо чувствовала, что эта машина неспроста. Ну, вспоминай, вспоминай! - требовала она всю дорогу.
    Но память подвела обоих - была лишь слабая надежда, что позже что-то всплывет, а теперь он выжимал из двигателя все, что мог: разве тут вспомнишь? Глаза жадно следили за дорогой, каждая догоняемая машина казалась целью, несущей облегчение, ну если не эта, то вон та... Их затормозили на милицейском посту. Это была уже Москва. Они проиграли.
    - Это же надо было свихнуться из-за этих чертовых бумажек! - сказал он.
    - Ничего, мы найдем их! - он посмотрел на нее, она не шутила, не бесилась, она действительно свихнулась из-за этих чертовых бумажек. - Мы найдем их, - повторила она, и ему ясно представились эти мешочки, туго набитые алмазами.
    И действительно, через три дня он напал на след.
    Случилась банальная история. Тот самый торговец Мишка разболтал среди своих бывших одноклассников о стрельбе за городом, и рассказывал так, будто сам был чуть ли не очевидцем того, как кто-то закапывал клад. Такие слухи в определенных кругах разносятся стремительно. Дошли они и до Сергея Яковлевича. Он велел навести справки об этом рассказчике и ему сообщили, что Михаил Петрович Федотов женат, имеет трехгодовалую дочь, что он закончил политехнический институт, что у него две машины, жена бухгалтер, что он не дурак выпить, любит спать при открытой форточке и ещё многое, чего бы сам Мишка, заставь его написать анкету, не вспомнил бы. Но у Мишки не было старого красного "жигуленка", и в тот вечер он не мог оказаться на перекрестке, потому что точно было установлено, что он возился в гараже до одиннадцати вечера. Но какого черта он болтал о кладе? И ничего не рассказав Елене, Сергей Яковлевич решил встретиться с этим Мишкой. Чувство подсказывало, что тот ни причем, не станет же укравший тут же трепаться о краже. Да и по его трепу можно было догадаться, что сам он ни черта не видел.
    Мишку могли привезти куда угодно, но Сергей Яковлевич посчитал, что лучше понаблюдать за ним в людном месте, чтобы перестраховаться и не привлекать излишнего внимания к Мишкиной персоне. Вот он и выбрался на Лужу и в сопровождении двух молодцев, следовавших на расстоянии, пробирался к Мишкиной торговой точке.
    Все эти дни он с помощью милиции искал красный "жигуленок", но без номера (они вспомнили лишь две цифры) найти было невозможно. Хотя поднялся такой шум, что Дыбе уже звонили всяческие крупные шишки и лукаво предлагали помочь решить проблему.
    - Шакалы! - кричала Елена, - скоро все вынюхают.
    "Она стала совсем дерганой", - сочувственно думал он, продираясь сквозь толпы покупателей и постоянно получая тычки от этих активных теток с колясками и сумками. Это и был его народ-кормилец, которому и он был обязан своим состоянием. Эти тычки его совсем не раздражали, он даже извинялся и улыбался озабоченным глазам, шарящим по бросовому товару.
    - Чего ты лыбишься, отойди в сторону! - шуганула его какая-то цыганистая тетка, толкая впереди себя тележку с ящиками.
    Удар пришелся по ноге, да такой, что он даже охнул от боли.
    - Нашел место для выгула! - добавила она с какой-то невероятной злостью и покатила, покрикивая: - Дорогу! Расступись! Пошевеливайся!
    Его сопровождающие смотрели, как он морщится и потирает ушиб. "Все нормально!" - махнул он им рукой.
    Эта сцена произошла рядом с торговым местом Мишки Федотова.
    - Во, корова! - посочувствовал Мишка. - Надавать бы ей по башке!
    - Пусть процветает, - улыбнулся Дыба. - Как идет торговля?
    - Да потихоньку. - Мишка знал, как отвечать на такие вопросы. - Вот купите джинсы - все цвета и размеры, самые модные фирмы. Американские! Самые дешевые на рынке!
    - Сам возишь?
    - Сам вожу, сам торгую, сам мозгую.
    - Из Америки?
    - Так тебе все и расскажи, - насторожился Мишка и покосился на двух молодцов, делающих вид, будто их интересуют кепки соседа.
    Он сразу понял, что это за молодцы, да и все понимали, осторожно обходя их и стараясь не задеть.
    Тут какой-то покупатель стал ковыряться в джинсах и теснить Сергея Яковлевича, а Мишка и рад отделаться от праздношатающегося - давай рекламировать и втюхивать свой товар.
    - Так дело не пойдет, я первый, - обиделся Дыба и кивнул своим молодцам. Те мигом стали вокруг Сергея Яковлевича, и покупатель все понял, только взглянув в глаза одному.
    - Да я ниче, ребята, я подойду потом, - и исчез.
    Мишка не дурак, и тоже все понял, он сразу вспомнил свой треп про стрельбу за городом, про идиота Афанасия, шастающего по лесам, про долги, о которых все давно забыли... Он понял это даже не умом, а телом, ибо за несколько лет торговли на Луже у него выработался условный рефлекс на определение, что кому нужно - а тут перед ним стояли два конкретных бандита и какой-то улыбающийся коренастый господин - с очень изучающим взглядом.
    - Миша?
    - Да... У меня все оплачено. Я Эдику все отдал... Чего вы, ребята? Я же на этом месте год стою!
    Соседи с любопытством поглядывали - чем все это кончится.
    - Да все нормально, ты не волнуйся, - успокоил Дыба.
    - Человек с тобой поговорить хочет, - объяснил молодец.
    - Так у меня товар, покупатели.
    - Компенсируем тебе покупателей, а вот Веня посторожит, - это уже Сергей Яковлевич прошептал, склонившись, чтобы соседи не слышали.
    Тоскливо оглянувшись по сторонам и не найдя никакого решения, Мишка стал выбираться из своего крохотного торгового местечка, оплаченного деньгами, потом и нервами.
    - Посмотри за товаром, ничего не продавай, - попросил он зачем-то соседку, ведь ему было сказано, что Веня посмотрит.
    Они втроем направились к пищевым палаткам. Расположились за столиком вдвоем, а сопровождающий уселся поодаль..
    - Это Саша, - кивнул на него Сергей Яковлевич, - мастер спорта по боксу, хороший парень, ты не смотри, что он хмурый, жена недавно в аварии погибла. Ну, что есть будем? Я люблю на свежем воздухе, хотя, наверное, здесь все несвежее?
    - Да нет, вот здесь мясо хорошо готовят.
    - Ну, попробуем мясо, а я вот коньячка хорошего захватил.
    У Мишки сразу отлегло - раз с коньячка начал, значит ещё можно будет выйти сухим из воды. Сергей Яковлевич сам купил и принес мясо, а Мишка раздобыл тем временем пластмассовые стаканчики.
    Коньяк был действительно хорош, да и мясо оказалось вполне сносным.
    - Сколько в месяц зарабатываешь? Ну, в среднем?
    Мишка сказал.
    - Если проблемы будут, найдешь вот этого, Сашу, он все решит. Пей, не стесняйся.
    Они стояли у столика, и с виду можно было подумать, что два приятеля решили подзакусить и выпить. По трансляции орала музыка, слышанная Мишкой каждый божий день, от торговых рядов доносился мерный гул, сновали бичи и собаки, ожидающие своих порций, у Мишки тепло и мирно урчало в мозгах:
    "Нужно молчать, может заплатит больше, информация нынче денег стоит, а он мужик больно крутой, вон какой каменюга на перстне".
    - Ну вот, Мишенька, - дожевывая мясо и утираясь платком, сказал Сергей Яковлевич, - убить тебя могут.
    От этих слов торговец поперхнулся.
    - За то, что ты знаешь, я тебе заплачу, - спокойно и с улыбкой продолжал Дыба, - а ты больше не трепись никому о том, что видел за городом.
    - Да ни черта я не видел! Это Афонька, придурок, мне рассказал, как грохнули троих у этого озера, я и места этого не нашел.
    - Так ты искал место?
    Мишка понял, что проболтался.
    - Я хотел просто... посмотреть, но там на дороге меня менты задержали. Я и не стал искать. Лучше иметь геморрой в жопе, чем дырку в черепе.
    - А зачем искать?
    - Да, понимаете, если они там их грохнули и что-то копали, то наверняка из-за тайника.
    - Умный ты, Михаил Петрович, - без особой интонации сказал Дыба, сейчас пойдем, ты все дословно мне напишешь - что тебе этот Афоня рассказал - все досконально. Получишь за это три тысячи и мое большое спасибо. А оно, мое спасибо, подороже трех тысяч будет.
    - Само-собой, - уважительно подтвердил Мишка, - я как вас увидел, сразу понял...
    - Ты свои умные фантазии при своем геморрое оставь, живей будешь, опять безэмоционально остановил его Сергей Яковлевич, - и никто, ни одна душа не должна знать, о чем мы говорили. Если я что-то узнаю, что-то услышу, то без штанов оставлю и посреди Красной Площади голый кукарекать будешь.
    Они посмеялись и пошли в конторку, где Мишка часа два сочинял свои воспоминания.
    Суеты своим появлением на Луже Сергей Яковлевич наделал много, да ладно бы появился и уехал, а то вышагивает по площади и все думает да думает, никаких распоряжений не дает. Те немногие, что знали, кто он такой, совсем извелись, спрашивали "не надо ли чего?" и сами топтались невдалеке, глаз не спускали. Быстро дознались - заставил какого-то торговца что-то писать, а его товар сам Веня караулит и не гнушается.
    А Лужа жила своей жизнью: продавцы топтались и в большинстве своем были неврастениками и алкоголиками, торговля давно не шла так бойко, как в первые годы, когда сметалось все, только дай. Одновременно в разных концах этой людской давильни происходили удивительные, печальные, счастливые или банальные сцены и сценища. Народ боролся за место под солнцем, которому было наплевать на эту борьбу и которое с таким же равнодушием освещало и безлюдные пустыни и далекую тайгу, моря и горы, и кто бы не отвоевал место потеплее, солнце оставалось к нему таким же безучастным - ведь человек не может съесть и выпить больше, чем съест и выпьет.
    У Сергея Яковлевича уже столько денег, что их бы хватило ни на одну сотню бездеятельных жизней, а если конкретнее, его состояние приблизилось к семистам миллионам долларов, если считать и украденные алмазы. Он ставил себе цель - миллиард, но сейчас, прохаживаясь, вдруг подумал, что эта цель пустячная. При таком количестве денег, они становятся обычными цифрами, и даже если они вкладываются в дома, заводы, пароходы и куски земли, то это уже трудно воспринимать как свое - это уже частичка страны, планеты, песчинка во вселенной. Единственное, что могли ему дать и давали деньги это удовлетворение от власти, от солидного кусочка власти, к пирогу которой рвутся беспрерывные толпы. Независимости деньги не дают. Это сначала кажется: обеспечишь себе порядочную жизнь, будешь покупать все, что захочешь, и независим. Но разве можешь получить независимость от семьи, детей, от здоровья, от случайностей, от дураков, от тех, кто с тобой работает, от тех, кто дышит в затылок?
    "Я и эти торговцы, попросту влипли в эту систему заколачивания и прокручивания денег. И я и они в паутине, мы уже не можем без этой авантюрной и напряженной жизни, без этих бесконечных подсчетов. Одна лишь разница - у меня есть власть и связи..."
    Но тут ему полезли в голову совсем ненужные рассуждения: существует множество уровней власти, ведь он не может властвовать в море, там хозяева акулы и касатки, в лесу - волки и медведи, а среди людей столько властных структур, столько стран, что его власть можно сравнить с властью ребенка над игрушками или хозяина многодетного дома...
    Подобные рассуждения стали его преследовать совсем недавно, и он даже как-то пошутил:
    - От этого сундука с бумагами можно заразиться, уж не инфекционный ли он?
    На что Елена совершенно серьезно ответила:
    - Все может быть.
    Она вообще очень серьезно относилась к оккультным вещам, у неё был свой астролог, и она верила во все неопознанное и аномальное. И в бога верила. И в дьявола. Непонятно только - в кого больше. Потому что при разговорах о дьяволе она становилась какой-то томной, в её голове явно вырисовывался специфический образ этого самого "крутого" существа вселенной. Она и Сергея Яковлевича стала приобщать ко всяким таинственным явлениям.
    Он посмеивался, но в голове кое-что откладывалось и требовало размышлений. И чем чаще он размышлял, тем явственнее его преследовал образ липкой паутины, в которой запутались его новые мысли. Раньше бы он их запросто отогнал, но постоянное общение с Еленой как-то расширяло его сознание и, будучи человеком самостоятельным, он вдруг стал полностью зависеть от её настроения и её желаний. И ещё не разобрался - нравится ему это или нет, хотя жить стало не то что веселей или интересней, а наверное более разнообразнее.
    - Там этот парень закончил писать, - подошел Саша.
    - Ну, пойдем, посмотрим, чего он там накалякал.
    А накалякал Мишка Федотов много - восемь листов, от души потрудился. Сергей Яковлевич читал и посмеивался, автор не забыл даже отметить, что потерял невинность Афоня в пятнадцать лет.
    - Да у тебя, я смотрю, талант!
    "За такие бабки я бы поэму сочинил", - подумал Мишка, а вслух сказал:
    - У меня по сочинению всегда пятерка была.
    - Ну а где он живет?
    - А вот, я написал отдельно - здесь он, а здесь его предки.
    - Ну, Михаил Петрович, иди работай.
    Мишка топтался.
    - А-а, забыл, извини. - И Сергей Яковлевич достал кошелек, - Никому, как договорились.
    - Да что я, враг своему здоровью? - и Мишка подхватил деньги со стола. - Спасибо.
    - Ты их заработал, так что и тебе спасибо.
    На том и расстались.
    Сергей Яковлевич послал троих по адресу, чтобы они там осторожно понаблюдали, а сам отправился домой. Елена отсутствовала. После приезда они жили вместе - так было безопаснее. Со своей семьей он расстался два года назад, она купила мужу квартиру, а дочь её жила у бабушки в пригороде. Он аккуратно подкидывал деньги на своих дочерей, иногда забирал их и катал по городу, она навещала свою дочь - так живут многие, ничего не поделаешь, да и не переживал он особо из-за таких отношений - с его образом жизни иного не придумаешь.
    Через три часа позвонил Саша.
    - Он вчера продал квартиру и свалил в неизвестном направлении.
    Сергей Яковлевич выругался. Недооценил он этого Афоню.
    - У родителей были?
    - Они сказали её предкам, что переезжают в другой город и дадут знать куда, напишут.
    - А его предки?
    - Они же умерли.
    - А что, в его квартире уже живут?
    - Он продал вместе с мебелью.
    - Наверное, подешевке?
    - Да, наверное, уж больно там баба счастливая.
    - Слушай, нужно собрать сведения о его родственниках - всех, какие есть и вообще - к кому он мог уехать, где он залег. Плати направо и налево, запугивай, делай, что хочешь, но чтобы картотека была полной. Деньги есть?
    - Найдем.
    - Я тебе все верну.
    - Да я не об этом. Сергей Яковлевич, а что если он за границу попрет?
    - Ну, посади человека на контроль всех рейсов. Хотя нет, я сам позвоню и отслежу. Может, у него и загранпаспорта нет? Ну, это я сам проверю. За сколько управитесь?
    - Ну, к позднему вечеру, наверное.
    - Рой землю, Шура! Работы будет много, придется еще, наверное, выезжать в командировку за этим чертовым умником.
    - Сильно насолил?
    - Пересолил так, что кишкам кисло. Ну, давай.
    - Найдем - куда он денется с бабой и двумя детьми.
    - И про красный "жигуль" не забудь - у него или у родителей, или у приятелей должен быть. Может быть, он на нем укатил.
    - "Жигуль" у её предков, красный, у подъезда.
    - Тогда, наверное, сел на поезд или электричку, или на автобусе. Самолетом вряд ли. Вообщем, действуй!
    Сергей Яковлевич матюгнулся и налил себе покрепче. Неожиданно, в его голове всплыла улыбающаяся рожа Мишки. "Ведь знал, наверное, что Афоня слинял, потому и накалякал всю эту чепуху. Тряхануть его что ли как следует, может, он знает, где искать? Но это завтра".
    И Сергей Яковлевич стал обзванивать всех, кто мог бы дать нужную ему информацию.
    Наступил вечер, а Елены все не было. Он уже не знал, что думать, когда зазвонил телефон.
    - Слушай внимательно, - голос звучал сурово и чуть устало. - Твоя Елена у нас. Когда вернешь бумаги, получишь её. Так что поторапливайся.
    - Да ты знаешь - на кого ты наехал, падла?! Я же!..
    - Я позвоню послезавтра вечером, - и трубку повесили.
    Сергею Яковлевичу стало очень плохо. Елена действительно стала частью его души, без неё ему уже все было неинтересно.
    Знала об этом и Елена, и потому таким вот образом решила активизировать его на поиски украденного и попросила мужа своей давней подружки позвонить. Но откуда Сергею Яковлевичу было знать, что Елена способна его так использовать...
    Глава третья, в которой сообщается, как Афанасий
    очень хитро "залег на дно", как залили листы кофе,
    как он скандалил, как увидел женщину в малине
    и как пытался постичь бумажную систему.
    В один день став богатеньким Буратино, Афанасий проявил удивительную расчетливость. Он решил так: нужно исчезнуть, раствориться, порвать полностью со всеми знакомствами и родными. Его Ирина была не против, как только услышала о случившемся, и тем более, как только увидела деньги - две толстые пачки, в которых они насчитали двадцать тысяч "зеленых". Ирина взялась за продажу квартиры и все было оформлено в два дня. Самые памятные семейные реликвии и вещи Афанасий упаковал в ящики и отвез в гараж к тестю.
    - Начнем жить с нуля! - объявил он жене.
    И она согласилась. А почему бы не начать, если есть такие деньги.
    - Пока поселимся за городом у Ольги.
    И с этим она согласилась, хотя в другой ситуации устроила бы скандал. Но лучше этого придумать было невозможно. Про Ольгу знали только они двое.
    Были времена, когда за студентом Афоней шла настоящая девичья охота. Он был хорош собой, воспитан, с московской пропиской, общителен и, видимо, сексуален, раз девчата кружили вокруг него. Влюбилась в него и Ольга. Они проучились год вместе, а потом она бросила археологический и поступила на юрфак. Годы шли, а она оказалась однолюбкой. Но самое печальное - она была некрасива или даже страшненькая: и фигура и её лицо были чуть ли не безобразные. Сработали какие-то ненормальные гены, потому как и отец и мать были вполне нормальные, бабушки с дедушками очаровательные, а вот единственная дочь не удалась внешне, хотя умом выделялась с детства. Отец был дипломатом и с матерью жил в Турции. Ольга окончила учебу и дослужилась до заместителя районного прокурора. Нужно сказать, что все эти годы Афанасий изредка встречался с ней и даже как-то, задумав развестись, жил у неё на даче целый месяц. Он жалел Ольгу, а она ради него была готова на все, и не раз помогала ему в кризисных ситуациях. Он редко пользовался её поддержкой, но знал, что она сделает для него все что угодно. Видимо, он оказался в её жизни самым родственным существом - так по крайней мере он сам определил её преданность. В Переделкино у её отца была дача, вот там то и задумал Афанасий спрятаться от преследователей, а те обязательно должны были объявиться - черный "мерседес" мерещился ему всюду.
    Он позвонил Ольге и попросил о встрече. Через полтора часа она ждала его на платформе в метро. Он молча взял её за руку и они катили под землей до конечной, потом он завел её в какой-то скверик, усадил на скамейку и объявил:
    - Оленька, меня преследуют бандиты. Ко мне в руки попали древние рукописи, очень необычные. Это что-то потрясающее! Но они на все способны, я знаю, они уже убили из-за этих рукописей трех человек, а может и больше. Я должен исчезнуть со своей семьей...
    - А если государству передать рукописи?
    - Но не сейчас, Оля, я должен сначала сам их изучить! Это же мой шанс.
    - Ты прав. Потом все расскажешь. У нас на даче можешь жить сколько угодно. Правда, денег у меня почти нет, но я могу продать машину.
    - У меня деньги есть. Только ни одна душа не должна знать. Я всем сказал, что мы уехали в другой город, я квартиру продал.
    - Это так опасно?
    - Это очень опасно.
    - Ну, тогда я поехала, приготовлю все. А вы когда будете?
    - Сегодня вечером.
    Афанасий уже забыл, что считал себя неудачником - чего он вообще кис и депрессировал, когда у него есть такой верный друг?
    "Жизнь - зебра, сегодня черная полоса, завтра белая", - вспомнил он, но не смог определить, белая или черная полоса у него сегодня.
    А Ольга была счастлива, наконец она ему нужна и наконец-то она сможет поучаствовать в его жизни. Детей у неё быть не могло, жила она с собакой бассетхаундом Гариком и кошкой Люсей, ездила на службу и отдавала работе всю свою энергию. И откуда знать Афоне, что он единственный шептал ей в редкие моменты близости слова, которых она ни от кого больше не слышала. Чувственный человек Афоня, и если кому отдавался, то всем существом несмотря на внешние данные, да и происходили такие интимности всегда в состоянии подпития. У женщин особая память, и есть среди них натуры такие драматичные и идеалистичные, что в огонь и в воду пойдут ради какого-нибудь романтического образа - а почему, и сами не знают...
    К вечеру семейство Афанасия прикатило в Переделкино. Здесь вышла глупая сцена. Ни у него, ни у жены не оказалось рублей, чтобы расплатиться с таксистом. Не давать же сотню долларов, пришлось занимать у Ольги.
    Дача была старая, деревянная, окруженная соснами и в соседстве с трехэтажными особняками, только что выстроенными, с такой кичливой архитектурой, что и свет не видывал.
    Комнат в доме пять, да ещё мансарда и небольшая кухня. Чемодан с бумагами Афанасий затащил на мансарду, где и решил обосноваться.
    "Все к лучшему", - думал он, глядя, как девчонки и пес Гарик бегают среди сосен. - Про Ольгу никто не знает, если и выйдут на квартиру, то решат, что мы выехали из города - и пусть себе рыщут по всей стране. Главное в Москве не появляться".
    И все правильно он учел, все рассчитал, но забыл Афанасий только одно - Земной мир действительно бывает удивительно тесен...
    Вечером, когда дети были уложены спать, он рассказывал Ольге о своих приключениях. Ей он мог довериться, но все же умолчал о мешке с деньгами.
    - Так в сундуке оказались только бумаги?
    - Нет, Оленька, на дне лежали мешочки с алмазами и приисковым золотом, ну и пачки с долларами. Я даже не знаю, на какую сумму.
    - Ни фига себе!
    - Я взял немного с собой, остальное зарыл.
    - А бумаги?
    - Бумаги здесь.
    - Ты хоть место-то запомнил? - спросила Ирина.
    Ей все не верилось, что её недотепа Афоня наконец совершил настоящий мужской поступок.
    - Нужно бы карту составить, - добавила она.
    Ему вдруг закралась мысль, что она боится - как бы с ним чего не случилось, тогда как она не будет знать, где спрятаны сокровища. С этими задними мыслями ничего не поделаешь, - сколько лет прожито вместе, сколько жертв ради друг друга принесено, а вот выскакивают гнусные подозрения из этой чертовой башки, - Афанасий свиньей себя почувствовал.
    - Я там на деревьях зарубки сделал. А ты что думаешь, прокуратура?
    Ольга жадно курила, и в полумраке её лицо было совсем необычное - эти острые скулы, темные глубокие глаза, массивный нос, тонкие губы - сейчас её внешность можно было назвать мистической, природа одарила её особой энергетикой, которая и оставила на её лице некий образ, совершенно оригинальный, не имеющий к привычным понятиям о красоте никакого отношения. Но такой её редко можно было видеть. Только дома, да ещё когда появлялся рядом Афанасий.
    Ирина была милашкой, но сейчас не чувствовала, что выглядит лучше Ольги, наоборот - в этой компании она ощущала себя бесцветной и очень уж нейтральной. А тем более, когда Ольга улыбалась, то в какой-то миг в её лице мелькало нечто совершенно на неё непохожее - словно другой человек, как вторая сущность, выказывал себя в ней. Этот эффект был очень необычным.
    - Прокуратура думает, что ты преступил закон. Способствуешь сокрытию преступления и утаиваешь от государства незаконно добытые ценности, улыбнулась она.
    - И укрываюсь от налогов! - хмыкнул Афанасий. - Ты лучше скажи: я правильно сделал, что не побежал в твою контору?
    - Кто знает, что правильнее. Время покажет. Но вот семью свою ты подверг страшному риску.
    - А что, твоя контора оградила бы мою семью, обезопасила бы?! разозлился Афанасий. - Ты ещё скажи - на этих деньгах кровь, они ворованные, я не законно-послушный идиот, с такой психологией никакого духовного общества не построить - так что ли? Есть у тебя выпить?
    Ольга принесла коньяк.
    - Ну, шлепнули бы меня под той елочкой - что имела бы семья? - Он выпил. - Все вы так - горазды других вразумлять, а что бы на моем месте ты сделала?
    - Не стала бы выкапывать.
    - Ну, значит ты просто не любопытная или трусливая.
    - Да я же тебя не обвиняю, чего ты кипятишься?
    - Еще бы ты обвиняла, то же мне - прокуроры - одна фикция. Всю страну разворовали, люди вынуждены черти чем заниматься, чтобы не сдохнуть, кроме этого чертого бизнеса ни черта не осталось!
    - Ты бы больше не пил, Афанасий, - попросила Ирина.
    Но он выпил. Он понимал, что Ольга в чем-то права, и не в том, что не нужно было выкапывать, просто все эти деньги свалились как снег на голову и были все-таки чужими. Одно дело извлечь клад столетней давности, и другое дело...
    - Слушайте, а что, если их тоже убьют, клад будет бесхозным и никаких проблем!
    - Что это с тобой, - разозлилась Ирина, - совесть заговорила? Да не будь ты такой рохлей, Афоня! Вспомни, как тебя обобрали - ни у кого совесть и не екнула, а у тебя дети!
    - Да пошли вы все!
    Афанасий опьянел. Громыхая он поднялся наверх, открыл чемодан и стал раскладывать его содержимое на диван, задумав составить опись.
    Через десять минут Ольга с Ириной услышали его дикий крик:
    - Сюда! Быстрее, поднимайтесь сюда!
    - Совсем не умеет пить, - поморщилась Ирина.
    А Ольга первая вбежала наверх.
    Афанасий держал в руках листы и смотрел так, будто его раздели догола.
    - Ни фига не понимаю! Чертовщина какая-то! Или у меня что-то со зрением?
    - А что случилось?
    - Оленька, посмотри - может, я не вижу - на этих листах ничего нет!
    - Как нет? - Ирина выхватила листы, потом перелистала все папки. - Но ведь было...
    - Может, кто-то подменил? - нашлась Ольга.
    - А в футлярах все, как было, - и Афанасий вытащил свиток из футляра. - Вот - какой-то непонятный язык, - тряс он свитком, - вот и в этом футляре все написано. Все семь свитков в порядке. А в папках белые листы.
    Он разбросал свитки и футляры, так что женщины взялись все вновь сворачивать и упаковывать.
    - Но мы же с тобой вместе смотрели - там было и по-русски написано, все было исписано, ну, скажи, Ирина!
    - Ну да, ты же мне прочел про какую-то колесницу, летящую по небу. Я даже не представляю - кто и когда подменил?
    - Слушайте, а может быть это от освещения или чернила особые? Ну, помните, как конспираторы делали? - Ольга взяла лист и поднесла его к настольной лампе. - Да и бумага здесь какая-то плотная, такой сейчас и не делают.
    - Но мы же тоже при электрическом свете читали, - возразила Ирина.
    - Ну, мало ли... Раз эти бумаги закапывали, значит, они не простые.
    - Ты права! Тут черти что может быть! А вообще-то, ребята, я что-то жутко устал. Давайте завтра посидим, подумаем. Хорошо бы узнать, что за язык на этих свитках. Ты что-нибудь придумай, Оль.
    - Давай, ложись. Придумаем.
    - Да не переживай ты, тебе и свитков хватит для того, чтобы голову сломать, - подбодрила жена.
    - А может и деньги нарисованные, а камни - стекляшки, - пьяно пошутил он.
    - Не может быть! - закричала Ирина. - Нашел над чем зубы скалить! Нажрется и как идиот становится!
    - Да пошли вы! - И Афанасий бухнулся на диван. - Завтра соберусь и уеду на Белое море, грызитесь здесь друг с другом за чье-нибудь другое мужское достоинство.
    - Кретин! - Ирина пошла вниз.
    А Ольга накрыла Афанасия одеялом, погладила по голове, он буркнул "Спасибо тебе за все" и она выключила свет.
    Спал он как убитый, натерпевшись от последних событий и всех этих фантастических метаморфоз.
    Не спалось только Ольге, она почти всю ночь просидела на крыльце и её не оставляла мысль, что случившееся с Афанасием имеет какой-то скрытый смысл, она все представляла, как он лежал под этой елью и будто сама ждала неминуемой смерти, и будто сама выкапывала этот сундук...
    Неожиданно ей пришло в голову, что сундук тот имеет какую-то связь с бумагами. Возникла аналогия с глубоководными рыбами - извлеченные на поверхность, они меняют вид и цвет, гаснут и тускнеют. Что, если эта бумага претерпевает подобные метаморфозы?
    Уже под утро она услышала шум машины. Кто-то приехал на соседнюю дачу. Она подошла к забору и заглянула в просвет между досками. Какая-то женщина и трое мужчин входили в особняк. Она никогда не видела их здесь, да, собственно, и особняк был выстроен совсем недавно. Его построили за полгода, снеся старенькую дачу одного умершего писателя. В доме засветились окна, двое мужчин скоро вышли, один уехал, а второй остался в машине.
    "Плохо будет, если и деньги с золотом окажутся бумагой и камнями", думала Ольга.
    Хотя в глубине души ей хотелось, чтобы так и случилось, тогда бы Афанасий нуждался в ней ещё больше, тогда бы он остался здесь жить, а она бы стала членом его семьи. Корыстные желания, но а почему бы нет, или ей запрещено мечтать о своем маленьком счастье?
    Она готовила завтрак, когда её испугал шепот за спиной: "Иди сюда! Только тихо!"
    Это Афанасий манил её наверх. Уже было светло, Афанасий загадочно улыбался, его волосы торчали во все стороны.
    - На! - протянул он ей печатный лист.
    Она успела прочитать предложение, когда он вырвал лист из её рук.
    - Они все исписаны. Обрати внимание - как будто писала машина или виртуоз-писарь - буковки ровненькие, одна возле одной, но без соединений, они словно выдавлены, как для слепых. Вот, пощупай!
    Действительно, пальцы ощутили выпуклости, но этот удивительный шрифт был слишком мелким, чтобы его мог разобрать слепой.
    - Это бумага словно живая, ты понимаешь?! Потрясающе! Я от волнения даже прочитать ничего не могу, меня всего колотит!
    - Я принесу тебе кофе.
    Весь день Афанасий провел за чтением непонятных текстов. Вернее, все, что он читал, было очень даже понятно и даже порой банально, но чаще всего сумбурно, прерывисто, с перескоками с одной темы на другую - безо всякой связности и логичности.
    - Вот, смотрите, - пояснял он вечером Ольге с Ириной, - здесь выписана какая-то тирада со сплошными матами в адрес какого-то Чеснокова, затем абзац и какие-то цифровые выкладки, похожие на бухгалтерский отсчет за год, затем какие-то бредовые восклицания о любви, потом слова из песни, потом стихи, потом какие-то сексуальные охи и вздохи, здесь опять сплошной мат, какой-то чертеж, а на этом листе вообще, вот, смотрите, детский рисунок, а вот на этом порнография.
    Действительно, на одном листе очень аккуратными линиями была отображена откровенная сцена совокупления.
    - А это что? - Ирина взяла лист, на котором было стократно повторено "а-ла-ла, па-па-па".
    - Ну ты же читать умеешь.
    - А здесь вот текст из "Войны и мира" Толстого, - показала Ольга.
    - Никакой логики! - развел руками Афанасий, - просто крыша едет!
    Ирина его утешила:
    - Да чего тут особенного? Какой-нибудь обычный трюк. Специальная бумага для мошенничества. Кому это принадлежало? Преступникам. Вот они и применяли какую-то технологию для с своих делишек. Заключат, к примеру какой-нибудь договор, а потом на листе вместо печатей и подписей вот эта галиматья. Ты что, фокусов никогда не видел?
    - А ты что скажешь?
    - Все возможно. Сейчас уйма неучтенных изобретений, каким-нибудь открытием мог воспользоваться кто угодно. Все эти тексты смахивают на злую шутку...
    Ольгу перебила Ирина:
    - Как бы и деньги не оказались шуткой.
    Афанасий вытащил доллары. Купюры были пересмотрены и по всем признакам не походили на фальшивые.
    - Возьми двести долларов, обменяй завтра, - попросил он Ольгу.
    Это она сделала, доллары были настоящие.
    Вечером следующего дня Афанасий вновь занялся бумагами. Он сидел наверху за столом, курил, когда пепел от сигареты упал на лист. И мгновенно текст исчез, на его месте появился новый, потом исчез и этот, возникли рисунки, потом чертежи и снова текст - все это стремительно, как на экране телемонитора. Он потер пальцем чуть заметный след от горячего пепла, подул на это место и все успокоилось, лист был белым. Он отложил его в сторону. Ему пришла в голову мысль поэкспериментировать с другими листами - испытать их водой, огнем, холодом... Взгляд его упал на отложенный белый лист и он вздрогнул. На нем была фраза:
    "Не делай этого!"
    Ему стало не по себе, он даже оглянулся по сторонам - так явственно ему показалось, что он не один. И ему как-то сразу расхотелось экспериментировать. Ночью он ворочался с боку на бок, вставал, зажигал свет, смотрел - не исчезли ли тексты. Они оставались прежними. "Не делай этого!" - читал он и снова укладывался.
    У него все крутилось в голове предположение-догадка - будто с этими листами возможно установить контакт, что есть какой-то ключ ко всей этой игре. Он вспомнил об экспериментах с растениями, которые, как оказалось, имеют некую память о тех, кто за ними ухаживал или кто их ломал. А что, если и эти листы воспроизводят какую-то особую память; отсюда весь этот текстовой хаос и всяческая белиберда.
    По-видимому, Афанасий очутился не так далеко от истины. Утром, когда он взялся за контрольный осмотр листов, оказалось, что тексты претерпели изменения. Трудно было точно определить все перемены, так как опять везде была явная галиматья, похожая на мышление матершинника-энциклопедиста-маразмата в одном лице. Но на том самом пострадавшем листе Афанасий увидел новую, почему-то потрясшую его своей значимостью фразу:
    "Женщина - самое красивое животное, а мужчина - это шанс".
    Он даже погладил этот лист за такой очаровательный тезис, потом просмотрел другие. В одном месте наткнулся:
    "Кто ты, читатель? Нужен ли ты мне? Ты хочешь простых развлечений, заманчивого сюжета, и я мог бы тебе угодить: посмешить тебя или выдавить из тебя скудную слезу. Я столько времени веселил и тешил, не переставая водить тебя вокруг главного вопроса: зачем жить? Я делал это осторожно, со вниманием относясь к твоему хрупкому сознанию. Я верил в тебя, полагая, что мы единое целое и что мои хлопоты о твоем назначении не пропадут даром. Но я глубоко разочарован в тебе и в своих попытках. Я понял, нужно писать так, будто никого нет, кроме самого себя. Нет ни людей, ни издательств, ни денег, ни признания критиков, ни славы, ни почестей. Есть только я, который хочет выразить свои желания на бумаге. Но какие они - мои желания, когда на всем белом свете лишь одно мое многоопытное "я"? Я разочарован в тебе, огромный многоголовый читатель. Со мной остался другой - внимательный, отзывчивый и чуткий - сам Я, помимо развлечений и удовольствий ищущий ответ на вопрос "зачем жить?"
    Далее неожиданно, безо всякого перехода следовало: "Нужно сходить в магазин, побриться, не забыть купить сигарет и бодрее, бодрее!!.
    "И кому это обращение? Ко мне? - гадал Афанасий, - это и есть контакт?"
    Посмотрев другие листы, он нашел вульгарные выражения, подобные тем, что пишутся в общественных туалетах на стенах и какие-то два коротеньких серых рассказа.
    "Бумага терпит, - вспомнил он умное изречение, - вот только доколе?"
    Вечером после работы приехала Ольга. Они вдвоем сидели под соснами и он делился своими наблюдениями.
    - Здорово! - сказала она. - А что, если попробовать тебе самому написать на бумаге?
    - Мне как-то это не пришло в голову.
    - Попробуй. Кстати, я выяснила про убийство у пруда. Личность одного установили - некто Годик, он же Станислав Первухин, последнее время работал в фирме Елены Сергеевны Кравченко, но она пропала, её ищут. Еще в деле фигурирует одна крутая личность, авторитет Сергей Дыба. Его группировка контролирует часть "Лужников", и два района в Москве.
    - Значит, это были они. Слушай, а в прокуратуре вы все куплены?
    Ольга не обиделась.
    - В таких делах мы ничего результативного не можем сделать, даже твое свидетельство не поможет. На таком уровне от нас ничего не зависит, куплены не мы, а чиновники в министерствах, в исполнительных структурах.
    - Извини, тебе не противно работать в такой продажной системе?
    - Почему - противно? Есть масса дел, не связанных с организованной преступностью, закон на этом уровне действует. Нельзя переделать весь мир или засеять всю землю пшеницей, но на своем участке я могу наводить порядок.
    - Под преступным присмотром?
    - Любая власть так или иначе - противник свободной личности. Ты вот не протестуешь, что есть змеи, крокодилы, болезни, землетрясения. Воспринимай криминальную власть как природное явление, имеющее различные формы и разную степень влияния на граждан. Со временем вчерашние уцелевшие бандиты станут любящими внуков дедушками и станут переживать за закон.
    - Ты хладнокровный философ! Я так не могу и я протестую, что есть землетрясения, болезни и крысы! И что человеческая жизнь похожа на дикий заповедник! Какого черта нет молочных рек и манны небесной?
    - Адресуй это господу богу, выйди на демонстрацию, вырази ему свое недовольство, - Ольга любила с ним говорить, и его идеалистичный задор как-то безболезненно входил в её реалистические представления о жизни, как бы орошая сухую землю теплым веселым дождем.
    - "Женщина - самое красивое животное, а мужчина - это шанс", процитировал он.
    - Шанс чего?
    - Спроси чего-нибудь полегче.
    - А вот ты и спроси - напиши, - посоветовала она. - Ну-ка, тихо!
    Они сидели на скамейке в пяти метрах у забора, за которым у соседей росла малина. И оттуда послышались голоса.
    - Вчера под утро соседи заехали, - прошептала Ольга.
    - Писательский участок?
    - Был. Теперь там новые плюские.
    - Какие?
    - Ну - "русский - нос плюский". Я их так называю.
    - Я пойду, пошпионю.
    - Только осторожней.
    Афанасий подкрался к забору, заглянул в щель и увидел сначала руку, обирающую спелую малину, а потом очень близко лицо красивой женщины. Она быстрыми движениями, но как-то машинально заталкивала пальцами ягоды в рот, оставаясь при этом задумчивой, будто слушала симфоническую музыку.
    Он всегда очаровывался именно таким типом женщин - с задумчивостью. Он уже знал, что это самоуглубленное выражение лица часто оказывается обманчивым, что это даже не маска, а просто плоть бывает талантливее и даровитее того, что в ней содержится. Ведь до чего бывают красивы и величественны хищные птицы, в голове у которых одна цель - найти какую-нибудь падаль. А эти киношные секс-символы, герои-любовники с породистыми головами, с волевыми и благородными выражениями лиц? Но если очень хорошенько прислушаться, то стоя рядом, можно уловить, как словно в пустом кувшине, в их головах тихонько свистит ветер, не имея никаких преград - это вселенское дыхание проносится сквозь пустые головы, не зацепившись ни за одну хотя бы мало-мальски привлекательную мысль, имеющую небанальное содержание.
    "Женщина - самое красивое животное". И ему подумалось, что в этой фразе заключен призыв к спокойному отношению к женщине, без желания унизить, а наоборот - приглашение ценить и любоваться.
    Он и полюбовался на незнакомку, вполне зрелую даму - в соломенной шляпе и ярком сарафане. Ему вспомнилось, как подростком в деревне он собирал со своей ровесницей лесную малину, как целовал эти пахнущие малиной губы и как трепетала каждая клеточка тела от неведомого предвкушения и как не удавалось сломить её сопротивление, чтобы добиться непонятно чего... Все это подростковое так на него нахлынуло, и эта женщина показалась ему такой чистой и невинной, как этот же угасающий летний вечер...
    Она махнула кому-то рукой и крикнула "Иду!" А Афанасий так и остался в состоянии влюбленности непонятно к кому - то ли к той девочке-подростку, то ли к этой женщине в соку.
    - Там какая-то роскошная дама собирала малину.
    - Красивая?
    - Да так себе. Но на телеге к ней не подъедешь.
    - Афа, - Ольга любила называть его так. - Что-то Ирина нахохленная. Ты бы повнимательнее с ней.
    - Да ну! Я с ней обо всем переговорил и предупреждал, что придется жить затворниками. Она согласилась, а теперь ей тоскливо без своей телефонной болтовни. Слава богу. что у тебя нет телефона, а то бы она не выдержала.
    И он продолжил, поведав о своих планах на будущее. Спустя какое-то время на имя Ольги можно купить квартиру, детей отдать в частную школу или лучше нанять учителей на дом, жить-поживать, никуда не высовываясь. Пару лет так пройдет и никто искать не будет. Главное, нигде не светиться с документами.
    - И тебе куплю новую машину, - закончил он. - Или откажешься от "грязных" денег?
    - Честное слово, Афа, я не знаю, как к этим деньгам... в твоем случае...
    - Ну, понятно! Я тебе обещаю, что займусь благотворительностью , и ты будешь первым адресатом. Или мне все отдать и самому бегать по Москве без штанов?
    - Не заводись, давай не будем об этом.
    Он махнул рукой и ушел в дом. Скоро с верхнего этажа раздался его крик:
    - Я же говорил, чтобы ты их не пускала наверх!
    Дети заперлись в дальней комнате, боясь его гнева.
    - Ты что, не могла проследить?! - кричал он на жену. - Они залили два листа кофе!
    - Да я уже их наказала! Я на кухне была. И чего ты орешь, как полоумный? Совсем чокнулся из-за этих дурацких бумаг!
    - Ты сама дура! У тебя нет никакого интереса, кроме тряпок и зависти к богатым идиотам! Если бы это были деньги, ты бы проследила!
    Ирина тоже завелась и заявила, что соберется и уйдет.
    - Ну, правильно, тебе наплевать на детей!
    - А тебе что ли не наплевать? Заварил эту кашу, что жизни никакой нет!
    - А какая тебе нужна жизнь? Ты бы лучше детей хоть чему-нибудь поучила. Ну как ты хочешь жить? Ты когда последнюю книжку читала? У тебя в голове один мусор и вся эта блажь о красивой жизни! Умрем мы, понимаешь, все умрем! Ни черта с собой не возьмешь!
    - А ты что возьмешь? Свое охаивание всех и вся? Что у тебя-то есть?
    И Афанасий разом остыл.
    - Да пошли вы все! - по инерции ругнулся он и обреченно поднялся наверх.
    Следы от кофе уже просохли, листы чуть съежились и от вида бурых пятен ему стало плохо. Он чуть не заплакал. У него действительно ничего не было. А что он мог? Жизнь - как марафон - нет времени остановиться. Или как прыжок в пропасть - не за что ухватиться. И все, словно беспризорники, не знающие "зачем жить".
    Он взял ручку и написал на листе:
    "Кто ты? Ответь."
    Подождал, но ничего не произошло.
    Внизу Ольга успокаивала Ирину, потом поднялась наверх.
    - Слушай, нужно купить всем велосипеды, летний бассейн, знаешь, такой надувной, и всяческие летние прибамбасы. Давай деньги.
    Он дал.
    - Только насколько времени это её утешит? - ухмыльнулся он.
    Она не ответила.
    - Завтра с утра я все куплю.
    - Лучше бы ты ей купила надувного Шварцнеггера.
    - Очень остроумно. А что это лист такой пятнистый?
    С листами, залитыми кофе, произошли изменения. На них появился узор, напоминающий водяные денежные знаки, получилось так, будто листы равномерно распределили коричневый цвет по всей поверхности, создав из него блеклый кружевной орнамент.
    - Красиво и ничего страшного. Стоило так беситься.
    Он вырвал у неё лист.
    - Моя запись пропала!
    - А что ты написал?
    - Забыл! - хлопнул он себя по лбу. - Одну фразу или две? Какой-то вопрос задавал.
    - Вспомнишь. Пойду вниз.
    - Да посиди.
    - Пойду на улицу с девчонками, а то они там наревелись.
    - Вот как с вами общаться? Тут можно сказать фантастическое таинственное явление, а ты тоже о какой-то ерунде думаешь!
    - А ты о чем думал, когда увидел женщину в малине? - она понимающе усмехнулась и ушла.
    В этот вечер с листами ничего не произошло. Правда, в какой-то момент ему показалось, что на одном листке проявился какой-то портрет, но он не был уверен, что это ему не почудилось из-за узорчатости пятен.
    Он то складывал листы в папки, то снова вытаскивал и изучал их, потом догадался их пересчитать. И получилось 665. Вспомнилась библейская цифра 666, считающаяся дьявольским знаком. Афанасий знал о множестве учений, и в каждом находилось что-нибудь традиционно-предрассудительное - какой-нибудь пустяк, которому придавалось огромное трепетное значение. Но, к примеру, человечество пережило 666 год безо всяких особых катаклизмов, как любой другой. И почему не 888 или 111, 555. Ляпнет кто-нибудь ерунду, и поколения носятся с этой глупостью, полагая, что раз это задержалось в истории, значит, так оно и есть, значит, это важно и незыблемо. Да и кто это выдумал - одно племя из тысяч! А у других племен были свои боги, свои цифры и значения. Одни религиозные представления вытеснили зачатки или основы иных, но ни одна религия не ответила на главный вопрос: "зачем жить?" Так считал Афанасий. Он полагал, что есть нечто тайное над человеком, и некоторые религии определили это нечто, но всего лишь образно, не имея возможности увидеть это нечто наглядно. Но, в основном, все религиозные образы сродни беспредельным фантазиям древних - о черепахах, на которых покоится земля, о крае света, за которым следует пропасть. Более зрелые образы появились, когда человек начал выстраивать представление о мире, исходя из собственного "я", ставя себя в центр мироздания. И теперь каждый волен создать свою собственную религию, а не примыкать к готовенькому. Каждый волен трактовать старые образы и определять новые.
    Афанасий был поглощен этими мыслями весь вечер. Давно он столько не размышлял на такие темы. Занятия торговлей убедили его, что нельзя одновременно заниматься бизнесом и поисками смысла и назначения жизни.
    И вот теперь он ощущал боль в висках и затылке, будто мозги отходили от наркоза и в них с трудом начинала пульсировать мысль. Порой ему казалось, что определи он сейчас какую-то истину, и мир расколется на части, ибо незачем ему больше будет стоять. Но он и представить не мог , сколько человеческих судеб было потрачено на решение главного вопроса: Зачем? И только через несколько дней он осознал это.
    Эти несколько дней были прожиты весело и активно. Ольга привезла и велосипеды, и бассейн, и качели. Погода стояла жаркая. Детвора не выходила из воды, все загорали, ели овощи и фрукты - лучшего отдыха и не придумаешь.
    Глядя на эту идиллию, Афанасий думал, что самое хитроумное искушение это сама жизнь со всеми удовольствиями - наслаждениями. В этом смысле самые искусившиеся - это животные, лакомящиеся травой или друг другом и греющиеся на солнышке. Человек же имеет свободу дерзаний. "Мужчина - это шанс", - не забывал он. И до поздней ночи засиживался над текстами, поздно вставал и снова брался просматривать и изучать листы. Он перестал делиться своими наблюдениями с Ольгой и Ириной, боясь спугнуть вереницу догадок и предположений.
    Он определил, что тексты появляются и исчезают с любой периодичностью: иногда через восемь часов, иногда через два. Возможно какую-то закономерность и можно было бы высчитать, но для этого потребовалось бы уйма времени. Еще он отметил, что листы делятся на как бы "серьезные" и "несерьезные". Последние содержали поток разнообразнейших бытовых тем или суждений, хозяйственно-политическо-экономическо-житейского порядка с подходящей для этого уровня лексикой. К "несерьезным" можно было отнести и листы жалобные - это были восклицания, вздохи и охи, отрывки переживаний, эмоций и мелких чувств,и листы с шальными рисунками и цифровыми бухгалтерскими высчетами.
    К "серьезным" Афанасий отнес заумные схемы и графики, часто без каких-либо сопутствующих разъяснений, зарисовки местности, тексты, похожие на статьи, обрывки рассуждений о жизни, исторические и художественные тексты и мысли как бы льющиеся потоком.
    Правда, получилось так, что со временем часть "серьезных" листов перекочевала в стопку "несерьезных" и наоборот. Вообще-то весь этот океан являющейся и исчезающей информации напоминал Афанасию всемирную компьютерную связь, непонятно к чему подключенную и как действующую. У него была мысль, что листы заряжены многослойной текстовой информацией и просто периодически выдают все, что в них заложено. Они не очень-то походили на обычную или даже сверхкачественную бумагу, но по всем признакам были бумажными и обычными.
    А на третью ночь он понял, что имеет дело не с замкнутой на определенной программе системе. Во-первых, он вычислил один лист, на котором периодически появлялись два слова "память" и "желание" и больше ничего. Затем был лист, где постоянно проходила вереница имен и фамилий, все время новых и новых. Иных текстов на этих листах не появлялось. Был ещё лист, всегда остающийся чистым. Но самое неожиданное выдавали листы, залитые кофе, среди которых был и обоженный горячим пеплом. Они воспроизводили единый текст, логически связанный, даже с переносами. В то время, как на других листах текст мог начинаться и обрываться на полуслове и больше нигде не продолжался. Были и другие наблюдения, но Афанасий перестал их отслеживать, ибо успевал только читать и размышлять над тремя листами. Их текст заставил его многое вспомнить.
    Он даже пытался записывать все, что его стало волновать, или же воспроизводил по памяти прочитанное...
    Глава четвертая, в которой изложено, как Афанасий
    выписал конспект текста, проявленного и исчезнувшего
    на трех листах, залитых кофе, как установил
    "контакт", как с удовольствием попарился
    в баньке, как сделал несколько невообразимых
    открытий и как прогремел соседский салют.
    "Порой я очень устаю от тебя, бедный читатель. Как ты меня достал! Ты совсем распустился, расслабился и требуешь всяческой галиматьи. Постыдись! Ты словно хомут на моей двужильной шее! Дай мне поговорить, о чем наболело. Дай мне чихнуть на интересы горе-издателей.
    В начале ХХ века Россия накопила гигантский экономический и человеческий потенциал. Это была самая богатая страна в мире и к концу двадцатого века дураки должны были оказаться внизу, талантливые посредине, а хозяйственные наверху, вся Сибирь и весь Дальний Восток были бы испещрены шоссейными дорогами, с материка на Сахалин было бы перекинуто несколько удобных мостов, всюду бы процветали богатые города, и многие из них были бы не хуже столицы. Россияне ездили бы по всему миру, иностранцы бы говорили им с завистью вслед: "О, эти богатые русские!"
    Но Россию разграбили и завоевали. Боялись именно такого варианта её развития и процветания.
    Был кризис власти, была война, должны были смениться формы управления. И любому свободному историку понятно, какие силы завоевали Россию и во что они её превратили.
    Были уничтожены и изгнаны хозяйственники, ученые, предприниматели, интеллигенты, словом, была удалена порядочная часть мозгового вещества России.
    И кто же эту операцию произвел? Откуда взялись эти "предприимчивые" силы?
    Здесь нужно уяснить, что я далек от обвинений и все случившееся рассматриваю, как факт. Это только русскими не исследовано - что с ними и кто сотворил. Иноземные историки давно знают, что власть в России была захвачена выходцами из еврейских слоев. Это только здешние историки зачем-то стыдливо молчат об этом, забыв, что была действительно февральская революция и были отречение от власти и законное Временное Правительство, а затем затеялся преступный заговор, совершен переворот, захвачена, словно во враждебной державе, власть и установлена диктатура - вот и все. Все остальное от лукавого и вся история коммунистов - сокрытие и заштриховывание этого преступного происшествия.
    Если кому-то непонятно, то пусть возьмет списки революционеров до переворота и выяснит - какой процент выходцев из евреев был тогда и какой процент их же составлял верхние слои управления после переворота. И все они, говоря "современным" языком, были "отморозками"(т.е. и не евреями даже, ибо еврей - это Тора и следование её предписаниям, а действительно выходцами из евреев), беспринципными зомбированными типчиками-живчиками, стравливающими людей, распоряжающимися миллионами жизней (словно это не люди, а поголовье животных), требующие расстрелов всех и вся и своих же так называемых соратников, а затем трясущиеся от страха за собственные ворованные должности и гаденькие жизни, молящие о пощаде.
    Эти люди никогда не понимали Россию и им была чужда её самобытность. Они до сих пор хотят уровнять весь мир, сделать его асфальтовым, таким, как пластмассовая Америка.
    Кому-то покажется, что я пишу с ненавистью. Да бросьте вы эти подкопы! Я пишу об обычном заговоре, о еврейской мафии, как кто-то исследует итальянскую, узбекскую, пигмейскую.
    У меня есть лишь раздражение, потому что не трудно предвидеть, как ополчится эта же мафия на мои суждения. "Еврейский народ - страдалец, его не трожь" - закричат "правозащитники". Известная казуистика. Как будто поляки, цыгане, беларуссы, украинцы и русские не страдальцы. Выбив дворянство и интеллигенцию, уничтожив оппозицию, еврейская власть открыла дорогу своим соплеменникам к управлению страной, и не только к экономическому, но и к культурному. Случилось самое ужасное - функции дворянства, интеллигенции, купечества и художников прибрали к рукам выходцы из евреев. Они заселили Петербург и Москву и стали "учителями" и "хозяевами" России. Удивителен их баламутный характер. Они хотят поспеть везде и всюду, беспрерывно создают против друг друга объединения и группировки, перехватывают идеи, натравливают один на другого, предают своих же, с мгновенностью, словно осьминоги, меняют убеждения на противоположные, ищут врагов и требуют расправы, снуют в "культуре" и выделываются в "искусстве", успевая при этом накапливать деньжата и драгоценности, и при их малочисленности кажется, что везде и всюду только они - самые умные и талантливые. Как будто ещё вчера не было Мамонтовых, Морозовых, многочисленного хваткого купечества, Тютчева и Гончарова, Чайковского и Репина. Нет, нужно добить последних поэтов России, дабы переиначить всем мозги так, чтобы они, выходцы, сами стали первыми и правыми. Так уходила в катакомбы русская идея. Так затаилась русская душа.
    Ни Петр Первый, ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Гоголь, ни Достоевский не имели стопроцентной русской крови. Но они не сбивались в стаи, не создавали кланов по национальному признаку и потому они и оставались русскими, не желающими кривляться на виду у всех. Бесспорно, что есть среди и русских евреев люди с принципами, брезгующие входить во все эти псевдо-культурные тусовки. И какая же глубокая тоска в глазах у этих редких представителей реликтового народа! И они все прекрасно понимают. И они не станут тупо обзывать меня антисемитом. Зачем? Они лишь возразят - что были Мандельштам, Бабель, бедный Левитан, Саша Черный, Шостакович, Пастернак, Высоцкий, множество талантов-полукровок, и те же правозащитники-евреи расшатали то, что затеяли их предшественники. Мне бы не хотелось вступать в спор с этими русскими представителями еврейского народа, т.е. с давно русскими людьми. И дело даже не во вкусах и предубеждениях. Все эти имена и их судьбы интересны как эксперимент, как попытка овладеть русскими достижениями и ценностями. Но по моим знаниям и по моим убеждениям - это все-таки не в ту сторону. Это, для сравнения, как современная архитектура Кувейта - с механическим использованием традиции - иногда выходит красиво и впечатляюще, но не более.
    К беглому примеру, Пастернак мне кажется переложением Бунина, его пространным переводом, то же Шостакович - искусственен, вторичен, ненатурален. Все они, неплохие люди, талантливые импровизаторы, но хороших людей хватает, а такого уровня таланта не достаточно, чтобы войти в сердцевину души любой нации. Но желание войти огромно. Но здесь нужно время, чтобы одна кровь совместилась с другой. А кровь есть кровь, и кому неизвестно, что есть разные её группы, резусы и все остальное. Эти таланты скользят по поверхности, иногда очень ярко отражают солнечные лучи, привлекая к себе внимание и вызывая бурную эмоцию, но они не проникают вглубь океана нации, где непривычное для них давление и иные условия развития. Такие же национальные глубины и в Англии, и в Германии, а в Америке и глубин ещё никаких нет, потому там и литература, и искусство представляют в основном продажную ценность.
    Итак, в России при малочисленном количестве выходцев из евреев мы видим их в таком тусовочном масштабе, что обыватель искренне считает, что они самые талантливые и умные, что русские ленивы и завистливы, что слухи о русской идее преувеличены и что дочерей лучше выдавать замуж за евреев. Да ради бога! Обыватель бессмертен и хвала ему, что не теряет рассудок и свой здравый смысл, несмотря ни на какие колотушки и даже биение железным прутом по голове. Он, этот умница-обыватель, приносит громадную пользу и что бы я про него не написал - до него все равно не дойдет - уметь складывать буквы в слова - это ещё не значит научиться читать. Сочинитель сочиняет для сочинителя - у него уже давно нет иллюзий, будто всякий верующий читал Библию или хотя бы Мишель де Гельдерода.
    Бурная животная энергия не есть художественный талант, выдавливание из обывателя пусть и "положительных" эмоций - это ещё не творчество. Любознательная, ищущая, пытливая русская душа ушла в катакомбное творчество. Дети, внуки выходцев из евреев и их отцы и деды празднуют победу и выступают как "сливки общества". Большая часть театров, издательств, газет, журналов и телевидение принадлежат им. С помощью средств массовой информации они и обозначают, что ценно, а что нет. Их торжество похоже на пир во время чумы. Они заказывают музыку и ополчаются на всякого, кого нельзя приручить. Большая часть населения дезориентирована ими и поклоняется тому, чем её кормят с помощью телевидения и газет. Они те же нео-коммунистические учителя русских, будто не было ни Вл.Соловьева, ни М.Булгакова, ни Федорова, ни Даниила Андреева, ни Льва Гумилева. Они возвели в культ актеров, режиссеров, ведущих телепрограмм и празднуют юбилеи только своих представителей, и вот уже какой-то виолончелист становится семи пядей во лбу, а какой-нибудь узнаваемо-горластый актер мудрецом России. И повсюду чудовищный паразитизм еврейского клана. И не выпутаться России из этих сетей, пока они празднуют свою победу, пока в их руках остается диктатура массовой информации. Можно сказать, что они украли ХХ век у России и зомбировали её население в свою денежную пользу. Никакое монгольское иго, ни собственные казнокрады, ни войны не нанесли России большего урона и не могли так оболванить и обобрать россиян, как это сделала горстка выходцев из евреев. И они продолжают и продолжают проникать во все властные структуры, и все это здорово напоминает растение-паразит, сосет соки из огромного дерева и цветет на его верхних ветвях.
    Они навязали России свои ценности, свое мировоззрение и свою психологию вездесущего рвачества. Уже и многие русские подражают их характеру (менталитету, если хотите). И ни о каком возрождении нельзя говорить, не понимая, кто управляет страной на самом деле. Для них нет России, для них есть только их Москва, все так же сосущая соки из провинций. Для них есть беспрерывное столичное шоу, вакханалия ночной и тусовочной жизни - им все равно - если здесь все пойдет прахом - у них есть путь к отступлению - они давно привычно и обреченно сидят на чемоданах".
    На этом месте текст закончился. Афанасий отразил его практически дословно и долго осмысливал содержание. Это не было бытовым обывательским антисемитизмом, но написано от горячего чувства.
    - А что, - рассуждал он, прочитав девчатам запись, - крестьян-евреев нет, рабочих практически тоже, все они шустрят на непыльной работе, телевидение в их руках и, конечно, получается, что любой дурак, а они умные.
    - Ну и пусть бы свой ум проявляли в Израиле, что-то там особой культуры не замечается.
    - А во мне четверть еврейской крови, - хладнокровно сказала вдруг Ольга - у моей матери половина...
    - Но ты же не состоишь в еврейском клане, - поторопилась Ирина.
    - И ты же не станешь отрицать, - добавил Афанасий, - что существует еврейская мафия на телевидении и в культуре?
    - Не стану. Но я как-то думала об этом. В том смысле - почему именно Россия оказалась полигоном, почему она принесла в жертву свои духовные ценности? Ведь она оказалась как бы распятой на кресте - и это похоже на искупление грехов за всех, за те же тысячелетние гонения на евреев. Другого я не смогла найти, чтобы объяснить всю эту катастрофу.
    У Ирины была особенность - при всем своем равнодушии к историческим процессам, её легко можно было завести на политические темы:
    - Но что теперь-то делать? Как избавиться от их клана? Они же родились здесь - это как бы диаспора, они уже сто лет в Москве. Что, посадить их на пароходы и отправить в Израиль? Весь мир заголосит. Ведь не будут же ходить по театрам и говорить режиссерам - собирайтесь, завтра вы едите в Израиль? Что делать-то? Ждать, когда они ассимилируют полностью?
    - Они не ассимилируют. Теперь самому Израилю выгодно иметь здесь этот клан. Неизвестно, какие у них планы.
    - Но что делать-то?
    - Мне кажется, - продолжал Афанасий, - что дело идет к погромам или к террактам. Они же действительно резвятся, как безумные. У них крыша поехала и тормоза отказали. Они всегда, как соберутся вместе, так и вызывают огонь на себя. Если бы у них в Израиле не было враждебного окружения, они бы и там гражданскую войну устроили. Не зря у них ни при что ни за что Каин Авеля замочил.
    - Он обиделся, что Господь принял дары Авеля, а его нет, - пояснила Ольга.
    - Зависть его точила. Вот и в России они устроили переворот из-за зависти и друг друга предавали из-за зависти.
    - Но что делать-то? - не успокаивалась Ирина. - Может, нужно объединяться не евреям?
    - Да угомонись ты! Ляжешь спать и все забудешь. Объединишь тут вас! Это нужно создавать нееврейские газеты, нееврейское телевидение, конкурировать с ними. А русские не будут этого делать, мы способны только на бунт. А пока - каждый за себя.
    Они ещё повспоминали, как немцы пригнали в Россию вагон с "выходцами", поспорили о Шостаковиче, Пастернаке и Бродском. А потом как-то разом устали и замолчали. Ну, баламутят Россию евреи, разворовывают чиновники, ну, устроили они себе праздник и промывают мозги населению - всем мало мыслящим это понятно. И что? Что от этого знания меняется? Все то же тяжелейшее ощущение безысходности. Но Афанасий почти физически ощущал боль за истерзанную Россию, у него даже возникла мысль послать статью в газеты, с желанием "раскрыть людям глаза", и может быть, он бы на это решился, если бы на том самом чистом листе впервые не появилась уже знакомая фраза: "Не делай этого!"
    Но на этот раз она его не испугала, а немного раздразнила. Он взял и написал чуть ниже:
    "Меня зовут Афанасий, а ты кто?"
    Лист "помолчал", и вдруг всплыли слова:
    "Где ты находишься?"
    Вопрос озадачил его. Это был уже явный контакт, но с кем?
    "Планета Земля. Страна Россия", - написал он и хотел было уточнить место в России, но решил повременить и спросил:
    "А ты где?"
    Лист "молчал" минуты три. Потом выдал:
    "Мы можем встретиться. Назначь время и место. Не бойся."
    "Я не боюсь. Но кто ты? Человек?"
    "Все узнаешь при встрече."
    "Зачем она нужна?"
    "Чтобы тебе помочь."
    "У меня все нормально."
    "Ты в опасности."
    "Что мне угрожает?"
    "Узнаешь при встрече."
    И вот это настойчивое желание выманить на встречу, Афанасия очень насторожило. Кто бы ни был этот контактер, но на инопланетянина он явно не тянул. Скорее всего это мог быть кто-то, имеющий отношение к листам и желающий их вернуть.
    Афанасия не волновал технический вопрос: каким образом налажен контакт? Зато он понял, что его местонахождение листы не выказывают, и он написал:
    "Должен получить исчерпывающую информацию о вас".
    "Хорошо. Завтра. Просьба: ни в коем случае не писать на других листах. Это опасно для вас."
    Об этом контакте он не стал рассказывать. Ольга была на работе, а с Ириной ему общаться не хотелось. Она и воспринимала эти загадочные листы как какую-то техническую игрушку типа компьютера и не понимала волнений Афанасия.
    "Скорее всего - это человек. Каким-то способом он передает текст. Значит, он имел отношение к сундуку. Он предупреждает меня об опасности, но скорее всего он боится, что я ещё что-то узнаю, можно назначить встречу в таком месте, чтобы Ольга могла посмотреть на него".
    А между тем на "кофейных" листах появился новый текст. Афанасий принялся было его читать, как услышал женский голос:
    - Есть кто-нибудь? Хозяева!
    Ирина с детьми, видимо, спали после обеда в дальней комнате. Он выглянул в окно и сразу же узнал женщину из малины. Она смотрела на него снизу вверх и улыбалась.
    - Так это вы, загадочный сосед? У вас наверху до поздней ночи горит свет, а я, знаете, тоже ночная птица.
    - Я сейчас спущусь, - и он побыстрее, боясь, что она войдет в дом, поспешил на улицу.
    - Мы только что въехали. Вот, знакомлюсь с соседями. Меня зовут Леной.
    - Афанасий. - сказал он краснея, - рад познакомиться.
    - Вы, наверное, писатель?
    - Да нет, я так... Вообще-то, я археолог.
    - Очень интересно. А девочки - это ваши дети? Я смотрю, вы тут очень весело проводите время, - и она кивнула на бассейн. - Все время слышен смех. Ой, какой песик!
    Это Гарик вышел из дому и равнодушно смотрел на гостью.
    - А где дети?
    - Они спят.
    - Вы извините, я могла их разбудить. Знаете что, у нас на участке есть баня, настоящая, с парилкой. Можете мыться и париться, когда захотите. У вас же нет горячей воды? Это проблема, когда дети. Приходите в любое время, я всех приглашаю. Знаете, вот слева от нас живет известный писатель, он ищет, с кем попариться. Не составите ли ему компанию? Правда, я не читала ни одной его книги, но он подарил мне три. Сиплярский - не слышали?
    - Нет.
    - Но это все равно, познакомитесь. И, может быть, расскажите о ваших занятиях. Я так бы хотела узнать, чем занимаются современные археологи. Я очень любопытная!
    Нельзя было сказать, что она кокетничала, ей этого и не нужно было делать - она знала, что и без того привлекает к себе внимание мужчин, а было очевидно, что она хочет не просто привлечь, но и узнать человека, как можно быстрее. Ее глаза старались ухватить психологическое состояние Афанасия, нащупать его сильные и слабые стороны. Отсюда в её лице было это несоответствие - слова проговаривались с одним чувством, а глаза смотрели не то, чтобы холодно, а эдак - себе на уме...
    - Спасибо... за приглашение. Я скажу жене. Это очень кстати.
    - А я вам крикну через забор, когда придет Сиплярский, хорошо? Ну, ладно, пойду дальше знакомиться.
    И она в своем тонком сарафане поплыла к калитке.
    "Не отказался бы ты с ней собирать малину!" - сказал кто-то в голове у Афанасия.
    Этот "кто-то" всегда старался все опошлить и был ещё тем умником. Стоило с ним войти в диалог, и он живо прокручивал эротические сюжеты. А эта Лена совсем не походила на сексуально озабоченную, просто, наверное, не может жить без общества.
    Он не успел зайти в дом, когда появилась Ольга.
    - Чего она хотела?
    - Ходит, знакомится, приглашала детей мыть в бане.
    - Смотри сам. Только откуда у неё такие хоромы?
    Он рассмеялся.
    - Ты судишь о людях с прокурорских позиций. Она же красивая женщина, у нее, наверное, богатый любовник.
    - Вот-вот, как бы тебе не наткнуться на её богатых знакомых.
    - Да я не собираюсь ни с кем знакомиться, - неуверенно сказал он.
    - Ну-ну.
    - Слушай, я же сегодня установил контакт!
    И он рассказал о диалоге. Самое вероятное, предположил он, у кого-то в руках осталось некое средство подключения к одному из листов. Но этот некто может тоже оказаться бандитом, что скорее всего - раз он первым делом взялся выяснять местонахождение и упорно добивался встречи.
    - Электронная она что ли... - как-то недовольно отреагировала Ольга.
    - Бумага что ли?
    - Еще запеленгуют, Афа, ты все хорошенько обдумай, прежде чем продолжать этот контакт.
    Но в этот день Афанасию не пришлось как следует обдумать контакт. Он все боялся, что соседка позовет его, но неожиданно нарисовался сам Сиплярский Александр Антонович - лет пятидесяти, крепкого телосложения, улыбчивый и болтливый.
    - Ваша соседка сказала, что вы любите париться и сосватала мне вас в напарники. В баньке уже все готово, и вы не думайте отказываться - нужно дружить и общаться, а не сидеть в своих медвежьих углах. Баня - святое дело на Руси, и грех не составить компанию. Тем паче, сегодня Суббота.
    - Да иди, не отстанет ведь, - шепнула Ольга.
    - Только не напейся, - напутствовала Ирина.
    - Ничего себе у неё дачка, да? - болтал Сиплярский, - вы ещё внутри не были? Тогда держитесь!
    Но Афанасия нельзя было удивить роскошью, он был к ней равнодушен. Все в этом особняке было как в музее - каждый предмет представлял ценность и был выставлен словно на обозрение.
    Они чуток подождали, пока по лестнице в холл к ним спустилась хозяйка.
    - Не перестаю любоваться Вами! - во всю улыбался Сиплярский. - Да и все Переделкино не сводит с Вас глаз. Меня уже все замучили - кто эта красавица? Тут же все друг за другом шпионят и прячутся за высокими заборами. А Вы не такая!
    - Да я просто общительная и праздная. А здесь люди занятые, все в грезах, вдохновленные.
    - Да что Вы! Здесь одни старперы, да и самих писателей осталось мало, богачи понаехали. Переделили Переделкино.
    - Афанасий, Вы не сердитесь, что я Вас отвлекла от дел?
    Он подумал, что вероятно она его ровесница, ну, может, на два-три года старше, а почему-то было чувство, будто он подросток, а она зрелая женщина.
    - Сержусь, - ответил он, - но давно не парился.
    - Ну, тогда вы меня быстро простите. Вот эта дверь ведет в баню. Вы, Александр, все знаете, так что - вперед!
    - Извините, что Вас оставляем и не берем с собой! - пошутил Сиплярский.
    - За это вам придется после бани со мной отужинать.
    - С превеликим удовольствием, хозяйка Медной горы.
    В баню можно было попасть из дома и с улицы, и в ней было просто замечательно. Банные запахи, горячая печка, рукавицы, шапки, веники...
    - Ну что, сначала пропотеем? - Сиплярский открыл заслонку и плеснул ковшичком на раскаленные камни. - Хороша баба! Так бы и трахнул её от души. Но хитрая! От скуки изнывает, говорит. Больше трахаться надо, скучно не будет. Они уже не знают, чего им нужно. По-моему, она на тебя глаз положила. Но ты смотри, а то явится бритоголовый - и отрежет яйца.
    - А чего мне смотреть? Брось ты!
    - А я бы трахнул! Но, знаешь, она не шибко этим озабочена, я это за версту чую. Красивые бабы фригидны. Ее трахают раз в месяц и ей большего не надо. Я вот только не пойму - она говорит, что не хозяйка, но на простую любовницу не похожа. Тут я видел - наезжали раз к ней на иномарках. Баба расфуфыренная и три мужика с глазами зыркающими. Но с ней очень почтительно, чего-то ей там привезли, она с бабой потрепалась, поцеловались и уехали. Я сейчас вещь про новых русских пишу, вот хочу через неё сведений подчерпнуть, пообщаться, а там глядишь и трахнул бы!
    - Слушай, а что, с возрастом желание у тебя не уменьшилось?
    - Да нет, оно как-то волнами. Дней десять могу из постели вообще не вылезать, а потом пореже. А раньше более стабильно было. У меня дядька, я с ним живу в его дачке - так ему восемьдесят, так он до сих пор онанирует. Да! Я ему тут даже порнушку подарил, на, говорю, хватит воображение эксплуатировать. Но, говорит, тяжело. И я замечаю, перетрахаешься - и упадок сил. А в молодости наоборот - слезешь с неё и ещё бодрее себя чувствуешь. Ты что это?
    Афанасий взял ковш и открыл дверцу.
    - Подкинуть хочу. Пора париться.
    - Э, нет, я пойду остыну.
    - Так мы ещё не начинали париться.
    - Да какой из меня парильщик. Ты давай, а я потом ещё погреюсь, - и Сиплярский сбежал.
    - Ну хрен с тобой! - Афанасий подкинул так, что волна пара со свистом выскочила из печи и ударилась о стену. Сразу же заработал веником, покрикивал и постанывал. Очень отчетливо всплыли картины, как мальчишкой ходили с отцом в общественные парилки.
    Болтовня Сиплярского совсем не раздражала его, даже импонировало, что он такой открытый и простой, хотя и какой-никакой писатель, и не воображает из себя невесть кого. Открытый человек - давно редкость. Впрочем, чего такого Сиплярский открывает, может, это у него такая манера, такой имидж, чтобы наоборот - спрятаться за болтовней.
    "Черт возьми! Да он, наверное, еврейских кровей!" - Афанасий окатил себя холодной водой и выскочил в раздевалку.
    - Ну ты силен! Пиво будешь? Я уже бутылочку уговорил. Тут в холодильнике всякое.
    - Давай.
    - Вот иметь такой дом, счет в банке - и живи себе хоть сто лет. Александр Антонович вытянул ноги, полулежал и приветливо улыбался Афанасию. - Тебе-то на жизнь хватает? Она говорила, ты архитектор?
    - Кому сейчас хватает?
    - Не скажи, таких, как наша соседка , - тысячи.
    - А ты думаешь, им сладко живется? Они же как партизаны - того и гляди - каратели придут, не отсюда, так оттуда. - Полбутылки пива ударили Афанасию в голову. - Вот недавно читал одну статью про еврейскую мафию, как они захватили власть в России и до сих пор ею управляют. Так ли это?
    - Совершенно верно. В Европе и в Америке во властных структурах полно евреев. Евреи умеют делать деньги, они очень социально активны и их приучили держать нос по ветру. У меня у самого еврейские корни. В моем роду кого только не было. Половину расстреляли, половина в НКВД служила, их дети стали и невозвращенцами, и правозащитниками, кто-то разбогател, кто-то стал знаменитостью. А что до еврейской мафии... Тут несколько соображений.
    - Пойдем в парную.
    - Ну, пойдем. Только я внизу посижу, вот ещё пивца попью, на полок не полезу.
    Афанасий парился, а Сиплярский продолжал:
    - Конечно, евреи раздражают всех своей предприимчивостью и желанием управлять. Но, во-первых, не будь их, нашлись бы другие. В России, допустим, те же кавказцы или хохлы. В Америке итальянцы или мексиканцы. И во-вторых, если бы русские хотели действительно иметь власть без евреев, то кто им мешает? Значит, не созрели, вон коммунисты, против еврейства, а сами еврейским основоположникам марксизма-ленинизма поклоняются. Да и православие и вообще - христианство поклоняется Ветхому Завету, еврейской истории и еврейским пророкам. По-моему, глупее не придумаешь. Здесь любовь-ненависть - с одной стороны евреями восхищаются, а с другой их боятся и ненавидят. Но теперь поезд ушел.
    - Почему это?
    - Теперь евреи ощутили вкус власти и получили как бы подтверждение, что они избраны управлять миром. Теперь это уже всемирный заговор, который накликали. Его не было, но так все хотели, чтобы он был , - вот и получили.
    - Окати меня из шланга, - и Афанасий фыркал и покрякивал под струями холодной воды, и снова взялся за веник. - Всю русскую культуру похерили, напомнил он.
    - Да сколько было этих культур, сколько ещё будет! Вот мы с тобой говорим, паримся, пьем пиво, общаемся с женщинами, работаем - это тоже культура.
    Из бани они вышли уже навеселе.
    - Ой, какой у Вас красный нос! - рассмеялась Лена.
    - Да он просто зверь в парилке.
    - Теперь все на веранду, за стол! - командовала она. - Я знаю, как хочется поесть после бани.
    Афанасий пил холодную водку, закусывал и совсем уже не слушал Сиплярского, который рассказывал то анекдоты про "новых русских", то о судьбах переделкинских дач. Потом Елена спросила Афанасия о его занятиях археологией.
    - Да, собственно, я несостоявшийся археолог. Практики было мало. Вот собираюсь в экспедицию, - зачем-то соврал он.
    - Да, - задумчиво сказала Елена, - земля хранит много тайн. Я знала одного человека, к нему в руки попали древние предметы, так вот, он утверждал, что с их помощью можно осуществить любое желание.
    - Любое? Уж не стал ли он президентом или нефтяным магнатом? - смеялся Сиплярский.
    - Да, он стал богатым и все ему было нипочем, пока эти вещи не пропали. Но он был глуп, он даже не смог воспользоваться беспредельными возможностями.
    Афанасия так и распирало от желания поведать о говорящей бумаге, но хозяйка разгорячилась - видно насиделась в одиночестве без собеседников. Да и водочка свою работу сделала.
    - Все это чушь - богатство, государственная власть! Есть властитель мира, есть сила, играющая судьбами людей и историей человечества. Куда там вашим евреям - их власть может рухнуть в одно мгновение!
    Сиплярский украдкой подмигнул Афанасию, и до того дошло: с чего это она заговорила о евреях?
    - Вы проницательная женщина! - восхитился Александр Антонович, - я вообще больше доверяю женской природе, мужчины путаные, тьфу ты! - путаны, путаники, путники, беспутные. Что-то запутался! А хорошо сидим, господа! Я приглашаю вас на танец!
    Он подошел и попытался взять её за руку.
    - Подождите! - она резко отдернула руку, и они убедились, что имеют дело с властной женщиной, - Сядьте! Что за манера - уходить от серьезных тем! Давайте поговорим о главном!
    - О главном? - виновато переспросил Сиплярский и сел на место.
    А у Афанасия в пьяной голове ярко вспыхнуло - как будто что-то до ужаса знакомое, нечто уже пережитое почудилось ему в её властном голосе. Но он уже был основательно пьян, чтобы проанализировать свои воспоминания.
    - Вот зачем вы живете, Сиплярский?
    - Я такие разборки не люблю, - поморщился он. - Да и зачем вам, красивой женщине, задаваться философией? Наслаждайтесь жизнью или родите ребенка, оставьте эти вопросы для кабинетных ученых.
    - Ребенок у меня есть, жизнью я наслаждалась побольше вашего - если вы имеете в виду путешествия, деньги и ваше любимое траханье.
    - Ну я не знаю, есть много религий, они что-то объясняют, обещают...
    - Ну, а Вы как для себя решили?
    - Я не верю в бога. Я больше склонен воспринимать жизнь, как галлюцинацию или как нарушение каких-либо процессов во вселенной, - он посмотрел на неё с мольбой. - Ну, честное слово - это неразрешимый вопрос! Никто не даст Вам ответа. Это все равно, если себя спрашивать - почему одна луна, а не три, почему я не пингвин или зачем огонь горячий, а не холодный. Нужно оставаться интеллигентными людьми и жить, раз уж так случилось.
    - А Вы, Афанасий?
    Он не сводил глаз с её порозовевшего лица, следил за движениями губ и чувствовал её возрастающее возбуждение. И ему очень нравилось, что она завела речь на такую тему.
    - В ближайшее время я бы смог ответить на этот вопрос.
    - Неужели? - не удержался Сиплярский. - Так мы сидим с кандидатом в Нобелевские лауреаты?
    - А сейчас я должен откланяться.
    Елена не ожидала этого, очень уж ей хотелось что-то сказать, но и сам Афанасий секунду назад не собирался уходить.
    Афанасий вдруг понял, что означает лист с надписью "память-желание". Ему не терпелось проверить свое молниеносное открытие.
    - Ну, посидите ещё немного, вы же не выслушали меня.
    - У нас ещё будет время, - довольный собой, он подошел и поцеловал ей руку, чего никогда в жизни не делал.
    - Ловлю Вас на слове, - было очевидно, что ей стоило усилий загасить пламя невысказанности.
    - Да и я пойду, - испугался чего-то Александр Антонович - спасибо за баньку и угощения.
    Расставшись с ним на темной улице, Афанасий помчался к себе наверх.
    - Напился, - вздохнула Ирина.
    И они не решились его тревожить.
    А он был и пьян, и трезв - такое случается, хотя и очень редко.
    Он взял лист, где сверху было выведено "память-желание" и написал чуть ниже:
    "бандитизм".
    Слово "желание" исчезло и проявился текст, он задержался на минуты три, потом возник следующий, и снова исчез и снова проявился.
    Текст содержал информацию о преступниках, справочные данные, исследования, статьи, описание различных уголовных дел, но все это было безо всякой последовательности, хаотично.
    Тогда Афанасий проставил нынешний год, и пошла информация за этот год. Тогда он подписал:
    "Город Москва, мафия, группировки".
    Пошли данные о криминальных авторитетах, об их связях, о численности и количестве группировок с именами и с информацией об их преступлениях.
    Стоило провести пальцем по какой-нибудь фамилии, и появлялось досье на этого человека.
    Но не это поразило Афанасия, случайно он открыл ещё одну возможность "информационного" листа. Перед ним оказалось досье на Приходько Федора Глебовича по кличке "Бычара". Безо всякой цели он положил ладонь на лист и текст вновь словно взбесился - начался словесный хаос определенного лексического содержания, какие-то цифровые расчеты, охи, ругательства, обрывки диалогов...
    И тогда-то Афанасий уразумел, что лист не подключен к какому-то там информационному компьютеру, а что в данный момент он попросту выдает внутренний мир этого самого "Бычары"!
    От такого открытия Афанасия в буквальном смысле начало трясти. Он смотрел на этот тоненький прямоугольник бумаги, потрясенный от понимания того, чем владеет.
    "Как это может быть сделано?!" - чуть вслух не закричал он и все его мысли сбились, спутались, он просто перестал соображать.
    Он лег и крепко сжал голову руками.
    "Не может этого быть. Это просто долгий сон!" - вращалась одна и та же мысль.
    Ему казалось, что он заразился смертельной умственной болезнью, он даже стал подозревать, что лист воспроизводит информацию из его, Афанасия, головы, и подключается к его мозгу, и, словно вампир, сосет из него мысли и знания.
    И встав, он чуть ли не на цыпочках подкрался к листу. Текст исчез, и сверху было выведено - "Желание. Приходько Федор Глебович. Бычара.", а ниже в столбик стояли три пункта:
    1. Продление
    2. Ликвидация
    3. Контроль.
    Афанасий подумал и провел пальцем по первому пункту. Появились цифровые выкладки, а затем все замерло на новых трех пунктах:
    1. семь
    2. двенадцать
    3. двадцать четыре.
    Афанасий выбрал "двенадцать" , и на листе все исчезло.
    Он подумал, что надо было выбрать пункт "ликвидация", и надписал: "Желание. Приходько Федор Глебович. Бычара."
    Появилась надпись.:
    "Решение принято. Продление. 11 лет, 11 месяцев, 30 дней, 23 часа, 56 минут".
    "Счетчик заработал, - дошло до Афанасия, - и что, ничего изменить нельзя?"
    Но этот неизвестный "Бычара" его не волновал. Ему пришло в голову проверить действие листа на знакомых.
    Только он взялся за ручку, как что-то на улице хлопнуло, сверкнула яркая вспышка. Он поспешил на крыльцо, куда уже выскочили все домочадцы. Дети прыгали и кричали от восторга, пес Гарик носился и лаял. Ольга с Ириной улыбались, а над дачей Елены гроздьями рассыпался праздничный салют.
    По-видимому, так она решила скрасить свое одиночество и избавлялась от тяжести мыслей о смыслах бытия.
    Глава пятая, повествующая,
    как Дыба ругал похитителей,
    как ему позвонила Елена Сергеевна,
    как он скис, как на него "наехали" и избили,
    как пострелял и улетел Саша и как
    Сергей Яковлевич познакомился
    с несчастным Цитрусом.
    Сначала Сергею Яковлевичу звонили через день, стращали и пугали, на что он, не дослушивая, покрывал звонившего трехэтажным матом и говорил, что все равно его достанет и собственноручно оторвет ему яйца. К поискам Елены он подключил все свои связи, нанял частных сыщиков, не жалел денег и даже заполучил секретную информацию из органов безопасности о наличии и деятельности различных тайных сект и обществ. Лужниковский Саша с "братками" выдергивали членов этих сект и терроризировали их, пока не убеждались, что эти люди невинны как дети. Параллельно шли поиски беглеца Афанасия, но тот, как сквозь землю провалился.
    - Через месяц-другой все равно проявится, все его связи на контроле, утешал Саша.
    - Никаких других месяцев! - кричал Дыба, - ройте землю, иначе всех поувольняю! Еще неделю даю!
    - Да роем, не досыпаем, но он же, гад, другого круга, о нем даже справки нельзя навести, киллера найти легче, чем такого шального придурка! - и Саша предложил простой вариант. - Сергей Яковлевич, а что если сказать, что Вы готовы на обмен, а на встрече их повязать?
    - Пришлют какого-нибудь попку - чего мы из него выколотим?
    - Потребовать, чтобы на обмен привезли Елену Сергеевну...
    - Да думаю, и без тебя обо всем думаю! Ты лучше свое дело выполняй! И он бросил трубку.
    "Наверное, уже вся Москва в курсе моих проблем," - беспомощно бесился он.
    Ему уже звонили из органов и спрашивали про Елену Сергеевну - мол, где она и не случилось ли чего.
    Но он открестился от близкого знакомства с ней. И вообще - он как-то внутренне скис и обмяк. И даже не из-за похищения Елены.
    Раньше у него все было четко и определенно. Он исполнял конкретную функцию, она его поглощала полностью, а вся эта дурацкая история с сундуком повлияла на его сознание, в мозгах образовалась какая-то мутная каша, в голову лезли непонятные образы и мысли, никак не укладывающиеся в какую-либо систему. И от чего-то он часто стал вспоминать запахи из детства, они навевали забытые события, лица, чувства...
    Последние три дня он мог целыми часами просто лежать и отдаваться этим острым запахам из детства.
    "Наверное, это депрессия, - вяло думал он. - Нужно плюнуть на все, отказаться от поисков - иначе мне крышка."
    Он уже понял, что Афоню в ближайшее время не найти, а ждать и искать месяцами у него не хватит терпения. И последние три дня он только и делал, что нюхал кокаин, пил водку и лежал, вдыхая запахи из детства.
    "Накаркала, - вспомнил он слова Елены. - Ты изменишься, Сереженька, станешь другим. Вот я и стал другим - в башке кисель и никакой силы воли. Ну нужно же было дураку слушать бабу!"
    И все-таки он накрепко прикипел к Елене. Ему казалось, будь она рядом, он вновь бы обрел силу воли и эти запахи из детства мигом бы выветрились из головы. Но уже сам ожидал, когда они нахлынут и воссоздадут события, лица и чувства, дабы этот мозговой кисель хоть какое-то время не мучил его своей невыносимой неопределенностью...
    К вечеру третьего дня он был почти невменяем, когда раздался звонок.
    - Ну? - спросил он в трубку и засмеялся.
    - Сереженька, это я!
    - Ты где?
    - Я не знаю, меня десять дней держат взаперти, вот уговорила дать тебе позвонить.
    - Скажи им, что я оторву им... - Язык у него заплетался.
    - Да ты что?! Ты пьян?
    - Яйца оторву я... И не пьян я.
    - Я думала, что ты ради меня готов хоть черта разыскать, а ты как тряпка!
    - Афоня убыл на Новый Афон! Ленка, ты в детстве косички носила? У нас в классе девчонка была, Надюха, у неё такое личико беленькое было...
    - Скотина! Ты что, ничего не соображаешь? Ты что, бросил меня? Меня же убьют!
    - Ленка, в этой долбанной стране можно спрятать две тысячи бегемотов и никто не найдет, и при том бегемоты всегда будут сыты и ухожены. Врубаешься? Гитопотамы их зовут. Дай-ка мне этих ребят, я им про яйца скажу!
    - Что с тобой случилось?! Ты не можешь так поступать! Ты должен собраться, взять себя в руки!
    - Я изменился, я стал другим. У меня в мозгах кисель. Я люблю тебя, Лен. Давай, приезжай, я соскучился.
    - Понятно, - она вздохнула - Сломался, значит, ты, Кандыбов!
    - Почему - сломался? Я яйца кому хочешь...
    - Да тебе уже открутили, посмотри в штаны.
    - Не, вот они, на месте, - он смеялся, - Лен , приезжай, а? Давай, я денег соберу, на хрена им этот сундук мертвеца и бутылка рома! Помнишь? Пиастры, пиастры!
    - Завтра тебе позвонят, - она повесила трубку.
    А он ещё с полчаса говорил со своей трубкой, нес бред про Надюху, про яйца и признавался в любви от имени капитана Флинта.
    Проснулся он, почувствовав чей-то взгляд.
    Трубка лежала возле уха и издавала короткие гудки. Он сразу вспомнил, что звонила Елена, но о чем они говорили - начисто вылетело из памяти.
    А в полумраке в кресле действительно кто-то сидел и смотрел на него без улыбки.
    "Глюки начались", - подумал Сергей Яковлевич и, пытаясь вернуться к реальности, решил не обращать внимание на видение, положил трубку и как ни в чем не бывало отправился на кухню. Там было светлее, и за столом сидел незнакомый мужчина, и тоже смотрел без улыбки.
    И на него Сергей Яковлевич решил не обращать никакого внимания. Попил соку, взял из холодильника бутылку и пошел назад.
    "Сейчас пройдет, - уговаривал он себя. - Столько пить, да ещё этот кокаин - чего только не померещится. Нужно завязывать!"
    Он налил себе и с трудом выпил - видение не исчезало, но зато оно вдруг заговорило:
    - Я слышал, что Вы крепкий орешек, но теперь и сам вижу, что это так и есть. Вам полегчало?
    Сергей Яковлевич зажег свет. Он смотрел несколько разочарованно - уж лучше бы видение, чем такая реальность. Оружие он дома не держал, кокаин надежно спрятан, и почему-то никакого страха не испытывал.
    - Поговорим? - спросил незнакомец.
    - Говори, если тебе надо.
    Гость не обиделся, и пока он закуривал, Сергей Яковлевич успел ухватить его психофизическое состояние. Опасность была, но незначительная, по крайней мере, крутых действий не планировалось, хотя и благодушием не пахло.
    - Твоя Елена Сергеевна играет с тобой в кошки-мышки. Ее никто не похищал. Набери вот этот номер и она спокойно возьмет трубку, - ему протянули листок.
    Он набрал и услышал её голос.
    - Алло! Я Вас слушаю! Алло! Вас не слышно, - она положила трубку.
    - Что дальше?
    А в голове у него только и стучало: "Сука! Падла! Змеина! Гадина!"
    - Ты должен рассказать все, что знаешь об этих бумагах из сундука.
    - А кто ты такой? Кого представляешь?
    - А какая тебе разница. Я тебе Елену Сергеевну на блюдечке выложил, а взамен немного прошу.
    - Нет, я не верю, я её должен увидеть.
    - Ну, звони, договаривайся, какие проблемы? - на этот раз улыбка все-таки появилась на губах у этого непробиваемого гостя.
    И эта улыбка взбесила Сергея Яковлевича: с ним поступали, как с мальчишкой. И хотя он понимал, что ситуация тупиковая, не выдержал, подвели нервы:
    - Чего ты скалишься! Че, думаешь, в квартиру залез и самый крутой! У меня такие, как ты, в шестерках бегают!
    Это он выкрикивал, подскочив к креслу. Но не успел завести себя ещё больше, потому как кто-то сзади осадил его, ударив по почкам. В глазах потемнело, чья-то железная рука отбросила его на диван.
    - Остынь, приятель, - сказал ему второй визитер и, уже обращаясь к напарнику, съязвил:
    - Ну не может эта авторитетная шелуха без понта. Всем готов яйца отрывать.
    - Ну, звони, договаривайся о встрече, если она, конечно, захочет встречаться с тобой, - уже не улыбался сидящий в кресле.
    - Да ничего я не знаю о бумагах!
    - Видел их?
    - Видел. Бумаги как бумаги. Потом их выкрали.
    - Где, когда, как, кто?
    - Где и когда - не скажу, а кто - берите адрес и ищите.
    - А что твой Саша нарыл?
    - Телефон прослушивали? - Сергею Яковлевичу полегчало - во-первых, боль отошла, во-вторых, он прикинул, что скорее всего наезд на него совершается со стороны государства. - На кой черт вам эти бумаги? Много шума из ничего.
    - Искать вместе будем, - заявил вдруг сидящий.
    - Да с какой стати? Не нужны мне эти бумаги! И к бабе у меня теперь интереса нет.
    - Зато у неё есть интерес к бумагам. Будешь работать на нас.
    Последняя фраза вновь взбесила Сергея Яковлевича. Он действительно не привык (или скорее отвык) к такому тону. Ведь даже в общении со своими "шестерками" он не позволял себе унизительных выражений. Кровь ударила в мозги, и он бросился к креслу.
    На этот раз его били вдвоем. Неправильно он оценил степень агрессии не досталось только голове - а уж тело попинали на славу. Он задохнулся от этих чугунных ударов. А тут ещё один на него навалился всем весом и затих непонятно для чего. И не в силах вздохнуть от боли и тяжести, Сергей Яковлевич начал терять сознание, когда вдруг лежащий на нем легко откатился в сторону. Чьи-то руки ухватили Дыбу подмышки и усадили в кресло.
    Приходя в себя, он осмотрелся и увидел два безжизненных тела своих мучителей, а над ними стоял Саша с пистолетом.
    - Извини, Сергей Яковлевич, запачкал я чуток тебе тут.
    - А-а, глушитель, - пролепетал Сергей Яковлевич, - вот почему я ничего не слышал.
    - Мне ребята позвонили, они у подъезда дежурили. Этих двоих несколько дней назад засекли, когда они нас пасли. Я пока подъехал, они уже здесь... поработали.
    - Замочил? - простонал Дыба, попытавшись подняться.
    - А что - не нужно было?
    - Дай вон бутылку.
    Он сделал несколько жадных глотков, Саша тоже.
    - Как бы Вы слышали, если они Вас молотили от души...
    - Туфли новые, - кивнул Сергей Яковлевич на лежащего.
    - Вот этими туфельками он Вас и футболил.
    - Пойдем-ка на кухню, а то ты тут все мозгами забрызгал.
    Кряхтя и морщись, Сергей Яковлевич добрался до кухонного стола. Еще выпили.
    - Вам бы сейчас ванну прохладную, ещё творог от ушибов помогает.
    - Какая ванна, Сашок! Если нас сейчас спецназ не повяжет, то в бега уходить нам с тобой.
    - А кто они?
    - Хрен его знает. Что, если из безопасности?
    - Да ну, Сергей Яковлевич. От наших наезд это.
    - От Наших! - разозлился Сергей Яковлевич. - По разговору было не похоже. Таскаешь ствол в кармане и палишь без разбора!
    - Запинали бы ведь!
    - Видишь, по лицу не били, по голове тоже, значит, ломали и все. Хотели, чтобы я на них работал. Гады!
    - Бабки хотели? Из безопасности?
    - Да какие бабки! Давай-ка так... Сейчас у нас ночь?
    - Да уже светает.
    - Оставишь ребятам ключи от квартиры. Пусть дождутся ночи и, если сюда никто не нагрянет, вывезут трупы, закопают. Пусть здесь все вымоют. Если увидят, что сюда кто-нибудь нагрянет, тогда пусть разбегаются. А мы с тобой - в бега. За старшего Вадим останется.
    - А может отобьемся?
    - От кого?! От гос.безопасности? Им сундук нужен был, который у Ленки увели, бумаги там какие-то. Врубаешься? Или ты хочешь Лубянку штурмовать?
    На лице у Саши отразился испуг.
    - Да, влипли мы! Но я же вошел, слышу стоны, потом смотрю - они вас пинают - чего там думать...
    И тут раздался телефонный звонок. Саша осекся и побледнел.
    - Вот сейчас мы и проверим. Принеси-ка трубку.
    - А может, не надо? Уйдем и все.
    - Неси, говорю.
    Саша принес.
    - Да, - сказал Дыба.
    В трубке молчали.
    - Я слушаю.
    И вдруг в ухо Сергею Яковлевичу пропищало:
    - Бумаги! Бумаги! Бумаги! - будто это был крик попугая.
    У Сергея Яковлевича чуть трубка из руки не выпала - так он дернулся. А когда снова поднес - короткие гудки.
    - Ну, козлы поганые! - и не успел он выпить, только потянулся к бутылке, как трубка, которую взял Саша, снова запиликала.
    - А че сказали-то? - Саша все так же испуганно таращил глаза.
    - Послушай сам.
    - Алло, - прикрыл ладонью трубку. - Вас спрашивает мужик какой-то.
    - Спроси - кто?
    Саша спросил.
    - Важный разговор говорит. Не называется.
    - Скажи, что я ночью важные дела не решаю. А хотя давай. - И Сергей Яковлевич осторожно сказал: - Я Вас слушаю.
    - Это Сергей Яковлевич Кандыбов? - голос был вполне человечный.
    - Да.
    - Как я понимаю, у Вас в квартире что-то произошло, что-то... нехорошее? - голос звучал пытливо. - Я почему догадываюсь - мне вот уже минут десять, как должны были позвонить... от Вас, - голос замолчал.
    - А кто Вы такой?
    - Ах, да! Я представляю очень серьезную организацию... Сергей Яковлевич, так те двое, что Вас навестили - они сейчас где?
    - Они только что вышли, - и он, прикрыв трубку ладонью, быстро прошептал: - Живо беги, пусть наши сваливают и здесь не появляются, и жди меня в машине!
    Саша метнулся исполнять.
    - Только что... - Было очевидно, что собеседник сомневается. - И что Вы им ответили?
    - Мы договорились.
    - О чем?
    - Разве это телефонный разговор?
    - Тут что-то не так, Сергей Яковлевич. Я Вам не верю и поясню почему. Вы подумали, что я состою в организации службы безопасности. Да, это мои ребята и ваши гости работают со мной. Но лично я служу, я подчеркиваю служу, а не работаю, одной очень серьезной организации, у которой были похищены бумаги, являющиеся ее... собственностью, - Сергей Яковлевич заметил эту заминку. - Мне поручено их отыскать. Так вот, если что-то с моими людьми случилось или случится, Вы будете преследоваться не только государственными органами, но и людьми, у которых интерес к Вам будет очень личностным. А как я понимаю, с этими людьми что-то стряслось, они до сих пор со мной не связались, а у них в машине телефон.
    - Наверное, какие-то накладки, всякое бывает. Мы очень хорошо поговорили, выпили.
    Он все тянул, желая побольше выудить, хотя понимал, что нужно бежать ведь со своей стороны этот звонарь мог тоже тянуть время, хотя сам послал уже сюда свою кодлу.
    - Вы лжете, Сергей Яковлевич. Послушайте, пусть даже что-то и случилось, что-то даже самое... нехорошее. Все можно мирно уладить, если Вы мне лично, я подчеркиваю - лично мне, поможете вернуть эти бумаги законным владельцам.
    Пауза. Сергей Яковлевич, пока слушал, ходил по комнате и собирал свои документы. Он был в крайне смятенном состоянии. Алкоголь гулял по телу, но нужно было успевать соображать - что не забыть, найти где что лежит, перешагивать через убитых, держать трубку и успевать обдумывать сказанное, отвечать, но самое главное, у него был постоянный страх, что в квартиру вломятся и он не успеет...
    - Почему Вы молчите? Ну хорошо, если мы с Вами сейчас не договоримся, то Вы позвоните сюда на Лубянку и попросите сто четырнадцатого.
    - Сто четырнадцатого?
    - Да, Вас быстро соединят.
    - Я подумаю.
    - Подумайте, Сергей Яковлевич. Я должен Вас предупредить...
    Но на этом месте Дыба тихонько положил трубку на тумбочку в прихожей и бросился вон из квартиры, хотя голос продолжал петь свои сладкие песни...
    Черный "мерседес" стоял наготове.
    - Садись за руль, - подбегая, крикнул Дыба.
    Они выехали со двора на шоссе, и Саша, глянув в зеркало, сказал:
    - Появились.
    Действительно, из того же двора на скорости выскочили две белые машины. Видимо, они въехали во двор с другой стороны в самый последний момент.
    Сто четырнадцатый все-таки блефовал - послал группу.
    - Уйдем, - сказал Саша, и машина понеслась, как ветер.
    Дороги были ещё не запружены, и на светофорах "мерседес" даже не притормаживал. Но и преследователи не думали отставать.
    - Поворачивай в центр!
    - Зачем?
    - Там попетляем, оторвемся, бросим машину и разбежимся. А за городом наверняка все перекрыто.
    - Бросить машину? - недоумевал Саша, - Давайте на вторую квартиру.
    "Идиот, - подумал Сергей Яковлевич, - думает, что я всесилен."
    - Про неё же никто не знает, а "мерседес" в гараж отгоню, к Вадику. Саша все ещё не мог взять в толк - как можно бросить целое состояние.
    - Ты что, забыл?! - заорал Дыба, - на тебе два жмурика - они из безопасности! Нас будет искать вся страна! У каждого мента будут наши фото!
    Саша замолчал. Они уже мчались по Большой Садовой, потом неслись по Старому Арбату, благо здесь ещё никого не было, выскочили на Бульварное кольцо.
    - Свернешь на Никитскую и высадишь меня, а сам попетляешь и уходи.
    - А где встретимся?
    - Через три часа на Киевском в сквере за автостоянкой.
    Они вроде бы оторвались, резко повернули на Никитскую и у театра Маяковского Сергей Яковлевич выскочил. Он зашел в арку, там был вход в какое-то театральное общество, он спрятался в дверном проеме и стал ждать. Сердце бешено колотилось, в голове одна мысль - пронесет или конец. Таким затравленным Сергей Яковлевич ещё никогда себя не чувствовал.
    Промелькнула одна машина белого цвета, но разобрать было невозможно преследователи или нет. Потом ещё одна с мигалкой.
    Так он минут пять отстоял, а потом стал пробираться в обратном направлении, к Киевскому вокзалу.
    Тем временем Саша носился на "мерседесе" по утренней Москве.
    Несколько раз он хотел бросить машину, но как только притормаживал у запланированного места, неожиданно для самого себя резко нажимал на газ и мчался дальше.
    Потом ему пришла в голову простая идея - оставить машину на какой-нибудь автостоянке, чтобы затем вернуться за ней. Он никак не мог взять в толк - как можно бросить Такую Машину? Просто - бросить, как пустую банку из-под пива! Это его даже возмущало. О такой машине он всегда мечтал, она не раз ему снилась - своя, единственная, мощная и верная. А тут, пусть и не своя, но вот ведь как она его слушается, будто ловит каждый его вздох, исполняет все его прихоти, реагирует на слабое движение... И эта её преданность успокаивала его, отвлекала от происшедшего, в уютном мирке салона казалось, что нет никаких проблем, что все решено, что впереди только скорость и ветер... Кто может противостоять этой мощи? Кто может встать на пути у этого черного сверкающего металла?
    И Саша нажимал на газ уже на набережной Москвы-реки, посмеиваясь над постами автоинспекторов.
    "Дыба не умеет жить! Он не знает, что такое скорость! Он не знает, что такое свободное дыхание!"
    И тут он понял, что не сможет с ней расстаться, что он её никому не отдаст, что она теперь его, раз её предали, раз от неё отреклись. И от этого решения ему сделалось легко - он уже действительно никого не боялся и ощутил себя впервые свободным и всемогущим. Он даже испытал презрение к себе - как это он так долго не мог поступить самостоятельно - ведь это так просто - ветер и скорость, власть и мощь...
    На набережной ему попытались перекрыть дорогу двумя машинами, но он легко проскочил по пешеходной дорожке, и показалось, что сзади стреляли. На что он только усмехнулся - ему было некогда - он смотрел прямо перед собой. И лицо его имело совершенно непреклонное выражение - состояние человека, обретшего постоянный смысл и конечную цель.
    ...Остановили его на выезде из Москвы. В тот момент он уже не знал куда он мчится и зачем. Вернее, "куда" и "зачем" - для него уже было решено и забыто. Главным было - Он Мчится. А не стоит на месте. А не ждет, когда им будут управлять, когда ему определят - что ему в этой жизни можно, а что нельзя. Его запутали. Он устал ото всего этого. Сейчас он был одним огромным сгустком чувства, сросшимся с двигателем и скоростью. Он знал, что машина ждала именно его, что она обрела его, что они рождены друг для друга и без друг друга ничего из себя не представляют. Он не был даже её мозгом, как и она не была его телом. - Это единое целое мчалось к неведомой цели со вновь обретенным свободным дыханием...
    Был приказ не стрелять, но кому неизвестно, как многие любят это дело.
    Его здесь ждали во всеоружии. И когда "мерседес" проигнорировал стоп-знаки, один молоденький старший лейтенант выстрелил три раза из автомата: тах-тах и тах. Последняя пуля догнала "мерседес", прошила заднее стекло и влетела в Сашин затылок. Словно кто-то ударил его сзади кувалдой такое было у него ощущение. Он ещё успел удивиться: "я же один в салоне!" И руки ослабли, но тут же пальцы сжали руль намертво, и на полной скорости "мерседес" вильнул вправо, взлетел над землей и через мгновение врезался в еловый ствол. Дерево страшно лопнуло, посыпалось стекло, машина перевернулась и покатилась назад в кювет, где и замерла, окутанная белым паром, шипя и фыркая.
    Саша ещё видел, как подъехали с десяток милицейских машин, как примчались люди в штатском, заглядывали в салон и говорили "Его нет! Ушел гад!" И он ещё хотел им крикнуть:
    "Да здесь же я!"
    Но постепенно стал удаляться от этого места - да с такой необычайной скоростью, о которой его исчезающее сознание имело представление так давно, что и не помнило, когда именно...
    А Сергей Яковлевич Спешил. На Арбате он нырнул в метро, полагая, что хоть по всему городу и объявлен аврал, но гоняются пока за машиной. И действительно, в метро он не увидел ни одного милиционера. Проехал до "киевской", но не для того, чтобы ждать встречи с Сашей. Теперь тот был для него обузой, как, впрочем, и все члены его команды. Дыба потерял все - т.е. он потерял дело, не говоря о квартирах и машинах и даже деньгах, которые он не успел забрать. У него на кармане и было - долларов триста. И деньги, что лежали в банках, теперь были ему недоступны. Разве что, в Швейцарии - но туда добираться только по подложным документам.
    Сергей Яковлевич знал, что его все сдадут, не те времена, чтобы соблюдать какие-то воровские кодексы. Этот идиот Саша спутал все карты. Хотел же он, после смерти Сашиной жены, избавиться от него. Замечал, что крыша у парня чуток сдвинулась, хотя тот внешне выглядел как всегда. Жалел. И дожалелся...
    Сергей Яковлевич сел в электричку и, прикидываясь дачником, покатил навстречу неизвестности, внутренне вздрагивая при виде милицейской формы.
    Он перебирал всех своих знакомых, желая хоть в ком-нибудь утвердиться. Но всем трезво давал отбой. Ни кто его не станет прятать. Вернее, спрячут, чтобы при случае выдать.
    Это была та ситуация, которой никто не мог предположить, к которой он был абсолютно не готов. Правда, ему пришло в голову, что он мог бы сдаться, так как не он же убивал, пусть разбираются, пусть посмотрят , как его пинали... При этом воспоминании у него сразу заныли ушибы, он даже застонал, от чего соседи на него с удивлением покосились.
    Нет, нужно замереть, исчезнуть, переждать подольше и уже тогда наводить справки, потихоньку искать решение.
    Он проезжал Переделкино. И вспомнил, что Елена как-то говорила о том, что у неё знакомые строят здесь дом.
    Елена... Черт её побери, эту Елену! Это она привела его к катастрофе! Это из-за неё он в таком абсолютном дерьме! Любовь... Какая там к черту любовь, когда от тебя так дурно воняет!
    Он не хотел о ней думать. Мысли о ней вызывали в нем бурю ярости, а от этого состояния ничего трезвого не будет.
    На станции "Солнечное" он вышел. Электричка дальше не шла. Еще не придумав, что делать дальше, он зашел в забегаловку и выпил водки. Закусывал, смотрел, как какой-то бич доедает остатки.
    "Вот у кого нет моих проблем. Живет одним днем, не сеет, не жнет, как птичка небесная - поклевал и упорхнул."
    И в этот миг на него словно Прозрение снизошло. Все ему стало ясно-ясно. Он вдруг понял, как скрыться.
    Только бич, которого он подозвал к столу, ни о каком Прозрении не догадывался.
    - Выпить хочешь?
    - Дашь что ли? - глаза бича сверкнули недоверчиво. - Что сделать-то?
    - Вот тебе деньги, возьми бутылку, или нет, две возьми, и закуску котлет и хлеба. Я на улице подожду. Да пакет купи.
    - Так здесь выпить можно.
    - На улице попьем, - Сергей Яковлевич вышел, не оборачиваясь.
    Он уже очень хорошо разглядел этого бича. Они были приблизительно одного роста, одного возраста. И главное - бич был не из тех, что упал на самое дно - объедки объедками, но он не был оборванцем - пиджак чуть замусоленный, но шерстяной, хорошие дешевые кроссовки, толстые спортивные штаны, свитер ядовито зеленый.
    - Лесок здесь есть какой-нибудь поблизости?
    Бич уже радовался своей ранней богатой добыче.
    - Есть, есть! - заторопился он, чуток пришепетывая, у него не хватало трех нижних зубов. - Только попрошу сначала дело сказать, а то после выпивки я могу учудить.
    - Чего учудить?
    Бич преданно заглянул в глаза:
    - Да мало ли чего человек выкинуть может...
    - Не мало, - согласился Сергей Яковлевич, - пошли.
    Это была странная парочка - коренастый и плотный Дыба, одетый в дорогой серый костюм, с ухоженной шевелюрой и эдакое пританцовывающее существо, западающее на левую ногу , с фиолетовыми разводами под глазами и с новеньким пакетом - с изображением пляжной красавицы. Хорошо, что было раннее утро и на них некому было посмотреть, а то бы на долго они запомнились.
    Лесок, куда они пришли, тянулся вдоль железнодорожного полотна. Всюду было полно мусора.
    - Как зовут?
    Они уселись на бревно, радом валялись автомобильные шины и чернели угли от потухшего костра.
    - Эдиком, а вообще-то мои Цитрусом называют.
    - Кто это - мои?
    - Да ребята в Москве.
    - Так ты не местный?
    - Нет, сейчас лето, езжу по командировкам, отдыхаю, свежим воздухом дышу, двинулись-продвинулись...
    - Что?
    - Воздухом дышу.
    Как и у многих, у Цитруса было не просто слово, а выражение-паразит "двинулись-продвинулись", иногда оно варьировалось с "двинулись-подвинулись" или "сдвинулись-опрокинулись", или "двинулись-сподвинулись", т.е. менялись приставки в зависимости от эмоционального состояния Цитруса.
    - Похож, - рассматривая его, сказал Дыба и пояснил: - на лимон подвядший похож.
    - Фрукт кислый, не гниет, - философски заметил тот, - да я и внутри такой.
    Сергей Яковлевич достал из пакета бутылку и закуску.
    - А из чего пить?
    - Вот дела! Я и не подумал! - искренне запричитал Цитрус. - Может сбегать "двинулись-подвинулись"? Или из горлышка не употребляете?
    - Ладно, сиди. Я выпью, а ты погоди. У меня трубы пересохли.
    - Давайте-давайте! - и пока Сергей Яковлевич пил, продолжал, глядя в сторону: - Лето нынче хорошее, урожай на славу будет, народ поднимается, хозяйствует, слава Богу!
    Видно было, что этой болтовней от отвлекал себя от выпивки. Водка была дрянь, но действовала, у Сергея Яковлевича напряжение внутреннее ослабло.
    - Кем был-то?
    - Так все равно не поверите, - неохотно отозвался Цитрус.
    - Вот что, Эдик, давай договоримся - ты будешь отвечать честно на все мои вопросы, а я за это тебя угощу. Больше мне от тебя ничего не надо.
    - В самом деле, двинулись-подвинулись?! А то мне вначале показалось... что вы мне... сделать что-то хотите.
    Сергей Яковлевич сплюнул.
    - Думай, что говоришь, - и сделал большой глоток.
    - Летчиком был, десять лет летал вторым пилотом, а последние два года командиром на Ту-154.
    - Врешь! - изумился Дыба.
    - Ну вот, двинулись-продвинулись, я же говорил - не поверите!
    - И как же ты к такой жизни прилетел?
    - Спился, - просто и прямо сказал Цитрус.
    - А семья? Квартира?
    - В Новосибирске. Жена замуж вышла, дети разъехались, наверное. Не знаю, я уж лет восемь как там не был.
    - И где тебя носило?
    - Да сначала везде. В Свердловске, в Казани, в Ростове-на-Дону, в Крыму, в Киеве, но последние годы в Москве.
    - И как тебе ощущения?
    - Человек ко всему, двинулись-подвинулись, привыкает. Не всякий, конечно, но ничего, свой срок дотянуть можно. Слушай, дай глотну, а то я думал ты меня побить хочешь или задание какое, а ты, двинулись-передвинулись, интервью берешь - душу ворошишь.
    - Ну, глотни из своей бутылки, только немного.
    Цитрус быстро открыл, но выпил осторожно, долго кривился и чуток закусил.
    - А где ты обитаешь?
    - Да в разных местах. Летом разъезжаемся парами или в одиночку, а зимой собираемся, подыскиваем теплое местечко, вариантов много. У меня коллега был, так два года назад помер, теперь я один.
    - Тоже летчик?
    - Да нет, бухгалтер бывший. А я смотрю - Вы человек бывалый?
    - Бывалый, бывалый... А документы-то у тебя есть?
    - Есть, но я их спрятал. Все равно ведь потеряю. Менты возьмут, наведут справки и отпускают, так зачем мне их с собой таскать?
    - А где твоего другана похоронили?
    - Не знаю. Я тогда ушел. Проснулся - он холодный. В подвале мы с ним жили.
    - А документы его?
    - Они вместе с моими. А что - паспорт нужен? - И Цитрус отпил уже не морщась.
    - Да понимаешь, Эдик, попал я в небольшой переплет, - и добавил для ясности, - по пьянке. Нужно мне переждать чуток...
    - Да понятно, чего там, всякое бывает. Был у меня случай - один по пьянке человека сбил на машине, так два года с нашим братом живет.
    - Вот-вот, я о том же. Сможешь привезти паспорт этого бухгалтера?
    - Не, он тебе не подойдет, ему под шестьдесят было. Но могу у ребят поспрашивать. Только это... для этого деньги нужны.
    - Я заплачу.
    - Ну тогда пошли, двинулись-сподвинулись, - поднялся Цитрус.
    - Куда?
    - Пошли, пошли, пока я на ногах стою. У меня теперь знаешь как? полбутылки выпиваю, отоспаться надо, потом можно по новой.
    - А куда идти-то?
    - Меня здесь дачу караулить наняли, недалеко. Ты там отсидишься, а я к вечеру в Москву слетаю и к утру уже здесь шасси выпущу.
    Дыбе ничего не оставалось делать, как согласиться с этим планом. Вначале он хотел по-другому, но сам случай преподнес ему замечательное решение.
    - Эту твою одежонку я продам, куплю попроще, привезу жратвы, хлопотал по дороге Цитрус. - Ты сразу говори, что тебе ещё нужно - может передать кому чего, может зубную щетку, расческу. Я-то без этого обхожусь, да и зубы ты мои рассмотрел, - было видно, что он рад знакомству и хлопотам.
    - Пожалуй, зубную щетку можно, ты сам на свое усмотрение, тебе же видней - главное, чтобы я был похож на бича.
    - Три дня не будешь мыть руки и лицо, не брейся, не расчесывайся вообще. Я тебе такой, раздвинься-подвинься, имидж сооружу - никто не узнает. Только ты это, - Цитрус остановился у калитки дома, - не шлепнешь меня за мое участие?
    - С чего ты взял? - отвернулся Сергей Яковлевич. - Я просто от кредиторов должен скрыться.
    - Я не боюсь! - пьяно погрозил пальцем Цитрус. - Но ты ой какой двинутый-продвинутый! Я тебя сразу вычислил. Ну ладно, прошу войти в мое скромное жилище, - и он распахнул железную калитку.
    Дачка была двухэтажная, очень ухоженная и снаружи и внутри.
    - Ночую я вон в той будке, здесь мне только днем находиться можно.
    - Так они тебя не кормят что ли? Чего ты в кафе подъедался?
    - Да это я так, по привычке забежал, может, нальет кто, - лукаво шепелявил Цитрус.
    Он расставил на столе бутылки, закуски.
    - Мне ещё на два раза.
    Он действительно был уже пьян, но не шатался, а как-то стекленел , и было непонятно - чего он может учудить.
    - Я третий год здесь по месяцу живу. Скоро они сюда приедут, а пока только по выходным. Я им звоню иногда, докладываю - все на лайнере в норме, полет идет на заданной высоте. Смеются. Хозяин дачи-то тоже летчик, на грузовых летает. Все пытался меня вернуть к жизни. Как будто я покойник. Ты тоже думаешь, что я покойник? Или хотел меня им сделать?
    Сергей Яковлевич смолчал. Они выпили и тут уже Цитруса понесло на летную тему. Он рассказал, в каких переделках бывал, как дважды чудом посадил самолет, как его ценили в авиаотряде.
    - Однажды я видел нечто, - вдруг трезво посмотрев в глаза Дыбе, заявил он. - После той встречи они оставили мне пароль - кодовое выражение.
    - Двинулись-продвинулись? - не удержался Сергей Яковлевич.
    - Смейся, смейся, - как-то неожиданно зло отреагировал Цитрус, - когда я буду там, - он поднял палец вверх, - смеяться буду я - последним!
    И ещё раз выпив, он молча тяжело поднялся и ушел на улицу в будку на деревянный топчан. А Сергею Яковлевичу ничего не оставалось делать, как ждать его пробуждения в надежде, что обещанное Цитрус выполнит. Он бродил между фруктовых деревьев и с ухмылкой думал, что жизнь повернулась на 180*, показала ему свою грязную задницу и пригласила понюхать её.
    Но удивительно, как только он принял план Цитруса, в нем пробудилось какое-то острое любопытство к этой изнаночной стороне жизни, все последние события и сама катастрофа отошли в уже кажущееся очень далеким прошлое. Перед ним лежал будто чистый лист бумаги или будто нетронутое пространство, в которое ему предстояло шагнуть совершенно, как ему думалось, другим человеком.
    "А чего мне остается, все мосты сожжены - либо тюрьма, либо такая вот, но свобода."
    Оставалась ещё пуля или петля, но, видимо, Сергей Яковлевич ещё не дорос до понимания трех вариантов выхода из любой ситуации.
    Глава шестая, в которой рассказано, как
    Афанасий проэкспериментировал над псом
    Гариком и своими соседями, как он
    познакомился с дядей Осей и был смущен
    талантом соседки Елены, а потом поругался
    со своими домочадцами и со специалистом
    по траханью Сиплярским.
    Следующий день после банного Афанасий просидел над экспериментированием. Лист "память-желание" раскрывал все новые секреты. И скоро Афанасий мог убедиться, что в его руках оказалась невиданная и невидимая власть.
    Он начал с малого. И как настоящий исследователь решил опробовать действенность желания на животном.
    Пес Гарик имел привычку красть со стола все, что плохо лежало. От этого его отучить не могли.
    Афанасий надписал:
    "память, пес Гарик" и обозначил время и место действия. И на листе появилась родословная Гарика и информация о его породе. Оказалось, что Гарик болел пять раз и что у него был закрытый перелом передней правой лапы.
    "Да откуда же это тебе известно?" - изумился Афанасий и надписал:
    "Желание. Кобель Гарик."
    Возникло:
    "ликвидация
    продление
    контроль"
    "Контроль" выбрал он.
    Появилось: "Желание".
    Афанасий пожелал:
    "Не есть весь день 17 июля и впредь не таскать со стола еду".
    "Решение принято. Начало отсчета с 24.00"
    Весь следующий день Афанасий следил за Гариком. А тот носился с детьми, был весел и активен, но к еде не притронулся и со стола не воровал. Правда, один раз Афанасию показалось, что пес хитро покосился на кусок колбасы, лежащий на краю стола, но неожиданно Ирина уронила дуршлаг, и Гарик так испугался, что даже сделал под собою лужу.
    - Он весь день ничего не ел, - рассказывала вечером Ирина.
    - Не заболел ли? Да нет, нос холодный. На, - Ольга протянула Гарику кусочек печенья, он его страшно любил, но теперь обиженно отвернул морду, будто ему подавали яд. - Да что с тобой?
    - Ничего, у него разгрузочный день, пусть войдет в форму, - не стал рассказывать об эксперименте Афанасий.
    Его насторожил этот грохот дуршлага и то, что Гарик обмочился. Он понял, что желание обязательно осуществится - но вот какой ценой? И он долго думал, прежде чем решился экспериментировать над человеком.
    Кого выбрать? Ему пришло в голову пожелать что-нибудь абстрактное и безболезненное, ну, например, "хочу, чтобы меня жена любила" или "хочу, чтобы Ольге весь день сопутствовала удача". Подобные глупости лезли ему в голову, и вдруг он подумал : а хорошо бы пожелать знать, кто за этим листом скрывается, или - что? Но это желание он отверг как преждевременное. Всему свое время.
    Ему вспомнился Сиплярский и его желание: трахнуть, да, трахнуть Елену. И ещё не зная, что пожелает, он вызвал данные о Симплярском. Появился очень длинный список - это была чехарда из мыслей, эмоций, биографических выкладок - достаточно циничная эпопея жизни Симплярского. Чтобы в ней разобраться, нужно было выделять какие-то временные отрезки, соединять весь этот хаос в последовательность, на что ушла бы уйма времени.
    Афанасий надписал:
    "Желание. Сиплярский. Пусть..." тут он задумался - как выразиться совокупится, переспит, трахнет, произведет соитие, поимеет, ляжет в постель... И решил: "переспит с Еленой, которую он хочет".
    Появилась надпись:
    "Желание не обозначено, нет выразительности".
    "Какой ещё выразительности?" - изумился Афанасий и надписал:
    "Есть варианты?"
    Лист молчал.
    Тогда Афанасий начал снова:
    "Пусть Сиплярский под каким-нибудь предлогом придет к ней и переспит, ибо она его тоже захочет, потому как он мужчина, а она женщина".
    Лист отреагировал:
    "Нет выразительности. Предлог. Мотивация Женщины. Поза."
    "Какая там поза?"
    Но до него дошло - чего от него требуют. От него хотят более детального выражения желания.
    Но не садиться же ему за сочинение и выписывать, как он представляет сиплярское траханье!
    И все-таки он сел за сочинение. Он написал, что Сиплярский, горя желанием, под предлогом задушевной беседы приходит вечером к Елене, они выпивают, танцуют, целуются и ложатся в постель, потому как и ей хочется ласки и мужеского естества.
    "А позу они выбирают по собственному усмотрению", - с вызовом закончил новоявленный сценарист.
    Лист хладнокровно отреагировал:
    "Решение принято."
    И Афанасий подумал:
    "Подлец все-таки. Подставляю эту милую женщину."
    Все эти манипуляции с листом походили на ворожбу или колдовство. И скоро Афанасий пожалел о своем эксперименте.
    Вечером он все ходил вдоль забора, стараясь не прозевать приход Сиплярского. И уже стемнело, когда он увидел его - с цветами, с бутылкой и навеселе.
    - Старик! - обрадовался Сиплярский Афанасию. - Какой вечер! Вся природа наполнена любовью, все дышит негой и желанием!
    - А ты куда?
    - Старик! Я кажется, влюбился! Вот просто взял и втюрился почти с первого взгляда! Я с банкета, еле высидел, так тянуло к ней - просто увидеть, слушать её голос, он у неё как песня! Ты видел когда-нибудь таких женщин? Она такая чистая, умная, смелая! Она одна, не знаешь?
    Это он уже прошептал каким-то плотоядным заговорщицким голосом.
    - Не знаю
    - Представляешь, я залез в чужой палисадник и наворовал для неё цветов! Я никогда ничего не воровал, а тут! Я для неё все что хочешь могу сделать. Скажет - удавись, удавлюсь! Скажет - убей - убью! Это я сегодня отчетливо понял!
    - Да что, она такая кровожадная что ли?
    - Я чувствую - в ней огромная тайна. Она вся - тайна!.. Старик, я побежал, я должен её увидеть!
    И влюбленный заспешил во двор к Елене.
    То, что в этот вечер произошло, Афанасий узнал на следующий день, когда не выдержал и сам зашел к Сиплярскому.
    Тот жил в совсем ветхом строении, но зато участок был большой - с огромными веселыми соснами, заросший вдоль заборов кустами сирени и малины.
    Афанасия встретил дядя Сиплярского - скрюченный старик, худой и почти горбатый. У него были удивительно глубокие и печальные глаза. И какое бы состояние не изображалось на лице, глаза оставались неизменными - вечная тоска излучалась из них, но тоска не пугающая, а мудрая.
    - Зовите меня дядей Осей, - сказал он, когда узнал, что пришел гость к его племяннику. - Я теперь всем дядя, всем родственник. И это хорошо.
    Дядя Ося оказался разговорчивым и любопытным. Он не торопился вводить Афанасия в дом и очень быстро завоевал его интерес к собственной персоне. Они поговорили о том, о сем, прогуливаясь между соснами, когда вдруг очень просто старик спросил:
    - Вас интересует еврейский вопрос? Не удивляйтесь, мой племянник, Алька, немного болтлив. Это ничего, он не успокоится, пока не наклеит на человека этикетку. Вас он считает антисемитом. - старик улыбался. - Алька дурак. Вы просто познающий человек, Вам интересна история, Вы же археолог, Вы копаете.
    - Много Вы обо мне уже знаете.
    - Да что Вы! Разве знать, что Вы археолог, это уже знать все? Я себя-то за всю жизнь может быть на половину раскопал. И все больше черепки от ночных горшков, ни одной золотой пластины, так, иногда, песчинки золотые находил, а всего больше нарыл исторического мусора.
    - С Вами приятно пообщаться, - ободрил Афанасий.
    - Со мной? Что Вы, нет! - старик был искренен. - Я зануда в быту, а потом - я узкий специалист, я почти всю жизнь занимался составлением учебников по русскому языку. Работа не особо творческая, просто - работа. Со мной можно поговорить изредка, вот как сейчас, а жить со мной трудно.
    - А с кем легко.
    - Это правда. А Алька - он дурак, он просто человека не ценит, он всем ярлыки вешает. Всех баламутит, везде бегает, обо всех все знать хочет, а настоящие смыслы его и не волнуют. Он и в эту Елену влюбился, потому что она о смысле жизни спросила, а это ему не по зубам, потому что ему нечего сказать, кроме какой-нибудь пошлости.
    Старик говорил это со злостью, и было очевидно, что с племянником они живут как кошка с собакой. Но оказалось наоборот.
    - Дядя Ося! - окликнул их Александр Антонович.
    - Вы заходите как-нибудь, поговорим, - зашептал старик, - Альку вчера эта женщина побила, у него синяк, - быстро добавил он, и неожиданно сладким тоном прокричал: - Идем, Алька, идем! К тебе гость! Ты уже проснулся?
    Сиплярский пребывал в веселом настроении, а, может быть, изображал его.
    - Я думал, что это не ты! - пожал он руку, - дядя Ося, ты бы чайку организовал.
    - Может, чего покрепче, там коньяк остался.
    - Давай, - согласился Сиплярский и Афанасию: - представляешь, эта сука вчера меня избила!
    - Избила?
    - Ну вот, гляди - саданула два раза по морде. Видишь, какой фингал!
    Синяк был порядочный, и левый глаз заплыл, отчего выражение было будто Сиплярский лукаво подмигивает.
    - Смейся, смейся! Мне самому теперь смешно. Влюбился, понимаешь ли! Да она же вся искусственная!
    - А что произошло?
    - Ну, слушай. Влетаю я к ней как юноша-десятиклассник (надо же было так напиться!), а она как будто даже ждала меня - обрадовалась, захлопотала, а за эти цветы даже поцеловала в губы - так рада была (Я эти цветы на соседней улице, придурок, наворовал. Теперь и ходить там стыдно!) Ну, я смотрю - баба плывет, тоже вся дрожит, глазами хлопает, хочет сучка, одним словом. А из меня этот любовный бред как полился, веришь, никогда такого пионерства от себя не ожидал! Пою ей: "Леночка, какая Вы утонченная, как Вы двигаетесь, как будто Вы сама женственность, у Вас такие выразительные руки, пальчики, я, как Вас увидел, места себе не нахожу, Вы что-то неземное..." Половину и не помню. Наговорил, короче, целый воз. А она, как телка, глаза посоловелые-посоловелые, молчит и тает. И ты поверь у меня и в мыслях её трахать не было - чистая романтика, любовь идеалиста. Как напасть какая-то! Прямо пакость! Вот перепил, так перепил! Ну ладно, выпили мы, я все пою свою серенаду, потом ещё выпили. Она музыку включила и молча меня танцевать повела. Прижалась гадина, а у меня по всему телу пот, она вся такая сдобная, вся прямо...ну как!... одно причинное место! А у меня-то все навзводе, все трепещет, я зубы стиснул и целоваться даже не могу, вот-вот кончу. К дивану её тесню, она уже готова, прижимает к себе. И только мы с ней это на диван... плюхнулись - у меня, как у пацана какого-то, вся моя радость в штаны утекла. Я сразу и обмяк. А она как бы это почувствовала, замерла, глазами хлопает, а потом привстала и... Я самое главное - совершенно расслабленный, её уже выпустил, ничего ей не делал! А она как звезданет меня раз, потом второй, в один и тот же глаз. Искры! Я ни хрена не понял. Ору: "Вы что?! Вы Что?!" А эта сучка заявляет: "Ты ручонки-то тут не шибко распускай, живо хвост подрежут!"
    Сиплярский расхохотался.
    - Это хорошо, что она меня так остудила! А то бы бегал как идиот, цветы воровал. Этим богатеньким бабенкам не поймешь, что нужно. Они и сами не знают. У меня одна только печаль - что я её не успел хотя бы раздеть, полюбоваться её прелестями, только юбку начал задирать - и на тебе! вулкан заработал... А чего это ты так загадочно улыбаешься?
    - А чего ему не улыбаться, - рассмеялся с крыльца дядя Ося, - тут анекдот вышел. Проучила она тебя. Она же вас в баньке подслушала, как ты про неё говорил.
    - Слушай, - рассердился Александр Антонович, - ты же чай пошел организовывать, а сам здесь уши развесил.
    - Чай заваривается, - и старик пояснил: - Алька мне рассказывает все, даже если и не хочет. И я понял, что у неё в баньке микрофончик стоит.
    - Да, старик, дядя Ося, наверное, прав, помнишь, она и про евреев ни с того ни с сего заговорила и про то, что я трахаться люблю.
    - Действительно, - припомнил Афанасий, - но зачем ей это?
    - Ну я же говорю, богатенькая бабенка с придурью.
    - Нет, Алька, не раскусил ты её. Не по зубам она тебе, - подначивал старик.
    - А может она меня любит. Бьет, значит, любит. Кто бы стал с такой силой молотить без страсти?
    - Утешай себя иллюзией, чего тебе теперь осталось.
    - Афанасий, ты бы разведал - что она про меня скажет, а то теперь мы с тобой и не попаримся вместе. Сходи к ней. Я и извинюсь, если что.
    - Ты сначала свои штаны постирай, - подначивал дядя. - Нет, ребята, стоило мне дожить до этих лет, чтобы так посмеяться. Кобель ты, Алька!
    - А ты старый кобель. Ну ладно, давай свой коньяк, хлопнем по маленькой.
    Потом они пили коньяк, и Сиплярский упросил-таки Афанасия сейчас же зайти к Елене.
    Афанасию и самому было любопытно поговорить с ней. Эксперимент удался, правда, не полностью, и он догадывался почему - не зря от него требовалось "выразительности". И ещё он понял, что выдвигая желание, можно наломать кучу дров, вовлекая в осуществление чьи-то чужие судьбы, возможно, влияя на них не лучшим образом.
    Ему не хотелось, чтобы Ирина знала, что он у Елены. Поэтому он сразу к ней отправился, не заходя домой.
    Дверь была заперта, он позвонил, и её голос ответил из динамика домофона:
    - Кто это?
    - Это Афанасий.
    - Я открыла, заходите.
    Она спустилась в гостиную с радушной улыбкой, и перемен в ней никаких не замечалось.
    "А она действительно красива, - подумал он и на минуту вошел во вчерашнее состояние Сиплярского - какая-то неподвластная дрожь загулял в его теле, и сознание будто ватой наполнилось. Он стряхнул с себя это состояние и сказал:
    - Зашел проведать соседку.
    - Не лгите, - рассмеялась она. - Мне со второго этажа очень хорошо видна дача Сиплярского. Я видела, как он размахивал руками и, наверняка, Вам все рассказал и попросил посетить меня. Вы, мужчины, глупо зависите от лживой мужской солидарности. Садитесь, спрашивайте.
    - Да, собственно, что спрашивать?
    - Ну как же? Сиплярский хотел меня изнасиловать и получил в глаз событие замечательное, есть о чем поговорить. Или Вы хотите поведать мне о смысле жизни? Не забыли? Вы обещали.
    - Симплярский Вас хотел изнасиловать?
    - Конечно. Вы думаете, я его соблазняла? Видимо, он подмешал что-то в вино, у меня очень потом болела голова, - это она говорила нарочито твердо и глядя прямо в глаза, - за это он заплатит.
    - Значит, теперь Симплярский у Вас в руках?
    - Да зачем же? Я могу за себя постоять. Он просто прохвост - и получил свое. Ну, будем считать, что Вы отработали мужскую солидарность и теперь готовы удовлетворить мою любознательность и мои познавательные аппетиты.
    - Вы очень странная, - Афанасий не смотрел ей в глаза, - хотя, может быть, Вы просто развлекаетесь. Вам скучно - а падать-ка сюда какую-нибудь забаву! Вы постройте во дворе какой-нибудь аттракцион, развлечетесь. Или выпишите себе эстрадных балагуров.
    - Понятно, - кивнула она. - Я Вам кажусь взбалмошной пресыщенной дурой, у которой водятся деньжата. И Вы, конечно, считаете, что я чья-то содержанка. Да нет, милый Афанасий, я Вам честно скажу - у меня была фирма, потом она лопнула, но деньги кое-какие остались. Дача не моя, друзей, я здесь временно. У меня есть дочь, я разведена. Что Вас ещё интересует?
    - Да мне это не интересно, - солгал Афанасий. - Я тоже Вам прямо скажу - Вы меня раздражаете. Ваш интерес к так называемым смыслам жизни - это же даже звучит пошло. А подать-ка сюда, к примеру, Царство Божие! Это же все из сказки о Золотой рыбке.
    Она слушала его с какой-то даже жадностью. Ей не усиделось на месте, и она заходила по комнате, потирая руки.
    - Может быть, может быть! - воскликнула она. - Да, может быть, я кажусь дурой, может быть, я говорю глупости и пошлости. Но поверьте, внутри я другая, совсем другая! У меня душа неспокойная, и хотя я умею делать бизнес, мне не хочется им заниматься. Я же училась на товароведа, потом работала как лошадь, но я всегда просто... благоговела перед темами о вечности, о жизни, о боге... Я, наверное, очень религиозная, но я не могу верить просто так, как в сказку. Я, конечно, плохо образована, но я много читаю, я общалась с московской элитой из искусства, а в последнее время у меня много различных мыслей... Это потому что я соприкоснулась с тайной! взволнованно выдохнула она последнюю фразу.
    Афанасий не был ни снобом, ни гордецом. Ему стало жаль её, но он чувствовал, что при всей своей откровенности она что-то утаивает, и не доверял он этим бизнесменам из контор, которые известно каким образом обобрали страну.
    Видя его сочувствие, она по-детски заторопилась:
    - Мне не с кем этим поделиться, и я не могу этим поделиться... Это опасно!.. Но я знаю, что существует неизвестная никому власть. И она все может! Понимаете, все! И я соприкоснулась с ней, и как бы... заразилась, что ли... Я очень изменилась. Пойдемте! Пойдемте, я Вам покажу!
    Она взяла его за руку и потянула за собой наверх.
    "Сумасшедшая, - подумал он, - ещё не хватало, чтобы она меня затащила в постель, а потом обвинила в изнасиловании."
    Но он покорился. И, наверное, потому, что рука её была такая живая и сильная, может быть, ему давно не хватало именно этой женской силы...
    Наверху было три двери. Одну из них она резко распахнула и он сразу увидел эти полотна. Их было много, одни висели на стенах, другие просто лежали на полу - это была мастерская художника. Но какого? Но что это были за картины? На одних были глаза, на других - звезды или какие-то спирали, всполохи огня - в этих красках была необузданная энергия и буря эмоций вырывалась из смешений очень ярких красок. Но самым необычным были буквы или целые слова - они вкрапливались в разные неожиданные месте, и, убери их, картины бы не имели впечатляющего эффекта. Иногда рисунок как бы помещался в огромную букву, а порой наоборот - вбирал различных величин буквы в себя. Наверное, можно было бы сказать, что так рисуют дети, если бы не особое сочетание красок, если бы не определенно не детский подбор их. Присмотревшись, Афанасий увидел, что на стенах висят не настоящие полотна, а просто оформленные в деревянные рамки рисунки на белой стене.
    - Я уже неделю почти не сплю, - не сводила она с него глаз, - я никогда не рисовала, я даже не знала, как это делается. А тут от хозяев остались краски, я попробовала и не могу остановиться...
    - Впечатляет, - видя её вопросительный взгляд, сказал он. - В Вас проснулся талант.
    - Или кто-то во мне поселился, - серьезно сказала она. - Не так давно я утратила очень ценную коллекцию... Я как-нибудь расскажу об этом. А сейчас - уходите! А то уже Вам придется говорить мне банальности.
    Она была права - эти картины смутили Афанасия, он растерялся - она действительно живет иной, чем кажется, жизнью. А он только что думал, что она тащит его в постель...
    Домой он пришел угрюмый и недовольный собой., а значит, и всеми на свете. Он все представлял, как она, словно сомнамбула, отвлекаясь от своих картин его экспериментом, танцевала с этим Алькой и как он задирал ей юбку...
    "Дурак! Нужно прекратить лезть туда, о чем не имеешь представления."
    - Ты опять напился? - спросила Ирина, и он взорвался:
    - Да пошла ты!..
    И ушел к себе наверх.
    - Оль, он же спивается! И сколько можно мне прятаться с детьми? Сам разгуливает, где хочет, а нас не выпускает. Я уже не могу так жить!
    Ирина рыдала. Дети смотрели мультики. Ольга молчала, как сфинкс. Пес Гарик посматривал печальными глазами на плачущую Ирину, положив голову на вытянутые передние лапы. Так продолжаться действительно долго не могло.
    Ольга поднялась наверх.
    - Ты что, к ней ходишь?
    - И ты туда же! У вас одно траханье на уме!
    - У кого это - у вас?
    - У тебя и твоего Сиплярского.
    - С чего это он - мой?
    - Ну не твой. Слушай, не трогай ты меня!
    - Если ты так будешь себя вести, я брошу вас здесь - живите, как хотите, я тоже не железная! Я устала от вашей семейки!
    И она заплакала - просто слезы полились, а глаза оставались открытыми.
    - Ну и ты туда же!
    Он посадил её на диван и обнял за плечи.
    - Ты же самая сильная, это Ирина совсем дурой стала, чем больше лет, тем тупее, а ты-то - закаленный кадр.
    Он понимал, что несет обидную чепуху, но иначе не умел. Впрочем, на неё действовали его прикосновения, они расслабляли её.
    - Афа, все-таки нужно что-то решать, Ирина может сорваться. Ты что, её уже совсем не любишь?
    - Да пойми ты, у меня теперь другое видение жизни, и я стал другим (он вдруг осознал, что повторяет слова Елены), любишь - не любишь... Вот пойми - в Москве шум, гам, люди гребут под себя всякую чепуху, ширпотреб, интересы у них - как бы прорваться к благосостоянию, как бы стать побогаче, чтобы другие завидовали. А те, кто завидуют, сидят и шипят от зависти, глядя в телевизор на все это беспрерывное шоу, на блеск и комфорт. Настоящей жизни нет. А вот вчера передавали - альпинисты поднимались два месяца на гору в Гималаях, и капитан умер от истощения. Вот тебе два полюса - дешевая клоунада и самоотверженность ради непонятной никому цели, по понятной только им. И я хочу обрести свою цель, свой смысл. У нас в доме "говорящая бумага", а вам до лампочки - она же не печет блины и не шьет платья от Карден...
    - Ты вот о чем... - она печально усмехнулась. - Понимаешь, я её просто боюсь.
    - Боишься? - изумился он.
    - А ты посмотри на себя. Ты же почти сумасшедший. И потом, вспомни, как экспериментаторы радовались открытию радиоактивности, а потом умирали в мучениях, а что было со многими после посещения всяких культовых или таинственных мест?
    - Ты думаешь, что эти бумаги древние?
    - А если и нет, то с какой целью они созданы и кем?
    - И что теперь, из-за этого страха перед неизведанным мне их теперь выбросить?
    - Я боюсь их, - повторила она.
    - Но они могут исполнять желания!
    - Тем более...
    - Ну ты, старуха, даешь! Тогда и жить не стоит, если бояться желаний.
    - Может быть и не стоит. Давай не будем, Афа? Ты лучше поговори с Ириной, а потом все вместе соберемся и решим - как нам быть. Ты давно с ней спал?
    - Тьфу ты, ну ты! Оказывается я забыл про свой супружеский долг! Ну ты и ляпнула! Я тебя тоже могу спросить: а ты...
    - Не нужно, Афа. Я тоже устала.
    - Да зашла бы к соседке, она, кстати, рисует картины, поговорили бы, обсудили бы нас, мужиков.
    - Дурак ты и ничего не понимаешь.
    - Нет, я понимаю! Я понимаю, что я должен дарить свои эмоции тебе, жене, детям, или вот, Гарику, чтобы этому кобелю было хорошо и тепло от моей ласки, чтобы он понимал, что он мне нужен, что я его накормлю, выгуляю и защищу. Все эти собачьи радости теперь не для меня. Я не хочу быть рабом, угождающим эмоциональным потребностям. Хочет разводиться - разведемся! Из-за чего проблемы?! Я что-то ни черта не пойму! Ну, есть потребность в еде - едим, в сексе - занимаемся до изнеможения, внимание оказать пожалуйста, развеселю, вот я - массовик-затейник! Но пойми - есть и иное, чему можно отдаться целиком, что захватывает все существо!.. Есть поиск смысла (он опять поймал себя на этой фразе)!.. Да что там, по-моему, вы просто меня ревнуете к этим бумагам ! А я, между тем, сделал не одно открытие...
    - Потом, я устала, - уперлась Ольга. - И мне нужно ехать, у меня встреча. Злой ты какой-то.
    И она пошла вниз. Это деланное равнодушие действительно обозлило его.
    "Она специально испортила мне настроение, знает, что я теперь не смогу работать."
    Он лег и продолжал размышлять: "Ну хоть проблема очерчена. С Ириной поговорить придется. Ольга, по-моему, готова нас отсюда выпереть. Я действительно ни с кем не сплю, а хочу, чтобы меня понимали, чтобы участие принимали. Не выйдет, братец, тут либо гарем, либо семья. Но я действительно остыл к семье - они сами по себе, я сам по себе. Какие-то вредные натуры! Или я их такими делаю? Забирают меня эти листы, засасывают... А вся прежняя жизнь словно куда-то рухнула, мне кажется, я и родился только что. Злой, говорит. Да ни фига я не злой. Просто спешу снять проблему или вопрос и говорю прямо, для ясности... А что это Елена про тайну кричала? И картины у неё конечно..."
    - К тебе там Сиплярский пришел! - позвала Ольга. - А я ухожу, не забудь - о чем я просила.
    - Надо было сказать, что меня...
    - Нет, что ли? - Сиплярский, улыбаясь, поднимался наверх.
    - Иду, иду! - и Афанасий чуть не сшиб Александра Антоновича. - Давай на улицу, а то, что здесь сидеть в духоте?
    Ольга развела руками - мол, сам ворвался, но было понятно, что она специально не препятствовала.
    - Там у меня бардак, - потянул Афанасий Сиплярского за рукав на улицу.
    - А я думал ты там порнушку смотришь - так ты взволновался, - съязвил обиженный Сиплярский.
    - Был я у нее. Она считает, что ты пытался её изнасиловать, - ответил тем же Афанасий.
    - Да ты что! Вот Манда Прометеевна! Она что, сучка, дело мне решила навесить?
    - Ты потише ругайся.
    Они сели на скамейку, но Сиплярский тут же вскочил:
    - Я сейчас пойду, все выясню!
    - Да угомонись ты! Она ничего предпринимать не будет. Она говорит, что ты ей в вино чего-то подсыпал.
    - Ну, теперь-то, конечно! Все что угодно можно повесить. Ну ты меня обрадовал!
    - Ты просил, я сделал. Спасибо сказать должен.
    - Пожалуйста. Что-то ты какой-то задиристый и бойкий, уж не трахнул ли ее?
    - Ты, Сиплярский, уразумей - я хоть и мужик, но не люблю этих мужицких откровений - трахнул , не трахнул - это мое дело. Вот ты к чему все это траханье делаешь достоянием общественности? От этого - что, твой статус поднимается , и ты становишься круче, или ты думаешь, что ты что-то приобретаешь от этого, как валюту, или у тебя просто ничего нет, кроме памяти о раздвинутых ляжках?
    Сиплярский задохнулся от изумления. Было впечатление, что его огрели огромным пыльным мешком.
    - Да ты хороший человек, Сиплярский, я против тебя ничего не имею. Просто ты пустой, и в тебе нет золотой пластины, как говорит твой дядя Ося, а тем более жемчужины.
    - В тебе что ли есть? - наконец, отозвался бедняга.
    - А может и есть. Пойду-ка я посплю, надоели вы мне все, вошкаетесь, вошкаетесь...
    Афанасий уже был у крыльца, когда Сиплярский ему крикнул в спину:
    - Ты антисемит, Афонька!
    - А может и так. Ты что ли большой любитель русских?
    На этом их мальчишеская перепалка потухла. Сиплярский потоптался во дворе и ушел. Афанасий поднялся к себе и забрался под одеяло. У него было ощущение, будто из него высосали все мозги.
    Глава седьмая, повествующая о расширении
    контактов и светящихся листах, о ночной
    поездке за кладом и купании в пруду,
    о подсчете богатства и второй поездке
    к месту преступления,
    и о понимании - ху-из-ху.
    Он проснулся ночью. Встал, попил холодного чаю. Стоял во дворе, слушал шорохи. Светились окна на втором этаже у Елены.
    "Что хотят люди выразить в творчестве? Какая у них цель? Они сами не знают. Интересно, если бы животные могли рисовать - что бы они рисовали?"
    Он вспомнил, как Ольга говорила, что боится этих бумаг. Но ведь он тоже боится их! И особенно боится того листа, через который состоялся диалог. Он даже не вспоминал о нем. Но именно потому, что боялся! - это стало очевидным - вот и сейчас в нем зародился безотчетный мерзкий страх, будто что-то огромное и живое поднималось из темных бесконечных глубин...
    "Кто это был? Меня хотели вытянуть на встречу и предупреждали об опасности."
    И он решил продолжить диалог, если, конечно, это теперь возможно.
    Когда он вытащил лист из-под кипы бумаг, то увидел на нем вопрос:
    "Жив еще?"
    Именно такой необычный способ общения пугал Афанасия. Он интуитивно понимал, что идти на контакт опасно, но и бояться ему было обидно.
    "Жив, - написал он, - а как твое самочувствие?"
    Прошло минуты три и появилось:
    "Сейчас час ночи. Что случилось? Бумаги в сохранности?"
    "Беспокоится о бумагах, не спит, значит, обычный человек."
    А дальше произошел такой диалог:
    "Все нормально. Бумаги в сохранности."
    "Пойми, ты не можешь ими владеть. Ты не можешь быть хозяином."
    "А ты кто?"
    "Я их владелец."
    "Они у меня. Значит, владелец - я."
    "Они были украдены. Ты их присвоил. Ты не знаешь, как ими пользоваться. Ты только себе навредишь."
    "Я знаю, как ими пользоваться."
    "Нет, у тебя нет ключа. Ты можешь вызвать только хаос и разрушения."
    "Кто создал их? Откуда они?"
    "Давай встретимся, я все объясню."
    "Объясни так."
    "Так нельзя. Эта связь может быть в любой момент заблокирована."
    "Кем?"
    "Самой системой. У меня остался один лист, и у тебя такой же. Они называются "сиамские близнецы". Но они связаны и с остальными листами. Система живет, в ней идет беспрерывный процесс, поступает все новая информация, и при грубом вмешательстве доступ к системе может заблокироваться. Ты не знаешь ключ-код."
    "Он тебе известен?"
    "Да."
    На этом моменте лист стал белым, потом замелькали слова и фразы, которые нельзя было успеть прочесть, и все успокоилось, когда несколько раз было выписано:
    "Нет! Нет! Нет! Ключ мне не известен, но без меня тебе ничего нельзя определить."
    "Ты не владелец и не хозяин."
    "Но у меня же остался лист. Давай встретимся. Я очень прошу."
    "Сообщи данные о себе."
    "Нельзя. Есть подозрение, что листов из серии "сиамских близнецов" не два и, может быть, не три. Нас могут слышать."
    И тут Афанасия как громом поразило: ему предлагают встретиться, хотя о месте встречи может знать ещё кто-то!
    "Какая встреча, - написал он со злостью, - Если кто-то может нас слышать? Все блеф и ловушка!"
    "Не горячись. У тебя есть лист - "память-желание". Вызови инициалы Н.К. и назначь время и место встречи. Буду знать только я."
    И вдруг на листе всплыла крупная надпись:
    "Скотина."
    Потом все исчезло. Афанасий написал:
    "Не понял."
    Но лист "молчал".
    Тогда он взял лист "память-желание" и написал:
    "Память. Н.К."
    Он ожидал получить данные, но возникла фраза:
    "Я здесь, ты подключился."
    "Что произошло?"
    "У кого-то сдали нервы. Еще один лист. Назначь место встречи."
    "Я подумаю."
    "Думай быстрей."
    И тут на листе из серии "близнецов" появились слова:
    "Афанасий, не соглашайтесь на встречу, это опасно."
    "Кто Вы?"
    "Я Вам друг, хотя это невозможно доказать."
    "Вы все теперь мне дружеские анонимы. Откуда Вы знаете, как меня зовут?"
    "Я знаю про Вас очень многое. За Вами охотятся несколько секретных и тайных групп. Кто-то все равно рано или поздно, но на Вас выйдет. Подумайте о семье."
    "И что я должен сделать?"
    "Я знаю, что Вы не пойдете со мной на встречу, но и одному Вам не управиться с бумагами. Я бы хотел, чтобы Вы вели себя благоразумно и не занимались слепыми экспериментами."
    "Откуда у Вас лист?"
    "Это очень простая история. Возможно, у многих есть такие листы. Но мало кто об этом даже догадывается. Проведите такой опыт - возьмите обыкновенный магазинный лист и приложите его к листу из "близнецов", потом отдайте его кому-нибудь, он станет "говорящим". Когда-то кто-то проделал такую шутку, а, может быть, и с целью. Сколько теперь "заряженных" листов и где они - никто не знает. Тем более, что и мой лист может "размножаться". Но у Вас система. Когда "говорите" Вы, все Вас слушают, вся связь идет через Вас. Остальные не имеют друг с другом контакта."
    "Вы знаете о сундуке и о других листах?"
    "Нет, но я кое-что понял. Мой лист несколько лет назад активно "работал". Это касалось политики, система была у очень беспринципного человека. А листы "близнецы" были размножены для определенной группы людей. Потом они как-то заблокировали мой лист и, наверное, другие. А вот теперь лист "заговорил". Поэтому нас сейчас могут "слушать" многие. Вы никому не должны верить."
    "Только Вам?"
    "Я понимаю Вашу иронию. Вы в очень трудном положении. Вы уже вышли на закрытую связь с этим Н.К.?"
    "Допустим."
    "Тогда он нас не слышит. Вы можете с ним попытаться выйти на встречу. Но кто он? Кого представляет? Как говорится - чьи интересы? Вы в этой истории случайный человек. Я бы хотел Вам помочь, но не вижу, как это можно сделать. У меня есть догадка, что эта система вообще никому не принадлежит - она автономна и самодостаточна."
    Неожиданно последние слова стали густо затушевываться, будто кто-то старался успевать зачеркивать написанное. А тот, кто писал, торопился что-то сказать, и фразы пытались всплыть в разных углах листа. Афанасий успел все-таки прочесть:
    "Если.. за.. связаться. Обр.. сь... вызовите... Федора - 2."
    Потом все исчезло.
    По всей видимости, лист не выносил таких грубых перегрузок и попросту отключился. На какое время - Афанасий не знал.
    Но он знал, что ситуация многократно усложнилась. Его "пасли" со всех сторон. Он не доверял своему последнему абоненту. Во-первых, тот знал его имя, знал, что у него есть семья, знал о некоторых принципах работы "системы", хотя сам говорит, что её не видел. Написать можно все что угодно, были бы среднее образование и немножко мозгов.
    Но зато страх прошел. Теперь стало понятно, что за словами стоят пусть и темные, но вполне земные силы, что просто какие-то группы людей имеют "говорящие" листы и следят за каждой фразой. Нужно было решиться - что делать с этим Н.К., который действительно когда-то имел доступ к системе.
    Можно было бы, к примеру, назначить встречу в людном месте, где никто бы не осмелился его похитить. Например, в Кремле, в Оружейной палате. Но если это государственные структуры? Да и зачем встречаться. Ему просто нужно избавиться от иллюзии, будто он выйдет на порядочных людей, с которыми можно было бы изучать бумаги.
    И тут его осенило - а нужно ли их изучать и вообще - возможно ли их изучить? Или точнее: - хотят ли сами бумаги, чтобы их изучили, позволят ли они кому-то проникнуть в себя?
    Конечно, он не мог их не изучать, но и понимал, что они гораздо шире человеческого сознания, по крайней мере, его собственного, и что постичь их невозможно.
    На листе "память-желание" он написал:
    "Память. Происхождение листов и свитков из сундука."
    Ответа не было.
    "Откуда поступает информация, как работает система, откуда появились листы, на которых я пишу?"
    "Всегда. Всегда. Всегда." - замигали слова, а затем пошли десятки, сотни имен, прозвищ, фамилий на многих языках.
    Тогда Афанасий написал:
    "Желание. Ключ к пользованию системой-листами, как определить желаемое?"
    "Наблюдение, анализ, образы, характеры, вымысел, фантазия, цели, преемственность, расчет, энергетика, жертвенность. Сочинитель."
    "Но что нужно желать?"
    "Сочинитель."
    И сколь бы Афанасий не "пытал" неизвестного Абонента вопросами, на листе всплывало одно слово: "сочинитель".
    Он так и не спал до утра, а когда прекратил свой допрос, то на листе возник вопрос:
    "Убедился?"
    "А это ещё кто?"
    "Н.К. Ты же подключился ко мне. Я наблюдал весь диалог. Мы же договорились назначить встречу. Ты обещал подумать. Не опасайся, нас никто не читает."
    "Я не идиот", - и Афанасий быстро дописал: "Желание. Н.К. заблокировать."
    Его совсем задергали. Было уже утро. Он выключил свет и вышел на улицу.
    "Что делать? Всегда. Всегда. Всегда. Я могу изменять мир - это определенно. У меня полная свобода действий, но я не могу ею воспользоваться. Я не готов. Можно распоряжаться судьбами людей, можно карать и миловать - но и что с того? Кто я такой? Кто я есть по существу и чего я действительно хочу?"
    Он не заметил, как вышла Ирина.
    - Поговорим? - спросила она.
    - Поговорим. О чем?
    - Я устала. Я больше не могу здесь жить. Мне трудно с Ольгой. Она мучается, я мучаюсь.
    - От чего ты мучаешься? Займись делом. Это все от безделья. Ты эгоистично себя ведешь.
    - А ты как?
    - Господи, не переводи на меня! Я занят, я исследую...
    - Кому это нужно?
    - Кто знает, может быть, это нужно всем.
    - Нам не нужно было сюда приезжать. Ольга просто больная, да и ты стал... другим.
    - А что ты хочешь - конкретно?
    - Я хочу жить нормально, в своем доме, а не в чужом.
    - Ты что, потерпеть не можешь? Поживем лето, потом купим квартиру.
    - Мы остались без ничего. А ты сходишь с ума над этими бумагами.
    - У нас есть деньги.
    - Где они? Я уже не верю, что они есть.
    - Хорошо, давай купим на имя Ольги квартиру. Только мне нужно съездить, взять деньги.
    - Афанасий, - она уткнулась ему в плечо, - ты пойми меня правильно. Я не хочу жить с Ольгой, она любит тебя. Я не могу с этим справиться, у меня от этой раздвоенности крыша едет. У нас все-таки... дети.
    - Все-таки, - согласился он.
    Они устроили общий совет и решили, что нужно купить квартиру. Главное - не появляться у знакомых и родственников.
    Хлопоты по подбору квартиры заняли три дня, Ольга ездила по фирмам, смотрела варианты, и, наконец, остановились на новой трехкомнатной.
    Нужно было ехать за деньгами.
    За эти три дня Афанасий многое успел. Он по часов шесть в день читал "информационные" листы, пытаясь понять устройство системы. Она работала безостановочно. Информация лилась сплошным потоком и помимо белиберды выдавала много интересного и неожиданного. Сначала Афанасий взялся переписывать некоторые тексты, но затем открыл ещё одну возможность листа "память-желание". Путем его наложения на "информационный" текст можно было вносить желаемое в память под определенным номером или кодом. То есть система могла работать как компьютер. Ее вообще можно было бы назвать компьютером, если бы не этот лист "память-желание", исполняющий человеческую волю. И если остальные листы бесстрастно выдавали информацию, то лист "память-желание" вступал как бы в диалог и анализировал решения или запросы.
    В одну из ночей Афанасий узнал о ещё одной особенности "говорящих" бумаг. Буквально в один момент на них исчез текст, и все они, лежащие в стопке и по одному на столе , сначала немного позеленели, а затем начали излучать слабый желто-зеленый свет. Это свечение было особенно заметно в темноте.
    Афанасий перебрал все листы и на одном из них увидел стихотворение. Он не успел его прочесть, строки быстро растворились, но зато возникла живописная объемная картинка - на ней были горы, облака, какая-то хижина. И очень быстро изображение начало сжиматься, как бы собираться в кружок, а затем и вовсе превратилось в точку, и свечение погасло.
    Второй раз такое же случилось днем, и на одном из листов Афанасий обнаружил художественный текст. На этот раз впервые он был письменным - с помарками, зачеркиваньями, и писался прямо на глазах. Это продолжалось, наверное, около часа. Когда лист заполнялся, то продолжение возникало на каком угодно другом. Это был отрывок без начала, с виду обычная беллетристика, но с каким-то особым своевольным чувством, с особой энергетикой - так Афанасию показалось.
    Он попытался внести этот текст в "память-желание", но ничего не получилось, чудесный лист на этот раз никак не отреагировал и был пустым, как все другие.
    Исчез рукописный текст точно так же, как и в случае со стихотворением, только на месте последней строки сначала вырисовался человеческий глаз, потом появился второй, потом очень быстро все начало сужаться, в какой-то момент возник портрет или, лучше сказать, образ человеческого лица и тут же этот еле уловимый образ мгновенно улетучился в точку. Она мигнула и исчезла. Листы прекратили свое желтоватое свечение.
    И все эти чудеса Афанасию следовало пережить и остаться в добром здравии! Он крепился изо всех сил. Тем более, что ему, ко всему прочему, приходилось осмыслять очень задиристые и острые не то статьи, не то трактаты, постоянно появляющиеся на трех листах, что были залиты кофе.
    От всего этого не просто голова пухла, а порой наступала безвольная прострация, когда в мозгах вскипал кромешный хаос, переходящий в полнейшее безразличие.
    Примерно в таком состоянии он выехал в ночь на место клада. С ним увязалась Ольга. Они ехали молча, и, глядя на темную дорогу, Афанасий думал, что вся жизнь людей и сама Земля напоминает дно колодца, из которого мало кому удается подняться наверх - даже не к звездам, а к иной жизни, в которой нет этой грубой социальной, биологической, национальной и физической определенности.
    - Я хотел бы быть свободным сгустком энергии, - сказал он вдруг вслух, - но я не знаю - действительно ли я хочу именно этого.
    Она сказала о другом:
    - Знаешь, нам нужно выкопать сундук, если , конечно, он на месте.
    - Зачем?
    - Мне кажется, что бумаги не зря хранились в сундуке.
    - Я об этом как-то не думал. Давай выкопаем. Сколько возьмем денег?
    - Сам решай. Они твои.
    - Мое! Твое! - разозлился он. - Я бы вообще к ним не прикасался, если бы не семья.
    Они свернули с шоссе и подъехали к памятной Афанасию поляне.
    - Отсюда пойдем пешком, - и показал: - вон, видишь, хворост, под ним должен быть сундук.
    Прошло уже почти два месяца, но Афанасию показалось, что это только вчера он чудом живым и разбогатевшим выбрался отсюда. Может быть, их до сих пор здесь караулят?
    Он достал лопату, и они пошли к пруду - к молчаливой воде, отражающей бегущую по облакам луну.
    Он долго не мог найти место, и уже совсем отчаявшись, заметил зарубку на стволе ели. Мешок был извлечен, и, посветив в него, Афанасий убедился, что все на месте.
    - Может теперь она успокоится.
    И она поняла, что он имеет в виду Ирину.
    - Оставлять здесь не стоит, ещё в темноте наследим, и будет заметно, что копали. Возьмем все.
    - А сундук?
    - А если он не влезет в салон?
    - У них же влез.
    - Сдался он тебе! - но Афанасию тоже почему-то хотелось ещё раз увидеть этот сундук.
    Они отправились назад и, обойдя пруд, заметили за деревьями свет от фар. И, видимо, они светились рядом с их машиной.
    - Ну вот, - равнодушно сказал он, - допрыгались.
    - Это милицейская, - увидела мигалку-вертушку Ольга. - Бросай все под дерево! Раздевайся!
    И сама стала снимать одежду.
    Он ещё не понял, что она задумала, но подчинился, и, пока прятал под ель мешок и лопату, Ольга оказалась в воде.
    - Иди сюда! - крикнула она - вода теплая!
    Тогда он сообразил и быстро разделся. Вода была ужасно холодная, но он поплыл, успев заметить, что машина направляется к ним.
    Фары осветили поверхность водоема, а мигающая вертушка создавала ощущение праздника.
    "Эй, вы, там! - раздалось из динамика. - Давай на берег!"
    Из машины вышли двое и смотрели, оставаясь невидимыми.
    - А что случилось?! - крикнула Ольга.
    - Вылазь, - тебе говорят.
    - Я не могу, я не одета!
    Афанасий подплыл и, оставаясь по пояс в воде, спросил:
    - Что случилось?
    - Чего вы здесь делаете?
    - Купаемся.
    - Это ваша там машина?
    Было впечатление, что он говорит с машиной и, как ни старался, разглядеть за слепящими фарами никого не смог.
    - Наша.
    - Это моя машина! - подплыла Ольга.
    - А что вы здесь собрались делать?
    - Да мы просто купаемся.
    - Да ты иди сюда!
    - Зачем?
    - Документы покажешь, права.
    - Машина моя!
    - Ну, иди ты.
    - Я не одета.
    - Одевайся, русалочка, - и оба рассмеялись.
    Афанасий вышел и, обойдя свет фар, увидел две довольные физиономии.
    - А че случилось? Мы купаемся, никого не трогаем.
    - Куда лопату и мешки дел?
    Афанасий поперхнулся от ужаса:
    - Какие... мешки?
    - Давай документы неси, тебе сказали! - у этого сержанта было красное лицо.
    - Там, в бардачке! - крикнула Ольга. - И возьми мое удостоверение.
    - Плавай, плавай, русалочка! - гоготнул второй. - А мы пока поищем, и он зажег фонарик, пошел вдоль пруда.
    Афанасий схватил куртку и помчался к машине. На все у него ушло минут шесть, и, когда он вернулся, второй все ещё ходил вдоль пруда и шарил по земле фонариком, вот он углубился в лес...
    Афанасий подал сержанту права и удостоверение Ольги.
    - Старший следователь? - это ты что ли?
    - Да, это я! - крикнула Ольга.
    - Коля! - позвал сержант. - Давай сюда! Ну, у вас и развлеченьице плавать по ночам.
    Коля вышел из чащи, и у Афанасия вырвался вздох облегчения.
    - Ну, что тут?
    - Да это свои, - сержант подал удостоверение - из прокуратуры.
    Коля присвистнул:
    - Чего Вас сюда занесло, Ольга Николаевна?
    - Здесь вода чистая!
    - А мы тут, понимаете, расхитителей ловим! Картошку выкапывают мешками! Думали, это вы!
    - Вы бы лучше фары выключили!
    - Ну, извините, мы поехали, счастливо оставаться, не утоните тут! - и сержант шепнул:
    - Как прокурорша-то?
    - Ну, ты что! - простучал зубами Афанасий, пытаясь изобразить восхищение.
    - Сейчас согреетесь, - ухмыльнулся Коля, - поехали!
    И машина дала задний ход, свет начал удаляться, и пространство вокруг водоема потемнело.
    - Не смотри, - сказала Ольга дрожащим голосом.
    - Вот еще! Давай тебя разотру.
    Он взял футболку, но она вдруг побежала от него, он бросился догонять, и так они бегали и кричали, пока не выдохлись. Но зато согрелись, и после всех этих страхов и волнений, наконец, почувствовали, что живы, что пронесло, что есть эта ночь, этот опробованный пруд с бодрящей водой, что лес вокруг такой огромный и живой, что они все ещё молоды и что нечего бояться и можно хоть какое-то время ни о чем не думать...
    - Ну, иди сюда, прокурорша, - Афанасий обнял её, и его губы почувствовали, как она давно ждала этого.
    ...Сундук они не стали откапывать. Ехали и хохотали, вспоминая произошедшее.
    - Если бы не ты, я бы залетел. Этот, с фонариком, почти дошел до мешка. Он бы увидел его и лопату. Они бы меня и утопили в этом пруду. Ты здорово с купанием сообразила.
    - У меня уже ногу начало сводить. Пришлось бы кричать: помогите! тону!
    - А я даже не обратил внимание, что рядом картофельное поле.
    - Счастливый ты, Афа. Так хорошо, когда ты такой...
    - Какой?
    - Земной, естественный.
    И он подумал, что , наверное, он счастливый - что полоса неудач закончилась, что все, что он пожелает - осуществится и что, если даже и будет впереди что-то мелочное, то у него останется память об этих счастливых моментах жизни. Как остается память о когда-то опьянившей музыке или песне...
    - Будешь стар, немощен, энергия из тела уйдет, чувства поблекнут и даже если останется память, но что она сохранит - что будет главным, что можно будет забрать с собой, если, конечно, это можно будет забрать?
    - Не нужно, Афанасий. Это самокопание отравляет жизнь.
    И он был согласен. Зачем задаваться этими вопросами всем - если бы так произошло, никто бы ничего не делал. "Эта планета действия, - вспомнил он фразу из прочитанного на мерцающей бумаге, - а есть абсолютное бездействие - это тоже жизнь, но совершенно иная, полярная земной."
    И у него как-то разом спало возбуждение от ощущения счастья. Он мог сделать счастливой ту же Ольгу, но ему была тягостна мысль, что её счастье связано с ним и что он как бы является для неё главной составляющей счастья, как деталь, как элемент... Да и счастье ли это? Да и нужно ему такое счастье?
    Ирина не спала. В доме заперли все двери, зашторили окна и взялись пересчитывать деньги - 726 тысяч долларов.На весах взвесили золото - около четырех килограммов, потом пересчитали алмазы.
    Глядя на Ирину, сосредоточенную и аккуратно пересчитывающую деньги, Афанасий не удержался:
    - Теперь тебе не нужно говорить - почему ты бедный, если такой умный?
    - Не мешай, - отозвалась она, - а то собьюсь.
    Афанасий решил основную часть клада закопать на Ольгином участке, остальное отдал на покупку квартиры и мебели.
    - Жаль все-таки, что сундук не привезли, - сказал он, - придется ещё раз ехать.
    - Да зачем он? Что он может стоить?
    Афанасий посмотрел на жену с язвительной усмешкой:
    - Это антикварная вещь, штук пять может потянуть.
    - Ну, тогда... - и осеклась, поняв, что говорит не то.
    - А теперь твоя душенька довольна?
    - Довольна, - искренне рассмеялась она. - Повезло - так повезло, ничего не скажешь.
    Ольга стала весело рассказывать о том, как милиция проверяла документы, разумеется, опустив заключительную часть этой эпопеи, а Афанасий сидел и глупо улыбался.
    Потом он вышел во двор, чтобы подыскать место для клада.
    Было уже утро. У Елены светились окна. Ему вдруг захотелось заглянуть - что она делает.
    Не долго думая, он перемахнул через забор и обошел её дом. У баньки лежала лестница. Он осторожно приставил её - как раз можно было долезть до окон второго этажа. Он и полез. Но, заглянув в окно, он увидел, что в комнате горит свет, все те же картины и никого нет.
    - Именно этого я от Вас не ожидала.
    Елена стояла у лестницы.
    - Я мог упасть от испуга.
    - А я от разрыва сердца, если бы увидела физиономию в окне.
    - Как же Вы не боитесь одна? - спустился он.
    - Но Вы же обо мне заботитесь. И давно Вы так лазите?
    - Да нет, в первый раз, но Вы, конечно, не поверите.
    - Да чего уж там. Подглядывайте на здоровье. А куда это Вы ночью ездили?
    - Да так, прокатились.
    - А хотите прокатиться со мной?
    - Куда?
    - Да так, пока машин на дорогах мало. Идемте.
    Она открыла гараж. Там стояла небольшая "вольво".
    - Садитесь.
    - Это тоже не ваше?
    - Это как раз моя.
    Водила она не очень, но по прямой неслась быстро, стараясь обогнать редкие машины.
    Он пожалел, что поехал. Их могли задержать, и это второй раз за день.
    - Я Вам хотела рассказать про архив, помните? Это особый случай. Сейчас такое время, люди совсем распущены, я имею в виду безнаказанность. Все из грязи в князи лезут. Все хотят все и сразу.
    Было забавно слушать это из её уст, ведь что-то подобное он о ней и думал.
    - Некоторые считают - один раз переступлю, урву, а потом честно жить буду, государство поднимать, чтобы дети в хорошем обществе жили.
    - Так всегда было.
    - Может быть. Но я не об этом. Один такой рвач увел у одной организации архив. Там были особые бумаги...
    Афанасий напрягся. Слова "особые бумаги" насторожили его.
    - Если бы я их сама не видела, то никогда бы не поверила, что такое может быть на свете.
    - Что же в них было необычного?
    Он смотрел на дорогу и плохо соображал - что в конце концов происходит? Тем более, что Елена привезла его к тому самому повороту на проселочную дорогу, где он несколько часов назад был с Ольгой.
    - Эти бумаги были волшебными, - заявила она, и тогда он все вспомнил.
    Он вспомнил этот голос, фигуру женщины, распоряжающуюся властным тоном, он вспомнил Сереженьку и Годика, он вспомнил свой животный страх и звуки глухих выстрелов. Он только не смог вспомнить лицо женщины, и он посмотрел на неё - разве это она, разве это у неё он похитил клад? Что происходит - или это ловушка, или чья-то изощренная шутка?
    - Я иногда приезжаю сюда, здесь есть милый пруд, и вода в нем всегда холодная и чистая.
    Когда они проезжали мимо поляны, она чуть притормозила.
    - Это памятное место для меня, роковое место.
    Они выехали к пруду , и она выключила фары. А он вдруг понял, что дальше произойдет. Он даже не удивился такому повороту в событиях. Быть может, он подумал несколько цинично, но именно так: "За все нужно платить." И когда она положила его руку на свою, он не испытал ни отвращения, ни страха, ни стыда. Он просто сказал:
    - Ну, иди ко мне.
    Была все та же ночь. Плыли все те же облака, и все та же луна словно бежала и прыгала по ним и отражалась на поверхности молчаливой воды. Было словно два мира - один, недостижимый, вверху, а другой почти у самых ног словно на экране, в блюдце водоема - возможно более реальный и достижимый шагни только в эту холодную живую плоть...
    - Все можно искупить... Ты только люби меня... я другая... я хочу заново родиться... - торопилась она , и её жаркие губы обжигали его тело.
    А он подумал, что для полноты этого кругообразного сюжета не хватает купания и появления милицейской машины, наверняка, тогда сержант сказал бы ему:
    - Ну, ты и силен, парень!
    Но ни купаться, ни общаться с сержантом им не пришлось.
    По дороге домой она почти все ему рассказала. Умолчала об убийстве и о своем самопохищении.
    - Я уже не могу один на один жить с этим... - она не смогла подобрать слово, - ты поможешь мне все понять?
    Они вышли из гаража , и он кивнул.
    - Ну, иди, - и она выпустила его руку.
    И все бы куда ни шло, и все бы можно было переварить, поспав и набравшись сил, если бы к нему в постель не забралась счастливая Ирина. Они действительно давно не были вместе, да и ей хотелось сполна вознаградить Афанасия за все его мужественные поступки и путешествия. Да и чувствовала она себя перед ним виноватой.
    И когда они уже лежали, потные и расслабленные, она счастливо и преданно прошептала:
    - Есть, оказывается, справедливость на земле.
    Глава восьмая, в которой поведано
    о жизни Дыбы в "шкуре бича", о подарке
    Цитруса, о логове товарищей по
    несчастью,о болезнях, о самолете,
    зависшем в желтом облаке, и о встрече
    Дыбы со старым знакомым.
    Наверное, безобиднее степных черепах нет на свете существ. Они не посягают на посевы, не уничтожают подчистую фауну, не питаются себе подобными, не сосут кровь и не крадут яйца. Они более безобиднее лягушек, которые все-таки порой утомляют своим так называемым пением. Черепахи безголосы и у них нет зубов, а один клюв, которым они отрывают кусочки зелени.
    Вот и некоторая категория однозубых бичей напоминала Сергею Яковлевичу безобидных черепах, которые поклюют объедков, а если посягают на их тело, то такой бич сжимает голову в плечи, словно в панцирь, подгибает ноги и руки и ждет, когда опасность его минует.
    Но такая категория очень малочисленная. В основном, бич может быть немотивированно зол и даже агрессивен. "Бич - это не востребованный воин", - так осознал Сергей Яковлевич, которого теперь звали просто - Серый.
    На протяжении тысячелетий народы сбивались в стаи и шли мутузить другие народы. Воины имели одну цель - завоевать и ограбить. Для них даже выживание не было целью. Обложили город и если не штурмовали, то брали измором, а потом грабили. А при штурме каждый воин становился просто голой страстью, устремляющейся на встречу смерти или сеющей смерть.
    Не нужно было ходить на работу, чего-то высчитывать, решать какие-то ничтожные проблемы, заводящие в тупик, чувствовать себя беспомощным и ненужным, давить в себе инстинкты, превращаясь в толстую бочку-хим.завод по переработке пищи. Воины погибали молодыми, сильными, полными энергии и жизнелюбия. Оставшиеся оплодотворяли женщин, и те поставляли новую жизнелюбивую плоть, и вновь образовывались стая, войско, орда. И вновь молодые воины шли в битву, пускали стрелы, рубили саблями уши, руки и черепа и, забрызганные густой кровью, оказывались мертвыми или насилующими свою законную добычу.
    И Серый уже понимал, что не только бичи, но и горькие пьяницы, алкоголики, да и многие иные меланхолические трезвенники - это просто несостоявшиеся воины или точнее - ходячие тени-призраки не погибших воинов. Многие из них должны были погибнуть, но это не случилось, и они пережили свою судьбу, свое предназначение и ходят живыми трупами по земле, нося в себе безотчетную злобу или невыразимую тоску.
    Цитрус на такие суждения ударяющегося в философию Серого реагировал болезненно:
    - Может, я и черепаха и живой труп, но и все, кто наплаву, - дерьмо вонючее.
    Цитрус уважал себя. Тем более, что у него была тайная надежда "пароль - кодовое выражение", которое ему было дадено во время встречи с "нечто".
    Он никогда не забывал, что он был летчиком, и как бы продолжал летать при любых перемещениях по Москве. "От винта", "есть контакт", "пошел отрыв", "торможение", "выпустили шасси", "идем заданным курсом" и прочие словосочетания выскакивали из него постоянно..
    Уже три месяца Дыба жил в "шкуре бича". Цитрус привез ему паспорт - на удивление почти новенький и с физиономией, подходящей под данные Сергея Яковлевича, который, впрочем, зарос и покрылся щетиной, но скоро уже не брезговал собственными задубевшими руками и пропахшей потом и дымом одеждой.
    Уже дважды их задерживали и, продержав по несколько часов в камере, выпускали. Каждый день они пили водку. Собственно, это и была основная ежедневная цель Цитруса - добыть водку. Способов было множество - от работ на разгрузках-погрузках до сдачи бутылок и элементарного попрошайничества.
    Серый жил в плаще и днем и ночью. Плащ скрывал его все ещё крепкое тело, откормленное, как говорил Цитрус, на сиротских харчах. Водку Цитрус называл "горючим для полетов" или "авиатопливом" и относился к ней, как к самой дорогой ценности. И когда однажды Дыба по неловкости разбил бутылку, Цитрус три дня с ним не разговаривал, хотя ему тут же была куплена на заначку новая бутылка. Все мог забыть при пробуждении Цитрус, но всегда помнил, сколько осталось не допито. Пил он исключительно водку, пиво считал мочой и выпивал ровно полбутылки, а потом стекленел, но передвигался, иногда, видимо, засыпая на ходу. Проходило часа два, и он мог начать заново. На ежедневную заправку "топливом" у них уходило по две-три, а то и четыре бутылки в день. Через месяц такого рациона и Дыба уже не мог не заправляться. Сначала ему необходимо было постоянно снимать напряжение от такой непривычной стрессовой жизни. Проснувшись в своем логове, на голом матрасе, на чердаке давно заброшенного детского сада, он вначале не понимал, где находится, и первой мыслью было - идти в ванную. Но, всмотревшись в паутину между балками, он с ужасом постигал свое положение и говорил себе - "Нужно вылазить из этого дерьма!" Потом пробуждался Цитрус и, отплевываясь и кашляя, говорил, что пора выходить на взлетную полосу, доставал заначку и отмечал - сколько нужно выпить. После первых глотков на голодный желудок горючее делало свое дело, и они взлетали. Мир приобретал вполне сносные черты, и вся эта борьба за существование вновь казалась острым рисковым приключением.
    А спустя месяц Серый ударился в философствование - и открыл для себя мировоззрение воина. Водка теперь помогала ему концентрироваться на этой новой для него теме, и Цитрус только и слушал умозаключения новоявленного "мыслителя", как он стал поддразнивать Дыбу.
    Постепенно Цитрус стал главенствовать в их отношениях. Во-первых, у него был ни чем не заменимый опыт бродяжничества, во-вторых, он до сих пор считал себя командиром лайнера и поэтому видел в своем компаньоне не то радиста, не то временного пассажира, но даже не второго пилота или бортпроводника. Когда они встречали старых знакомых Цитруса, то он либо представлял его Серым, либо вообще никак не представлял, но своими указаниями всегда демонстрировал, что он старший. Дыба сначала злился, а потом понял, что так и ему удобнее - не нужно думать о завтрашнем дне и о предстоящих маршрутах. Да и Цитрусу Серый был очень выгоден. Его теперь уже никто не бил, потому что хоть Дыба и выглядел бичом, но было в его лице и глазах что-то, что не позволяло всяческим "отморозкам" вступать с ним в серьезный конфликт. И потом он всегда доставлял пьяного Цитруса в безопасное место и давал ему проспаться, а сам тем временем сидел рядом, погруженный в свои философствования.
    Однажды Цитрус решил отблагодарить Серого за очередное заступничество перед бригадиром шайки бичей с Ярославского вокзала. Им в этот день чуть обоим не перепало за то, что Цитрус взялся попрошайничать у пассажиров электричек.
    Они купили две бутылки, и Цитрус сказал:
    - Пошли, двинулись-продвинулись, в гости.
    - Какие гости? К кому?
    - Есть тут у меня одна знакомая стюардесса, давно я у неё не делал посадки, но она моя должница.
    Он привел её к старому, довоенных времен дому, на втором этаже позвонил. Это была коммунальная квартира, и знакомая Цитруса занимала большую комнату с балконом. Она оказалась женщиной лет тридцати пяти миловидной, фигуристой, но, видимо, хорошо выпивающей. На удивление оробевшему Дыбе она приняла их радушно и даже обижалась, что Цитрус забыл о ней.
    - Ты, Палыч, совсем озверел, у тебя совести нет. Я уж думала - тебя закопали. Почему меня забыл?
    - Да тут, двинулись-раздвинулись, все дела, да погода нелетная.
    - Какие у тебя дела. Женился, что ли?
    - Ну ладно тебе, Лариса. Я к тебе коллегу привел познакомиться.
    Увидев водку, Лариса ушла жарить картошку. Жила она бедно, но не грязно. У неё имелся японский телевизор, но вся остальная мебель могла справить пятидесятилетний юбилей.
    - Ну, как тебе она? - деловито спросил Цитрус.
    - Баба как баба.
    - Вот и хорошо, сделаешь промежуточную посадку.
    - Ты что? Сватаешь меня, что ли?
    - Ты уже два месяца без бабы. Моя пипетка многого не просит, а ты мужчина в соку, тебе, двинулись-передвинулись, о здоровье нужно подумать.
    Дыба не нашелся, что ответить, а только расхохотался. Но когда выпили, поговорили о том о сем, Цитрус напрямик спросил захмелевшую Ларису:
    - Угодишь Серому, чисто для меня?
    - Ты же знаешь, тебе я отказать не могу.
    - Да что вы, ей-богу! - изумился Сергей Яковлевич.
    - Ну тогда я последнюю выпью и пойду, у меня ещё дело неотложное.
    - Когда появишься-то?
    - Вот годовщина будет, вместе съездим, помянем, - и на прощанье Серому: - Ты тут смотри, в грязь лицом не ударь.
    - Да вместе пойдем!
    - Сиди, тебе сказали, не подводи экипаж!
    Он ушел. Она вернулась в комнату.
    - Вот так всегда - придет, три стопки выпьет и бежит.
    - А кого Вы поминать собрались?
    - Да сына моего с мужем. Палыч, когда мой Антошка совсем маленький был, всю свою зарплату полгода на лекарства отдавал, хотя у самого семья была. Спас он тогда Антошку, а потом и меня спас, когда мои в доме сгорели. И вот эту комнату купил мне. Давно это было. И ничего хорошего из меня не вышло. Что, совсем он дошел? Мне говорит, что сторожем работает, что дом у него.
    - Да нет, все правильно. Выпивает разве лишнее.
    - Да ладно, итак, все понятно. Пойдем, я тебе ванну налила.
    - Да пойду я. Чего он тут жеребятину устроил...
    - Все нормально. Посидим, поговорим, выспишься, а завтра на волю побежишь.
    И Дыба соблазнился горячей ванной и мягкой чистой постелью. Он совсем смирился, когда она вошла в ванну и стала тереть его мочалкой, смывая грязь и пот кочевой жизни.
    - А ты мужик красивый, - сказала она, когда он прошмыгнул в её комнату, опасаясь соседей. - Тебя теперь и не узнать. Чего запустил себя так?
    - Обстоятельства подвели.
    Они говорили-выпивали, и ему было хорошо с ней, казалось - что ещё нужно - крыша над головой и обычная жизнь с понимающей тебя женщиной. Сергей Яковлевич расслабился, в душе он, конечно, понимал, что все эти желания кратковременны, что он уже запутан в сетях предопределенного ему жребия, и сети эти сжимают его все крепче, словно кто-то пытается выжать из него некий неведомый ему смысл.
    Потом она взялась стелить постель, явно рассчитанную на двоих, и он, глядя, как она это делает, совсем умиротворился и расчувствовался - давно он не соприкасался с простым домашним ощущением жизни. Разве что в далеком детстве, когда это делала мать или в молодые годы жизни с первой женой...
    Она сказала:
    - Ложись, - и вышла.
    Он забрался под сладкое одеяло на сладкие простыни - и постель казалась ему раем, а, когда она легла рядом и прижалась к нему, он словно нырнул в глубокий родник мягкой и теплой нежности, и чувство огромной наполненности захлестнуло его утомленный разум...
    В эту ночь им не удалось сомкнуть глаз. Зато спали они днем до двух часов.
    - Придешь? - спросила она, когда он, посмотрев на часы, заторопился.
    Он хотел сказать "да", но вспомнил - кто он сейчас есть.
    - Не знаю.
    Она отвернулась к стенке, и он ушел.
    Выходя из подъезда, он почувствовал себя словно не в своей шкуре.
    Ну конечно, он был чист и выбрит, Лариса привела в порядок его плащ и выстирала и высушила одежду. "Когда только она это сделала?"
    Он зашел в подворотню и собрал в ладони пыль от штукатурки, помазал ею плащ, а кусочек от угля растер в ладонях.
    На чердаке Цитруса не было, но скоро он пришел с бутылкой - уже хорошо накаченный.
    Они выпили, и Цитрус съехидничал:
    - У тебя рожа, как у киллера, ты случайно кого-нибудь не убивал?
    - Заткнись! - впервые не удержался Дыба и добавил: - ты сам меня к ней привел.
    - Больше туда никогда не ходи! Иначе я тебя приземлю на кладбище.
    Больше они об этом не говорили.
    Наступил октябрь, а они никак не могли найти подходящее теплое место. Две недели им удалось перекантоваться в кочегарке, но потом оттуда попросили. Вокзалы, бесхозные подвалы, чердаки домов с трубами отопления, жилые подъезды - где только они не находили пристанище на ночь, пока однажды им не подвернулся случай. Недалеко от станции "Яуза" они нашли бесхозную землянку-погреб. Таких здесь было несколько, в них хранили зимой картошку жители близлежащих многоэтажных домов. Здесь оказалась даже буржуйка. Соорудили два топчана и со стройки натаскали досок. Утеплились, как могли, приобрели замок, а хозяева остальных погребов надавали - кто матрас, кто одеяло, кто посуду, поставив условие присматривать за своими картофельными хранилищами и гаражами.
    - Здесь у нас два года жили двое, старожилы, мы их не трогали, да вот куда-то пропали, - сообщили им. Теперь вы живите, если будете вести себя по-человечески.
    И они жили по-человечески. "Буржуйка" к утру остывала, и холод гнал их на промысел. Возвращались к вечеру, топили, грели в банках еду, ужинали и ложились спать. Говорили мало. Да и пить стали меньше - у Цитруса болел желудок и вдобавок у него открылись язвы на ногах. Он вообще стал замкнутым и брюзгливым. Что бы Серый ни делал - все было не так. "Все я должен планировать, ты только и можешь, что хвосты заносить!"
    А Сергей Яковлевич действительно попросту таскался за ним, как ниточка за иголочкой. Скажет Цитрус - "Стой здесь!", Серый встанет в переходе с коробкой - стоит часа два, блуждая безразличным взглядом по прохожим. Надвинет вязаную шапчонку на самые глаза, в свой плащ, как в панцирь, съежится и перебирает себе мысль за мыслью. Проносятся перед ним картины забытых сражений, скачут воины, стоны слышны и смертельные вопли, видит он сотни сцен поражений или побед, пребывает в таком состоянии, пока водка гуляет по венам. Или механически таскает ящики и мешки. Или деловито роется в кантейнерах в поисках бутылок. Или на свалке ковыряется, отыскивая все, что другим не нужно. И все это по указанию командира белоснежного лайнера, ведущего их экипаж к заветной цели.
    Дыба и сам понимал свою несостоятельность в принятии решений, но и изменить себя не мог - он и так уже шагнул на самое дно и как мог сопротивлялся, чтобы его совсем уж не засосала эта биологическая жизнь. Он как бы растроился. Одна его часть сознания была отдана выживанию и сохранению себя, вторая предполагала возрождение и строила надежды на благополучную жизнь после прорыва к заграничным банковским деньгам, третья часть сознания была отдана непонятно откуда в него вселившимся грезам и суждениям об истории человечества. И может быть от этой растроенности он становился все более заторможенным.
    Скоро они стали недоедать. Иногда им приносили картошку, они её запекали и заедали ею совсем дрянную водку. Тогда и случился у Цитруса приступ "белой горячки". Дыба чуть вместе с ним с ума не сошел. Два дня командир безумствовал в землянке и почти не спал, и все визжал, если Серый подходил к нему. Все кричал, забившись в угол: "Не убивай!" А потом вдруг наоборот: "Убью, задушу!" - бросался, последнюю энергию растрачивал. И Дыба не спал, светила лампа, в печи потрескивало, пахло плесенью, а он все выжидал момент, чтобы подсыпать успокоительного в кружку с водой.
    Еще сутки спал, не выходя, Цитрус, а потом совсем сдал - ноги ослабели.
    - Его нужно в больницу, - посоветовал один местный автолюбитель, заглянувший проведать сторожей. - Но кто там сейчас без денег с ним возиться будет. Хотя все-таки в тепле. Я могу подвезти, но вряд ли возьмут.
    - Сделай, а? А то помрет же.
    Цитрус согласился. И им повезло. У этого автолюбителя оказался знакомый, который знал одну благотворительную больницу, где принимали таких вот бомжей. Цитруса взяли на неделю, язвы совсем у него расползлись.
    - Питание ему нужно хорошее, витамины, к тому же у него язва. Мы его, конечно, помажем, чуток поколем, но это будет временный эффект, - сказала равнодушная врачиха, - у нас средств и лекарств мало.
    - Напишите, какие нужно. Пусть самые дорогие.
    Она посмотрела на него с недоверием, но все-таки написала рецепт.
    И тогда он решился съездить на свою дачу. Там у него была заначка. До этого он не рисковал туда соваться, но сейчас решил. Дача у него была по Ярославской дороге. Полчаса он добирался на электричке. Потом на автобусе. Но на дачу так и не проник. Его выручил прошедший утром снег. Участок был крайний, и дорога к нему вела в тупик, туда сроду никто не ездил, а тут он увидел следы недавно проехавшей машины. Правда, заначка была не в доме, а в заваленке у недостроенной бани, примыкавшей к лесу. Можно было бы обойти участок и перелезть через забор, но он решил сделать это ночью. Вряд ли здесь устроено круглосуточное дежурство, столько времени прошло.
    "Дожился, - думал он, сидя на автобусной остановке. - Строил дачу, баню, а теперь все это не мое, как будто и никогда моим не было."
    - Че ты тут расселся! - притормозила милицейская машина. - Вали отсюда! Ну, пошел, тебе говорят!
    И он пошел, как пес. Здесь же были дачи крутых людей , и за ними власть присматривала. Он и сам когда-то давал не раз таким вот за то, чтобы таких вот, как он теперь, гоняли.
    "Это не нравственный урок, - подумал он, - это не возмездие, это обычная возня под солнцем".
    И тут его осенило - машина выехала от его дачи, они просто подъезжали посмотреть - не появлялся ли кто? Действительно, следы от машины удвоились. Он открыл калитку и не утерпел, заглянул в окно - все было на месте мебель ему делали по заказу, и на окнах специальные решетки - фиг оторвешь и фиг залезешь. А в доме у него ещё было 70 тысяч, если не нашли.
    Заначка оказалась нетронутой. Он ещё специально последил, походил вокруг бани, чтобы было непонятно, что тут делали. Банку выбросил у остановки, а 50 тысяч зеленых сунул во внутренний карман. И поехал к Ларисе.
    У неё оказалась пьяная компания. Она и сама была изрядно пьяна.
    - Долго же ты себя ждать заставляешь. Я уж думала, что на том свете встретиться придется. Как Палыч-то?
    - В больнице, - он вдруг почувствовал страшную слабость.
    - Где?
    Он назвал адрес.
    - Вот деньги и рецепт, ещё ему фруктов купи, - он дал ей пять тысяч.
    - Откуда такие деньги? Украл?
    - Я пойду, - повернулся он на отяжелевших ногах.
    - Да никуда ты не пойдешь! - она схватила его за плащ и с силой дернула на себя. - Иди в ванну, гад! Сейчас все уйдут.
    И с какой-то яростью в буквальном смысле затащила его в ванную комнату.
    Он увидел себя в зеркале - задубелая грязная кожа, воспаленные глаза, клочья волос из-под идиотской шапочки.
    - Ну что, доходяга, покусала тебя жизнь, двинулись-продвинулись? Может хватит по свету рыскать? Чего ещё не видел?
    Ему представилась сцена - что вот он стоит в каком-нибудь месте с коробкой или несет бутылки, а навстречу ему Елена - в шикарной шубе и вся такая роскошная, она узнает его и окликнет: "Сережа!", а он просит: "Дай, дамочка, на опохмел, выручи, а?" И ведь это она когда-то целовала его кожу, гладила волосы, стонала в его объятиях, ведь это она говорила "любимый" и неслась рядом с ним в черном "мерседесе".
    - Сука, сука! - бормотал Дыба, и слезы лились у него из глаз.
    - Да у тебя жар, ты весь горишь! - Лариса сдернула с него плащ и шапку.
    - Я пойду, - очнулся он. - Мне Цитрус не велел.
    - Я тебе пойду, гад! Я тебе сдохнуть не дам, тебе ещё рано!
    Она раздела его догола и усадила под душ.
    - Я воин, - бормотал он под струями воды, - я людей убивал, города брал, женщин насиловал, трофеи собирал...
    - Ну, тогда я царица Нефертити. - Она вновь скребла и терла его. - И за одну ночь со мной рассчитывались жизнью. Откуда ты только свалился на мою грешную жизнь?
    Потом он два дня был как в тумане. Приходил врач, ему ставили уколы, он что-то пил, иногда видел Ларису и путал её с Еленой, потом опять погружался в забытье. Хотя это не стоит называть забытьем. Может быть, наоборот, это припоминание - полная свобода памяти, которая продолжает преподносить пережитое, возможно и не тобой, а кем-то другим, возможно тобой, но другим, возможно тобой, но будущим. Получив полную свободу, память гуляет по просторам вселенной, и нет для неё границ, нет пределов, которые её могли бы остановить, и нет для неё невозможного, нет недостижимого...
    Он это осознал, когда очнувшись припоминал все, что видел в "беспамятстве". И ему даже захотелось вернуться в эти живые ощущения и переживания, пусть порой и наполненные ужаса и отчаяния, но и абсолютно своевольные, и главное - из любой ситуации в той жизни всегда был Выход радостное пробуждение, возвращение к жизни, с веселым пониманием, что это был сон и ничего более...
    Лариса рассказывала ему, что была у Палыча и что лекарства помогают, что все в больнице удивлены, что какого-то бомжа завалили фруктами.
    - Я не сказала ему, что ты болен. Кстати, вот твои деньги, что я нашла в плаще, - она положила сверток на одеяло.
    - Ты спрячь их пока. Возьми вот на расходы.
    Она взяла.
    - У тебя была простуда и что-то нервное... Врач сказал, что ничего страшного.
    Потом она его кормила, и ему стало жаль себя - такого ослабшего, бездомного и гонимого. Он даже плакал, уткнувшись в подушку.
    - Ничего, - говорила она, - это от слабости. Пройдет.
    И действительно прошло, но зато возникла проблема - как жить дальше? Борьба с болезнью возродила в организме былое желание жить полноценной жизнью, иметь какое-то дело.
    Он не мог не рассказать Ларисе о себе. Она выслушала его исповедь и сказала:
    - А я думала, ты был на войне, людей убивал, и в тебя стреляли. У тебя же шрам.
    - Да нет, это в юности нырнул и напоролся на корягу.
    - Понятно. А что означает, что ты стал другим?
    Ему было трудно ответить на этот вопрос. Он просто чувствовал, что в его мозгах произошли колоссальные процессы. Но какие? Но кто он теперь? Чего хочет?
    - Не знаю. Но моя прежняя жизнь кажется теперь не моей. У меня ощущение, будто я только что закончил школу и должен кем-то стать.
    - Но у тебя же есть дети.
    - Я вычеркнул себя из их жизни. Можно сказать, что я для них умер. Это почти так и есть.
    - Может, ты и прав. Но как ты собираешься жить - тебя же , наверное, до сих пор ищут?
    - Прошло полгода, если не попадаться на глаза знакомым, я для всех стану Столяровым Семеном Степановичем. Могу уехать в любой город.
    - А как же Палыч?
    - Возьму его с собой.
    - Он с тобой не поедет.
    - Посмотрим.
    Он провалялся ещё дней пять, а потом облачился в новую одежду. И как раз в тот момент, когда он рассматривал свой новый "прикид" в зеркало, вошла встревоженная Лариса.
    - Палыч сбежал из больницы. Его хотели через два дня выписывать, а он ещё вчера исчез.
    - Ты ему говорила, что я у тебя?
    - Да, позавчера сказала. - Врач считает, что ему не долго осталось.
    - А ему сколько осталось?
    - Кому?
    - Врачу твоему!
    - Чего ты бесишься?
    - Да все эти пророки меня утомили! Цитрус ещё всех переживет, он фрукт не портящийся. И что ты мне за пальто купила? Я же говорил, одежда должна быть обычной, без выпендрежа!
    - А чего в ней такого, ты просто привык ходить, как бич, - обиделась она.
    - Ладно, все нормально, пойду, поищу Цитруса.
    Всю дорогу он чувствовал себя не в своей шкуре. Теперь он был примерным членом общества, по крайней мере внешне. И теперь он должен был сам решать жизненные проблемы.
    Цитрус оказался "дома", готовил закуску, на топчане стояла початая бутылка. В первую минуту он не узнал Серого и принял его за одного из хозяев гаражей.
    - Все в норме, я тут отсутствовал по болезни... - начал он и осекся. Чего вырядился? Решил сменить авиакомпанию? Лариску ограбил? Я знал, что ты курс изменишь. Это только я без парашюта летаю.
    Они выпили и Цитрус добавил:
    - Рано ты полет прерываешь, вычислят теперь тебя в два счета.
    - А давай уедем, - начал было Дыба.
    - Ты что, Серый, думай, о чем говоришь! Давай лучше я напоследок расскажу тебе одну историю.
    - Да будет время, расскажешь еще.
    - Нет, я сейчас хочу! - с вызовом заторопился Цитрус. - В тот день мы уже шли на посадку, попали в густую облачность, и нас сильно трясло. Вдруг смотрю - все приборы отказали, связь оборвалась! Двинулись-продвинулись, думаю, если сейчас не восстановится связь, то вновь начну высоту набирать, выходить из облаков. И тут - глухой удар, будто мы какую-то стену проломили. Темнота вокруг полная, свет в самолете погас, и было ощущение, что и двигатели перестали работать. Все, думаю, отлетался... И вдруг посветлело, но как-то желто все...
    Цитрус задышал часто-часто, будто ему воздуха не хватало.
    - Выпей.
    - Да нет, потом... То был словно сон. Я видел самолет снаружи, а сам оставался внутри. Самолет просто висел в этом желтом облаке и не двигался. А зато я, который снаружи, перемещался внутри этого облака мгновенно.
    - Но ты же остался в самолете?
    - Вот именно! Я никак не мог понять этот эффект. Из самолета я наблюдал только этот желтый свет - густой такой, вязкий, а потом вдруг все исчезло, и я очутился... в городе.
    Цитрус замолчал и, казалось, что-то вспоминал.
    - В каком городе?
    - Да подожди ты! Я вот все не могу ухватить то состояние, чтобы передать его на словах. Город был одно мгновение, а потом началось совершенно другое. Я словно примерял на себя одежды. И меня бросало из одного предмета в другой, из одного растения в другое, из одного тела в другое... Я метался, как футбольный мяч. Ну как же тебе сказать? Я, двинулись-продвинулись, был то камнем, то бутылкой, то травинкой, то жуком каким-то, то каким-то китайцем, то медведем...
    - Что-то тебя трясет, давай я подброшу дровишек?
    - Ну подбрось, а я глотну все-таки...
    Цитрус рассказывал ещё долго, но все время сбивался, когда пытался объяснить свои ощущения, пережитые в оболочке какого-либо предмета или существа. Ему не хватало слов.
    - Мое видение то расширялось до беспредельности, то сужалось в темную точку. И каждый раз вокруг меня был другой мир. Потом - бах! - и оказываюсь кирпичом. И я знаю, что я кирпич, вот что удивительно! Потом меня словно кто-то берет за шиворот, и молниеносно я оказываюсь рыбой... Ну да ладно, перевел дыхание Цитрус, - теперь о главном.
    И Дыба узнал, что после всех этих перевоплощений, командир лайнера оказался стоящим на поверхности своего же самолета, застывшего в желтом светящемся облаке. И к нему подошел человек.
    - Я знаю, что ты сейчас думаешь, - Цитрус ядовито рассмеялся, - что я допился, что у меня крыша поехала. Да, поехала. А тогда я почему-то ничего не боялся и ничему не удивлялся. Я даже сразу узнал его, хотя никогда не видел. И знаешь, кто это был? - Михаил Юрьевич Лермонтов.
    Тут Дыба не выдержал, захохотал.
    - А при чем здесь Лермонтов?
    - Дурак ты, Серый! Я всегда знал, что ты дурак, что в мозгах у тебя одни плавуны и топляки.
    - Да ладно, Палыч, согласись - ты рассказываешь такое, чему нет доказательств.
    - И не будет - для тебя, а мне - зачем доказательства? А потом, сволочь, ты что, забыл, как видел себя воином, как ты мне пересказывал о битвах? Я над тобой, что, смеялся?
    И Дыба мигом все вспомнил.
    - Извини, просто я подумал - сейчас появится нечто инопланетное... Извини.
    - Да ладно, двинулись-задвинулись, я понимаю, с такой историей только в психушке сидеть. Самое-то интересное, я его сразу узнал - кто он. Он-то мне не представлялся, хотя одет по современному и лет сорок ему на вид.
    Дыба опять не выдержал:
    - Ему, кажется, двадцати восьми не было...
    - Да знаю я, потом все его стихи перечитал. Ты слушай, балда! Я ведь не только с ним говорил. Он чуть повернется или голову поднимет - уже другой человек. И я, опять же, знаю кто это - либо известный мне, либо нет, но имя знаю, даже если не русский. Но поверь, все очень значительные личности...
    Далее Сергею Яковлевичу был коротко поведан разговор с многоликим собеседником. Выходило так, что Цитрусу была назначена некая миссия и дан код-шифр, а проще - ключевое слово, услышав которое, Эдуард Павлович Комаров должен был начинать действовать.
    - Последний опять был Лермонтовым. Я его спросил: "А почему я был выбран из всего самолета? А он засмеялся: "Фамилия у вас подходящая." Я думал, что он имеет ввиду какаю-то связь с погибшим космонавтом Комаровым. "Нет, - говорит, - ты теперь настоящий комар, тебе теперь земное бессмертие обеспечено, ты же этого желал." И я вспомнил! Еще подростком я сочинял, как хорошо бы было не умирать, а просто переходить из одного тела в другое. Я даже какой-то трактат пытался написать. А потом забыл, стал взрослым...
    - Перемещение души - это у индусов что ли?
    - Да, балда.
    - Ну и... Чего замолчал? Что дальше-то? Какой код тебе дали и что ты должен сделать?
    - Ты понимаешь, я прожил миллионы лет! После того полета у меня даже лицо сморщилось, а было такое кругленькое...
    - Да ну тебя! Не хочешь говорить, не говори.
    - Почему же, скажу. Подожди пока. Я тогда еле самолет посадил, руки не слушаются, дрожат. Я-то все помнил, а экипаж мой и пассажиры - ни черта! Как будто не было ни облака, ни темноты, ни каких зависаний. Естественно, я подумал, что схожу с ума. Я так и думал, пока тебя не встретил, пока ты мне про себя все не рассказал.
    В этот момент Дыба делал глоток из бутылки да так поперхнулся и закашлял, что чуть не задохнулся.
    - Я? тебе?.. про себя?... все?
    - Ты забыл, я знаю. Ты тогда напился. Да и ничего удивительного, человек не может долго таскать в себе пережитое, хоть дереву, хоть воздуху, да проговорится. А пьяный - тем более. Самый тайный преступник или маньяк будет ходить-шептать-исповедоваться о своих делах, а воздух - это же целый океан, полный жизней. Вот и я тебе рассказал...
    - Да что ты мне рассказал! - Этот бичара давно знал о нем и молчал. Что у тебя за миссия? Что у тебя за шифр-код."
    - Вспомнить и захотеть, - спокойно сказал Цитрус, и Сергею Яковлевичу почудилось, что лицо у Цитруса стало иным, что это и не Цитрус вовсе, а кто-то, кого он совсем не знает и кого никогда не видел. Слова Цитруса его оглушили, хотя он внутренне и приготовился к чему-то подобному и, может быть, даже уже и знал, что услышит именно эти слова, но услышав, он не сумел подавить в себе страх - неподвластный и безжалостный страх перед неведомым, перед этой бездонной загадкой жизни...
    - Это я тебе проболтался! - закричал он, - это я тебе рассказал про бумаги! Чего ты разыгрываешь черта? Ну, признавайся!
    Он схватил Цитруса и тряс его, не помня себя.
    - Ну вот, двинулись... - ели прохрипел Цитрус, - ты меня и продвинулся порешить...
    И Серый отпустил его, отдышался и виновато сказал:
    - Устал я от этих загадок, словно в паутине какой-то...
    - Привыкай, - и в руке у Цитруса появился нож.
    - Ты чего? - попятился Дыба.
    - Пойди сюда! - как-то торжественно выпрямился и объявил командир.
    Дыба помнил этот нож, Цитрус всегда за ним ухаживал и отточил до совершенства.
    - Не боись, дай руку!
    И неожиданно сам резанул себе по левой руке. Кровь проявилась на белой сморщенной коже. Словно во сне, и на своей руке Дыба увидел кровь. Цитрус соединил порезы, подержал и удовлетворенно сказал:
    - Вот я и начал действовать. А теперь иди. Когда нужно будет, я сам приду.
    - Палыч...
    - Иди, ты теперь тоже земной бессмертный.
    - Палыч, но я же...
    - Иди! - и Цитрус вытолкал его из жилища, - привет Ларисе.
    Было совсем темно. Он брел к платформе, снег хрустел, небо было звездным, а он ничего не соображал. Он двигался вперед, и не знал куда, и не желал вперед. Ему вдруг остро захотелось вернуться в то состояние, которым он жил с Цитрусом. И он понял, что прежнего Дыбы нет, что он только что окончательно умер. А новый, неизвестный Сергей Яковлевич, ещё не оформился, да и оформится ли? Будь на его месте другой, он бы все пережитое и услышанное назвал городом Туфтой и переулком Соли-Башки. Но Сергей Яковлевич не то, чтобы верил, он наверняка знал, что Цитрус не врет, разве что многое не договаривает...
    Он сидел в вагоне и смотрел на бомжа, что притулился у окна. Этот человек был предельно жалок - с замусоленными целофановыми пакетиками, содержимое коих составляло, по-видимому, все его имущество, с неизменными вспухшими синяками под глазами, выражающими никому ненужный мирок больного животного, с руками, покрытыми несмываемой каростой... Дыба отвернулся. В оконном отражении он увидел свое лицо. "Господи! Зачем я так запутался, господи?!"
    - Ну что, бригадир, со свиданьицем, что ли? - шепнул ему знакомый голос.
    Это был Вадим. В вагоне сидело человек десять и Дыба сразу попытался определить - нет ли ещё кого с Вадимом?
    - Привет, - тихо ответил, не глядя в глаза.
    Вадим сел напротив и не сводил глаз, непонятно - радуясь или злорадствуя.
    - Ты здорово изменился, Сергей Яковлевич. Смотрю и не узнаю - не ты думаю. Говорить будешь?
    - Да о чем, Вадим?
    - Ну, спроси обо мне.
    - Как ты?
    - Я - вот! - и Вадим показал правую руку, на ней не хватало двух пальцев, и кожа на обрубках была нежно-розовая. - Кусачками отстегнули.
    - Что так? - опустил голову Дыба.
    - Инвалид я теперь, - с удовольствием проговорил Вадим, - почкам тоже хана. Память о тебе, золотом. Тебя же до сих пор ищут, наших всех изуродовали.
    - Кто?
    - У тебя хотел спросить, до сих пор не знаю - кто и за что. Один вопрос задавали: где ты можешь прятаться? А ты вот спокойно в электричках разъезжаешь, со вполне законопослушной физиономией.
    - Ты что, сдать меня хочешь?
    Вадим сплюнул, поиграл желваками, глаза его неприятно сузились.
    - Они пальцы оттяпали, а я им тебя сдавать буду. Нет, Сергей Яковлевич, отошел я. И от злости на тебя и от дел наших, что ты мне в наследство оставил. Наши ребята после всех этих дел, - он снова показал обрубки, - разбежались. Я теперь мирным бизнесом на хлеб зарабатываю. Ты-то не больно дал заработать, за собой все утащил.
    - Сам все потерял.
    - Так уж и все! Небось, заначки-то делал!
    - За границей заначки, на сметах, о которых все знают.
    - Может и так, - хмыкнул Вадим, - ты вот что скажи - как оно ощущение - из князя да в грязь?
    - Приятно, - улыбнулся Дыба.
    - И мне приятно, а то я думал - сидишь на теплых островах да над нами ухохатываешься.
    - Если бы...
    - Вадим! - позвал женский голос.
    - Иду! - отозвался он. - Это жена с дочкой. Старого знакомого, говорю, встретил... Что я хотел тебе сказать, та сволота, что нас пытала, просто наемники-беспредельщики, отморозки, а вот среди них были двое, очень культурные, крови боялись... Так вот, слышал я один разговор и понял, что из-за рубежа идет интерес к тебе. Намотай на ус, может пригодится.
    - Вадим!
    - Да иду! Ну, прощай, бригадир, больше уж точно не увидимся, если, конечно, на опознание не позовут.
    - Спасибо тебе за все, - протянул руку Сергей Яковлевич.
    И тут же получил резкий сильный удар в живот - задохнулся, скорчился.
    - А это тебе - мое пожалуйста, - услышал.
    А когда боль отпустила, и поднял голову - в вагоне уже не было ни Вадима, ни жены с дочкой. Только бомж смотрел прямо перед собой пустыми сонными глазами. Электричка подходила к Ярославскому вокзалу.
    Глава девятая, повествующая о беседах
    с дядей Осей, о знакомстве Афанасия
    с модельером-моделистом-инспектором
    Игорешей, о пьяном запое и об утомившей
    всех российской болезни.
    Жить в Переделкино не так уж скверно, а скорее даже - очень приятно. Особенно это известно тем, кто ещё при коммунистах отвоевал здесь кусочек престижной земли. Тысячи шустрых писателей поумерали, а их дачи каким-то чудом перешли к их праздным родственникам. Живого классика сегодня здесь редко встретишь, а завтра днем с огнем не найдешь.
    - Недавно заходила в московский Союз писателей, так там стенд со списком писателей умерших за год - длиннющий, аж почему-то страшно стало, рассказывала Ольга.
    Она и Афанасий сидели, пили чай и перебирали имена знаменитостей, что ещё существовали по соседству. А так как Афанасий имел дело со странными бумагами, то его стали интересовать писатели, а с некоторыми из них он даже познакомился у Сиплярского, к которому иногда захаживал. Вернее, даже не к нему, а к дяде Осе - всезнающему и всепомнящему старику.
    С Ольгой они остались вдвоем и прожили вместе уже полтора месяца. Ирина с детьми обосновалась в Москве, в новой квартире, и была страшно довольна. Она беспрерывно что-то покупала, делала ремонты и строила планы. Дети ходили в частную школу. И Афанасий в общем и целом был спокоен и доволен создавшейся ситуацией, если бы...
    Ему приходилось крутиться между тремя женщинами, и ни с одной из них он не мог порвать отношений. Сначала ему было гнусно, и он увиливал от свиданий, но потом он как-то не то, чтобы смирился, а просто перестал болезненно терзаться, решив, что тем самым приносит жертву ради своих бумажных опытов. Это звучит цинично, но в жизни всякое бывает, и в конце-концов - все люди разные.
    И все-таки здорового спокойствия от создавшейся ситуации он не обрел. Нужно признать, что интимные отношения случались не часто - Ирина была поглощена новым образом жизни и хлопотами по дому, для Ольги главным было, что он рядом, вот разве Елена испытывала к нему какую-то непонятную страсть. Вначале он её боялся, и после той поездки к водоему избегал с ней встречаться, но потом у неё в бане купали детей, она как-то быстро сблизилась с Ольгой, которая, как казалось Афанасию, даже приветствовала их "дружеские отношения". Да и скоро страх отступил, ибо Афанасий понял, что Елена действительно стала другой, и если и зацикленной на смысле жизни, но вполне симпатичной и умной женщиной.
    Она все добивалась, чтобы Афанасий посвятил её в свои исследования, и он постоянно пресекал её попытки подняться к нему в мансарду.
    - Придет время, узнаешь.
    - Ну как же так? Ты все обо мне знаешь, а сам скрытничаешь.
    Но он-то знал, что и она ему не все рассказала.
    А ещё Афанасий знал невероятно много. Он мог получить любую информацию о деятельности как отдельных личностей, так и любых организаций, какими бы тайными они не были. Вначале он с увлечением изучал всяческие сообщества и их сверхсекретные планы. И казалось, что весь мир только и занимается интригами, сговорами и заговорами: порой наивными, иногда злыми, а чаще всего просто сумасшедшими и утопичными. Ну и преступных планов хоть отбавляй. Словно адская паутина опутывала сознание людей. При желании он мог проникать в секретные правительственные архивы и программы. Что поначалу и делал, но вскоре это ему наскучило - конечно, факты иногда поражали, но оказывались банальными до идиотизма или же такими же глупыми по сути. Но зато он узнал, что против страны действительно работают мощные службы и организации, которые субсидируют как конкретных людей, так и партии и сообщества. И ему были смешны рассуждения всяческих телевизионных тусовщиков на темы заговоров - дескать, их нет и они выдуманы голодным обывателем. Эти умники сами входили в систему заговора, даже и не подозревая на чье колесо льют воду. Но они были сытыми обывателями и уже только поэтому являлись участниками и исполнителями заговора.
    - Заговор есть всегда, - рассуждал он, беседуя с дядей Осей, - одни живут за счет других, сбиваются в стаю ради расширения пространства и добычи.
    - Верно, верно! А вот Алька кричит, что Америка с Европой не делают никаких геополитических заговоров, что они просто боятся хаоса российского. Ну не дурак ли? Он даже говорит, что войн больше не будет. А я ему говорю будут, да ещё такие, что в страшном сне не приснятся.
    - Если таких представлений, как ваше, будет большинство, то и воздасться.
    - Что вы имеете ввиду? - старик насторожился, но глаза за стеклами очков были невозмутимыми. - Вы считаете, что Алька не дурак? - он рассмеялся, - я понимаю, вы говорите о силе и воле убеждений. Но, милый археолог, вы-то должны знать, что одна идея, одна вера, один образ жизни никогда не могут быть распространены повсеместно и войти во все головы разом. Человек рожден, чтобы действовать, двигаться, завоевывать - разве история вам не показала это?
    - Конечно. Знание истории настраивает нас на фатальный лад. Но кто знает, чего ждать от человека?
    - Я знаю. Нет, я верю в благородные порывы человека, я сидел в лагере пять лет, я видел, что в скотских условиях некоторые способны совершать благородные поступки. Но это всегда лишь порыв, один поступок в веренице социальной предопределенности. В целом же вполне четко можно представить чего от человека ждать: он будет есть, спать, делать детей, обогащаться, он будет действовать, как та же бабочка, как этот кот.
    - А как же творчество?
    - Искусство? Ну будут иногда новые формы на старом содержании.
    Афанасий вздохнул:
    - Мне кажется, вы просто сами себя убеждаете... перед смертью.
    - Не понял?
    - Ну, что все будет не интересно, предсказуемо, что вы все поняли и вам плевать на все, что будет после вас. Вы просто очень любите жизнь.
    Дядя Ося встал и вышел из комнаты. Этот диалог происходил у него в доме, где Афанасий стал часто бывать. С Сиплярским он говорил мало, тот обычно приглашал составить компанию в покер, или когда были гости из Москвы.
    Афанасий вначале не понимал, почему это Сиплярский зауважал его. Но дядя Ося как-то пояснил:
    - Он считает, что ты его от тюрьмы спас - в той истории с попыткой изнасилования.
    Так или иначе, но Афанасию понравилось бывать в этом доме. Вся мебель и все предметы были здесь пропитаны каким-то старинным запахом, непонятным и влекущим. Да и дядя Ося был ещё тот жук - старый-то старый, а с порывами похлеще, чем у иных юнцов. У него была тридцатитрехлетняя любовница, которая приходила к нему раз в неделю по четвергам. И в эти дни Сиплярский был вынужден где-то перекантоваться, обычно он шел к Афанасию.
    ... Дядя Ося вернулся, и глаза у него были красными.
    - Идеалист вы, Афанасий. А я сентиментальный старик. Да, я люблю жизнь, люблю природу, книги, люблю думать, работать. Но в людях я не уверен. Вот даже вы, порядочный, умный, пытливый молодой человек, но ведь и вы против меня воюете, разве не так?
    - Ну, это громко сказано.
    - Я о своих еврейских корнях. Ведь вы с опаской, с оглядкой ко мне относитесь...
    - Да что вы в самом деле!
    Старик покачал головой и упрямо сказал:
    - Нет, вам нужно определиться. Вы не закрывайте этой темы, ведь я и сам хочу о ней говорить, сколько можно прятать голову в песок, как страусы. Нельзя закапывать интерес, если он возникает. Я вас прошу, не закапывайте эту тему!
    От такого напора Афанасию стало не по себе. Он действительно давно перестал задаваться еврейским вопросом, ему и русского хватало.
    - Ну, если вы хотите. Хотя здесь, возможно, и не о чем особо говорить.
    - Мне это важно, я всю жизнь был космополитом, и только в последние годы серьезно занялся историей евреев...
    - Опять про евреев! - это вбежал Сиплярский. - Дядя Ося, я тебя сдам в психушку! А ты, Афоня, не устраивай здесь геноцид, пошли, нас ждут!
    - Ну куда ты его тащишь, дай поговорить спокойно!
    - Сейчас наговоришься, вон, к тебе родственнички пожаловали.
    В дом ввалилось человек десять - тетки, дядьки, племяши и племянницы, Симочки, Лялечки, Фенечки и Гашечки. Гвалт поднялся вселенский. Дядя Ося только и успел подать Афанасию руку и попросил заходить.
    - Врет он все тебе, ты ему не верь, - на ходу говорил Александр Антонович, - ты для него просто непонятный, он думает, что ты что-то скрываешь или от кого-то скрываешься. Совсем рехнулся, козел старый! Расист долбаный! Недавно мне говорит: ненавижу я вас, евреев! Ха-ха-ха, еврей еврею, представляешь? Анекдот!
    - А куда мы идем?
    - Да тут сабантуйчик намечается. Люди разные, выпьем, пообщаемся. Там у одного журналиста день рождения, корреспонденточки будут разные.
    - Да мне-то неудобно...
    - Брось, а хочешь, Ольгу возьмем?
    - Нет, давай уж вместе.
    День рождения, когда они вошли, был уже в разгаре. В одной комнате грохотала музыка, в другой кто-то выпивал, сидели в креслах в расслабленных позах.
    - А где именинник-то? - вопросил Сиплярский.
    - А сейчас будет, - узнал его один из гостей, - когда статью-то принесешь?
    - Вот сейчас выпью и сбегаю, она у меня уже готова. Знакомьтесь, это Афанасий Никитин - большой ценитель женской красоты.
    - Все мы большие...
    Им налили, они выпили. Спиртного было навалом, а вот закуска - одни орешки да какая-то зелень.
    Были и знакомые лица, мелькавшие по телевизору - режиссер документалист, ведущий программы, модный писатель. Но Афанасий не помнил их фамилий.
    "Черт возьми, - думал он, - я же о каждом из них могу знать больше, чем они сами о себе, и получается, что я заговорщик в единственном числе. Потому что я могу не только знать, но и управлять каждым, как захочу".
    Эта тайна приятно щекотала ему нервы.
    Здесь демонстрировали непомерные амбиции и якобы собственные взгляды на жизнь. Но он-то знал, чего такие взгляды стоят и как легко их изменить.
    Сиплярский вступил в какой-то спор о политике, где упоминались имена важных сановников, с которыми многие из присутствующих "еще вчера" встречались. С особым вниманием выслушивались мелкие бытовые подробности: какой кабинет, какой галстук, что ели-пили, кто с похмелья, у кого какая квартира и что в ней. Вообще, эта тусовка здорово смахивала на комсомольский междусобойчик - мало что изменилось, все та же затхлая двойственность получиновничьей жизни. Да и что могло измениться, что менять и кому?
    - Я не люблю этих коллективных застолий. Как люди соберутся вместе, так перевоплощаются на глазах. Каждый, как в театре, что - то из себя изобразить пытается. Зачем, ты не знаешь?
    Афанасий посмотрел в пьяные глаза говорившего. Неопределенного возраста, тот улыбался ему, показывая прокуренные зубы.
    - Игореша. Модельер. Будем знакомы.
    - Будем, - пожал Афанасий влажную вялую ладонь.
    - Пойду, ещё потрясусь, - Игореша поплелся в "танцевальную комнату".
    И прошел бы день рождения и забылся, если бы не этот Игореша. Минут через двадцать после его ухода из "танцевальной комнаты" выскочили возбужденные девицы и сообщили, что непонятно откуда сюда попавший свинья-Игореша наблевал на кресло.
    - Да его Никита привел.
    - А где Никита?
    - С Веркой ушел.
    - Вот скотина! Куда теперь его?
    Вывели невменяемого Игорешу.
    - Посадите его на улице, очухается, уйдет.
    Так и сделали. Глаза у модельера были совершенно стеклянные.
    Наслушавшись разговоров и насмотревшись на компанию, пьяненький Афанасий откланялся и вышел во двор. Лампа на столбе освещала стол, на который положил голову спящий Игореша.
    Афанасий тронул его за плечо:
    - Замерзнешь, вставай.
    - Сейчас, сейчас. Слушай, а который час?
    - Начало первого.
    Игореша простонал и схватился за голову.
    - Что, опоздал?
    Бедняга выругался в собственный адрес.
    - Ну пошли, переночуешь у меня, - Афанасий был настроен любить всех людей.
    - Серьезно? - дрожал всем телом Игореша.
    - Только не бузи. Здесь рядом.
    - Слушай, а я там ничего не устроил? А то я не помню.
    - Наблевал на танцующих дам.
    - Ох!.. А ничего не наговорил?
    - Я не слышал.
    - Ну, слава богу! Хоть на этот раз повел себя по-человечески. Обычно я посылаю всех на три буквы, или заявляю, что я гигант секса, или что-то в этом роде.
    - Молодец. Но сегодня ты дал маху, ну ничего, ещё как-нибудь выступишь.
    - Да нет, меня это убивает. Просто я мало пью, надо бы больше, чтобы адаптироваться, а я эпизодически.
    - Но зато без меры, - поддакнул Афанасий, который прекрасно знал, о чем идет речь.
    Ольге не пришлось долго объяснять, она постелила для гостя и ушла спать.
    - Похмелишься?
    - Да надо бы... если кишки примут.
    - Ну, давай, - подал Афанасий водку.
    - Только я отвернусь, чтобы ты не смотрел на эту процедуру.
    Он отвернулся и что-то там манипулировал с огненной жидкостью.
    - На, запей.
    - Главное, чтобы назад не пошла. Понимаешь, идиотский желудок, умнее меня, все время со мной дискутирует: это не хочу, это не давай, это не пей, не ешь. Как будто во мне сидит некто. Во-во... нет, вроде успокоился, смирился.
    Игореша ожил. Афанасий тоже выпил и спросил:
    - Ты говорил, что ты модельер?
    - Нет, это я так, чтобы всем было понятно. На самом деле я, скорее, моделист.
    - Делаешь модели?
    - Я занимаюсь энергетическим моделированием.
    - Не понял.
    Гость закурил, и было видно, что он окончательно пришел в себя.
    - Слово "модель" уходит корнями в латинский язык и означает "мера" или "совершенный образец".
    - Ты создаешь энергетические образцы?
    - Скорее, я ищу, пытаюсь создать меру - всему и всего. Но чтобы было понятно - вообще-то я инспектор.
    - Да, очень понятно.
    - Тогда наливай! И чтобы было ещё яснее, я - Пушкин.
    - Здравствуйте, Александр Сергеевич!
    - С кем имею честь?
    - Афанасий Никитин.
    - А, так это вы ходили за три моря? Давно ли вернулись?
    - Меня действительно так зовут.
    - Охотно верю. Конечно, я не весь Пушкин, но во мне изрядный кусочек от него, лучшая его творческая частичка, - и совершенно серьезно Игореша прошептал: - Я и сам творческая модель, какою бывали многие художники, в том числе и Александр Сергеевич. Только вот, разве, в других условиях - не дворянин, с другой биографией.
    И постепенно Афанасий начал понимать, о чем говорит Игореша.
    - А что, тебе удалось создать свою модель?
    Игореша пристально посмотрел в глаза Афанасию и пожаловался:
    - Если назвать меня гением, то это ничего не сказать, а только принизить мое значение. Я величина бессмертная, главная часть вселенского разума, вынужденная мыкаться среди собственных творений. Но это сегодня меня топчут и не видят, а когда-нибудь, завтра, ко мне придут за утешением.
    - Хорошо маньячишь, - высказал Афанасий то, что думал.
    - Если бы, - вздохнул Игореша.
    Они засиделись до утра и выпили немало, но что интересно, Афанасий совсем окосел, а Игореша говорил, оставаясь в одном и том же, самому себе приятном, состоянии. Проснувшись, Афанасий не смог вспомнить последнюю часть их разговора. С ужасом он обнаружил себя лежащим на полу на мансарде. Вокруг валялись "говорящие листы", а на диване храпел Игореша.
    "Ему же, гаду, Ольга внизу стелила!"
    Он спустился вниз, голова раскалывалась, на столе - записка.
    "Ушла на службу. Смотри, Афа, будь осторожен. Ты хоть знаешь, кто он?"
    "Знаю, модельер или моделист энергетический. И этот, как его, инспектор какой-то", - он налил холодного чаю, и тут появился Игореша.
    Смотреть на него без сострадания было невозможно. Бледный, с искаженным лицом, он выскочил на улицу. Его рвало. Потом он появился жутко виноватый, и пытаясь смягчить неловкую паузу, обратился к псу Гарику:
    - Видишь, брат, как паршиво устроен человек, не знает меры, как ты. А ты смоделирован очень удачно, я тебя поздравляю.
    Афанасий налил ему чаю, они пили его молча, не решаясь заговорить о вчерашнем.
    - Есть будешь? - спросил Афанасий.
    - Да ты что! Может... не осталось?
    - Нет.
    - В таком состоянии нам к работе приступать нельзя.
    - К какой работе?
    - Ну, над бумагами.
    "Ни хрена себе! - чуть вслух не выругался Афанасий, - неужели я ему все рассказал?"
    - Я сейчас приду.
    Он выскочил из дома - всюду лежал первый снег.
    У Елены нашлась бутылка.
    - Этот Игореша интересный, славно поговорили, - сказала она, - только вы не пейте много, я вас жду, как договорились.
    У него хватило ума не спрашивать её ни о чем. Но теперь он со страхом понимал, что выложил Игореше буквально все. "Модельер на мою голову! Что же я наделал!"
    Игореша дрессировал Гарика, требуя лая и поощряя печеньем.
    - Как бы назад не пошло, - искривился он, глядя, как Афанасий дрожащей рукой разливает водку. - Как там Леночка, не поминает нас лихом?
    - Не поминает, - отвернулся непомнящий.
    - А она мне понравилась, я имею ввиду, как она себя ведет. Да и картины у неё славные. Ну, поехали! Он выпил, будто проглотил яд, и лицо его исказилось до неузнаваемости. Афанасию от такого зрелища стало плохо. Теперь уже он выскочил на крыльцо, постоял, ничего - улеглось.
    - Что же мы вчера пили? - вернулся он.
    - Ну, водку, потом у неё наливку вишневую, немного ликера, шампанского две бутылки, мартини и ещё пива ты потребовал.
    - Вот дали! - Афанасий не знал, как ускорить процесс дознания.
    - Да я еле тебя спать уложил, ты тут Ольгу доставал, стриптиз требовал, вон, вазу разбил. Не помнишь? - Игореша рассмеялся. - Самое паршивое состояние! Зато мозг у тебя умница, видишь - взял и вырубил негативную информацию, чтобы тебя не расстраивать. Только ничего особенно ужасного не произошло. Ты слишком долго таился.
    - Таился?! Слушай, я действительно ни черта не помню. Мы говорили о моделировании, а потом... я проснулся.
    - А потом говорил только ты и рассказал мне о сундуке, о бумагах, о злоключениях - прямо приключенческий детектив. Предложил мне поэкспериментировать.
    Только теперь Афанасий разглядел его как следует и понял, почему открылся этому случайному гостю - Игореша был тем человеком, которого он давно ждал, ему все в нем нравилось - жесты, мимика, тембр голоса, усмешка, взгляд... Это был тот случай, когда свой встречает своего, проведя долгие годы одиночества среди чужих и равнодушных.
    - Вздрогнули? - на этот раз Игореша лихо выпил, не поморщившись. - Нам теперь придется много выпить вместе, не так ли?
    - Это самоубийство, - и Афанасий почувствовал себя намного лучше.
    - Вот что я тебе скажу: ничего страшного вчера не было, ты молодец, никакой за тобой вины! Плюнь и разотри! Жизнь продолжается, никаких алкогольных комплексов! Ты был великолепен! Ну как, полегчало?
    - Спасибо.
    - А самоубийство - это свободный выход, который может стать и входом, если знаешь, куда и зачем вышел. Как я завернул? Ты вот о главной российской болезни говорил, так давай, с неё и начнем.
    - Что начнем?
    - Промоделируем ситуацию, решим, что делать с отчизной и вредителями. Начнем с мафии.
    - Мафия бессмертна.
    - И мы с тобой. Знаешь, как создаются скульптурные шедевры? постепенно отсекается все лишнее. Так и человеческий род. Нужно проявить хирургическую твердость. Русская душа сплелась с государственной коррупцией, как могучее дерево с паршивой цветущей лианой.
    - Ярко сказано, но для большинства это всего лишь слова.
    - Да ты что! Какая нам-то разница? У тебя в руках вечный двигатель, а ты спрашиваешь - можно ли я на нем поеду. Кого ты спрашиваешь? Пошли! - и Игореша первым устремился наверх, захватив бутылку.
    Он на удивление быстро разобрался в бумагах, извлек лист "память-желание" и сказал:
    - Садись, будем обозначать желание, руководствуясь памятью. Итак, чего ты хочешь?
    - Нет, чего ты хочешь?
    - Тогда так - что мы имеем? - и Игореша, словно профессор на кафедре, стал вышагивать и изрекать формулы.
    Картина получалась безобразнейшая. Всяческая шалупень, пидоры и бездарность алчно паразитировали на российских просторах. Большинству достались жалкие крохи от столетних трудов предков. Упыри и кровопийцы, бандиты и чиновники спаивали и дурачили народ, и словно тупая саранча, уничтожали природу, не задумываясь о последствиях, не понимая, что на планете скоро и для них не найдется уголка, где будет чистый воздух и зеленые лужайки. Национальная идея, её самобытность, оказалась похереной, задавленной. Национальные интересы попросту игнорируются, патриотов чмырят и шельмуют, в то время как русские всегда относились ко всем народам с уважением и гостеприимством. Стране навязываются всяческие пластмассовые американские ценности, извращается русская история, будущие поколения уже посажены в долговую яму...
    - Хватит? - спросил Игореша через полчаса.
    - Хватит, - махнул ручкой помрачневший Афанасий, - теперь самое трудное.
    - Теперь самое легкое, - возразил Игореша, - давай, верши историю!
    - Но ты не понимаешь, неосторожное решение может потянуть за собой сотни неучтенностей.
    - Давай осторожно. Мы разъединены, значит нужно объединяться в сообщества, нужны патриотические идеи. Пиши, пиши.
    Афанасий покорился. Игореша продолжал:
    - Нужно пресекать всяческие заговоры по созданию из России сырьевого придатка. Нужно провозгласить идею творческого патриотизма, идею, возвращающую страну к духу Пушкина, Лермонтова, Гоголя, к духу всех тех, кто её сделал великой и могучей. Нужно прямо показывать историю и какие силы поэкспериментировали над ней. Разоблачать всех тех, кому сегодня весело и сыто в то время, когда за Московской Кольцевой дорогой - хоть трава не расти - эти ублюдки сядут в самолеты и улетят к своим паршивым банковским счетам...
    - А бунт?
    - Ты хочешь бунт?
    - Да нет, я просто думаю, люди озлобятся, если...
    - Пиши - бунт откладывается, скоротечная эволюция, мирный заговор в пику всяческим сговорам против России. Пусть у людей спадет пелена с глаз, пусть они не будут зомби.
    - Да это утопия какая-то!
    - А что ты мне вчера доказывал? - Игореша смотрел с гневом. - Имеешь такую власть и сомневаешься! Они же, как кукушкины дети, выбросили из гнезд яйца и кормятся присвоенным богатством и культурой России. Ты что, совсем тупой?
    Афанасия задело. Он бросил ручку и заявил:
    - Да не хочу я никаких гражданских и национальных распрей! Такая волна поднимется, повылазит всякая шушера!
    Игореша в каком-то вдохновенном порыве глотнул прямо из бутылки и зло прошептал:
    - Пусть жируют, значит! Чего ты все топчешься, как девица на выданье? Хватит, я сам напишу!
    Он сел и что-то быстро написал.
    - Вот и все. А вот и ответ.
    На листе проявился текст:
    "К осуществлению программы подключено триста семьдесят пять человек, уточнение желания потребуется через 186 дней. Необходим контроль."
    - Наливай, выпьем за возрождение творческого патриотизма.
    Они выпили, и Игореша задумчиво сказал:
    - Представляешь, мы сейчас обосновали и запустили действовать гигантский проект. Мы можем решать любые проблемы. Но все это пустяки по большому счету, - он тяжело вздохнул, - хлопоты о будущем России или даже Земли - вторичны. Вот я - сделал несколько важных художественных опытов, но мне даже не к кому их было принести - просто я не видел ни одной авторитетной творческой личности. Создана чудовищная система, задвинули русскую душу, измываются над самобытными талантами. Но я до сих пор великодушен и отказался от пункта "ликвидация", хотя давно требуется экстренное хирургическое вмешательство. Мы живем как подопытные кролики, чужие люди управляют нами, мы не хозяева в собственном доме. Я понимаю, со временем, когда-нибудь, все утрясется и перетрется, но мне что до этого, если мне сейчас каверкают жизнь и втаптывают в грязь. Сколько можно выживать по-собачьи, когда уже сегодня можно жить на Родине, ты понимаешь на Родине!
    - Да ты просто публицист какой-то.
    - Есть такой грех, иногда, как Лева, "не могу молчать" и давить в себе "души свободные порывы".
    - Ты говоришь, что хлопоты о России вторичны, а какие же главные?
    - Энергетическое самомоделирование... Тихо, кто-то вошел в дом!
    Это пришла Ольга. Она с недоумением смотрела на загостившегося Игорешу, но они уговорили её выпить и напоили, рассказывая о программе против мафии.
    - Вы что, не понимаете, что будет? Вам что, делать больше нечего? Спелись на почве пития! Лучше бы разработали программу экономического возрождения страны.
    - Мы начали с малого, но существенного пункта! - кричал пьяный Афанасий.
    - А кто сказал, что эти листы предназначены для управления земными процессами? - остудил его Игореша.
    - А для чего же еще?
    Игореша загадочно улыбнулся:
    - Когда-нибудь ты сам поймешь.
    - Вы затеяли всю эту войну, потому что вы неудачники! - выпалила захмелевшая Ольга. - Будь вы у власти или хотя бы на профессиональных работах, вы бы не искали врагов.
    - Ольга, я думал, что ты умнее, - обиделся Афанасий.
    - У меня все есть, в том числе и профессия, - разгорячился Игореша, я наоборот - счастливчик, я уже многое сделал, и сделал бы ещё больше. Но меня загнали в катакомбы, да я и сам не хотел бы служить этой власти в продажных средствах информации.
    - Да кому ты доказываешь? - махнул рукой Афанасий.
    - Что ты этим хочешь сказать? - Ольга встала и губы её дергались.
    Наступила долгая пауза.
    - А чего ты, - пробормотал Афанасий, - "неудачники", "образ врага"... Ничего я не хочу сказать, и так все очевидно.
    Неожиданно Ольга плеснула ему в лицо из стакана.
    - Я сожгу эти чертовы бумаги! Пошли отсюда вон! Я вас ненавижу!
    Она это так прокричала, что Афанасий с Игорешей выскочили на улицу
    - Никогда её такой не видел. Заметил, она нож схватила?
    - Пьяная, - спокойно сказал Игореша, - отойдет, повинится.
    Они закурили, когда неожиданно появилась Ольга.
    - Мальчики, идите ко мне! Я вас утешу, обоих и сразу.
    - Что я тебе говорил? - хмыкнул Игореша. - Раскаяние наступило гораздо раньше.
    - Нужно просто любить друг друга, жить в дружбе и согласии, - Ольга с трудом подбирала слова, - это так просто, мир так прекрасен...
    Она покачнулась, Афанасий подхватил её и увел в дом. Игореша стоял и думал. Ему было очень плохо. Миллионы загубленных судеб проносились перед его мысленным взором. "Это вам так просто не сойдет, так просто не сойдет!" И неожиданно он заплакал. Ушел туда, где стояла роскошная ель и глухо рыдал, ткнувшись лбом в её шершавый ствол.
    - Суки, стольких людей убили! Опустошили душу, сволочи!..
    - Ты что это? - Афанасий не знал, что и думать, - не стоит, не нужно, а?
    Игореша повернулся и неожиданно рассмеялся:
    - Нужно! Точно установлено, что через слезы выходят шлаки, здоровее буду. А вообще-то мне пора, поеду.
    - А как же я?
    - Выдавливай из себя желания, чего тебе ещё остается, - и он пошел к калитке.
    - Послушай, - догнал Афанасий, - возьми лист "близнецов", будем держать связь.
    - Не нужно, у меня есть.
    И он, не останавливаясь, шагнул за калитку, оставив Афанасия в полном недоумении...
    Ольга спала, Гарик посматривал укоризненно, а в душе у Афанасия клокотало смятение чувств и мыслей.
    Глава десятая, описывающая жуткий пожар,
    восторги Елены Сергеевны, пришествие
    Игорька, отчаянье погорельца и
    шизофреническое состояние Афанасия.
    Проснулся Афанасий от ощущения, будто его бьют по голове резиновой дубинкой. Но тотчас он понял, что это колотят в дверь. Он быстро скатился по лестнице и услышал, как с улицы кричит Сиплярский:
    - Афоня, помоги! Открой!
    Афанасий открыл дверь и перед ним предстал Александр Антонович босой, в трусах и майке, измазанный чем-то черным и с кровоточащим порезом на щеке.
    - Горим, Афоня! Горим! Звони, звони Афоня! - Сиплярского колотило и глаза его были безумны. Афанасий выскочил на крыльцо и увидел зарево от пожара - то горела дача Сиплярского.
    - У нас же нет телефона!
    - Дядя Ося!!! - завопил Сиплярский и бросился бежать назад.
    Афанасий накинул куртку, сунул ноги в ботинки и заспешил следом. На улице его окликнула Елена.
    - Я уже позвонила, - спокойно сказала она, - пока они приедут, все догорит.
    Они вместе поспешили к огромному кострищу. Подгоняемый ветром, огонь расползался во все стороны. Две примыкающие к пожарищу дачи тоже воспламенились, угли и искры ветер разбрасывал на десятки метров. Очумелый народ толпился, не в силах оторвать глаз от этого стихийного фейерверка.
    - Дядя Ося!! - истерично вопил Сиплярский и театрально воздевал руки к небу.
    - Дай ему, - протянула Елена фляжку, - а я принесу какую-нибудь одежду.
    Афанасий поднес фляжку к губам Сиплярского, тот сделал жадный глоток и снова запричитал. Появились пожарные машины, несчастный бросился к пожарникам, голося что-то о дяде Осе.
    В толпе зевак Афанасий увидел известного композитора-певца Антона Юрьева. Певец стоял в сторонке, держа в руках испуганного пушистого кота.
    - А как это случилось? - спросил он.
    - Не знаю, по-моему, его дядя погиб.
    - Старый?
    - Да уж...
    И они вместе увидели, как рухнула крыша и поднялся гигантский столб искр.
    - Красиво, черт возьми, - сказал композитор. - Слава богу, что ветер не дует на мою берлогу!
    И тут обалдевший кот вырвался из его рук, метнулся к забору и перемахнул через него.
    - Зрелище не для слабонервных, - засмеялся композитор и пошел вдоль забора, подзывая: "Кыс-кыс, Мартын, Мартын!" От чего-то Афанасию в этот момент жутко захотелось, чтобы сгорела дача и этого любителя кошек. С чего бы это?
    Пришла Елена и они отправились одевать Сиплярского, который уже не кричал, а только тупо смотрел в одну точку. Елена взяла его под руку и сказала:
    - Пойдем, тебе нужно отдохнуть.
    И он покорился, дал себя одеть и обуть. В доме ему смазали йодом рану и уложили на диван в гостиной, почти мгновенно он уснул.
    Светало. Елена выключила лампу. Афанасий пил чай и ни о чем не хотел думать.
    - Я знаю, - прошептала она, - я теперь все поняла.
    Он подумал, что она вновь заговорит о поисках смысла жизни.
    - Я спать хочу, Лен, - вяло возразил он.
    - Те рукописи и бумаги знаешь откуда взялись?
    - Ну?
    - Это часть библиотеки Ивана Грозного! Кто-то её нашел, а там оказался сундук с чародейскими письменами!
    - С чародейскими? Я устал, Лена, почти две ночи не сплю.
    И тут у него в голове прозвучало: "А может быть она и права!" И ещё он подумал: "Не следствие ли этот пожар опытов над бумагами?"
    - Нужно бросить пить, - проговорил он, не в силах сосредоточиться мысли наплывали одна на другую, сплошная мозговая муть. - Даже если и из библиотеки Грозного, то что тебе от этого? Бумаги - то похищены, тю-тю!
    - Я найду их! Мне уже удалось выйти на след!
    Для Афанасия это было сенсацией.
    - Так ты их все ещё ищешь?
    - Да, я наняла трех частных детективов. Они уже нашли одного мужика, у которого есть лист из сундука. С помощью этого листа, оказывается, можно связываться с владельцем бумаг. Он у меня, гад, за все получит!
    - Леночка, - промямлил пораженный Афанасий, - зачем тебе эти бумаги? Что ты с ними собираешься делать?
    Но ответить она не успела, Сиплярский застонал и неожиданно резво соскочил с дивана.
    - Дядя Ося! Старая свинья! И меня хотел забрать с собой! И меня!
    - Ты чего? Успокойся.
    Сиплярский сел к столу и закрыл руками лицо.
    - Вы ничего не знаете, - глухо говорил он, - старик занимался магией, какими-то кабалистическими опытами. У него там комнатка, а в ней вся эта белиберда, он что-то там манипулировал со знаками и зеркалами. Он всегда притворялся простачком, а сам всех насквозь видел, и тебя, Никитин!
    Он поднял голову и злобно посмотрел на Афанасия.
    - Он боялся тебя!
    Афанасий отвернулся.
    - Чего меня бояться? - пожал плечами, - мы просто мило беседовали.
    - Нет, он тебя раскусил! Он говорил, что ты многое можешь, но только не созрел ещё до вседозволенности, - и вдруг по-юродивому скривившись, спросил: - Ты кто, Никитин?
    - Ну я пошел, - Афанасий встал.
    - Бумажки прячешь?! - в спину ему рявкнул погорелец. Афанасий так и замер, стоял, не двигаясь. Елена мигом уловила его растерянность и побледнела, не сводя глаз с его затылка.
    - Надоели мне... все, - вымолвил наконец он и вышел, не оборачиваясь.
    Ольга все ещё спала, и поднявшись в мансарду, Афанасий бросился упаковывать бумаги. Он понимал, что теперь настырная Елена не оставит его и что теперь "покой нам только снится"... "Все из-за этого чертового Игореши!" - бесился он и тут же на листе увидел надпись:
    "Буду в 17-00. Никуда не выходи из дома. Есть разговор. Игорек."
    Непонятно было, почему он не подписался "Игореша", но Афанасия сейчас больше беспокоил Сиплярский, да и вообще, у него было чувство, что все вокруг пришло в движение, что почва плывет под ногами, что его обложили со всех сторон и загоняют в глухой беспросветный тупик. Он уже сам боялся "говорящей бумаги" и всех страстей вокруг нее. И самое главное - ему н и ч е г о н е х о т е л о с ь. Поток информации и калейдоскоп событий смяли его и вовлекли в свой неостановимый водоворот. А ещё он увидел себя голым дикарем, который набрел на целехонький самолет и стоит перед этим чудом, не понимая его назначения. Он столько сил потратил на исследование бумаг, временами ему казалось, что их тайна открыта, что нет ничего проще - бери желание и требуй его исполнения. Весь мир лежал у его ног. Все ему было подвластно. Да, да, он был, словно хозяин мира, властный карать и миловать, он мог бы сказочно разбогатеть, прославиться, безраздельно править и изменять все что угодно и кого угодно... А на деле оказалось сложнее: он не умел выразить свои сокровенные желания, не смог докопаться до них, определить их. И в голове у него был пожар. Потому что все былые идеалы и ценности воспламенялись и сгорали, стоило ему только попытаться сформулировать их. Когда-то у него были маленькие, но красочные радости и привязанности, когда-то было предвкушение достижений задуманного, новых открытий и знаний... Сегодня осталась пустота - он все знал, все мог и одновременно ничего не понимал и был бессилен что-либо предпринять...
    Ольга застала его спящим, положившим голову на стол в груду белых злополучных листов. Она уже знала о пожаре и не сомневалась, что это дело рук спящего Афы. Она тоже не понимала, что происходит. В её нормальную обычную жизнь вклинилось нечто сказочное, нереальное, и, как оказалось, совершенно никому не нужное, а наоборот - опасное и вредное, сводящее с ума. С появлением этих бумаг началась уже не жизнь, а какое-то полубезумное существование в чьей-то хитроумной игре. Она даже физически ощущала присутствие чужой силы в доме. Словно кто-то играл с ними шахматную партию, вот разве вместо фигурок в игре участвовали живые люди и их судьбы. И иногда ей казалось, что она слышит чей-то с трудом сдерживаемый смех. "Сжечь к чертовой матери!" - решилась она и может быть попыталась бы сегодня это сделать, если бы не появилась Елена. Она поднялась бесшумно и остановилась ошеломленная.
    - Ну и... дела! - сказала она, хотя было понятно, что вместо слова "дела" должно было прозвучать "сволочь".
    - Да пошли вы все!.. - не выдержала Ольга и сбежала вниз.
    Афанасий открыл глаза и сглотнул слюну. Он мигом оценил обстановку и как ни в чем не бывало стал собирать листы в стопку.
    - Так значит Сиплярский прав?
    Он не ответил, аккуратно выровнял стопку и уложил её в чемодан.
    - Ты понимаешь, что я могу с тобой сделать? Ты все знал и молчал, лгал мне, издевался надо мной! Да я тебя!..
    Но тут же ярость исчезла с её лица и она как-то по-детски беспомощно заплакала:
    - Как ты мог! Как ты мог!.. - повторяла она, стараясь заглянуть ему в глаза.
    Афанасий очень серьезно посмотрел на неё и спросил:
    - Ты что, меня действительно любишь?
    Была пауза, после которой она хотела ударить его по щеке, но он перехватил её руку, привлек к себе и стал целовать, ощутив соленый вкус слез.
    - Ты меня любишь, любишь, - не то утверждала, не то спрашивала она, задыхаясь от его жадных объятий...
    Потом он ей все рассказал.
    - Я была другой. Как бы не я совсем. Веришь, у меня нет даже чувства вины. У меня только внешность та же, а душа другая. Ты мне верииь?
    - А где этот... Сергей?
    - Или в бегах, или убили, за мной тоже следят.
    - Кто?
    - Не знаю. То ли из органов, то ли криминал. Или и те и другие. Они за эти бумаги голову оторвут, - она рассмеялась: - Как же так случилось поселиться рядом! Это же невероятно!
    - У меня крыша ото всех этих загадок едет, я уже ни черта не соображаю.
    - Ничего, вместе разберемся. Ты просто переел информации, тебе нужно её переварить. Вот меня только Сиплярский беспокоит - откуда он узнал о бумагах?
    - Может, как-то подглядел? Но вряд ли он знает их историю и их возможности.
    - А может, его отправить куда подальше. Я имею ввиду с помощью листа "желание"?
    - Так ему и так здесь не жить, дом-то сгорел.
    - Твоих рук дело? - восхищенно спросила она.
    - Лена, ты не дури! Ничего такого я не делал.
    - Ну не кипятись, я пошутила. Давай-ка я ещё раз посмотрю на эти листочки.
    Она соскочила с его колен, и склонившись над чемоданом, перебирала лист за листом - лицо её было вдохновенно и серьезно.
    - Ты такая красивая...
    - Я знаю, - оборвала она. - Ты говоришь, что сегодня должен прийти Игореша. Я хотела бы поприсутствовать, только для начала мы должны избавиться от слежки.
    Он покорился её уверенному тону, да и вообще, теперь ему казалось, что с её участием все будет ясно и определенно. По крайней мере, было видно, что она знает чего хочет. Поколдовав над листами, они выявили, что за Еленой действительно была налажена слежка, и дали указание снять её. Елена с благоговением смотрела на появлявшийся текст и чуть ли не визжала от восхищения и восторга.
    - Так это ты, негодяй, чуть не заставил меня переспать с Сиплярским?" - она расхохоталась: - А я все понять не могла - что это со мной происходит - такое жжение внизу... ну понимаешь где? Как ты мог подкладывать меня под эту волосатую обезьяну! Хотя я понимаю, ты боялся в меня влюбиться, да? Ну скажи, так, да? Эх ты, кудесник!
    Они совершенно забыли про Ольгу, которая временами подходила к лестнице и слушала обрывки их разговора. Нет, она не ревновала, как это ни странно, она, наоборот, питала надежду, что "Лена вправит Афе мозги", потому как давно оценила жизненную хватку и ум соседки. Возможно небезосновательно она полагала, что ни Афанасий, ни она сама попросту не те люди, которые могут в одиночку уживаться со сверхъестественным.
    А Елена решила следующее:
    - Нам нужно проанализировать всех этих "абонентов" с "листами-близнецами" и отсечь все ненужное. У меня впечатление, что кто-то умышленно создает множество связей, всяческих ответвлений, дабы повести по ложному пути, отвлечь от основного, перегрузить информацией.
    - Да, да... Но знаешь, тут есть одна серьезная проблема... Нужно формулировать свои желания, - Афанасий внезапно испытал мучительный стыд, а я не знаю, чего хочу.
    - Ерунда! - безоблачно оборвала Лена, - покопаешься - найдешь. Ты просто устал, тебе столько пришлось пережить! Бедняжка, я представляю, каково тебе было, когда ты прятался под елью.
    Он удивлялся перемене, произошедшей с ней. В ней появилась поразительная детская беспечность, так что и ему все страхи и тупики стали казаться пустяками. Но все-таки он понимал, что со своими желаниями можно нагородить кучу новых проблем и напастей, поэтому убедил её не приступать к бумагам, пока не появится этот Игореша, с которым нужно было как-то определиться.
    И в 17-00 у калитки появился гость. Афанасий поджидал Игорешу во дворе, а увидел этого незнакомца, направившегося к дому. Это был не Игореша, а мужчина лет тридцати пяти - лицо его казалось напряженным и суровым, но светлые серые глаза смотрели по-доброму.
    - Игорек, - подал он руку Афанасию. - Это я вам черканул послание.
    - А где... Игореша?
    - Александр Сергеевич Пушкин - ты хотел сказать? Уехал. Устал пьянствовать. Моделирует.
    - А кто вы?
    - Я, в некотором роде, сценарист.
    - Но как вы узнали?
    - О бумагах? Мы с Игорешей, в некотором роде, родственники, доверяем друг другу безраздельно, он - это я, если угодно.
    Они топтались на холоде, и было видно, что Игорьку в его легкой одежде зябко.
    - Пройдемте в дом, - решился Афанасий.
    Лена и Ольга поздоровались, Игорек сказал:
    - Я о вас знаю, - и первым прошел наверх.
    Там он уселся на диван и попросил ("Если это не трудно") чаю. Чай был принесен Ольгой, а гость с любопытством разглядывал убранство мансарды.
    - Так я себе и представлял. Неплохо, неплохо.
    Афанасий открыл было рот, но Игорек опередил:
    - Мне чертовски неловко с тобой объясняться. Кстати, зови меня на ты, мы в некотором роде давно с тобой знакомы.
    Странное дело, но Афанасий и теперь испытал некое чувство родства с незнакомцем, как и при общении с Игорешей. И этот Игорек был ему интересен и нисколько не раздражал, даже чувства настороженности к нему не возникало.
    - А куда уехал Игореша? - не зная зачем, спросил он.
    - В прошлое, - очень просто ответил Игорек, - если, конечно признавать линейность времени, ну а если считать время объемным, то он ушел в глубину или в ширину, что, собственно, не столь важно. Он неплохой парень, вот разве горяч немного, если учесть, что вы с ним напортачили.
    - А чего мы напортачили?
    Ни с того ни с сего в разговор вмешалась Ольга. Можно было понять, что она жалуется на поведение Афанасия, который совсем её довел до ручки всеми этими опытами. Она жаловалась так, как жалуются дети взрослым скороговоркой и сумбурно. И так же внезапно, как начала, умолкла.
    - А что мы напортачили? - повторил Афанасий.
    - Ну, пожар этот и ваша борьба с мафией.
    - Так пожар из-за этого?
    - Ну конечно. Игореша идеалист. Он иногда хочет быть инспектором, но на самом дело инспектор - это я, потому что я - наблюдатель. И я видел очень многое, не впадая в эмоции, не очаровываясь и не увлекаясь. Вы тут с ним испереживались за Россию, а общую картинку мировой истории не замечаете. Мафию собрались извести, а на кой черт она вам сдалась? Поправят бандиты Россией, впитает она их и дальше покатится мир потрясать. К тому же, все, что происходит, Россия сама востребовала.
    - Как это? - у Афанасия в голове будто лампочка мигала - то становилось ясно и светло, то мутно и темно.
    - Да так уж - творческими опусами. Доигрались классики с огнем, понапророчили, накликушествовали. Слово, Афанасий, не хухры-мухры н не для зарабатывания богатства и славы.
    В этот момент Елена хотела вмешаться, но Игорек неожиданно показал ей язык.
    - Да, Россия исковеркана, как говорится - духовные и культурные идеалы искажены, многие десятилетия ушли коту под хвост, правят шалопаи и хапуги и так далее. Так что мыслящему человеку здесь стало жить тошновато и страшновато. Ну и что, а разве другие столетия не шли коту под хвост? Ну, какие-то там евреи подменили дворянство и пролезли во властные и культурные структуры. Ну, взялись они за руки, чтобы не пропасть по одиночке. Ну, заговор у них сидит в самой крови - владеть земным миром. Ну, пускаются некоторые из них в свой клоунский пляс, пируют посреди разрухи и нищеты. Ну, не дают они Игореше донести свои открытия до соплеменников и братьев по разуму. Да наплевать! Пусть хоть всей землей управляют. Может быть, они, как потомки вечно гонимых предков, заслужили этого, хотели этого и получили. Но, собственно, что получили? - "их знают в лицо" и обычные земные утехи. За духовную убогость их пожалеть нужно. Скоро они поймут это сами, и уныние и пустота войдут в их сердца. А вы собрались русских сплачивать в какие-то сообщества. Да это же одна из черт русского характера - не сбиваться в стаи, разве только когда война.
    - А что, завоевание всегда с пушками и самолетами? - не выдержала Елена. - Раба из человека можно сделать и без явного физического насилия.
    - Это верно, но и это опыт. На Земле все меняется, всегда идет грызня за место послаще и потеплее. Только опытным путем достигаются знания и возникают идеи. Хотя, - пожал плечами оракул, - может быть, Игореша и прав, что приложил руку к земному переустройству - это тоже опыт. А я лишь хотел сказать, что незачем так уж концентрироваться на земных проблемах, а стоит похлопотать и о своем личном будущем, а не об этническом, так сказать.
    И в этот момент Афанасий понял, о чем говорит Игорек.
    - Но как это осуществлять? - с жаром вопросил он.
    - Спроси чего-нибудь полегче, - гость подлил себе чаю.
    - А кто вы? - не выдержала Елена.
    - Я бы сказал, но боюсь, что ответ будет обидным для вас обоих. Быть может скажу позже, но не сегодня.
    Тогда она спросила о другом:
    - Откуда у вас лист "близнецов"?
    Он постучал пальцем по лбу:
    - Отсюда. Я понимаю, что выгляжу личностью загадочной, что так и есть, но в этом виноват я сам. И я, возможно, порчу сценарий своим появлением. Это от того, что меня утомило действие. Да и помочь захотелось.
    Лену не удовлетворил такой ответ.
    - Вы охотитесь за бумагами Иоанна Грозного? - бесстрашно спросила она.
    Тут сдержанный Игорек заразительно расхохотался.
    - Я уже слышал эту байку, - повеселев, объяснил он, - этот сундук действительно можно было бы назвать "сундуком мертвеца", но Грозный к нему не имеет отношения.
    - Ты что, все рассказал? - спросила она Афанасия.
    - Да нет, я рассказывал Игореше.
    - А он мне, - подхватил Игорек и пояснил ей: - Игореша, в некотором роде, мне родственник, а меня зовут Игорек.
    Лена недовольно смотрела на него, Афанасий глупо улыбался, а Ольга укоризнено сжала губы и покачивала головой.
    - Ситуация зашла слишком далеко, - тихо проговорил гость, - и мне кажется - бумаги непосильная ноша для вас. Они, как бы сказать, могут надломить вашу психику. Афанасий совсем замотался, за вами охотятся, все может закончится печально...
    - Заберите их, - прошептала Ольга.
    - Да что вы нас пугаете, кто вы такой! Уселся тут и важности на себя напустил! Что, крутой что ли? - Елена все больше заводилась. - Кто бы ты не был - бумаг не получишь! Не слушай его, Афанасий, мы лучше уничтожим бумаги, но он их не получит!
    - Если бы... - скорбно улыбнулся Игорек, - но их невозможно уничтожить. - И поднялся: - Ну ладно, пойду я, спасибо за чай.
    Они не ожидали такого финала. Афанасий заспешил за гостем.
    - Как, почему, ты уже уходишь?
    - А ты хочешь, чтобы я ещё пришел?
    - Я чувствую, что ты не желаешь мне зла. И потом, я тебя узнал, ведь это ты связывался со мной через листы под кодом "Н.К." или "Федор-2", да?
    - Можно сказать, что это был я, хотя может быть это были Игореша, или Игорь, или Игоречек, Гоша, Игорюня, Горя, Гарик, Готя, Егор... Мы, в некотором роде, родственники.
    Афанасий взял его за рукав куртки и просительно посмотрел в глаза.
    - Ну скажи мне - что происходит? Я, когда просыпаюсь, каждый раз не могу поверить, что эти бумаги существуют. Я совсем перестал ощущать себя реальным, весь мир мне кажется сном. Что это за бумаги, откуда они?
    - А какого черта, - неожиданно раздраженно спросил Игорек, - ты думаешь, что я тебе могу дать ответ?
    - Не даешь, значит, ответа? - грустно усмехнулся Афанасий. - А я думал, мы вместе займемся этой тайной.
    - Нет, Афанасий, в данном случае как с женщиной - только ты сам можешь её оплодотворить, ты и она - третий лишний.
    И Игорек быстро пошел к калитке.
    - Да иди ты к черту и не появляйся больше! Тоже мне - нашелся ангел-хранитель!
    Последняя фраза Афанасия ввергла Игорька в замешательства, было видно, как он резко замер, но все же не обернулся и, пытаясь казаться выдержанным, скрылся за забором.
    - Что происходит, кто он такой? - спрашивала Елена.
    А Ольга уже ничему не удивлялась, а только горестно усмехалась, поглаживая безмятежного Гарика. "Бумажный человечек, бумажный человечек", напевала она.
    - Игореша, Игорек - чепуха какая-то. Ведет себя, как пуп земли. Афанасий, давай его изолируем, чтобы он не совал свой нос в наши дела. Он опасен.
    - Перестань, Лена! Если бы он хотел, он давно бы завладел бумагами. Они ему, по-моему, совсем не нужны.
    - Да он просто слабак, чтобы их понять. Давай отсюда переедем. У тебя же куча денег, моих в том числе, - добавила она со значением. И посмотрела на встревоженную Ольгу. - И тебя, Оля, возьмем.
    Ольга встала и молча вышла из комнаты.
    - Ты бы думала, прежде...
    - Ну пойдем, пойдем что-нибудь совершим! Я хочу жить долго и счастливо, я хочу быть молодой и красивой, я хочу стать знаменитой художницей! И ты, Афанасий, станешь великим ученым, самым мудрым и всемогущим!
    - Еще недавно ты грезила смыслом жизни, - заметил он.
    - Так мы и его будем искать, разве одно другому мешает?
    - По-моему, ещё как!
    Она его не услышала.
    - У нас в руках огромный источник знаний! Нет, я до сих пор не могу этому поверить! Я так счастлива!
    Ему вновь передалось её возбужденное беспечное состояние.
    "А что, приободрился он , - может быть она и права, жить нужно широко и ярко. А то залазишь со своим самокопанием в глухую дыру и терзаешь себя бесконечным чувством вины неизвестно перед кем".
    Но, конечно, совсем вытеснить таинственные события он не мог. Какая-то часть его сознания была погружена во мрак. Он это физически ощущал. Бумаги были реальны, но вот откуда они? - этот вопрос мучил его. И даже не так его сознание не могло смириться с их всемогуществом - какие-то обычные листки могли сделать все, что угодно, - этого волшебства он не мог усвоить. И ещё он чувствовал, будто кто-то не то с ним, не то в нем борется. Или из-за него... А может поступить так: заявить вовсеуслышанье, что существуют на свете таинственные чудотворные бумаги и что теперь жизнь можно сделать лучше и веселее. Всем отныне будет хватать еды и крова, ибо можно разумно планировать, делить и все учитывать, короче, можно сделать жизнь на планете, быть может, райской. Главное, чтобы бумаги были в порядочных руках. Но опять же, из темных закоулков его сознания выскакивала мысль: "Но не может этого быть, нет никакого волшебства на свете, есть только комья и глыбы звездной материи, несущейся черт знает куда!"
    Но вот же - лежат листы, над ними сидит Елена и что-то восторженно выписывает. Или это сон?
    А разве это не волшебство - сами эти куски и глыбища материи, несущиеся черти куда? Не чудо ли, что на одной из планет бушуют страсти, растут деревья, снуют животные - и какие разные? И разве может быть такое чудо случайным?
    - Но чьи это листы, кому они принадлежали? Кто их создал? оказывается, это он спросил вслух.
    - Все узнаем, потерпи, - оглянулась Елена.
    В этот знаменательный вечер они ещё долго выуживали из себя желания и выписывали их на все терпящую бумагу.
    Конечно, в основном формулировала Елена, Афанасий только изредка вносил коррективы, удивляясь четкости её устремлений. Лист бесстрастно проглотил все и обозначил отсчет времени.
    - Красота! - сладко потянулась Елена и вспомнила: - А где свитки и деньги?
    - Свитки здесь, а деньги я закопал.
    - Правильно, что спрятал. У меня тоже кое-что осталось. А вот свитки они для чего?
    - Там непонятные знаки и символы, всю жизнь нужно потратить, чтобы расшифровать.
    - А что, если спросить? - и она потребовала ответа у бумаги:
    - "Свитки из сундука - каково их назначение, какую информацию содержат, можно ли расшифровать?"
    Лист быстро ответил:
    "Реализованная система. Вечное осознанное пребывание и присутствие. Осуществление личного "я". Язык исчерпан. Желания внеземные. Преемственная память Сочинителя."
    Они ничего не поняли.
    - О Сочинителе я уже читал, - припомнил Афанасий.
    - "Кому нужны свитки, зачем они?" - не сдавалась Елена.
    "Сочинитель. Сочинитель..." - появилось много раз.
    "Кто Сочинитель?"
    "Все. Везде. Всегда."
    - Бог что ли? - съехидничила Елена, но Афанасий остановил её.
    - Не играй с огнем.
    - Да он же нас не слышит, или ты думаешь, у этих бумаг есть слух? - и она поежилась: - Хотя, кто его знает...
    Они развернули свитки и долго пялились на причудливые знаки и рисованные фигурки.
    - Это бесценно, - заключила Елена, - нужно отрезать немного и отдать специалисту по древним языкам. Ты совершишь вселенское открытие!
    Афанасий стыдливо покраснел.
    - Да ладно тебе...
    - Ты представляешь, как нам с тобой повезло?! Мы с тобой набросали только первый этап жизни, а потом будут второй, третий. Господи, там же у меня Сиплярский! Нужно его выпроводить, чтобы он не вынюхивал.
    - Да он уже наверное ушел.
    Но Александр Антонович никуда не делся, он сидел и пил коньяк. На весь дом гремела музыка.
    - Это ничего, что я тут у вас коньячок откопал? А то никак не могу прийти в себя. Ты извини меня, Афанасий. У меня просто крыша съехала от катастрофы.
    - Да чего там...
    - А я теперь думаю, дядька сам себе такую смерть выбрал, меня вот только, негодник, не предупредил. Если бы что-то в его комнате не взорвалось, я бы не проснулся. Тут менты с меня уже показания сняли. Придурки, спрашивают - во сколько я спать лег, где обычно спал, какие у дяди сбережения, всякую дурь!
    - А тебе есть где жить?
    - Да вроде родственниками вся Москва забита, приютит кто-нибудь. А что, мне уже пора, а, Елена Сергеевна?
    - Но я же не родственница, - виновато улыбнулась она и приглушила музыку.
    - Ясно, гоните, значит, бедного неудачника. Я понимаю - у вас совет да любовь. Сейчас уйду, раз так вам противен.
    Афанасий хотел было возразить, но не успел.
    - Но вы бы не слишком носы задирали - у самих рыльца в пушку! Не такие уж вы чистоплотненькие, чтобы мной чураться. Знаю я ваши делишки! - он поднялся и поклонился: - Спасибо за приют и одежонку, даст черт - ещё встретимся.
    Афанасий вышел за ним.
    - Что, археолог, докопался, довынюхивался, - дохнул ему в лицо перегаром Сиплярский и крепко взял за запястья. - Из-за тебя дядька сгорел, пойми это! А знаешь как? - Он выкатил глаза и казалось, что они вот-вот выскочат из орбит. - Я поджег! Я его, дурака, от поражения избавил! Предал он дело, понимаешь? И все из-за тебя!
    Но в дверях появилась Елена, и ему пришлось отступаться:
    - Вот такие у меня шуточки, - ненатурально хохотнул он, - чао, аборигены!
    И поплелся - в спортивной желтой куртке с надписыо на спине: "чемпион".
    - Что он тебе сказал?
    - Что будто сам поджег дом, что я виноват и что дядя Ося предал какое-то дело.
    - Нужно его устранить, а то будет вынюхивать.
    Афанасий не ответил, в его голове вновь все сбилось в одну липкую кучу - дядя Ося, Игорек, евреи, свитки, Ольга с Гариком, пожар и композитор с котом, Сочинитель, первый этап жизни, куски звездной материи, Иоанн Грозный, "Федор-2", Игореша и жена Ирина с детьми - он даже не мог вспомнить - чего конкретно они нажелали с Леной час назад.
    - Все будет хорошо, - погладила она его по щеке, - ты теперь не один, я все понимаю, я тебя вылечу, родной мой...
    Ее волосы пахли так же, как у той девочки из подростковой жизни казавшейся теперь и не его, Афанасия, жизнью, а чьей-то другой, того, кто давным-давно ушел в другую сторону и с кем вряд ли доведется когда-нибудь встретиться...
    Часть вторая
    БУМАГА ТЕРПИТ
    Лубянка.
    "Довожу до вашего сведения, что я, Трушкин Флавий Анатольевич, имею некий лист (с виду обычный), самовоспроизводящий различного рода тексты, отдельные слова, а то и цифры. Мною же установлено, что с этим листом можно вступать в осмысленный диалог. Обретенный мною лист я обнаружил в документах у ныне покойного моего же племянника, Тимофея Швальца, посаженного в тюрьму за вооруженное ограбление. Я пенсионер, долгое время работал в охранных органах, имею поощрения от руководства, и считаю своим долгом уведомить развед-органы о существовании такой разведовательной аппаратуры, произведенной, по всей видимости, в США. Хочу добровольно и бескорыстно, лично передать этот секретный лист в ваши руки.
    С уважением, гражданин Ф.А. Трушкин".
    Этому заявлению вряд ли бы придали должное внимание, тем более, что оно было накалякано на затертом листочке в клеточку, каким-то безумным трудноразборчивым почерком. Но офицер, сортировавший корреспонденцию, вдруг вспомнил об инструкции трехгодичной давности. Тогда был создан особый, 114 отдел, и его начальник подполковник Луговой почти каждый день в течении месяца звонил и настойчиво просил не проглядеть какой-нибудь информации о находке листов с тайными или водяными знаками. Но офицер не знал существует этот отдел сегодня?
    Оказалось, что отдел этот находится на стадии расформирования и что состоит на данный момент из одного сотрудника, подполковника Лугового, которого намереваются отправить в запас за фиктивное и фальсифицированное дело, повлекшее за собой разбазаривание немалых государственных средств.
    Офицер позвонил Луговому и попросил его зайти за корреспонденцией.
    - А что там? - голос подполковника звучал понуро.
    - Тут какой-то чудной лист нашли, но возможно - это бред сивой кобылы.
    - Ладно, зайду.
    ...Подполковник сидел в своем кабинете и в сотый раз со злорадством перечитывал послание пенсионера. Злорадство адресовалось генерал-полковнику Курехину, подписавшему приказ об увольнении Лугового в запас. Два года копал под подполковника Курехин, из-за этих подкопов и звания полковника не дали, и дураком сделался в глазах у сослуживцев. Никто уже не верил в существование "информационных самовоспроизводящихся листов", и вся Лубянка рассказывала про Лугового анекдоты и считала его мелким авантюристом, а то и просто сумасшедшим.
    Но подполковник своими глазами видел один такой лист, читал текст и с изумлением следил за исчезновением одних строк и проявлением новых. Это видели и двое его парней, погибших на квартире у Дыбы. Был собран колоссальный материал, свидетельствующий о существовании целого сундука тайных бумаг, вытворявших невероятные фокусы. А сколько раз подполковник выходил на след владельцев этих бумаг - казалось, ещё чуть-чуть, вот они, ещё один свидетель, ещё один шаг, ещё одна зацепка... но ниточка в последний момент обрывалась, и - оля-улю! - все приходилось начинать сначала. Пятерых своих лучших агентов потерял Луговой, и все гибли при загадочных обстоятельствах, хотя внешне как бы по глупости или случайно.
    Но лист был, был! Агент подполковника выкрал его у авторитета Сыча, который сам долго охотился за этим сундуком. Пришел с добычей Луговой к Курехину, положил лист на стол, и ни черта на нем не проявилось, сколько бы они не пялились. Почему он перестал "работать" и "прикинулся" обычным? Луговой ответить не мог. И экспертиза не внесла ясности, лист как лист, только прокуренный или окуренный табачком. Да и Сыча вскоре укокошили. Вот тогда и стал Курехин копать под подполковника, несмотря на сто десять томов информации с показаниями свидетелей и очевидцев.
    "Ты как за неуловимым Джо гоняешься, которого нет и который нахрен никому не нужен!" - и вскоре генерал дал указание расформировать отдел.
    Луговой и сам порой себя чувствовал идиотом. Ему даже мнилось, что и генерал Курехин специально вредил поиску, а то и какие-то люди в политических верхах... Здоровье его расстроилось, дома разлад, все не в радость, карьера коту под хвост. Одно только держало на плаву Лугового непробиваемое упрямство. Если он один раз что-то увидел, усвоил, то никакой психотерапевт не заставит его назвать белое черным.
    ...Со злорадством он перечитывал послание Флавия Анатольевича, и когда тот вошел, встретил его подполковник, как отца родного.
    Наговорил кучу приветствий, послушал притчи о болезнях и охранных заслугах, а потом не выдержал:
    - Листик-то при вас?
    - При мне, при мне, и улыбающийся пенсионер извлек конвертик из кармана.
    - Да что же ты его, болван, так помял!
    Лист действительно был потертый и замусоленный.
    - Да боюсь я его, - признался пенсионер, - черт знает, что за машина!
    Только развернул лист Луговой, только провел по нему ладонью, как тотчас появился рисунок - жирная нахальная фига.
    - Последнее время только она, - пояснил Флавий, - да ещё какие-то циферки временами.
    Появились и циферки, а потом снова фига.
    - А до этого что было?
    - А до этого целый год стихи, разговоры похабные, да описание каких-то местностей и городов зарубежных.
    - Вы писали, что входили в осмысленный диалог, как это понимать?
    - Да что-то карандашиком черканул, а в ответ гадость читаю: "не суйся, хуже будет". А потом вопрос: "кто такой?" Я написал свою фамилию, место проживания, а мне вопрос: "как там в Перово, в Москве? как погода?" Ну я все и описал, тепло, мол, и все прочее. Потом ещё вопрос: "откуда лист?" Я изложил про племяша. А мне матом: хватит, мол, врать, если, мол, буду трогать лист - не жилец буду.
    - Так что же ты, гад, сразу лист не сдал? Неизвестно кому информацию выдавал, за это статья полагается!
    Старик испугался, губы его задергались.
    - Боялся - убьют! Каюсь, господин... това... гражданин полковник! Да и племяш мог вернуться, потребовать. А когда в тюрьме его...
    - Знаю, убили его там.
    - Ну вот, тогда я и решил вам передать, избавиться от...
    - Иди, - махнул рукой подполковник.
    - Чево?
    - Свободен, говорю. Позову, если надо.
    - Расписочку бы...
    - Да тебя за это дело нужно за ноги подвесить, имел такую бумагу и сидел как подпольная крыса! - гаркнул Луговой, представив, что ещё год назад у него могло быть неоспоримое доказательство. "Если бы не этот старый пердун!"
    Старик пулей вылетел за дверь и всю дорогу мелко-мелко трясся, пока дома не передал свою дрожь битому-перебитому коту, отмутузив его шваброй и приговаривая: "Вражина последняя! Срань американская" и т.д.
    А подполковник ликовал, наступил его звездный час. Он смотрел на нарисованную фигу, и этот жалкий набросок казался ему непревзойденным шедевром, затмевающим картины Рембранта и Леонардо. Уж теперь-то все умоются! Будут звания, награды, почет и уважение! И кто бы не стоял за этими листами, они будут изобличены и повергнуты!
    Дверь скрипнула, и вошел генерал-полковник Курехин. Он был лысый, небольшого, но плотного телосложения, с интеллигентным взглядом и пухлыми губами. Говорил он тихо и вкрадчиво.
    - Чего не идешь с докладом? - внимательно посмотрел он на стол.
    Как всегда он уже все знал, это вам не хухры - мухры, это Лубянка.
    Луговой - красный и восторженный - кивнул на лист:
    - Разрешите доложить, найден ещё один лист из серии "самовоспроизводящих информацию"!
    - Ну-ка, ну-ка, - генерал взял лист, - что это тут?
    - Фига.
    - Ну-да, ну-да... А циферки где?
    Луговой провел ладонью и явились циферки.
    - Шифр?
    - Нужно проверить.
    - Скопируйте, и шифровальщикам. О листе никто не должен знать. Однако, - понюхал его генерал, - обычный лист, - и он ещё он провел ладонью. - А цифры-то изменились, вот даже знак доллара. Как думаешь, америкашки опять что-то затеяли? Их рук дело?
    Лугового вновь принимали всерьез. Он выдержал паузу и ответил:
    - Все возможно. Но если на простой бумаге появляется такое, то что можно вытворять с денежными знаками и ценными бумагами?
    - Да, всю финансовую политику можно смести. В контакт не пробовал вступать?
    - Старик сказал, что уже год лист бесконтактный.
    - Зря ты его отпустил, погостил бы у нас, подкормился. А то болтать начнет.
    - Будет сделано.
    - Ну давай, к шифровальщикам и ко мне. С листа глаз на спускай.
    - Слушаюсь!
    "Сволочь, - подумал Луговой, - сейчас будет на себя заслуги перетягивать!"
    - Да, - приоткрыл Курехин дверь, - проработай как следует все связи этого Тимофея Швальца. Нужно узнать, как и нему попал этот лист, нет ли еще, как использовался. Бери людей, сколько потребуется, я дам разрешение.
    Подполковник знал, что его кабинет прослушивается, такое внимание ему даже льстило, стоило ему представить, что сам Курехин сидит и жадно ловит каждую фразу из его кабинета... И Луговой с утроенной энергией взялся за дело.
    Он переписал цифры, отнес шифровальщикам вместе с перерисованной фигой. Отправил людей за Флавием и ещё одну группу с обыском на квартиру к племяшу. А сам занялся делом этого убиенного Швальца.
    Шифровальщики долго не могли справиться с цифрами, пока один из них не высказал предположение, что это обычные бухгалтерские расчеты. По всей видимости, кем-то делались покупки, которые и фиксировались на листе. На этом предположении и остановились.
    Обыск на квартире у Швальца ничего не дал. А вот его давние связи вновь вывели на Кандыбова Сергея Яковлевича, за которым целый год охотился Луговой. Но тот уже три года как в воду канул. Его и искать перестали. И теперь вновь Луговой бросил лучшие силы Лубянки на его поиски. Была поставлена задача - найти его даже мертвым.
    В общем, этот "информационный лист" наделал переполоху, самое высокое начальство и члены правительства приходили поглазеть на него. И у всех оставалось какое-то двойственное впечатление - с одной стороны удивительная вещь, а с другой - ничего необычного - листик с информацией и фигой, как детская открытка-мигалка. Но вот только не было на этой бумаге никаких двойных слоев, никакой пленки или эмульсии. Хотели отрезать кусочек для более детальных лабораторных исследований, но Луговой убедил повременить, испугав возможностью исчезновения надписей.
    - Ну для чего эти фокусы? Какие цели преследуются? Какие возможны последствия? Чья разработка? Где делались? - терзалось высшее руководство. - Может быть это просто трюкачество, а мы тут голову ломаем?
    - Но вы только представьте, какие фальшивки и подделки можно производить этим трюкачеством! - вкрадчиво говорил Курехин. - Это обычная бумага, а если бы на ней были водяные знаки?
    - Найти! Срочно! Докладывать ежедневно! Всех поднять на ноги! следовали указания, и на Лубянке до ночи горел свет.
    Там же, во внутреннем дворике, сидел в отдельной камере пенсионер Трушкин. Он смотрел телевизор и ел, сколько хотел. А ещё он читал книжку "Железная маска" и чувствовал себя человеком, хотя и без маски, но таким же государственно важным и таинственным, как и его кот, которого ему разрешили взять с собой в камеру.
    Флавий нежно гладил это существо, смотрел передачу про голых теток и благодарно вспоминал своего дурака племянника, посмертно обеспечившего своему дяде такой санаторный отдых.
    Кандыбова искали по всей стране и за рубежом, пока Луговой не приказал переместить интенсивность поисков в Москву. Было у него чувство, что Дыба где-то рядом. И он не промахнулся. А если учесть, какие силы были брошены не поиски, то и не удивительно, что через три месяца агенты вышли на него, правда, случайно.
    Под предлогом проверки газо и водоснабжения сотрудники прочесывали район за районом, пригород за пригородом, дом за домом, офис за офисом, склад за складом. И однажды, выходя из очередной коммунальной квартиры, смышленый агент столкнулся с Дыбой. Сначала он его не опознал - так сильно тот изменился, но уже во дворе опытный сотрудник понял - это именно он, Дыба.
    Скоро выяснилось, что прячется Дыба под именем Семена Степановича Столярова, что одевается он средненько, что живет небогатенько, что питается обычно, что болеет нечасто, сидит в туалете недолго и т.д. и т.п. Разработали Дыбу по полной программе - с новейшей аппаратурой и видео-стерео записями. Но что действительно насторожило Лугового Кандыбов-Столяров состоял в обществе "Армия Спасения" и каждый день ходил раздавать супы бомжам и голодным. "Обездоленные" его очень хорошо знали и он был у них авторитетом. "Неспроста это, неспроста", - гадал теперь уже полковник Луговой, - это какое-то хитрое прикрытие, это какая-то система! Может быть наркотики, а его распространители - эти маргиналы?
    Он сам выезжал полюбоваться, как Дыба орудует черпаком и пластмассовыми стаканчиками. В толпу обездоленных были внедрены пятеро агентов, которые сутками жили и пили с бродягами, пытаясь хоть что-то раскопать. Безуспешно! Завшивленные, вонючие обезумевшие сотрудники молили о пощаде, прося начальство вывести их из такой жуткой нелегальщины. Один даже действительно чуток тронулся - стал собирать вокруг Лубянки пустые бутылки и просить милостыню. Словом, замаскировался Дыба профессионально.
    Но Луговой не отчаивался, не мог он поверить, что этот бывший делец и пройдоха образумился и не имеет преступных связей. Ведь зачем-то он подолгу сидит в библиотеке и для чего-то разливает суп? Еще он ночами охраняет автостоянку, и вот уже месяц вокруг неё круглосуточное наблюдение - десять человек в штатском. С кем бы Дыба не поговорил, за его собеседником "хвост", проверяются все связи. И скоро "Дело Дыбы" неимоверно разрослось, но никакого выхода на "информационные листы" не получалось.
    Курехин ждал, подгонял и наконец приказал арестовать. И в этот же день Дыба повел себя неординарно. Он выехал на электричке в пригород и возле каких-то захолустных гаражей улегся спиной на снег рядом со сгоревшей землянкой. Так он лежал часа три, пока совсем не стемнело.
    К этому месту были стянуты значительные силы, перекрыли все тропинки, использовались приборы ночного видения. Луговой нервничал, не понимая что происходит. "Какого черта он лежит? Может он замерз?" Послали сотрудника под видом пьяного, чтобы прошел мимо, заговорил, придрался.
    Но сотрудник, как сумасшедший, примчался назад, заикался и был белый, как загородный снег.
    - Пальто лежит... брюки лежат, а внутри... только свет синий... темный такой, мерцает...
    - Что значит - никого нет?! - заорал Луговой. - Я тебя, сука, сейчас!..
    - Смотрите, он встает! - позвали от прибора ночного видения.
    - Мерцало там, мерцало! - все повторял агент, - я даже запах чувствовал!
    - Я тебя, суку носатую, уволю! Уберите его нахрен отсюда! Все, берем Дыбу, приготовить оружие! Но если кто-нибудь в него выстрелит, на месте убью!
    Дыбу взяли спокойно, как на учениях. Он был словно в трансе или шоке, заторможенный или замороженный, глаза пустые-пустые. На вопросы не отвечал.
    "Да что же это, гад, творится!" - недоумевал Луговой всю дорогу.
    Генерал выслушал агента и переспросил вкрадчиво:
    - Мерцало, говоришь, синим?
    - Так точно.
    - И запах был? Какой?
    - Болотный... такой... детский...
    - Бери бумагу и опиши все до мелочей. Иди.
    - Так точно!
    - А ты что думаешь?
    - Было что-то. Никто больше не видел, а этот белый примчался заикается, трясется.
    - Ну-ну, а что ты-то думаешь?
    - Новенькое что-то.
    - Америкашки? - и сам досказал: - Во вытворяют паразиты! Отстали мы от них навсегда.
    Луговой был другого мнения, но промолчал. Хотя мог бы сказать, что наши голодные рукодельцы и самодельщики тоже не хухры-мухры, такое порой вытворят, что никаким сытым пентагоновцам и не приснится.
    Когда они вошли, Дыба уже пришел в себя. Взгляд его был осмысленный и даже немного насмешливый.
    - Еще чаю? - спросил Курехин.
    - Валяйте, если бесплатно.
    - Угощаем.
    - Хорошо живете. Кто у вас сто четырнадцатый?
    - Я, допустим, - покосился на генерала Луговой.
    - Все-таки встретились.
    - Это хорошо, что вы признаетесь в убийстве двоих наших сотрудников.
    - Не убивал я. Это Саша заступился за меня, когда они меня пинали.
    - Показания дашь?
    - Про Сашу?
    - Ну да.
    - Так он же погиб.
    - Откуда узнал?
    - В газетах писали, - хохотнул Дыба.
    - Слушайте, Сергей Яковлевич, - вкрадчиво вступил в разговор Курехин, - вы же понимаете - мы мелочами не занимаемся. Дело очень серьезное. Потом будем шутить, упражняться в остроумии, а сейчас отвечайте на вопросы, добро?
    - Или зло... - задумчиво улыбнулся Дыба. - Ну и что вас интересует?
    - Нам нужны бумаги из сундука и вообще - все, что вы о них знаете.
    - А вы говорите - "мелочами не занимаемся". Вот это и есть мелочи.
    - А что, вы можете предложить нам что-то более серьезное?
    - Я думал, вы спросите - почему я лежал на снегу и чего так испугался ваш человек?
    Дыба налил себе чаю и украдкой подмигнул Луговому, который давно уже молчал.
    - И почему он испугался? - генерал раздражался все более.
    - От непривычки. Вы бы тоже испугались, хотите попробывать?
    - И все-таки вы взяли неверный тон! - не выдержал генерал.
    - Да я вам откровенно! Вы просто из другого слоя жизни. Жизнь-то неоднородная, слоистая, как торт Наполеон. Вы тут всю жизнь на Лубянке крутитесь, в одной и той же системе, а систем-то много. Вот вам и не понять, что я за штуковина.
    Дальнейший допрос изнурил больше генерала, чем арестованного.
    Выяснилось немногое: да, был у подруги некой-то сундук, да, видел бумаги в сундуке, читал какие-то тексты, но ничего не исчезало и не воспроизводилось, да, наехали какие-то непонятные парни и были застрелены нервным Сашей, да, скрывался, но с прошлыми делами завязал, а подруга давным-давно исчезла...
    Уже было утро, когда Курехина сменил полковник. Уходя, генерал погрозил пальцем:
    - Вы не тот, за кого себя выдаете.
    - Все мы не те.
    Опять пили чай, но полковник не торопился с вопросами.
    Обсудили характер генерала, Луговой надеялся, что это ему сойдет ради дела же!
    Неожиданно Дыба предложил:
    - Пусть все выйдут, хочу наедине, без записей.
    Луговой кивнул стенографисту и своему заместителю. Они ушли.
    - Да нет, я понимаю, что здесь все записывается, - и Дыба шепотом произнес: - Я могу помочь найти бумаги. Вы должны дать гарантии. Мы вместе найдем, без них, - а громко: - В противном случае я говорить отказываюсь, шепотом: - Только я знаю, как найти.
    - Это нужно обдумать, сам понимаешь, один я не решаю.
    - Думайте, - согласился Дыба.
    Позвонил генерал. Ему сообщили, что видеокамера засекла, как Дыба закрывал лицо ладонью и шептал что-то.
    - Зайди.
    На прощание Дыба ещё раз заговорщически подмигнул.
    - Чего ты там шепчешься? - встретил Лугового генерал.
    - Для дела ведь.
    - Для дела! Столько усилий и вот - ни черта он не знает.
    - Шептал, что знает и что может найти, если его выпустят.
    - Это интересно.
    - Хочет, чтобы в поисках только я участвовал.
    - Удрать хочет?
    - Не исключено.
    - Что делать будем?
    - Нужно ещё попробовать, пообщаться.
    - Давай, пробуй.
    Но Дыба отказался общаться:
    - Пустая трата времени. Вам нужны бумаги, я могу помочь их найти взамен на свободу.
    - Как?
    Дыба вновь прошептал:
    - Как комар чует кровь, так и я могу увидеть на расстоянии, решайтесь.
    Два последующих дня он упорно молчал. Собирали совещание, где и решили провести операцию.
    - Сколько потребуется времени?
    - Три-четыре дня, придется много ездить, - ответил Дыба.
    И дело не в том, что руководство с Лубянки поступало опрометчиво и глупо, здесь случилось иное: никто попросту не воспринял всерьез сравнения Дыбы себя с комаром. Его желание поездить приписали необходимости его личных контактов с законсперированными людьми, имеющими информацию о бумагах. Наоборот, была алчная надежда, что он своими подконтрольными похождениями выведет на тайную преступную сеть. А сам Дыба, сидя в камере, беззлобно посмеивался над тупой чиновничьей уверенностью - будто великие открытия и истины можно приобрести в университетах, наслушавшись болтунов с чистыми ручками и здоровой кожей.
    И он даже мгновения не надеялся, что его отпустят, достань он хоть секретные планы НАТО. Ему теперь было все равно, где жить и где находиться, для него не существовало и самого вопроса - жить или не жить? Себе он уже не принадлежал. Но в нем ещё не перегорело последнее человеческое желание увидеть Елену...
    Операция началась двадцатого марта. Внешне это выглядело скромно и банально - в десять часов из огромных дверей вышли два человека, одетые серенько и неброско, сели в жигуленок и покатили в сторону Китай-города. И никто из прохожих не заметил, как следом за этим 'жигуленком' в разных углах Лубянской площади сорвались с мест десяток машин специального назначения. А, ещё в разных уголках столицы люди, сидящие в авто, услышали из радиопередатчиков бодрящее сообщение:
    "Операция "Комар" начата! Всем действовать по плану!"
    А самому главному виновнику этой операции было невдомек о её существовании. Он материл своего кота за загаженные тапочки, испуганное животное забилось под нары и дрожало от ужаса, так и не привыкнув к припадочным переменам в настроении своего хозяина - от слюнявой нежности и отеческой заботы до невиданной злобы и жажды уничтожения. Но что делать, если Флавия Анатольевича Трушкина воспитывали точно таким же способом...
    Похищение.
    Елена Сергеевна сделалась сказочно богатой женщиной и она же стала очень известной в мире искусства. Выставки её картин имели бешенный успех, а полотна продавались по баснословным ценам. К тому же она снялась в трех Голливудских фильмах под псевдонимом Алена Флинт.
    Жизнь её была сверхнасыщена деловыми встречами, поездками, презентацими, фестивалями, культурными акциями, и всех она очаровывала и восхищала. Она знала, чего хотела и получала желаемое ежедневно.
    Всегда рядом с ней находился со вкусом одетый молодой человек. Правда, он выглядел несколько апатичным и вялым, отрешенным и молчаливым, но многие узнавали в нем известного ученого-археолога, сделавшего ряд существенных открытий и автора нескольких исторических книг. Это он организовал и субсидировал экспедицию за Урал - на раскопки городищ, где, как предполагалось жили, когда-то древние арии. Он же якобы нашел там загадочные свитки, по слухам, могущие кардинально изменить взгляды на историю человечества и давшие ключ к смыслам вселенной.
    Вдвоем они много путешествовали по миру. В Токио, Сиднее, Риме, Париже и Нью-Йорке они купили квартиры. Имелись еще: дом на Сейшелах, вилла в Филадельфии, недвижимость там и сям, пара яхт и всяческое участие в экономических проектах. Энергии Елены хватало на все это, и всеми отмечалось её магическое воздействие на людей, она воплощала любые, порой совершенно безумные проекты и всегда была неотразима, здорова и жизнерадостна.
    - Пора остановиться, - часто повторял ей Афанасий.
    - Это же жизнь! Вперед! Вперед! Нужно двигаться, дышать, завоевывать, стремиться, воплощать желания!..
    Афанасий вздыхал и зевал, выслушивая очередную лекцию о смысле жизни. Их материальное состояние умножалось, а его душевное состояние замерло на нуле. Нет, он принимал все прелести телесной и публичной жизни спокойно и с удовольствием, не они тяготили его. Просто с некоторых пор он перестал Думать. А он хорошо знал это состояние - Думать. Когда жизнь идет не только вокруг тебя, а и внутри. Когда с виду ничего не происходит, а на самом деле сознание проделывает гигантский труд, преодолевает расстояния и времена, оценивает необычайные чувства и мысли. Когда для всех ты букашка, а на самом деле ты - центр вселенной... Теперь же и возможностей вроде бы больше и независимости хватает, а Думать приходится все реже. Это только Елене удается совмещать несовместимое - искусство и бизнес. Она лихо освоила процесс самопрограммирования, и лист "память-желание" хладнокровно реагировал на все её прихоти. Она давно уже не воспринимала его как чудо, а пользовалась им, словно бытовой электроникой, как тем же компьютером ввела задачу, получила данные, выбрала вариант, обозначила сроки и устремилась к цели. И Афанасий уже не понимал, кто кем управляет - листок Еленой или она им? Кто кому ставит задачу и придает энергию? Кто больше самостоятелен? Кто живой?
    Несомненно, что именно Елена формулировала желания, но часто они исполнялись после многих поправок и корректировок, с учетом многих деталей и вариантов. Так что, чем дальше, тем оговорок становилось все больше, и этот снежный ком рос с угрожающей быстротой.
    - Чего ты такой грустный? Радуйся нашим победам, живи! - тормошила Афанасия Елена.
    - Остановиться бы, замереть, не двигаться, осмыслить пройденное, подумать бы, - бормотал он.
    - Философ ты мой! Ты должен написать книгу о русском харектере - об этой бескрайней созерцательности.
    - Ничего я никому не должен!
    - Неугомонный ты мой! Как я понимаю твое вечное недовольство, твою бескрайнюю тоску!
    И она действительно понимала, обещала выполнить последнюю дорогостоющую программу, а там - только творчество, только небесное, только космос...
    - Я же бесконечно люблю тебя, милый мой!
    И он знал, что она действительно его любит. Она флиртовала с мужчинами, доводила многих до кипения, но оставалась ему верна.
    Она была счастлива.
    - Счастье, - говорила она, - это когда ставишь цель и судьба сама стремится осуществить её.
    Каждый вечер она колдовала над листком "память-желание", остальные листы были оставлены в Москве, и только Афанасий знал местонахождение тайника. Они никогда не обсуждали последние дни пребывания в Переделкино, они понимали, что не справились с этой бумажной тайной, которая чуть не довела их до сумасшествия. Они боялись хотя бы в воспоминаниях вновь пережить то жуткое состояние, в которое их погрузил некий Игоречек. Это был третий приход фантома, как назвала его Елена. Никто не сможет объяснить и описать их состояние и тот период, который они пережили. Одно они помнили: Игоречек разложил их плоть сначала на буквы, составляющие их имена, а затем на звуки, содержащиеся в этих буквах. В таком состоянии их сознание погрузилось в огромное ритмическое пространство, где со стремительной скоростью неслись осколки иных сознаний, слышались мириады голосов и звуков - порой очень четких и гармоничных, порой невыносимых и безумных. Афанасий сравнил бы этот процесс с просеиванием - словно огромное сито беспрерывно вибрировало, сортируя некие полувещественные частички, не важные и побочные... И только потом, медленно приходя в себя, они догадались, что побывали не то внутри бумаги, не то в каком-то неведомом механизме. Фантом-Игоречек ушел, но очередного его прихода они не стали дожидаться, поняв, что ещё раз подобного эксперимента они не выдержат.
    Все произошедшее постепенно помутнело, острота переживаний притупилась, но обсуждать это они все ещё боялись.
    - Давай на пару дней слетаем в Гималаи, - поцеловала она его в губы.
    - Мы ещё там не оставили свое дерьмо? - улыбнулся он. - Ездим и разбрасываем по миру свои фикалии.
    - Ты как всегда оригинален.
    - Мне нужно в Москву. Ольга больна.
    - Я поеду с тобой.
    Все дело в том, что Елена никого и ничего не боялась, за исключением фантомов Игореш-Игорьков-Игоречков. Заветный листочек гарантировал ей и Афанасию безопасность от любых посягательств и преследований. С его помощью она разрушала планы завистников и излишне любопытных. Но в Москве они не были три года, хотя окольными путями несколько раз добирались до Урала, где Афанасий действительно содержал археологическую экспедицию. Раскопки пока не дали результатов, но надежду на удачу подпитывал ответ листочка: "Результат возможен". А далее шла ссылка на иной информационный уровень, из чего можно было понять, что данные о более древней истории человечества заключены в свитках. Но они понимали, что ни один черт не найдет ключ к ним.
    Один свиток они возили с собой и не раз отдавали его именитым экспертам. Те только руками разводили - не было аналогов, чтобы подойти к расшифровке...
    Москва их встретила апрельским солнышком, и хорошо было прокатиться по зазеленевшим улицам, узнавать памятные местечки.
    - Можно ли однажды выдавленной пасте вернуться назад в тюбик?
    - У тебя катастрофическое сознание, любимый.
    - Зато у тебя катастрофическая попка.
    ...Ольга лежала в больнице, ей сделали сложную операцию.
    - Ты возмужал, Афа. Хорошо выглядишь, - она была бледна, глаза - как два темных пятна.
    - Я выгляжу, как все шарлатаны.
    - Мы тебе поможем, - давно Елена не чувствовала себя так неловко, врачи говорят, что ты быстро поправишься.
    - Я не хочу, - запнулась Олъга, - чтобы вы мне помогали.
    - Хорошо, хорошо, ты не волнуйся, мы же твои друзья! - Афанасию было нестерпимо смотреть, как она плачет.
    - Да, - сказала Елена уже в машине, - я только сейчас поняла, как она тебя любит.
    - Да пошли вы все!.. Поезжай в гостиницу, я прогуляюсь, - он хлопнул дверцей и зашагал, не оглянувшись.
    "Все имеют право на существование - вот в чем ужас! - зачем-то философствовал он, - потому-то и живем, как на помойке, среди обглоданных полуиспользованных биологических организмов. Скоро и я таким же стану."
    Можно поймать жар-птицу и не удержать её в руках, выловить золотую рыбку, но не сформулировать свое желание, стать императором, но остаться серой мышью в истории. Можно познать чужое чудо и чужую сказку, но не обнаружить в себе чудотворца и сказочности. И Афанасий давно понимал главное: нужно увидеть себя не только в доисторическом прошлом но и в постисторическом будущем - именно это открытие подсказал ему так измучивший его листок "память-желание". Но как и что значит - Увидеть Себя?
    Так терзал себя Афанасий, пока не позвонил в дверь квартиры своего приятеля Мишки Федотова. Долго не открывали, хотя явно разглядывали в дверной глазок.
    - Ты один? - раздался потусторонний шепот.
    - Извини, что не позвонил. Один я.
    Дверь приоткрылась. Встревоженный мишкин глаз обшарил лестничную площадку.
    - Откуда ты?
    - Из Нью-Йорка.
    - Иди ты! Я думал - тебя замочили.
    - Ну, впускай что ли.
    Мишка открыл дверь.
    Он по-прежнему жил так, будто не прошли три с половиной года. Прихожая и две комнаты были заставлены ящиками и сумками с товаром.
    - Висяки, - скорбно пояснил хозяин, - столько денег в них, а продать не могу, завалили все рынки. Не те времена, не те. Один геморрой с этим бизнесом. Ты-то, я смотрю, поднялся, прикид у тебя крутой. Молодец! Выкопал, значит, кассу?
    - Везет дуракам, хочешь сказать?
    - Да нет, просто я не думал, что ты такой рисковый. Тебя же тогда очень большой человек искал. Я ему наплел про тебя чепуху, он даже заплатил за это. Видишь, какой я гад!
    - Это я сам тебя втянул, забудь.
    Мишка рассказал о судьбах общих знакомых, о своем треклятом бизнесе, о разводе с "дурой-женой", о том, что страна-Россия отдана на поругание бандитам и чиновникам, что её имеют все, кому не лень.
    Слушая его жалобы, Афанасий вновь испытал порыв - попытаться использовать бумаги для возрождения отчизны. "Смести эту нечисть диктаторским правлением!" - засела у него мысль.
    - И много там было? - наконец не удержался Мишка.
    - Десять штук твоих, - и Афанасий положил деньги на стол.
    Мишка проглотил слюни и прослезился.
    - Прости меня, Афоня!
    - За что?
    - Я бы так не поступил.
    - На то мы все и разные, дружище. Чего тебе в этой Москве тухнуть, ты же археолог. Поехали в экспедицию!
    - Да ты просто спаситель!
    - Козел я, Мишка, а не спаситель! Был у меня шанс, а я его просрал, ума не хватило.
    - Ну, бля, до чего же жаден человек! Все у него есть, и даже работа любимая, а ему все мало! Это у тебя сплин от ихней сладкой жизни. Мы теперь с тобой такое откопаем!..
    А в это же самое время в номер к Елене Сергеевне постучали.
    Она быстро спрятала листок и разрешила: "войдите!"
    Вошли три коротко стриженных человека, один из них, коротко сказал:
    - Только не делайте лишних движений, мадам!
    Двое других стали быстро обыскивать номер. Побросали кое-какие вещи в сумку, поковырялись в документах, общупали Елену Сергеевну, которая запоздало поняла, что совершила оплошность - не подумала себе обеспечить безопасность на российских просторах. Одно дело - зарубежное пространство, и другое - алогичная обособленная территория России.
    В машине ей завязали глаза и везли около получаса. Она и не думала сопротивляться, она давно усвоила, что каждый наемный профессионал стремится четко выполнить чужую задачу. Но она все-таки изумилась, когда ей развязали глаза, и она увидела огромный зал с музейной мебелью - это была настоящая роскошь!
    - Добрый день, прекрасная Елена! - встал из-за огромного стола улыбающийся молодой человек с длинными русыми волосами, - давненьно мы вас ожидаем, давненько...
    Помимо костюма на нем была темно-синяя шелковая плащеница, и глаза у него - голубые-голубые, ясные-ясные.
    - Присаживайтесь, прекрасная Елена. Что будете пить?
    В зале были ещё двое - толстый седовласый субъект с презрительно сжатыми губами и мрачного вида бородатая личность, беспристанно перебиравшая бусинки четок.
    - Спасибо, я выпью воды.
    Толстый налил и подал:
    - Вы оказались на редкость мудры, - с улыбкой презрения сказал он, но вы сделали ошибку, вернувшись сюда.
    - Называйте его Царем, меня Отечеством, а господина с четками - Верой.
    Господин с четками вскинул брови, мотнул головой и хмыкнул.
    Голубоглазый улыбнулся:
    - Так вам будет удобней понять нас.
    - Удобней некуда, - кивнула Елена Сергеевна, - тогда зовите меня Вечной Женственностью.
    - Вы очень волевая женщина и вы все прекрасно понимаете. Но вы не знаете одного - мы несколько раз спасали вас от обыкновенных бандитов, которые вряд ли бы стали с вами церемониться, - назвавшийся Отечеством присел рядом, и глаза его были наполнены почти поэтическим чувством.
    - Вы выражали свою волю на словах, а нам приходилось исполнять её на деле. Вот так - пух! - названный Царем спародировал выстрел с помощью указательного пальца.
    - Мы отсекли всех ваших преследователей, - кивнул Отечество, - но вы оказались хитрее. Вы отсекли нас.
    - Да что вы с ней церемонитесь! Эта стерва присвоила себе то, что принадлежит целой нации! Пусть отдает бумаги к чертовой матери! А то устроила себе сладкую жизнь!
    "Царь" смотрел на "Веру" с презрением, а "Отечество" вздохнул:
    - По сути ты прав, но вот по форме...
    - Нет, нет, - возразила Елена Сергвевна, - и форма меня устраивает. Он говорит яснее, чем вы.
    Она уже поняла, что они знают почти все, разве что им не известно как пользоваться листом "память-желание", который в данный момент был у них в руках, но о котором они не ведали.
    - И я, наверное, не ошибусь, если признаю в вас организаторов тайного общества?
    - В вашем вопросе я уловил иронию. Но ваше положение очень серьезно. На каких-то этапах мы будем вынуждены использовать радикальные, жесткие меры, - голубые глаза Отечества смотрели добродушно-добродушно.
    - Рано или поздно вы бы сделали промашку и оказались бы обречены, добавил Царь.
    - А мы люди чести, нами движет не корысть, нами движет стремление возродить родину, сплотить народ ради идеи возрождения.
    - Что ты перед ней прогибаешься? Хватит с нее, она уже озолотилась, тоже мне - художница! - с ненавистью выговорил Вера.
    - Хорошо! - резко оборвала Елена. - Я передам вам бумаги, если вы действительно патриоты. Но я должна знать о вас все. Кто вы? Сколько вас? Какая программа? Чего вы хотите? А в первую очередь - откуда вам известно о бумагах?
    Троица возбужденно переглянулась, бородатый перестал играть четками, а с лица толстяка сползло презрение.
    - У нас везде люди, источники информации, - начал было Отечество.
    - У службы безопасности имелся один информационный лист, - перебил его Царь.
    - Да ещё при Сталине НКВД занималось поиском этих бумаг! - возразил Вера. - За ними охотились и немцы, и французы, и англичане с американцами.
    - Бумаги переходили из рук в руки, - согласился Отечество, - и многие использовали их для осуществления примитивных желаний, как вы, например. Мы знаем, что вы выкрали их у Ямского, а он из-за них убил Потапенко, который в свое время ограбил коллекционера в Киеве. Кстати, у нас тоже имеется лист, на котором проявляются и исчезают знаки, слова и цифры.
    - Это национальное достояние! - по-бабьи взвизгнул Вера.
    - Где они находятся?! - навис над Еленой Царь.
    Похитители страшно возбудились. Добыча, за которой охотились эти люди, была в двух шагах.
    - Но вы же не государство, и вас никто не избирал представлять весь народ, - хладнокровно заметила Елена Сергеевна.
    - Сука! Сука! - завопил Вера и бросился на Елену.
    Его товарищам удалось оттащить его к дивану, но это не помогло.
    - Дать ей по харе! Чего она из себя строит! Это же мразь!
    Елена приготовилась к любому насилию.
    Вошли двое короткостриженных и увели Веру.
    - Может быть вам нужны деньги, много денег? - спросила пленница.
    Теперь не выдержал Царь.
    - Ты не понимаешь своего положения! Ты можешь не выйти отсюда никогда!
    Но тут и Елена проявила себя:
    - Ну что ты раздулся! Что ты распух, как жаба! Тебе, кажется, что ты крутой, всесильный? Тебе только с бабами воевать, моча лягушачья, урод!
    Толстяк сделался багровым, от бессильной злобы у него прервало дыхание. Захлебываясь от ярости он не мог сообразить, что бы ответить этой "выскочке".
    Отечество же явно забавлялся этой сценой, он был веселый-веселый. Он явно получал удовольствие от стычки.
    - Угомонись, Кирилыч, - добродушно сказал он, - Елену Сергеевну пугать бесполезно, она сама кого хочешь напугает.
    Багровый Царь как-то сразу обмяк, и кашляя отошел в дальний угол.
    - Простите его, Елена Сергеевна, он просто взял не ту ноту, потому и сфальшивил. Вы хотели узнать нашу программу? Я вам предоставлю такую возможность. Я даже хочу предложить вам сотрудничество...
    - Да знаю я вашу программу! Тоже мне - конспираторы! Грош - цена вашей программы.
    Но глаза у Отечества оставались ясными-ясными, голубыми-голубыми.
    - Давайте работать вместе, вносите свои предложения.
    - Я обдумаю ваше предложение и дам ответ, - она встала.
    - О, я понимаю! Вы возмущены насилием и хотите сказать, что вы свободны и независимы и что вы ничего никому не должны. Как хорошо иметь такое счастливое сознание! Но все-таки вы присвоили себе то, что вам не принадлежит. Зачем вам бумаги, вы и так состоятельная и известная женщина. Вам не симпатичны мои друзья? Но я-то не вызываю у вас неприязнь, верно?
    - Вы великолепны в этом дурацком балахоне.
    - Да, я вас недооценил. Вы перевернули мое представление о женщине. Я любуюсь вами! Простите за это банальное выражение моих чувств к вам, - он приблизился поближе и доверчиво продолжал: - Но вы и опасная и даже страшная женщина. Рядом с вами тускнеют идеальные устремления. Вы порабощаете одним своим присутствием. Вы сказали, что наша программа ничего не значит. Рядом с вами - да! Вы - и какие-то идеалы всенародного благосостояния. Вы - и какое-то объединение страдальцев за Родину. Вы - и борьба с коррупцией. Вы - и экономическое процветание. Конечно - вы! Когда вы рядом, когда вместе с вами - конечно, ваши прихоти и желания! Меркни мир, провались он в тартарары трижды, какие там голодные и нищие, поруганные и обездоленные, обкраденные и оболганные - конечно, вы! Вы сами - весь мир... Вот почему вы так опасны и ужасны... когда вы рядом.
    Он закурил, и она заметила, что его пальцы дрожат. Его страстная речь, тональность его голоса подействовали на нее. Но у неё оставалось двойственное чувство - за пылким восхищением она улавливала обжигающее чувство не то ярости, не то ненависти.
    - Значит, вы борец... патриот? - почему-то запнувшись, спросила она.
    - А вы что - гражданка мира? Россия, Елена Сергеевна, больше мира. Россия - это космос, эта бог.
    - Иван, - позвал из угла Царь, - чего тянуть, давай второй вариант применим.
    Иван-Отечество пристально-пристально посмотрел ей в глаза и вздохнул:
    - Вы же умная женщина, мне придется умыть руки.
    И только теперь ей стало не по себе. Она ясно представила, сколько усилий было потрачено на то, чтобы с ней встретиться, на поиски этих треклятых бумаг. Да и собеседник показался ей очень симпатичным думающим человеком...
    Что могли сделать с ней Вера, Царь и Отечество, она так и не узнала. Двери широко распахнулись и в зал ворвались двое в масках и с пистолетами. Потрясая пистолетами, они заставили короткоподстриженных и бородатого Веру лечь на гол. А когда Царь потянулся к карману, раздался выстрел. Звякнуло стекло люстры. Все подчинились.
    Только Елена Сергеевна не двинулась.
    Человек в маске подхватил её сумку с вещами, а второй держал под прицелом лежащих.
    - Пошли! - и рука налетчика грубо потянула её к выходу.
    - Елена Сергеевна, - услышала она голос Ивана-патриота, - все дороги ведут к нам!
    На улице её втолкнули в машину, и скоро они бешено мчались по темнеющим улицам, пренебрегая правилами дорожного движения.
    - Как вы мне все надоели!
    Водитель снял маску, и не оборачиваясь, успокоил:
    - Мы свои!
    - А я чужая, - огрызнулась Елена, - я сама по себе!..
    Но тут она замолкла - второй похититель снял маску, и перед ней, словно из небытия, проявилось постаревшее лицо Сергея Яковлевича Кандыбова.
    Комариное племя.
    Елена была из тех натур, для которых однажды рухнувшие кумиры, вчерашние друзья или жалкие родственники умирали навсегда. Они мумифицировались в глубинной памяти, и их образы погружались так глубоко, что только реальное физическое воскрешение могло возродить остроту пережитых чувств и событий. Елена была слишком живой, чтобы жить прошлым и заниматься психоанализом. Она была из тех женщин, которые совершив очевидную глупость, сделав чудовищную ошибку или даже попав в лапы к жлобу-насильнику, помотают заблудшей головой, помоются под душем, приведут в порядок одежду и прическу и полетят навстречу новому дню и новым живительным ощущениям. Жизнь таких натур похожа на фотоальбом: вот это я пять лет назад, вот здесь я такая, а здесь другая, всегда такая разная и в необычных местах - фотографии, между которыми нет зримой связи, нет логики, нет, как в кино, сюжетного перехода. Можно сказать, что она жила ради авантюрных побед, но скорее всего она жила ради ярких красок, ради блеска и торжествующего звона. То есть она была самоей жаждой жизни, её сутью - что вообще не поддается определению и трудно предсказуемо.
    Воскрешение Дыбы произвело на неё подавляющий эффект. Постаревший, он напомнил ей о мимолетности жизни. Ей вдруг показалось, что она вообще не отсутствовала эти три года, что не было никаких кругосветных путешествий, яхт, вилл, Голливуда, заграничного триумфа...
    И Дыба был совершенно иной. Он смотрел на неё по-доброму, но взгляд его был отчего-то неприятен.
    - Происходит, Елена Сергеевна, следующее, - заговорил водитель: - Я, сотрудник Федеральной Службы Безопасности, и мы спасаем вас от ваших и наших недругов. Сергей Яковлевич принимает в этой операции активное участие. Мы вас давно ждали.
    Машина остановилась у гостиницы, и все поднялись в номер, где Елену дожидался Афанасий. Он и не подумал встать с кровати, лежал и снисходительно смотрел на вошедших.
    - Теперь вы в полной безопасности, - объявил Луговой, - а вашими похитителями мы займемся.
    - Тоже в сказочку захотелось, - расхохотался Афанасий. - Но лучше бы вам, господа-товарищи, ничего не знать, а жить бы себе, добывая мягонькое и вкусненькое.
    - Ты пьян, - определила Лена. - А меня сегодня похищали!
    - Надо было конька-горбунка попросить выручить. Чего это ты ушами хлопаешь?
    - Это Сергей Яковлевич, а это...
    - Луговой Анатолий Ефремович.
    - Они меня освободили.
    - Ну и хорошо, - Афанасий действительно основательно набрался у Мишки, - а я уезжаю. Попрощаться с тобой зашел.
    - Я тебе уеду! - сорвалась вдруг Елена. - Я тебе попрощаюсь!
    Он ехидно посматривал на всех троих и наслаждался её гневом.
    - Я решил основать столицу мира! В центре будут жить те, кому от двенадцати до двадцати пяти, на окраинах только те, кто сумел сохранить в себе детство, а всех остальных - за сто первый километр, чтобы они занимались своей вонючей взрослой жизнью.
    Кандыбов и Луговой внимательно и серьезно слушали Афанасия. Правда, при этом Сергей Яковлевич неотрывно следил за Еленой, которая чувствовала его пристальный взгляд и уже боялась его молчания.
    - Ну че ты на неё пялишься? - прервался Афанасий. - Я тебя узнал! Много ещё крови попил?
    - Да он лунатик, - поспешил Луговой, - болтает всякую чепуху!
    Но ядовитые слова Афанасия не произвели на Дыбу никакого впечатления. Никто из присутствующих не мог знать, что он давно уже не человек, а что-то типа зомби. А ещё лучше представить его информационной емкостью или вирусоносителем, содержащим в своей крови мельчайшие частички-идеи, вобравшие в себя определенную кем-то цель.
    С некоторых пор и сам Дыба знал об этом. Порой на него накатывало особое состояние, и тогда он ощущал тончайшие запахи, и его сознание прослеживало путь этих запахов, расшифровывало их содержание - и возникали картины, воспроизводились сцены давно произошедшего. Он словно летел за нитью запаха и быстро достигал цели, даже если его источник находился за тысячу километров. Дыба действительно стал комаром. И отныне он хранил свое тело для укусов, давал любому комару выпить капельку, и тот летел дальше, в поисках очередной жертвы, неся на своем крошечном хоботке частичку-идею, в которую не был посвящен и сам Дыба. Это только однозначные мясоеды и вегетарианцы полагают, что комары летают для того, чтобы их прихлопнули. На самом деле, многие комары - это разносчики бессмертия, это один из способов космического размножения.
    - О, всемогущий, великий Цитрус! - неожиданно возопил Сергей Яковлевич. - Выпей мою кровь до последней капли!
    Его вопль изумил присутствующих. Афанасий даже протрезвел.
    А у Лугового холодный ужас пробежался мурашками по телу.
    - Я так и знала, что этим закончится! - зло прошептала бледная Елена Сергеевна. - В России живут теперь одни сумасшедшие!
    Луговой провел с Дыбой три дня, и за это время в упрямом полковнике произошли коренные перемены. Во-первых, он уверился, что Дыба имеет феноменальные способности, ибо тот невероятно точно сумел передавать информацию о перемещениях Елены... Во-вторых, он полностью подчинился его воле после странной настойчивой прихоти Дыбы - побрататься кровью. Но Луговой ещё помнил о задании - заполучить бумаги, хотя временами погружался в беспамятное состояние, и ему казалось, что он заболевает.
    А теперь, когда Дыба так по-сумасшедшему завопил, полковник Луговой осознал себя древним воином, готовым ринуться в смертельную схватку. И он уже соскочил и сделал несколько шагов к кровати, когда вдруг получил от Дыбы тяжелый удар в висок. Полковник обмяк и рухнул на пол.
    - Что это ты себе позволяешь? - возмутился Афанасий.
    - Теперь только я вас могу спасти, - объявил Дыба.
    Елена надменно улыбнулась, подошла к столу и достала из сумочки листок.
    - Вот что нас спасет! - и она стала что-то быстро писать. Через минуту она объявила: - Положение серьезное. Действительно, без твоей помощи нам отсюда не выйти. Но учти, бумаги ты не полчишь, а деньги твои я верну.
    - Мне не нужны деньги, - Дыба достал из кармана полковника пистолет, и бумаги мне не нужны.
    - Но и меня ты не получишь, - бесстрашно объявила Елена.
    А Афанасий не мог оторвать взгляда от оружия.
    - Хватит и того, что я тебя сегодня увидел, - и Дыба кинул пистолет Афанасию на кровать: - Переоденься в его одежду!
    Через пятнадцать минут они вышли из дверей гостиницы. Одежда Лугового оказалась велика, но были уже сумерки, и Афанасий быстро сел в машину, а пока участники операции осмысливали происшедшее, "жигуленок" сорвался с места и погнал, увлекая за собой весь экскорт сопровождения.
    Сергей Яковлевич очень хорошо знал Москву, он то и дело поворачивал в проулки и дворы, крутил и петлял так искусно, что преследователи скоро отстали. Машину бросили у Сокольников, а когда неутомимые агенты её обнаружили, беглецы уже ехали на такси в обратном направлении.
    Легко можно вообразить генерала Курехина, когда к нему в кабинет ввели Лугового, на котором были трусы с майкой и накинутое на плечи одеяло.
    - Просрал! - прошипел интеллигентный Курехин. - Знаешь кто ты? Дэбил! - именно так почему-то заключил генерал - "дэбил", а не "дебил".
    Но полковнику было все равно. В голове у него звучал сплошной гул, похожий на жужжание многотысячного комариного роя.
    - Я - комар! - гордо возразил он.
    А генерал плюнул и приказал арестовать.
    Вскоре откормленный пенсионер Флавий услышал лязг дверей соседней камеры. По телевизору как раз показывали ненавистную рекламу о зубном кариесе, которая болезненно напоминала Флавию об отсутствии собственных зубов и о жестокой старости. Пенсионер пнул обожравшегося кота, привычно замер, приложив ухо к двери, и услышал, как в коридоре кто-то не то рыдает, не то смеется, а чей-то голос тревожно сказал: "это пинснец!"
    "Где-то идет жизнь, - завистливо подумал Флавий, - уже можно копать землю под картошку, забор на даче нужно подправить, квартира без присмотра. Соседи, сволочи, давно меня не видели!" - старик всхлипнул и уселся на унитаз - за последние дни у него возникли проблемы с пищеварением, отчего и коту переподало больше обычного - как питательных остатков пищи, так и жестоких затрещин...
    - Каждый человек скрывает что-то мелкое от других, несет ничтожную тайну. Один ковыряется карандашом в заднице, другой эксбиционист, третий онанист, четвертый эротоман, кто-то украл, ограбил, убил - чувствуете, какая банальность реализации? И ты, Сергей Яковлевич, такой же плоский.
    - Я - комар!
    - Ну что ты заладил - "комар", "комар"! Ты обычный раскаявшийся бандюга. Если тебя и инфицировал какой-то Цитрус, то ты всего лишь исполнитель неведомых программ.
    - Да, я воин.
    - Какова же цель? С кем и за что ты воюешь? Потому что ты - раб и зомби. Тебя нет, понимаешь?
    Уже три дня беглецы жили на Елениной даче в Переделкино. Афанасий беспробудно пил и вымещал свое раздражение на Сергее Яковлевиче. Елена колдовала над листом, но у неё с ним не ладилось. Слишком многовариантной оказалась ситуация. Корректировок и оговорок было теперь столь много, что каждый вариант грозил непредсказуемостью. Все-таки ей удалось обеспечить безопасность в районе Переделкино, отсечь попытки проникновения в эту зону, а иных безопасных маршрутов она не в силах была осмыслить - такова образовалась громада информации.
    - Помоги, - просила она Афанасия, - может ты что-то сможешь.
    - Да пошла ты!.. - он только и делал, что донимал самоуглубленного Дыбу. - Любимая, ты отравила всю мою жизнь!
    Елена обижалась и даже плакала украдкой. Три года они были очарованы друг другом, ей казалось, что они стали единым целым, каждое движение, всякая шутка Афанасия вызывали в ней чувство упоения и восторга. А теперь разом все рухнуло - будто сгорели дрова и потух костер. И она понимала, что они не использовали какой-то иной вариант, что не осмыслили назначение бумаг, что упустили шанс. И здесь она чувствовала себя неуверенно, ей каждую ночь снились Фантомы.
    Домик Ольги стоял пустой, на месте сгоревшей дачи Сиплярских высился новенький коттедж. Вокруг все зазеленело, появились первые цветы и комары, так что Дыба с удовольствием подставлял под их укусы свое бледное тело.
    - Зомби, - гладил его по голове Афанасий и норовил прихлопнуть комара, чем вызывал у Дыбы страшное беспокойство.
    Капризный Сергей Яковлевич воскликнул:
    - Убийца! - и призывал: - О, Цитрус! Великий, всемогущий Цитрус, двинулись-продвинулись! В твой моветон! Сарынь на кичку!
    Такой бред веселил Афанасия. Он куражился, плясал, кривлялся - лишь бы не задаваться серьезным.
    - Ну что ты терзаешь больного? - посмеивалась по-началу и Елена. - Его бы в пансионат определить.
    Но в глубине души они оба не считали Дыбу больным, а Афанасий уж точно знал, что и Цитрус и Дыба оказались более последовательными и состоявшимися, чем он сам. Они сделали свой неведомый выбор, тогда как он топчется и кружит, не находя в себе желаний и решений, оставаясь бесхозной биологической массой.
    А после того, как однажды ночью он увидел светящегося и мерцавшего Дыбу, он понял, что тот действительно оказался при деле, и что Цитрус действительно велик и всемогущ. Афанасий позвал Елену, и они зачарованно следили, как вокруг спящего кружатся какие-то крохотные искринки, то поднимаясь и исчезая, то сбиваясь в пучки света и вновь рассыпаясь искрами. При этом тело Дыбы сделалось невидимым, но явственно были ощутимы запахи вызывающие яркие и четкие образы...
    После этого Афанасий перестал глумиться над Сергеем Яковлевичем и сам стал задумчивым и трезвым. А Елену увиденное вообще прибило.
    - Это чудо! Он святой!
    - Ага, - не удержался Афанасий, - Серега-Угодник, второй Гришка Распутин! Любимая, не своди меня с ума!
    - А мне кажется, что мы уже сошли... Ну и пусть, правда?
    Афанасий посмотрел на неё глазами маньяка-людоеда и отправился откапывать бумаги.
    "Все, - говорил он себе, - или я есть, или меня нет. Хватит с меня красивых животных".
    Бумаги были упакованы в папки и целофановые мешки. Листы заметно отсырели, и Афанасий разложил их по комнатам - просыхать. Елена не понимала таких решительных действий, она взялась ухаживать за Дыбой и даже помыла его в бане, как младенца. Он становился все более беспомощным, смотрел и, по видимому, не понимал где находится. Но один раз сказал ей вполне логично: "Ты можешь от меня заразиться." На что она нахмурилась, но не ответила.
    Переделкинские соседи вечерами умирали от скуки и все, как один, были любопытны. Они бродили вдоль забора, заглядывали во двор и придумывали всяческие поводы для разговоров. В таком же бесконечном состоянии скуки и абсолютнейшего неведения о смысле пребывания в человеческой оболочке находились жители бескрайней России. Все остальное население Земли четко знало свое предназначение и разумно наслаждалось мимолетной жизнью.
    И пока Афанасий переворачивал отсыревшие листы и разглядывал знаки на длинных свитках, на Лубянке произошло следующее:
    Генерел Курехин облачился в парадный мундир со всеми наградами, выпил рюмку армянского коньяка и, не мешкая, выстрелил себе в висок, обагрив служебный стол кровью. За пять часов до этого знаменательного события генерал был уведомлен об увольнении.
    В камеру к Луговому явился помощник президента и задавал вопросы.
    Но полковник упрямо твердил, что ничего не помнит, так как получил производственную травму, и требовал адвоката, врача и пенсиона по инвалидности. А когда озлобленный дознаватель ушел, то на лице у опытнейшего службиста появилась довольная улыбка. И старик Флавий ещё долго слышал в соседней камере поскрипывания и поскребывания, которые постепенно складывались в буквы и слова, и безумеющему пенсионеру уже чудилось, что некто огромный и всеядный ходит за стенкой, потирает руки и ядовито-злорадно приговаривает: "Много ещё вас осталось, много..."
    ...Афанасий сложил листы в аккуратную стопочку, прибрался на столе, приготовил кофе, заточил карандаш. У него не было конкретного плана, но он твердо определил себе задачу - разобраться с невидимым собеседником раз и навсегда.
    Но как только он сел и положил перед собой лист, решимость и уверенность куда-то улетучились, ни одна оформленная мысль не приходила в голову. Он смотрел на лист, вертел пальцами карандаш, и его начинало тошнить. Ему зримо представился хаос - бесконечный и неостановимый. Он увидел гигантское жестокое коловращение вселенной. И люди ему увиделись идеями-мыслишками в этом безбрежном теле космоса. Люди ему привиделись маниями - рекордов, исследований, преступлений, страстей, амбиций... воплощением своих же или соседских желаний - таких же хаотичных и неуправляемых, как рождение, крушение и гибель комет, планет и звезд. И из этого зримого мельтешащего хаоса Афанасий не мог вычленить собственное желание - и от этого его тошнило...
    Он даже обрадовался, когда снизу его позвала Елена. Он выскочил из-за стола, будто только что сидел на электрическом стуле.
    Но внизу его ожидали ещё более тошнотворные переживания. Там, посреди холла, важно и достойно стоял забытый Сиплярский.
    Афанасий помотал головой, приняв его за галлюцинацию.
    - А я к вам по старой памяти, - объявила галлюцинация, - вот заехал помянуть дядю Ося, могилку подправить. Смотрю - и вы тоже здесь! Елена Сергеевна как похорошела, да и ты, мой друг, возмужал! Ну до чего я вас рад видеть!
    Елена виновато качнула головой, и Афанасий понял, что в своей ворожбе она упустила такое вот внедрение. Да и разве объять необъятное?
    - Ну что же... привет.
    - Привет, привет! - Сиплярский пожал руку Афанасию. - Вспоминал вас каждый день, и очень на себя злился! Как гадко себя вел, как тупо! За все хочу повиниться! Одно оправдание - молодость и глупость, без злого умысла! Только позже осознал, что тогда в твоей душе происходило, и сколько в тебе было терпения и такта! Ты молодец!
    Афанасий смутился от неожиданных похвал. Елена присела рядом со странно улыбающимся Сергеем Яковлевичем.
    - Рад познакомиться, - протянул ему руку Сиплярский.
    Дыба таинственно хмыкнул и взял из рук Елены бублик.
    - Это мой... родственник, - пояснила она.
    - Значит, помотало вас по свету? Молодцы, молодцы! Завидую! Хотя и я тоже побывал за границей, я же теперь в Израиле прописан, да, да, там еврею и место! Но тоска там, я вам скажу! Жизнь плоская и пища дрянь! Жалею, жалею! Россия хоть и в отчаянье, в разоре, но сколько в ней души, потенций, какие богатства! Ведь так? - Но не получив ответа, продолжал: - Говорят, экспедицию ты организовал? Труды твои вышли? Как же - читал. Здорово! Дядя Ося всегда говорил, что ты не от мира сего, любил он тебя...
    Сиплярский закашлял и отвернувшись вытирал глаза.
    Почему-то эта сцена взволновала и Сергея Яковлевича. Он соскочил, встал по стойке "смирно" и буквально возопил:
    - Цитрус! Цитрус!!! Гой еси! Поелику!!!
    Елена Сергеевна покраснела, но почему-то с ненавистью смотрела на испугавшегося Сиплярского. Вопль так смутил его, что он с очумелым ужасом вглядывался в воинственного Дыбу, не в силах оторваться от безумных, наполненных бездонностью глаз одержимца.
    - Это тоже Россия, - невозмутимо объяснил Афанасий, когда Елена усадила возопившего.
    - Н-да... - промямлил гость, - сильно! Как-то, знаете, пробрало. Голос-то какой... необычный.
    - Он немного недомогает.
    - Ясно, ясно! - Сиплярский присел на отдаленный стул. - О чем, значит, я?.. Нельзя ли водички?
    Афанасий налил.
    - Все хорошо, я с тобой. Пойдем, поспишь, - сказала Елена.
    - Я буду присутствовать, - неожиданно добродушно объявил Дыба.
    - Ну хорошо.
    - И давно ты здесь? - Афанасий наслаждался смятением иностранца.
    - Да я вообще-то по делам, - и Сиплярский шепнул: - У меня к тебе разговор, нельзя ли уединиться?
    - От них у меня секретов нет! - провозгласил Афанасий.
    - Тут такое дело, - продолжал шептать Сиплярский, - я с важным поручением, хотелось бы конфиденциально.
    - Да уважь ты его, - забеспокоилась Елена - Дыба вновь возбудился и встал.
    - Ну ладно, пойдем.
    Они уже выходили на улицу, когда раздался новый боевой клич:
    - Гой, гойда! О Цитрус!..
    Сиплярскому вновь явно поплохело, он съежился и побагровел.
    - Чего это он так оре... шумит? Он не опасен?
    - Смотря для кого, - усмехнулся Афанасий.
    - Кого он все зовет? Бога какого-то, да? - Афанасий промолчал. - От его крика у меня все обмирает и холодеет. Он что, сумасшедший?
    - Вряд ли. Он логичнее всех нас. Он просто на другом уровне бытия.
    - Ага, - и Сиплярский уважительно заглядывал в глаза, - я всегда ощущал исходящую от тебя самобытность. Не зря же Елена выбрала тебя. Как у тебя с ней?
    - Давай по делу.
    На воздухе Сиплярский отошел, почувствовал себя уверенней. В зависимости от ситуации или окружения вид его мог измениться кардинально. Вот и сейчас он стал похож на члена представительной посольской делегации.
    - Без обиняков, Афанасий, я напрямую. Я уполномочен провести с тобой переговоры на предмет неких реликвий, являющихся национальным достоянием Израиля.
    Тут уже Афанасий похолодел.
    - У тебя что, в мозгах черви завелись?
    - Не стоит, дружище. Давай отбросим лишнее - симпатии и антипатии. Нам стало известно, что к тебе попали древние свитки. Ты же отдавал за границей экспертам образец.
    - Да это были не мои, - машинально соврал Афанасий.
    - А наши эксперты утверждают, что это кабалистические шифры и относят их происхождение к дохристианским давидовым временам. Я могу тебе показать письменное заключение. Пойми, Афанасий, ты не имеешь прав на эти реликвии.
    - Я считаю их достоянием России, - зачем-то ляпнул Афанасий.
    - Россия, - самодовольно протянул Сиплярский, - Сфинкс! Великая Россия приказала долго жить, осталась одна территория, которую скоро поделят алчущие соседи. Империи рушатся из центра - ты это сам хорошо знаешь. Россия выполнила свою миссию и скоро станет обычным осколком славянского мира. Она была слишком лакомым куском, чтобы оставаться несъеденной.
    - Твой дядя Ося считал, что за ней будущее.
    - Дядя Ося предал род, он восстал против предков, обрусел душой! И никакой он не дядя мне! - Сиплярский выговаривал слова с болезненной злостью.
    - И за это вы его приговорили?
    - Да зачем тебе это? Будь реалистом, окинь взглядом весь мир - есть одна империя, особая, негласная, управляющая мнениями, настроениями и ценностями всего мира. Америка - это лишь часть этого царства, некий образец, матрица. Миром должны управлять те, кто умеет это делать, а не хаос и не выскочки...
    Сиплярский прочел целую лекцию, и со всем, что он говорил, Афанасий умственно соглашался, да и спорить ему не хотелось. Он только спросил:
    - Но зачем вам управление всем миром?
    - Чтобы обезопасить себя от агрессии, чтобы была стабильность.
    - Ну да, - равнодушно кивнул Афанасий, - для вас же кроме земного благополучия, ничего не существует. Счастливое вы племя! Конечно, вы победили, вы сила. Только жаль, что вы не понимаете, что существует и другое... Да и победа ваша временная.
    - О чем ты говоришь, Афоня. Мы всегда за сотрудничество с умными деловыми людьми - это наш принцип, мы же не расисты.
    - Кто его знает. Ведь вы тоже марионетки. Ты очень глуп, Сиплярский, уходи.
    - Да ты просто не соображаешь, с кем имеешь дело!..
    - Нет, это ты, идиот, не соображаешь куда лезешь!
    Афанасий выплескивал долгое бездействие ему недоело таиться и придуриваться.
    - Тебе нужны бумаги? Да они тебя в порошок сотрут! Пугает меня! Да я вас могу смести одним росчерком пера! Хочешь, такая буря поднимется, что от ваших побед одно воспоминание останется! Вы же только послаще загнездиться мечтаете, больше у вас и желаний-то нету. Благодари меня, что я вас до сих пор не трогал, и никого не трогал, потому что мне тошно управлять этой помойкой! Пузыри, сука!
    Такой атаки Сиплярский не ожидал, в одно мгновение он интуитивно понял, что этот громовержец не шутит. И инстинктивно возник ответный порыв - наброситься и убить Афанасия тут же - такова была сила страха. Но этот же страх и парализовал его, вызвал оцепенение и вялость, и если бы Сиплярский был примитивным животным или насекомым, то он притворился бы мертвым.
    - Нужно народам жить... в согласии, - наконец пролепетал он.
    - Чего же ты шастаешь по миру? Езжай на свою прародину и живи в согласии. Чего вы все вынюхиваете и других поучаете? Пугать меня вздумал! Вот тебе! - И он сунул под нос Сиплярскому фигу. - Запомни этот символ!
    Но посол всемирной империи уже принял дипломатический вид и достойно ответил:
    - Мы запомним. Но и ты не забывай, с кем имеешь дело. У каждого смертного есть ахиллесова пята, да и о родственниках с любимыми стоит помнить.
    И чтобы избежать нового гнева, Сиплярский быстро зашагал к калитке.
    - Будь ты проклят! - все-таки успел крикнуть Афанасий в спину.
    Не стоило Сиплярскоиу намекать на близких. Ой не стоило!
    Давно Афанасий с Еленой зареклись вспоминать о детях, открыли им счета в банках, и каждый по своему тосковал по ним. Ирина вышла замуж и по видимому была счастлива. А что он ещё мог сделать для дочерей, если сам был потерян и запущен в своей неопределенности?
    Но в этот вечер он их обезопасил. И бумажная война началась.
    Буквы и слова становились пулями. Но огонь велся не хаотично, прицел карандаша искал врага среди десятков предлагаемых вариантов, в любых местах и в любое время. Афанасию оставалось выбрать и нажать на спуск "ликвидация".
    И он сделал это.
    С этого времени сознание Афанасия и претерпело необратимые перемены.
    А вскоре не только в Москве и России, но и по всему миру прокатились события и происшествия, причины которых были понятны только одному ему безраздельному владельцу ключа от дверцы будущего.
    И кому было дело, что, к примеру, какой-то секретный агент Сиплярский и ещё двое, ехавшие с ним, свалились на машине в Яузу и не успели выбраться? Об этом печальном событии попереживали десяток-другой секретных людей да зеваки, осчастливленные бесплатной трагедией.
    За решением "ликвидация" стояли сотни, а то и тысячи жизней и судеб. Человеколюбы и моралисты, узнай об этом, с гневом бы объявили категоричный протест против такого диктаторства. Но у Афанасия было полное алиби - при совершении стычек, несчастий и убийств он находился дома и даже мухи не обижал. Просто он ковырялся в бумагах, попивал кофеек и дымил сигарой. И только одна Елена понимала и оправдывала его:
    - Как нужно было разозлить человека, чтобы он наконец начал действовать! - сказала она отвлеченному Дыбе.
    Сергей Яковлевич тоже не терял времени даром. Комариное племя кружило вокруг него, сосало его таинственную кровь и, подхваченное ветром, летело в поисках тех, кто смог бы постигать вселенские загадки.
    Раздрач.
    Любая мысль - это энергия того или иного качества. Мысли сбиваются в мелкие и крупные стайки, роятся и самоорганизуются в системы. Такие системные энерго-мысли кружат над планетой в поисках легковозбудимых людей, входят в их пустые головы, всасываются неразвитыми мозгами, и воображаемое приобретает исполнителя, становится земным событием, происходит социальное оплодотворение. Иван Гончаров четко понял это девятнадцатого июля.
    И ещё он понял, что сие открытие залетело в его голову неспроста. Он назвал это явление "энергетической эстафетой". Отсюда и зародилось тайное общество "Русская Эстафета". Вначале оно состояло из одного человека самого Ивана, знатока русской и зарубежной литературы, сына пройдохи, сделавшего карьеру от секретаря заводской комсомольской организации до крупного правительственного чиновника, а затем и председателя коммерческого банка.
    Папашу своего Иван давно считал сволочью. Тот отвечал взаимностью. Но тем не менее они по-своему уважали друг друга. Иван был утончен, образован, умен. А отец Владимир был всегда самоуверен, примитивен и хитер, как те же крокодил или акула. Одним из его незамысловатых лозунгов был принцип "непойманный - не вор". А воровать, вымогать и мошейничать отец просто обожал. Он был прирожденный лидер-вожак, который пусть и примитивен, но умеет в любом обществе оказаться незаменимым жизненным авторитетом.
    Он не верил ни в бога, ни в черта, ни в инопланетян, ни в какие приметы. Он не верил в дружбу, в благородство и даже в могущество денег. Он и в себя не верил, хотя и был самоуверен и нагл. Он был хищником, а зачем хищнику вера? Он есть, а значит и наличествует жертва-цель, а значит он её может достичь, заполучить...
    Но Гончаров-старший по-своему уважал Гончарова-младшего. Он его считал "умной сволочью". Взаимно Иван по-своему уважал своего отца за то, что тот был хитрой и прожженой сволочью.
    Отец для сына ничего не жалел. Рос Иван в роскоши, несколько лет учился в Америке, знал пять языков и объездил десятки стран. "Только попробуй, сволочь, не прославь свой род!" - частенько говорил обжора и женолюб отец. На это ему сын отвечал какой-нибудь иностранной бранью, и Гончаров-старший неподдельно радовался непонятным иноземным созвучиям и талантливости отпрыска.
    В стране жировала коррупция. Одни плыли на белоснежных комфортабельных лайнерах, а большинство барахталось среди волн на хилых лодчонках, а то и вовсе - на картонных ящиках. Великий народ продолжал терпеть и надеяться, что все образуется само собой.
    Есть редкие люди, у которых врожденное чутье к несправедливости. Еще у них есть совесть, они болезненно воспринимают страдания и несовершенство этого мира. Они не хотят ждать манны небесной, не хотят терпеть демократические унижения. Они радикально настроены.
    Вот из таких людей Иван и сколотил тайную организацию. Затем как-то незаметно в неё вошли и военные, и священнослужители, и всяческие националисты, и криминальные авторитеты, и даже работники государственных спецслужб. Многие жаждали активных действий, и Иван периодически выпускал пар - позволял наказывать "зажравшихся" или компрометировать "зазнавшихся".
    Но это была лишь надводная часть айсберга, внешняя матрешка. О ней досконально знали власти. Внутри же внутренней матрешки находилась ещё одна, программирующая тактические задачи, затем пряталась следующая, вырабатывавшая стратегические планы, потом ещё одна матрешка, производящая фундаментальные идеи, тщательно скрывалась ещё одна, координирующая взаимодействия, ядром же организации, её "эмбрионом" был сам Иван, зачинатель сверхзадач и сверхцелей. И ни одна душа не могла себе представить - что планировал Иван и чего на самом деле хотел. И все заговорщики дико бы разочаровались и долго истерично хохотали, а то и обозлились бы, узнай из какого банального желания, из какой сверхзадачи взросла организация. Ибо Иван желал одного - сохранить, развивать и использовать по назначению могучий русский язык.
    Но Иван никому ничего не хотел доказывать. Он давно определился и делал свое дело, имея философию, а возможно и религию, которая так и формулировалась: Русская Эстафета. Он просто не встретил слушателей, которые достойно смогли бы воспринять его теорию. Да и кто бы мог уверовать, что русский язык достиг божественной творческой модели и обладает волевой энергией, с помощью которой можно управлять многими земными процессами?
    Поэтому Иван оставался для всех деловым организатором, формулировщиком национальных идей, и только двое человек знали, что он является символическим и действительным ядром тайного общества.
    Отец имел информацию о рискованных занятиях сына и приставил к нему телохранителей.
    - Пусть херней помается, молодой еще, но весь в меня, весь прямо! сказал он своей любовнице.
    А третьего февраля с Иваном произошел замечательный случай. Он совершал вечерний променад, шел по Цветному Бульвару, как вдруг внезапно перед ним остановился человек. Телохранители метнулись к наглецу, когда незнакомец весело воскликнул:
    - Иван Владимирович, я ваш бескорыстный поклонник! Мне бы поговорить за отечество, всего две минуты!
    Это было удивительно уже потому, что о титуле "Отечество" знало всего три человека, включая и самого Ивана. Да и придумал он сам эти шутливые титулы в целях запутывания и конспирации.
    - Кто вы?
    - Игореша Модельер.
    - Забавно, я не слышал о таком. Чего вы хотите?
    - Подарок вам хочу приподнести.
    Ситуация была до того нелепая, что телохранители взяли наглеца под руки. А он пытался протянуть какую-то папку и смотрел не то насмешливо, не то умоляюще.
    - Что в ней? Модели женских платьев?
    - Ваше будущее, - объявил Модельер.
    - Откуда вы меня знаете?
    - Русский язык богат и непредсказуем, Иван Владимирович! Да там все изложено.
    - Ну хорошо, - Иван опасался своих телохранителей-осведомителей, - я посмотрю.
    Игореша душевно поблагодарил и быстро зашагал прочь.
    - Как вас найти?
    - Там все написано, - обманул Модельер весь Цветной бульвар.
    В папке была изложена история о некоем Афанасии Никитине, нашедшем чудотворные бумаги, о судьбах Елены Сергеевны и Дыбы. Это сказочное повествование обрывалось на описании пожара в Переделкино. Последним в папке оказался чистый лист.
    Увидев его, Иван очень взволновался. Он все понял. В папке действительно заключалось в том числе и его будущее.
    Словно повинуясь приказу, он взял карандаш, и как только тонкий грифель коснулся бумаги, на листе проявился текст.
    Прочесть его целиком Иван не успел, но понял, что это было продолжение истории. И каждый раз, как только карандаш касался бумаги, на листе проявлялся новый текст - как вариант развития сюжета.
    И Иван заболел этой историей. Целыми днями он просиживал над листом, изумляясь бесконечным фантазиям и множественности вариантов. А потом он ещё раз все понял.
    Он придумал и выписал собственный вариант-ловушку и стал ждать сроков. Так в его руки попала Елена Сергеевна. Но по всей видимости один вариант сюжета наслоился на чей-то иной, и Елену Сергеевну похитили люди в масках. После этого налета Иван ушел на нелегальное положение. И вовремя, потому как "Веру" и "Царя" загребли компетентные органы.
    И Иван вновь все понял. Его мысленному взору предстало гигантское информационное пространство, неизвестное человечеству.
    И однажды каким-то таинственным образом в это пространство был проделан "лаз", открыты некие "двери", ключами к которым и являлись "говорящие бумаги". От этого понимания у кого угодно бы "поехала крыша", но только не у Ивана. Он торжественно осознал, что именно этого открытия ждал всю жизнь.
    Он злился на Афанасия, обзывал его дураком и дебилом, нацелившись завладеть бумагами во что бы то ни стало. Но теперь это было не так просто. По всей видимости Елена Сергеевна и Афанасий создали надежный охранный щит и обезопасили себя от пришествий всяческих "Отечеств", "Вер" и "Царей". О, как он был глуп и самонадеян! Ведь можно было сделать все иначе. А все он отцовский гонор, все они - земные отечественные понты!
    Теперь нужно было ждать, но сколько? К тому же однажды вечером лист перестал воспроизводить текст. Это могло означать, что Ивана либо выключили из игры, либо использовали бумаги для каких-то целей. Это могло означать все что угодно...
    Иван прятался на даче под Зеленоградом, членов его организации успешно выявляли и арестовывали, и он чувствовал себя пауком в банке и понимал, какие силы "обезвредили" его. Единственной его надеждой оставался Игореша Модельер. Ведь какого-то черта он собственноручно предоставил эти бумаги!
    Гончаров-старший прислал послание:
    "Доигрался, сволочь! Меня из-за тебя дергают, пасут днем и ночью. Я готовлю вариант, чтобы вывести тебя за границу. Ситуация тяжелая, органы просто в ярости, так ты им насолил, скотина! Сыночек, уезжай, а?"
    Гончаров-младщий ответил:
    "Сам ты сволочь! Живешь как гиена! Никогда не буду таким как ты! Не хлопочи, а лучше трахай своих баб! Стыдно мне, что ты мой отец!"
    Гончаров-старший умилился такой откровенности, сентиментально всплакнул и признался:
    "Сыночек, ты мое лучшее продолжение. Бей папку по яйцам, бей крепче! За мамку твою, за предков многострадальных, за жизнь мою хамскую! Сделай то, что не смог я, а я же потихоньку доживу скотиной в дерьме!" - написал так и не пожалел денег для заметания следов о деятельности патриота-сына.
    Но следствие уже докопалось до тайников с оружием, до письменных планов захвата власти, до протоколов тайных заседаний, до фактов участия членов в "очистительных акциях"...
    "Сынок, сегодня возили на Лубянку, сказали, что тебя хоть где достанут. Я еле выдержал, такие сволочи! Занялись моим бизнесом, могут посадить. Я понял, что ты увел какие-то документы, спрашивали про какого-то Дыбу. Твои подельники все валят на тебя. Такое впечатление, что ты увел ядерный чемодан, черт бы его подрал! Отдал бы ты, а? Я ни черта не понимаю".
    Зато все понимал Иван. И единстввнное, что он знал наверняка, что его не найдут. Он верил - Игореша Модельер не допустит. И чувствовал он себя на удивление великолепно - теперь у него были и цель, и смысл, а что ещё блуждающей русской душе нужно?
    Он сидел в подвале кирпичного здания и контактировал лишь с давним преданным человеком отца, доставлявшим информацию и пищу. Так прошел месяц, другой, а Ивану казалось, что прожиты два года. В этом заточении он исписал сотни страниц, проектируя будущее России. Он сочинил её счастье, благосостояние и могущество. И он верил, что его фантазии становились незримыми ступенями к вершине перерождения Родины...
    А тем временем его пройдоха-отец выдвинул свою личность на избрание депутатом в Государственную Думу и вбухал огромные деньги в избирательную кампанию.
    "Мы их всех умоем, сыночек! - сообщал он в очередной записке. - Через меня все твои светлые идеи восторжествуют!"
    Иван ухмылялся прочтенному и сжигал отцовские вирши в пепельнице. Он отвечал предельно откровенно:
    "Тварь дрожащая, кто ты есть? Разум у тебя орангутанга, а сердце шакала. Учить народ вздумал, вести его - куда?! Строить бы тебе автобан "Петербург - Петропавловск-Камчатский", а не лезть в народные избранники. Ненавижу ваше болотное скудоумие!"
    "Ты, сынок, моя путеводная звезда, я - твоя пыльная дорога, костьми лягу и пройдешь по ним к мечтам своим светлым!" - неистовствовал Владимир Гончаров.
    "По России душа болит, по её языку поруганному, по её идеалам веселым, потоптанным", - начал было отвечать Иван, но порвал листок, рассмеявшись взятому тону и своему просветительству.
    Отец его был всеяден, мог проглотить любые эмоции, получить психологический кайф от высоких трагедий и драм, умилиться и вновь отдаться хладнокровным мыслям о стяжательстве.
    "Ставлю огромадный крест на тебе, батянька мой бестолковый. Обогащайся и жирей, смотри на свое гнусное никчемное бесталанное отражение в зеркалах и радуйся. На большее ты не способен. Другая родня у меня, другой отец, другая родословная".
    "Сына мой светлый, мальчик мой родненький, все по твоему будет. Все отрину, все брошу, сделаю как ты захочешь. Ради тебя живу среди мерзости, одна у меня отрада - душа твоя неуемная, чистая".
    Но это последнее послание Иван не прочел. Бросил конверт в огонь и покинул свое подполье.
    Вышел он на свет другим человеком, и другие глаза смотрели на все тот же коловращающийся мир.
    Иван сделался абсолютно новым существом, теперь бы его не узнал и сам Гончаров-старший.
    Через три часа он входил во двор переделкинской дачи.
    В окнах первого этажа горел свет. Иван поднялся на веранду и заглянул в комнату. Он сразу определил кто здесь Афанасий, кто Дыба, кто Елена. Были ещё два человека, один, рослый и невозмутимый, все время молчал, а второй, почти старик, но энергичный и активный, то вставал, то садился, и что-то кричал.
    Иван прокрался ко второму окну, здесь была открыта форточка. Но услышать разговор он не успел. Крепние руки схватили его, пригнули голову к земле, и в таком положении он был введен в дом.
    - Тут какой-то хмырь подслушивал.
    - Отпустите его, - приказал старик. - Ты кто?
    - Я его знаю! - радостно воскликнул Афанасий. - Это мой знакомый! Он модельер и моделист. Он в курсе.
    - Ну ладно, - равнодушно согласился старик, - давайте заканчивать
    - Как вы все мне надоели! - воскликнул Афанасий. - Как я устал!
    Сергей Яковлевич тревожно озирался и фыркал как испуганный конь, Елена поглаживала его по руке.
    - Кто это такие? - спросил Иван.
    - Да вот - ворвались. Этот говорит, что он какой-то Экзиларх.
    Но нервный старик перебил Афанасия.
    - Вы ничего не поняли! Я думал вы здравомыслящий человек, а вы просто идиот!
    Не обращая внимания на эти выкрики, Афанасий шепотом пояснил:
    - Свитки требуют. Меня без тебя уже все достали: ФСБ, ЦРУ, Массад, мафии, партии, хартии, массоны, теперь этот Экзиларх. Не успеваю защищаться и отбиваться, вся надежда на тебя, Игореша. Я тебя так ждал!
    Иван оторопел. Почему это он вдруг стал Игорешей? Или это какой-то отвлекающий маневр?
    - Вот как Игореша скажет, так и будет, - объявил Афанасий.
    - Не вынуждайте нас прибегать к насилию, - буркнул старик.
    Иван силился оценить ситуацию, как вдруг произошло нечто совершенно необъяснимое. Развалина-Дыба мелко-мелко затрясся, завибрировал всем телом и из его глотки вырвалось какое-то бульканье, перемешанное с восклицанием "О, Цитрус!" Вокруг агонизирующего тела образовалось желтоватое свечение, язык вывалился, Дыба дернулся, обмяк и шмякнулся на пол, а над стулом завис матово-фиолетовый шар.
    Зрители так и замерли с открытыми ртами. Шар застыл на месте, потом качнулся в одну сторону, в другую, и словно сориентировавшись, метнулся к голове старика, дзынькнул о нее, затем по очереди так же дзынькнул о головы непрошеных гостей. Все они свалились как подкошенные.
    Шар замер на мгновение и стремительно вылетел в форточку. На улице раздался не то хлопок, не то взрыв. Тело Дыбы было бездыханным.
    - Я знал, что чем-то подобным это должно было кончиться, - почти спокойно отреагировал Афанасий. Иван закрыл рот, а Елена глупо улыбалась.
    - Ты его использовал, - произнесла она.
    - Я помог ему, - возразил Афанасий, - он сам этого хотел.
    - Ты ему мстил за то, что я его любила.
    Афанасий захохотал.
    - Женщина остается женщиной - самым красивым животным! Пусть будет так - я бесконечный ревнивец! Но все-таки я не упустил свой шанс.
    - Они мертвы? - спросил Иван.
    - Не знаю. Да и какая разница! Нужно их увезти подальше. В конце улицы стоит их машина, я сейчас её подгоню, мы их загрузим. Хорошо, что ты наконец пришел!
    Афанасий нагнулся над телом здоровяка, достал ключи от машины и ушел.
    - Вы мне часто снились, - призналась Елена.
    - Я бы хотел извиниться за похищение.
    - Ах, это были тоже вы? - по видимому она все ещё не отошла от случившегося. - Но почему тогда Афанасий называет вас Игорешей? Разве вы не Фантом?
    - Не знаю, но со мной что-то произошло.
    - А я вас боялась, мне все казалось, что вы бродите по ночам вокруг дома.
    - Вам бы отдохнуть.
    - Да, я пойду, прилягу, - и она как-то деревянно поднялась и ушла наверх.
    Афанасий подогнал машину, кряхтя и чертыхаясь они водрузили тела на сиденья.
    - Я поеду один, оставлю автомобиль на шоссе, а сам вернусь пешком. А ты отволоки тело Дыбы в баню и располагайся. Я скоро!
    Это был уже не тот Афанасий, о каком читал Иван. Было понятно, что он владеет ситуацией и имеет собственный план.
    Иван перенес легкое тело Дыбы, помыл руки и стал размышлять.
    Когда он сюда собрался, у него накопилось много идей и он намеревался "прочистить Афанасию мозги". Но теперь он понял, что Афанасий докопался до каких-то смыслов и сам способен многое объяснить.
    Вернулся Никитин радостным. Он смотрел на Ивана и улыбался.
    - Наконец-то я тебя дождался! Именно тебя мне не хватало. Но я верил и надеялся и вот - накликал тебя!
    - Но я не Игореша! Что происходит?
    - Ты называл себя Русской Эстафетой? Тебе и передали эстафету. Игореша внутри тебя, он твой художественный дар, талант, язык. Игореша расширил свои пределы. Ты - его пространство. Поэтому в каком-то смысле и ты сам Игореша или Игорек, Игоречек, Игорюня и так далее. Понял?
    - Чего же проще, - усмехнулся Иван. - А кто были эти... гости?
    - Да достали меня тут! Изо всех дыр лезут. Только одних заблокируешь, в другом месте прореха. За всеми деталями не уследишь. Но об их приходе я знал, и о твоем, кстати, тоже. Мне так много нужно тебе рассказать! Теперь-то я не один...
    Афанасий расчувствовался и смахнул неожиданную слезу.
    - А что случилось с Дыбой?
    - Ну как тебе сказать... Дыба инфицировал многих особым восприятием мира. Через него внедрялась некая идея. Он - переходное состояние человека к новому психофизическому складу организма.
    - И конечно, он жертва и воин одновременно?
    - Как здорово, что ты все понимаешь! Мы и сами жертвы, но зато какие! Мы вырвались из каркаса материальной ограниченности, нам доверено и дадено самостоятельно решать и желать! Ты улавливаешь, произошла как бы биологическая революция, мы вызрели, понимаешь? То, что мы знаем, видели и пережили, воспринимается как фантастика или чудо, но скоро человечество повсеместно будет сталкиваться с подобными и иными явлениями. Правда, для этого нам предстоит потрудиться.
    Возбуждение Афанасия не замедлило передаться Ивану. Он начал страстно говорить о величии и могуществе русского языка, совершившего прорыв в иные сферы и миры, к иным фантастическим возможностям жизни. И оба они, словно два скакуна в одной упряжке, с легкостью несли за собой всю тяжесть бытия.
    - Пойдем, я тебе покажу!
    Афанасий увлек Ивана наверх, распахнул дверь и с наслаждением наблюдал за реакцией нового друга. Обстановка действительно вызвала недоумение. Посередине комнаты стояли стол и стул, а вокруг, на стеллажах и на полу, высясь до потолка, громоздились пирамиды папок и новенькие пачки бумаг.
    - Все это обычные чистые листы, - объяснил Афанасий, - кто - то в наше отсутствие сделал в доме обыск, но листы не нашли, видимо, не знали, что искали. Или искали древние свитки. Теперь я прячу листы среди этой кучи обычных бумаг. Никто, кроме меня, их не найдет.
    Афанасий выдернул из одной папки лист, открыл папку, достал другой и сказал:
    - Садись, я тебя оставлю на час, удивляйся, потрясайся и побыстрее приходи в себя. Потом обсудим программу. Возьми карандаш.
    Афанасий понимающе подмигнул и закрыл дверь. Иван устыдился самому себе, вспомнив, как обзывал Афанасия дебилом и как хотел выкрасть эти бумаги, которые сейчас были ему совершенно бескорыстно и добровольно переданы. Афанасий покорил его своей открытостью и искренностью. С трепетом Иван прикоснулся грифелем к листу...
    Через час он спустился вниз усталым и опустошенным, Афанасий полунасмешливо поглядывал на него и понимающе заговорил первым:
    - Ничего, это у тебя пройдет. Я тоже поначалу сходил с ума, а потом как-то... притерпелся что ли. Вот тебе и русский язык, каково, а?
    - Это какая-то беспризорная душа России, - хрипло выговорил Иван.
    - Вряд ли она беспризорная, и не только России. Знаешь, главное не поддаваться первым порывам - переиначивать социум, вмешиваться в политику. Я пробовал, результаты были, но белое быстро становилось черным. Нет нужды строить на земле рай.
    - Но хоть какую-то социальную стабильность...
    - Да, да, так и я хотел, но подобные внедрения получаются искусственными. Нужно сидеть над листом круглые сутки и контролировать тысячи мелких деталей. В одном месте залатаешь, в другом дырка. Столько чужих волевых внедрений, сотни проектов, программ, и беспрерывная безответственность, и бесконечный эгоизм.
    - Я представляю. Игореша хитер - избавился от проблем.
    - Вряд ли. Он подарил нам шанс. По-моему, я многое теперь понимаю. Бумаги эти - всего лишь демонстрация и подсказка, но сами они бессмысленны.
    - Погоди, у меня в голове сплошной звон.
    - Дай человеку прийти в себя, - Елена уже пришла в себя, походка её стала вновь легкой и энергичной. - Афанасий, тело Сергея Яковлевича нужно сжечь.
    - Сожжем еще, успеется.
    - Я пойду, обмою его.
    - Давай, - кивнул Афанасий, будто разговор шел о ежедневной бытовой процедуре.
    - И займись этим Экзилархом, пусть провалится в тартарары!
    - Точно! Я скоро, ты поешь тут, - и Афанасий убежал наверх.
    Иван остался один. Его то лихорадило, то он чувствовал подъем сил, то их упадок, то ощущал себя в реальности, то словно находился во сне. Структура его прежнего мышления, система его миропредставления рухнули в одночасье. Там, наверху, сидя над белым листом, он увидел гигантские незримые процессы, он узнал о существовании невообразимых желаний, о столкновениях миллионов воль и амбиций, о пирамидах миров нанизанных на стержень нечеловеческой мысли, о хаосе людских идей и талантов, раздирающих земное пространство, - и все это мгновенно оценивалось и взвешивалось каким-то бесстрастным пронзительным умом, от близости и реальности коего замирало сердце и немели душа и тело...
    - Раздрач какой-то! - простонал он вслух. У него не проходило ощущение, что все им увиденное и понятое не входит в мозг, и будто торчат наружу из головы клочки и окончания мыслей, картин, чувств и образов...
    - Поспи, поспи, бедняжка, - укладывала его Елена на диван. - Ты переутомился, ты проснешься сильным, умным, смелым, и ты все сможешь, ты станешь великим и славным. Это только начало, у тебя впереди целая вечность. Поспи, хороший.
    Она накрыла его пледом, и он с дебильной улыбкой на обмякшем лице провалился в пропасть теплого детского сна.
    ЭПИЛОГ
    Елена оказалась права - для всех все только начиналось и все для всех складывалось как нельзя лучше.
    Правда, вот Ольга преподнесла сюрприз. Она выздоровела и какое-то время жила рядом, а потом исчезла. День её нет, два, неделю. Афанасий страшно забеспокоился и залез в дом через чердак. Он надеялся найти что-нибудь, что указало бы на причину внезапного исчезновения. И действительно обнаружил записку с таким вот содержанием:
    "Не ищи меня, Афанасий, это бесполезно. Я сделала то, что давно должна была сделать. Я выкопала свитки, драгоценности и деньги и спрятала их в парке, в том злополучном сундуке. Там же и все оставшиеся "говорящие листы". Поверь, Афа, я д о л ж н а была это сделать. Я думаю, ты меня поймешь и простишь. Но если ты сильно будешь страдать от этой "потери", то у тебя есть возможность вернуть сундук. Это будет нелегко сделать, и поэтому у тебя будет время подумать, прежде чем ты решишься его отыскивать. Прощай и будь счастлив".
    На другой стороне этого листочка был накалякан такой вот план:
    Афанасий тупо смотрел на этот рисунок и долго ничего не понимал. Потом он подумал, что это шутка и помчался к месту тайника, но там оказалась огромная пустая яма. И тогда он пришел в ярость. Бушевал целый день, а потом наступила апатия.
    - Да никуда она ничего не закапывала, а просто уперла сундук за границу, - сказала Елена.
    А Иван молчал и иногда чему-то улыбался.
    На вопрос о местонахождении Ольги лист "память-желание" хладнокровно выдал:
    "Информация заблокирована".
    А на вопросы о местонахождении сундука отвечал бесконечно:
    "Сочинитель. Сочинитель. Сочинитель..."
    Кто заблокировал? Когда? Как? Где? Почему? Зачем?
    "Сочинитель. Сочинитель. Сочинитель..."
    А Иван продолжал молчать и улыбаться.
    - Твоих рук дело, вредитель? - спросил Афанасий.
    - Она сделала то, на что ты долго не мог решиться. Какая женщина! смеялся Иван.
    - Да пошел ты!
    И только теперь Афанасий понял, кто такой этот Иван-Игореша. Понял, сел в самолет и укатил к месту раскопок.
    - Может быть все-таки стоит поискать? - робко спросила Елена Сергеевна.
    - Мы уже нашли все, что искали. Мы нашли даже больше, чем могли, - и Иван поцеловал её неувядающую руку.
    И с тех пор дела в России идут все лучше и лучше, люди становятся все богаче и умнее, паразитов и негодяев все меньше и меньше, и жизнь все духовно богаче и насыщенней. А ещё появляются какие-то странные личности. Сначала они долго мучаются от болезней и мрачных мыслей, а потом постепенно обретают такие невероятные способности, о которых в былые времена только сказки рассказывали.
    - Но, - как любит говорить Иван-Игореша, - для того и сочиняются сказки, дабы у людей была надежда и мечта, которую кто-то обязательно осуществит. Для того и живем и хлеб жуем...
    Кстати, Мишка Федотов сделал громкое археологическое открытие. Нашел он на древнем городище каменные пластинки с древними письменами. Теперь над их прочтением лучшие умы бьются и уже что-то необычайно важное прочитали. Но это другая история.
    А Гончарова-старшего все-таки посадили, и в тюрьме на старости лет он стал много читать и даже серьезно увлекся скандинавской поэзией. Все к лучшему!
    Бывшая жена Афанасия Ирина очень удачно выдала старшую дочь замуж за одного бурятского бизнесмена, а младшая дочь ударилась в живопись и изобрела новую технику рисунка, да к тому же на обычном стекле. В общем живут они припеваюче.
    Бывшего полковника Лугового подлечили в психиатрическом заведении, и на удивление быстро он пошел на поправку и скоро был отпущен на все четыре стороны. Теперь он бродит по московским паркам и любит подставлять свои чресла под укусы комаров, они тоже к нему льнут, и он умиляется их жужжанию, слушает их одному ему ведомый язык и тихо бормочет: "О, Дыба! Великий и всемогущий, Дыба!" Да и дома у него полно комаров даже зимой, и он им там тепличные условия создал, и они у него летают по квартире сплоченными стайками. Да, что-то интересное преподнесет жизнь бывшему полковнику. И окружающие ещё подивятся...
    А вот про старика Флавия все забыли. По-видимому, он так и доживет свой век в сытости и тепле. Правда, телевизор у него забрали, а кот благополучно скончался от нервного истощения. Оказывается и такие бездуховные существа порой имеют тонкую нервную организацию. Поэтому Флавий частенько всплакивает, вспоминая сколько недобрых слов было сказано верному многолетнему другу. А об остальном старик уже забыл и совсем не помнит, когда и почему попал в эти монолитные стены.
    Афанасий Никитин теперь проживает в тайге. Он отошел ото всех дел и ни с кем не общается. Обет, говорят, какой-то дал. Еще полтора года отсидеться должен. Ну, это его сугубо личное дело. Он себя ещё покажет. Ведь такие фантастические переживания даром ни для кого не проходят. Попробуйте перейти из одной формы существования в другую - это вам не хухры-мухры!
    А в Переделкино где-то через месяц после отъезда Афанасия произошло небольшое волнение. Кто верит, кто не верит, но вот поэт-песенник Антон Юрьев, который большой любитель кошек, клянется и божится, что видел аномальное явление собственными глазами да ещё вместе и со своим котом, который после этого случая перестал обхаживать кошек. "А ведь какой любитель был до этого дела!" - восклицает удрученный хозяин. Да и за самим Антоном Юрьевым стали замечаться странности. Он почти поминутно посматривает в небо, словно оттуда, из бездны и вечности, ему на голову что-то свалится или кто-то возьмет его за шиворот. Еще он полюбил говорить странную фразу: "Бог прорастает из Земли". Но никому не объясняет суть этой фразы. Ну и ладно!
    Так вот, выгуливал он своего любимого кота на поводочке, и был уже вечер, и была уже поздняя осень, середина ноября. И вот, проходя мимо двухэтажного особнячка, он почувствовал, что земля под ногами дрогнула и качнулась. Так что поэт чуть не упал. И тут он увидел между соснами, под самыми их верхушками нечто белое, длинное и движущееся. И он прямо обмер, когда понял, что это человеческая рука исполинских размеров. Так вот, эта ручища заползла в особнячок через верхнее окно, чего-то там пошарила, так что дом задрожал и земля тоже. С треском и звоном выдернула эта немаленькая ручонка раму, и посыпались на желтые листья белые листья бумаги. "Обычные белые листки, но так много, так много!" - повторял очевидец. Так что весь двор вокруг дома стал белым, будто заснеженным. А потом вдруг резко подул ветер, так что кот заорал благим матом, и белые листки взмыли вверх, и они летали и кружили над деревьями, уносясь все выше и выше, все дальше и дальше. А рука исчезла, как дурной сон, как мираж или галлюцинация.
    "Да, - подтверждали некоторые, - и у нас во дворе валялись белые листы. И у нас! И у нас!..." Ну и что и кому это доказывает? Какая такая рука? Да обыкновенный розыгрыш или какой-то дурак выкинул спьяну листы на ветер, какой-нибудь писатель идиот! В особнячке том хозяев не оказалось. Недавно там проживала красивая безбедная женщина, которая меняла мужчин как перчатки. Но теперь где те мужчины и та женщина? У богатых свои причуды...
    А скоро и хозяева прибыли, но другие, они купили этот пустой особнячок, и подтвердили, что окно на втором этаже было выломано совершено зверски. "Ну и что? - хмыкали скептики - мало ли люди куролесят спьяну?" Так что странное это событие потихоньку забылось. Вот только песенник и его кот так и остались при своем. Кот перестал быть лютым "бабником", а песенник все дергает головой в сторону таинственного неба. Ну и шут с ними, пусть себе живут веселее! Пусть всем будет хорошо и радостно, пусть все будут здоровы и сыты и пусть у всякого в кармане позвякивает горстка монет, так необходимая каждому россиянину. Ведь об этом, в частности, мечтал Игореша-модельер-моделист, Игорек, Игорюня и так далее.
    Ах да! По Москве и Российским весям прокатился-таки слух о таинственном сундуке с драгоценностями, и у некоторых шустряков внезапно объявились карты, указывающие на местонахождение клада. А что, очень даже может быть, что один из счастливчиков добудет хотя бы обыкновенный лист, скрывающий за своей белизной историю бытия и желания миллионов сердец, не прекращающихся биться и по сей день.
    И в один прекрасный момент этот счастливчик сумеет выразить свое заветное желание. И тогда откроется завеса тайны и пред всеми явится истинный смысл жизни - безмолвие станет молвием, невежество обратится в вежество, ненависть сделается навистью, а невыносимое отчаянье обернется вполне терпимым чаяньем... Постепенно погрузятся в пучину времени ленивые, алчные, и понтливые. А всякий мыслящий человек станет сказочно талантлив, богат и счастлив...
    Такая вот картинка вырисовывается.
Top.Mail.Ru