Скачать fb2
Серый кардинал

Серый кардинал

Аннотация

    Приняв решение баллотироваться в парламент, удачливый предприниматель Джордж Джулиард не предполагал, что этим он подвергает свою жизнь серьезной опасности. Его предвыборная кампания вдруг становится игрой со смертью, где с одной стороны — Джордж и его сын Бенедикт, а с другой — таинственный незнакомец, Серый кардинал, безжалостно и расчетливо посылающий своих «гвардейцев» на преступления.


Дик Френсис Серый кардинал

Глава 1

    Но теперь я стоял перед человеком, с лошадьми которого работал, и слушал, как он говорит мне, что больше не нуждается в моих услугах. Он сидел за большим антикварным столом, заваленным бумагами, и быстро постукивал чистыми ногтями. Руки желтовато-белые и очень гладкие.
    — Я узнал из очень авторитетных источников, — подчеркнул он.
    — Но я ничего не нюхаю, — растерянно пробормотал я. — Никогда не нюхал клей или что-то подобное. И уж, конечно, не кокаин. Я даже не курил марихуану. Это неправда.
    Он холодно смотрел на меня. Всезнающий взгляд богатого, могущественного, уверенного в себе мужчины, унаследовавшего хорошие мозги и счет в коммерческом банке. Он тренировал скаковых лошадей ради престижа и без одержимости.
    В тот момент мне не исполнилось и восемнадцати. И сейчас я понимаю, каким незрелым я был для своего возраста. Хотя тогда, естественно, я этого не сознавал. Тогда я испытывал полную беспомощность перед его уверенностью в своей правоте и понятия не имел, как мне справиться с ней.
    — Сэр Вивиан... — начал было я, но он своим рокочущим властным голосом без труда оборвал меня.
    — Можете идти, Бенедикт, — бросил он. — Мне ни к чему, чтобы репутация моей конюшни пострадала из-за жокея-наркомана. Даже если этот жокей-любитель и не очень хороший. — Он заметил, как я вздрогнул, но безжалостно продолжал:
    — Вам никогда не быть высококлассным жокеем. Во-первых, вы слишком громоздкий. Или, во всяком случае, через год-два будете таким. И откровенно говоря, на лошади вы выглядите неуклюжим. Локти и ноги болтаются, будто лишние. В ваших руках самый энергичный скакун превращается в ползучее насекомое. С такими данными и подмоченной репутацией... Короче, я больше не хочу, чтобы ваше имя ассоциировалось с моей конюшней.
    Я ошеломленно уставился на него. Больше всего меня задело его явно несправедливое утверждение, что мне не хватает жокейских способностей. Хотя, вероятно, оно более справедливо, чем обвинение в употреблении наркотиков.
    Знакомые мне стены его кабинета будто расступились, оставив меня в пустоте с бешено колотящимся сердцем и ватными ногами. Исчезли зеленовато-коричневые обои, книжные полки и рамки с фотографиями прежних победителей. Я видел только каменное лицо, произносившее приговор моей давней мечте выигрывать все скачки вплоть до Больших национальных.
    По-моему, нет лучше возраста, чем семнадцать лет, чтобы лишить человека амбиций. Но в момент, когда чувствуешь шеей холодок лезвия топора, такие мысли не приходят в голову.
    — Там, под этим окном, — показал пальцем сэр Вивиан Дэрридж, вас ждет машина. Водитель говорит, что у него для вас сообщение. Пока вы были на тренировке с лошадьми, он простоял здесь целый час или больше.
    Я проследил взглядом в указанном направлении и увидел чуть в стороне от посыпанной гравием подъездной дороги, ведущей к его увенчанному портиком импозантному владению, большой черный автомобиль. В нем сидел только шофер в фуражке с высокой тульей.
    — Кто это? — тупо спросил я. Вивиан Дэрридж или не знал, или не стал говорить.
    — Когда вы выйдете отсюда, можете сами спросить, — равнодушно бросил он.
    — Но, сэр... — снова начал я и остановился, сокрушенный его неодобрительным молчанием. Он по-прежнему не верил мне.
    — Советую вам бросить наркотики, — проговорил он, жестом направляя меня к двери. — А сейчас у меня много работы.
    Он уставился в стол, больше не обращая на меня внимания. Я неуверенно заковылял к высокой полированной двери со сверкающей ручкой и вышел из кабинета.
    Это было ужасно. Я нечасто в жизни плакал, но теперь чувствовал такое бессилие, что чуть не разрыдался. Еще никто так безжалостно не обвинял меня в том, чего я не делал. Еще никто так немилосердно не презирал мое жокейское мастерство. А кожа у меня еще не загрубела.
    Теперь, когда меня вышвырнул Вивиан Дэрридж, ни один тренер не позволит мне войти в свою конюшню.
    Подавленный и униженный, я словно в тумане миновал широкий вестибюль дома Дэрриджа, открыл тяжелую парадную дверь и по посыпанной гравием дороге побрел к ждавшим меня машине и шоферу.
    Ни машины, ни шофера я никогда раньше не видел. Утреннее августовское солнце отражалось от безупречно чистого черного кузова. Шофер в фуражке со сверкающим козырьком опустил окно и молча протянул мне конверт без адреса.
    Рука в черной униформе словно подчеркивала белизну конверта.
    Я взял конверт. Он был только чуть заклеен. Открыл его. Вынул белую карточку. Больше ничего. Короткое послание гласило: «Садись в машину». Внизу и явно потом добавлено: «Пожалуйста».
    Я оглянулся на большой дом, из которого меня так грубо выгнали, и увидел Вивиана Дэрриджа. Он стоял у окна и наблюдал за мной. Ни единого движения. Ни жеста сожаления, мол, он передумал. Ни прощального жеста. Я ничего не понимал. Почерк на карточке принадлежал моему отцу.
    Шофер на небольшой скорости вел машину через Суссекс на юг от Лондона к раскинувшемуся на побережье Брайтону. А я молча почти час провел на заднем сиденье.
    Шофер не ответил ни на один из моих вопросов. Он только сказал, что следует данным ему инструкциям. И немного спустя я перестал спрашивать. По дороге мы останавливались у нескольких светофоров, но я не вскочил и не убежал. И вроде бы готов был ехать, куда бы ни предписал отец. И хотя я не боялся его, но по давно выработанной привычке, похожей на условный рефлекс, сделал бы все, о чем он просил.
    Испытывая смесь ярости и отчаяния, я все время возвращался к сцене в кабинете Дэрриджа. Его слова без конца крутились в памяти, но со временем не становились мягче или приятнее. За окном замелькали городские дома в стиле английского ампира и сувенирные магазины с открытыми витринами. Старинное величие и коммерческая целесообразность нового мира. Наконец, черная машина, фыркнув, остановилась на берегу моря перед парадным входом большого отеля со старинной французской архитектурной родословной. Яркие пляжные полотенца сушились на декоративных кованых решетках балконов.
    Появились озабоченные портье. Шофер вылез из машины и церемонно открыл передо мной дверь. Побуждаемый его жестом, я вышел и вдохнул морской воздух. Издали доносились крики чаек и голоса с мокрого после отлива пляжа. Ветер принес запах морской соли и неожиданно напомнил приподнятое настроение детских каникул на побережье, где я строил песочные замки.
    Шофер сделал что-то вроде поклона и показал на парадный вход в отель.
    Потом, по-прежнему ничего не объясняя, сел за руль, выбрав момент, влился в поток движения, и черный лимузин плавно исчез вдали.
    — Ваш багаж, сэр? — спросил один из портье. Вряд ли он был старше меня.
    Я покачал головой. Весь багаж был на мне. Костюм, подходящий для первой утренней тренировки лошадей конюшни Дэрриджа. Брюки и сапоги для верховой езды, спортивная рубашка с короткими рукавами и яркая легкая куртка на молнии. В руке у Меня был сверкающий голубой жокейский шлем, застегивающийся под подбородком. Усилием воли заставил себя войти в гранд-отель в такой неподходящей одежде. Но я напрасно беспокоился. В некогда требовавшем благопристойности вестибюле роились, будто пчелы в улье, люди, чувствовавшие себя нормально в шортах, сандалиях без задников и футболках с напечатанной на них рекламой. Спокойная женщина-клерк за стойкой приема постояльцев без любопытства, но явно оценивая, окинула взглядом мой жокейский костюм. Будто определяла мне место на этом вернисаже лиц. Она и ответила на мой чуть хриплый вопрос.
    — Мистер Джордж Джулиард? — повторила она. — Как я должна сказать, кто его спрашивает?
    — Сын.
    Она подняла трубку, нажата кнопки, поговорила, выслушала и передала мне сообщение.
    — Пожалуйста, поднимитесь наверх. Номер четыре — двенадцать. Лифт слева от вас.
    Я шел по коридору в поисках номера четыре — двенадцать. Отец ждал меня у открытой двери. Подойдя к нему, я остановился и подождал, пока он, как обычно, проведет инспекцию моего вида. Начнет с черных вьющихся волос, которые не удавалось выпрямить водой, карих глаз, худощавого лица, узкой в кости фигуры и закончит нечищеными сапогами на длинных ногах. Что ни говори, не грустная картина для амбициозного родителя.
    — Бен, — проговорил он и втянул носом воздух, будто поднимая на плечи ношу. — Проходи.
    Он очень старался быть хорошим отцом, но не придавал веса моим нечастым заверениям, что добился в этом успеха. Я ребенок, которого он не хотел.
    Случайное последствие страстного юношеского увлечения женщиной, которая по возрасту могла бы быть его матерью. В день, когда я приехал в Брайтон, мне было почти столько же лет, сколько ему, когда он стал моим отцом.
    Долгие годы я по крохам собирал детали. В обеих больших семьях поднялся страшный тарарам, когда открылась новость о беременности. Затем разразился чуть ли не скандал (веяние времени), когда моя мать отказалась делать аборт. С ледяной миной она отвернулась от семьи и поспешно (очень счастливо) вышла замуж.
    Только свадебная фотография напоминает мне, что у меня была мать. По иронии судьбы она умерла во время родов от преэклампсии. Как тогда говорили, оставила очень молодого мужа буквально с младенцем на руках и без надежды на запланированное яркое будущее.
    Но Джордж Джулиард не просто так считался яркой личностью. Он быстро перестроил всю жизнь. Отказался от намерения получить в Оксфорде диплом и заняться юриспруденцией и незамедлительно устроился в Сити, чтобы учиться делать деньги. Перед этим ему пришлось убедить сестру покойной 1 жены добавить меня к большой семье из четырех сыновей. С первых дней он платил за мое содержание, а потом и за мое образование. И в дальнейшем всегда выполнял родительский долг: от посещения Вредительских собраний до открыток и подарков к Рождеству и дню рождения, которые он присылал с неизменной пунктуальностью. Год назад на день рождения он подарил мне билет на самолет в Америку, чтобы я мог провести летние каникулы в Виржинии на ферме, где разводили лошадей. Ферма 1 принадлежала семье его школьного друга. Немногие отцы столько делают для своих отпрысков.
    Я последовал за ним и не без удивления обнаружил, что нахожусь в гостиной номера люкс, выходившего окнами прямо на море. Серо-голубой Ла-Манш на горизонте сливался с небом. Когда Джордж Джулиард наметил цель — делать деньги, он удивительно метко поразил мишень:
    — Ты завтракал? — спросил он.
    — Я не голоден.
    Он не обратил внимания, что это неправда.
    — Что тебе сказал Вивиан Дэрридж?
    — Он вытурил меня.
    — Да, но что он сказал?
    — Он сказал, что я не умею ездить верхом и нюхаю клей и кокаин.
    — Он это сказал? — Отец вытаращил глаза. — Разве он не сказал то, что ты просил его сказать? Он подчеркнул, что знает о том, что я употребляю наркотики, из очень авторитетных источников.
    — А ты не спросил, кто эти «авторитетные источники»?
    — Нет. — Я слишком поздно подумал об этом. Только в машине.
    — Тебе еще многому надо учиться, — заметил отец.
    — Это ведь не совпадение, что именно сегодня утром ты послал машину, которая ждала меня.
    Он чуть заметно улыбнулся, только на мгновение сверкнули глаза. Отец был выше меня и шире в плечах. За прошедшие пять лет я вырос и во многих отношениях унаследовал стремительность и мощь его тела. Волосы у него темнее и сильнее вьются, чем у меня. И голова будто в плотной шапке, как на скульптурах древних греков. Нынешняя твердость в чертах лица (еще несколько лет, и ему будет сорок) проявилась уже на свадебной фотографии, сделанной на крыльце департамента, где проходила регистрация. Там разница в возрасте была совсем незаметна. Жених выглядит доминирующим партнером, а улыбающаяся невеста в голубом шелковом платье сияет юной красотой.
    — Зачем ты это сделал? — спросил я, стараясь говорить как взрослый, а не как обиженный ребенок. Мне это не удалось.
    — Сделал что?
    — Добился, чтобы меня вытурили.
    — Ах.
    Он подошел к двойной стеклянной балконной двери и распахнул ее, впустив живительный воздух побережья и звонкие голоса с пляжа. Отец с минуту молча постоял, глубоко вдыхая запахи моря. Потом, словно приняв решение, решительно закрыл двери и обернулся ко мне.
    — У меня есть для тебя предложение, — сказал он.
    — Какое?
    — Придется долго объяснять. — Он поднял трубку и позвонил в офис обслуживания номеров. Хотя время завтрака официально закончилось час назад, он распорядился немедленно принести поднос с хлопьями, молоком, горячими тостами, поджаренным беконом с помидорами и грибами, яблоко, банан и чайник с чаем.
    — И не спорь, — заметил он, кладя трубку. — У тебя такой вид, будто ты неделю не ел.
    — Это ты сказал сэру Вивиану, что я нюхаю наркотики? — не отступал я.
    — Нет, я не говорил. А ты нюхаешь?
    — Нет.
    Мы смотрели друг на друга, два, в сущности, чужих человека. Но в то же время связанные такими тесными узами, какие возможны только генетически.
    Я жил по его указке. Он выбирал учебные заведения. Он определил, что я должен учиться верховой езде, скоростному спуску на лыжах и стрельбе. Он издали финансировал мое предпочтение именно к этим занятиям. И никогда не присылал мне билеты на музыкальные фестивали, в «Ковент-Гарден» или в «Ла Скала», потому что у него не вызывало восторга такое времяпрепровождение.
    Я был его произведением, как и многие другие сыновья, которые до двадцати лет остаются произведениями своих отцов. Я впитал его строгое чувство чести. Ясное видение того, что правильно и что неправильно. И непреклонное убеждение, что в постыдных поступках следует признаваться и за них расплачиваться. Но не скрывать их и не лгать. Четверо моих старших кузенов, а фактически братьев, сочувственно говорили, как трудно мне будет следовать его правилам.
    — Садись, — сказал он.
    В комнате было тепло. Я снял пеструю куртку на «молнии» и положил на пол рядом со шлемом. Потом сел в легкое кресло, на которое он указал.
    — Я участвую в дополнительных выборах в Хупуэстерне, — начал он, как кандидат. На место члена парламента, который умер.
    — М-м-м... — Я моргнул, до меня не сразу дошли его слова.
    — Ты слышал, что я сказал?
    — Ты имеешь в виду, что включился в предвыборную гонку?
    — Твой американский друг Чак сказал бы, что я включился в предвыборную гонку. Но в Англии говорят, что я выставил свою кандидатуру на место в парламенте.
    Я не знал, как полагается реагировать в таких случаях: «Прекрасно!», «Ужасно!», «Зачем?»
    — Выставил кандидатуру? — недоуменно повторил я.
    — Это место при незначительном перевесе голосов переходит от одной партии к другой. Его называют переходящим местом. Исход выборов неясен.
    Я рассеянно обвел взглядом безликую гостиную. Он с едва заметным нетерпением ждал.
    — Какое предложение? — повторил я.
    — Да, теперь... — Его словно отпустило, и он расслабился. — Вивиан Дэрридж говорил с тобой грубо?
    — Да.
    — Обвинил тебя в употреблении наркотиков... Это его собственное изобретение.
    — Но зачем? — в который раз недоуменно повторил я. — Если он не хотел, чтобы я помогал как любитель на тренировках, почему бы просто не сказать об этом?
    — Он говорил мне, что ты никогда не поднимешься выше жокея-любителя средней руки. Никогда не будешь первоклассным жокеем-профессионалом. Твоя работа в его конюшне — пустая трата времени.
    Я не хотел верить. Поверить в такое — невыносимо.
    — Но мне это нравится, — неуверенно запротестовал я.
    — Правильно. Но если ты честно заглянешь в себя, то признаешь, что в настоящий момент всего лишь приятно транжирить время — для тебя мало.
    — Я не ты, — возразил я. — У меня нет твоей... твоей...
    — Напористости? — предположил он. Я подумал, что это слабо сказано, но кивнул.
    — Для того, что я задумал, мне вполне достаточно твоего ума и... м-м-м... отваги...
    Если он собирался польстить мне, то, конечно, преуспел в этом. Немного молодых людей пропустит мимо ушей такую оценку.
    — Отец... — начал я.
    — По-моему, мы договорились, что ты будешь называть меня «папа».
    В школе на собраниях, где встречались родители, учителя и ученики, он настаивал, чтобы я называл его «папа». Я так и делал. Но в уме он всегда оставался для меня «отцом», официально властвующим и контролирующим.
    — Что я должен делать? — спросил я. Он по-прежнему не давал прямого ответа. Рассеянно посмотрел в окно, потом на мою куртку, лежавшую на полу.
    Затем начал постукивать ногтями и напомнил мне сэра Вивиана.
    — Я хочу, чтобы ты учился в университете Эксетера, куда ты уже принят.
    — Ох! — Я постарался не показать ни удивления, ни раздражения, которые переполняли меня. А он продолжал так, будто я сейчас пущусь в длинную громогласную речь.
    — Ведь ты хочешь взять «окно на год», так?
    «Окном на год» назывался модный в последние годы перерыв в учебе между школой и университетом. Его высоко ценили и хвалили как период, необходимый для взросления и накопления жизненного опыта перед тем, как выбрать академическую карьеру. За «окно на год» высказывались многие, против почти никто.
    — Но ты же согласился, что мне нужно «окно на год»? — напомнил я.
    — Я не запретил. Есть разница.
    — Разве... ты можешь запретить? И почему ты хочешь запретить?
    — Пока тебе не исполнилось восемнадцати, по закону я могу делать почти все, что идет тебе на пользу. Или что, как я считаю, идет тебе на пользу. Ты не дурак, Бен. Ты знаешь, что это так. Еще три недели, до твоего дня рождения тридцать первого августа, я все еще несу ответственность за твою жизнь.
    Да, я знал. И еще я знал, что, хотя по справедливости меня как сироту должны бы освободить от платы за обучение, ему придется платить. Из-за богатства отца меня не отнесут к тем студентам, которые нуждаются в помощи от государства или в стипендии от разных фондов. Совмещать учебу с работой, что возможно в некоторых странах, едва ли достижимо в Британии. Значит, если отец не будет тратить за мое образование, я не попаду в университет. Ни в Эксетере, ни в другом месте.
    — Когда несколько лет назад я спрашивал тебя, ты сказал, что, по-твоему, «окно на год» — хорошая идея.
    — Я не предполагал, что ты намерен провести год в конюшне.
    — Но это же опыт взросления!
    — Это минное поле моральных ловушек.
    — Ты мне не веришь! — Я и сам услышал в своем голосе ноты разобиженного чувства собственного достоинства. Почти скулеж. Поэтому более холодно добавил:
    — Ведь, следуя твоему примеру, я бы держался подальше от неприятностей.
    — Ты имеешь в виду подкуп? — Моя попытка польстить не произвела на него впечатления. — Ты не будешь по сговору проигрывать скачки? Все придут в восторг от твоей неподкупности? Ты в это веришь? А как насчет слуха, что ты связан с наркотиками? Слухи разрушают репутацию быстрее, чем правда.
    Я молчал. Сегодня утром недоказанное обвинение разбило удобную иллюзию, будто невиновность щитом загораживает от клеветы. Отец, без сомнения, отнес бы это открытие к разряду «взросления». Стук в дверь прервал мои горькие мысли. Появился завтрак, практически первый шаг к освобождению от хронического голодания. Теперь я мог есть, не испытывая укоров совести. Необходимость контролировать вес иногда доводила меня до головокружений от недоедания. Даже тем, как я набросился на еду, словно голодный волк, я отдавал должное отцу. Он заранее понял, что в данный момент я не стану отказываться и соглашусь поесть.
    — Ты ешь и слушай, — продолжал отец. — Если бы ты мог стать самым великим в мире жокеем в стипль-чезе, я бы не стал просить... того, что собираюсь предложить тебе. Если бы ты готовился стать, скажем, Исааком Ньютоном, или Моцартом, или каким-то другим гением, было бы бессмысленно просить, чтобы ты бросил свои занятия. И я не прошу тебя навсегда отказаться от скачек. Только откажись от попыток сделать их своей жизнью.
    Оказывается, кукурузные хлопья и молоко потрясающе вкусная штуковина.
    — У меня есть подозрение, — между тем говорил отец, — что ты хотел бы продлить «окно на год» навсегда.
    На секунду я перестал жевать. Нельзя отрицать, что он прав.
    — Поэтому, Бен, ты поедешь в Эксетер. Продолжишь свое взросление там. Я не жду, что ты будешь первым. Если вторым — прекрасно. Третьим тоже неплохо. Хотя мне кажется, что ты добьешься хороших результатов. Как всегда. Несмотря на невыгодную дату рождения.
    Я набирал вес, поглощая бекон с помидорами и грибами и сопровождая все тостами. Из-за косной системы образования, согласно которой школьники распределялись по классам по возрасту, а не по способностям, я всегда оказывался в классе самым младшим. И мне приходилось держаться на уровне более старших. Дело в том, что я родился в последний день периода. Тридцать первым августа завершалось формирование класса из ребят данного возраста. Если бы я родился первого сентября, то попал бы в класс на год младше. И таким образом получил бы двенадцать месяцев форы. «Окно на год» могло бы прекрасно уравнять мои шансы. И отец, говоря об университете, конечно, это понимал и прощал плохие результаты в дипломе раньше, чем я начал учиться.
    — До Эксетера я хотел бы, чтобы ты поработал на меня, — продолжал он. — Я хотел бы, чтобы ты поехал со мной в Хупуэстерн и помог мне стать членом парламента.
    Я уставился на него, продолжая медленно жевать, но уже не чувствуя вкуса.
    — Но, — возразил я, проглотив, — я ничего не понимаю в политике.
    — Тебе и не надо понимать. Мне не нужно, чтобы ты произносил речи или делал политические заявления. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, был частью моего образа, или, как говорят, имиджа.
    — Не... я имею в виду, — заикаясь, забормотал я, — что не понимаю, что я могу сделать.
    — Ешь яблоко, — спокойно проговорил он, — а я объясню.
    Он сел в кресло и неторопливо скрестил ноги, словно повторяя отрепетированный эпизод. И я подумал, что, наверно, он и правда не раз повторял в уме предстоящий разговор.
    — Избирательный комитет, выдвинувший меня своим кандидатом, — начал он, — откровенно признает, что предпочел бы видеть меня женатым. Так мне и сказали. Мое холостяцкое положение в их глазах, как они говорят, выглядит изъяном. Хотя я и сообщил им, что был женат, что моя жена умерла и что у меня есть сын. Это их успокоило, но не до конца. И я прошу, чтобы ты выступал в некотором смысле как замена жены. Появлялся со мной на публике. И мило вел себя с людьми.
    — Целовал малышей? — рассеянно проговорил я.
    — Целовать детей буду я. — Мой вопрос его насмешил. — А ты можешь беседовать со старыми леди и болтать о футболе, скачках и крикете с мужчинами.
    Я вспомнил дикое возбуждение на скачках, когда сливаешься с лошадью.
    Вспомнил опьянение, какое испытываешь, рискуя сломать себе шею. Ведь судьбе и случаю противопоставляешь такой минимум мастерства, как у меня. И, чтобы завершить стремительную скачку не самым последним, гонишь лошадь изо всех сил. И твой победный крик так далек от болтовни с малышами.
    Я жаждал простой жизни, безрассудной бешеной скорости, которую дарили лошади, которую дарили лыжи. И я начинал понимать, как в конце концов понимал каждый, что все радости держат тебя на коротком поводке.
    — Как он мог подумать, что я стану возиться с наркотиками, когда работа со скаковой лошадью — высший кайф? — проговорил я.
    — Если бы Вивиан сказал, что берет тебя назад, ты бы пошел? — спросил отец.
    — Нет. — Ответ выскочил инстинктивно, без обдумывания.
    Нельзя второй раз войти в ту же реку. А в те несколько часов среды августа я прошел долгий путь по дороге реальности. И с горечью признал мрачную истину, что никогда мне не быть жокеем своей мечты. Никогда мне не победить в Большом национальном. Но вместо этого чмокать малышей? Боже мой!
    — Выборы пройдут раньше, чем начнется семестр в Эксетере. Впереди больше трех недель. К тому времени тебе уже будет восемнадцать...
    — ...и я напишу в Эксетер и сообщу, что отказываюсь от места, которое они мне предлагают, — сказал я без радости и сожаления. — Даже если ты прикажешь мне ехать в Эксетер, я не могу.
    — Я заранее аннулировал твое решение, — ровным тоном сообщил он. Я предполагал, что ты можешь так поступить. Знаешь, я наблюдал за тобой, когда ты был подростком, хотя мы никогда не были особенно близки. Я связался с Эксетером и отменил твой возможный отказ. Теперь они ждут, когда ты зарегистрируешься. Для тебя приготовлена комната в университетском городке.
    Пока не взбунтуешься и не убежишь, ты будешь продвигаться вперед к своему диплому.
    Я понял шаткость своего положения и в который раз испытал знакомое ощущение могущества этого человека. Он обладал силой, которая перевешивала любые обычные семейные связи. Даже университет в Эксетере он заставил служить своим целям.
    — Но, отец... — неуверенно запротестовал я.
    — Папа.
    — Папа... — Совершенно неподходящее слово ни для его образа родителя, традиционно поддерживающего сына-школьника, ни для моего восприятия его как человека, бесконечно отличавшегося от среднего мужчины в деловом костюме. Я понял, что его Большой национальный — это дорога на Даунинг-стрит.
    Выиграть скачку — для него означает занять резиденцию премьер-министра в доме номер 10. Он просил меня отказаться от недостижимой мечты и помочь ему получить шанс для осуществления его собственной. Я уставился на нетронутое яблоко и банан. У меня пропал аппетит.
    — Я тебе не нужен, — промямлил я.
    — Мне нужно завоевать голоса. Ты способен мне помочь в этом. Если бы я не был абсолютно убежден в твоей ценности для завоевания симпатий избирателей, ты бы сейчас не сидел здесь.
    — Ну... — поколебавшись, закончил я, — я бы предпочел не сидеть.
    Тогда бы я бесцельно и счастливо слонялся по двору конюшни Вивиана Дэрриджа, погруженный в свои иллюзии. И не так резко и не так жестоко я бы все-таки приближался к пониманию реальности. Наверно, и в этом случае я бы испытывал подавленность. Другое будущее, к которому отец подталкивал меня сейчас, по крайней мере, отличалось от медленного сползания в никуда.
    — Бен, — отрывисто произнес он, будто читал мои мысли, — сделай попытку. Порадуйся новой возможности.
    Он протянул мне конверт, полный денег, и велел пойти и купить одежду.
    — Выбери все, что тебе нужно. Мы поедем в Хупуэстерн отсюда.
    — Но мое барахло... — начал я.
    — Твое барахло, как ты его называешь, миссис Уэллс упаковала в коробку. — У миссис Уэллс я снимал комнату в доме, стоявшем на дороге в конюшню Дэрриджа. — Я заплатил ей до конца месяца, — продолжал отец. — Она очень довольна. И, наверно, тебе приятно будет узнать, что она восхищалась, какой ты тихий и симпатичный парень и какое это удовольствие жить с тобой в одном доме. — Он улыбнулся. — Я договорился, чтобы твои вещи прислали сюда. И скоро, видимо завтра, ты их получишь.
    Еще один удар, подумал я. Меня будто накрыло волной прилива. Не первый раз отец выдергивал меня из привычного легкого образа жизни и ставил на незаконную дорогу. Сестра покойной матери, тетя Сьюзен и ее муж Гарри, которые очень неохотно согласились меня воспитывать, в таких случаях чувствовали себя оскорбленными, о чем тетя Сьюзен часто и с горечью говорила. Например, отец вырвал меня из средней школы, которая была «вполне хороша» для ее четырех сыновей. А он настоял, чтобы я брал уроки дикции и дополнительно занимался по математике, которая мне давалась лучше других предметов. После этого я провел пять лет в самой дорогой школе интенсивного обучения, в Молверн-колледже.
    Мои братья-кузены и завидовали, и донимали меня насмешками. Они считали, что таким образом превратился из любимого последнего добавления большой семье в «единственного ребенка», каким был на самом деле.
    Отец с момента моего добровольного приезда в Брайтон полагал само собой разумеющимся, что в последние три недели его законного попечительства я буду поступать так, как он скажет. Оглядываясь назад, я думаю, что многие семнадцатилетние парни, наверно, жаловались бы и бунтовали. Я могу возразить только одно: им не приходилось иметь дело с доверием и подтвержденным практикой благом отцовской тирании. И поскольку я знал, что отец никогда не действует мне во вред, взял конверт с деньгами и потратил их в магазинах Брайтона. Я покупал одежду, которая, на мой взгляд, могла бы убедить избирателей отдать отцу голоса, если они судят о кандидате по внешнему его юного сына.
    После трех пополудни мы выехали из Брайтона. И не в утреннем сверхмощном черном лимузине с нервирующе молчаливым шофером (как оказалось, подчинявшимся инструкции отца «не объяснять»), а в веселом кофейного цвета «рейнджровере» с серебряными и золотыми гирляндами похожих на незабудки цветов, нарисованных на сверкающих дверцах машины.
    — Я новый человек для избирателей, — усмехнулся отец. — Мне нужно, чтобы меня замечали и узнавали.
    Едва ли он мог избежать внимания окружающих, подумал я. Вдоль всего южного побережья каждый прохожий оборачивался нам вслед. Но даже после этого я оказался не подготовленным к тому, что нас ожидало в Хупуэстерне (графство Дорсет). Там на каждом подходящем столбе и на каждом дереве висели плакаты, призывавшие: «Голосуйте за Джулиарда». Казалось, никто в городе не мог остаться в стороне от этого призыва.
    Отец начал свою избирательную кампанию от самого Брайтона. Я сидел рядом с ним на переднем сиденье, и он не переставая меня инструктировал: что в новой роли говорить и чего не говорить. Что делать и чего не делать.
    — Политикам, — объяснял он, — следует редко говорить всю правду.
    — Но...
    — И политикам, — продолжал он, — никогда не следует лгать.
    — Но ты убеждал меня, что надо всегда говорить правду.
    — Для тебя чертовски важно говорить правду мне. — Он чуть улыбнулся моей простоте. — Но люди, как правило, верят лишь тому, чему хотят верить.
    А если ты скажешь им что-то еще, они назовут тебя нарушителем порядка и быстренько от тебя избавятся. Они никогда не вернут тебе твое рабочее место, даже если сказанное тобой будет подтверждено временем.
    — По-моему, я это уже понял, — медленно проговорил я.
    — С другой стороны, быть пойманным на лжи — политическая смерть. Я никогда этого не допускаю.
    — А что ты ответишь, если тебе зададут прямой вопрос, а ты не можешь открыть правду и не можешь солгать?
    — Можно сказать «как интересно» и переменить тему разговора.
    Он вел «рейнджровер» на большой скорости и осторожно, так же он и жил всю жизнь.
    — В течение нескольких следующих недель, — продолжал он, — люди будут тебя спрашивать, что я думаю о том или об этом. Всегда отвечай, что ты не знаешь и что им лучше обратиться ко мне. Никогда и никому не повторяй того, что я сказал. Даже если это было заявлено публично.
    — Как захочешь.
    — Запомни, выборы — это конкурс. У меня есть политические враги. Не каждое улыбающееся лицо — друг.
    — Ты имеешь в виду... никому не доверять?
    — Именно это я и имею в виду. Народ всегда убивает Цезаря. Не доверяй никому.
    — Но это цинично!
    — Это первое правило самозащиты.
    — Я предпочитаю быть жокеем, — объявил я. — Боюсь, ты скоро узнаешь, что в каждой профессии есть своя доля негодяев и сплетников. — Он печально покачал головой. — Жокеи не исключение.
    Он въехал в центр Хупуэстерна. Это оказался старый, исконно торговый город. Его древнее сердце окаменело в причудливо застроенном центре. А нынешняя коммерция обнаженно пульсировала в быстро растущих современных офисных зданиях и торговых аллеях, разместившихся с трех сторон вокруг кольцевой дороги.
    — Город привык быть общиной фермеров, — словно лектор, объяснял отец. — Сейчас фермерство — это промышленность, такая же, как и завод; где делают электрические лампы и где работает большинство горожан. Мне нужны их голоса.
    Я увидел, что штаб-квартира его избирательной кампании размещалась в примечательном доме-гибриде. Одна часть — фасад, выходивший старинными окнами в эркерах на мощенную булыжником площадь. И другая — позади, стена к стене к нему — похожее на коробку строение без архитектурных особенностей.
    Одно из нескольких зданий, смотревших на стоянку машин размером в пол-акра.
    Дом когда-то был обувным магазином, сейчас обанкротившимся из-за агрессивности местных торговых рядов. Основные жилые помещения для отца и для меня находились наверху. Внизу, рядом со штаб-квартирой, точно такая же дверь вела в благотворительную лавку.
    Штаб-квартира политика оглушала жарким энтузиазмом, яркими цветными телефонами, поцокиванием стоящего на полу ксерокса, постоянными чашками чая. Ее заполняли столы, компьютеры, развешанные на стенах карты с цветными булавками; кипы справочников, коробки с конвертами и три женщины средних лет, наслаждавшиеся суетой.
    Мы оставили машину на стоянке и безошибочно направились к «коробке», на стенах которой не только огромными буквами предлагалось «голосовать за Джулиарда», но и были вывешены три больших портрета моего отца. Все они изображали умного, добросердечного, дальновидного человека, который будет отлично работать в Вестминстере.
    Три женщины встретили его возгласами радости и горой проблем.
    — Это мой сын, — сказал он.
    Женщины одарили меня веселыми улыбками. И осмотрели с головы до ног.
    Три ведьмы, подумал я.
    — Проходите, дорогой, — пригласила одна из них. — Хотите чашку чая?

Глава 2

    Как я понял, дом-гибрид представлял собой постоянный избирательный офис партии, к которой принадлежал отец. Здесь прежний член парламента, Деннис Нэгл, проводил свои субботние «операции», то есть показывался избирателям и выслушивал местные проблемы, стараясь как можно лучше их разрешить. Бедняжка, едва перевалив за пятьдесят, умер от рака поджелудочной железы. Его честолюбивая жена, Оринда, как говорили, бурлила ядовитой злостью из-за того, что избирательный комитет обошел ее в пользу моего родителя. И теперь отец по настоянию партийного центра боролся за то, чтобы удержать за партией место в парламенте.
    Я узнал об Оринде, пока незаметно сидел на табуретке в углу и слушал, как три помощницы описывали отцу сегодняшний визит в офис отставленной леди.
    — Вы думаете, она скорбит по Деннису, — насмешливо скривила губы самая худая и самая злобная из трех, изображая материнскую заботу. — Нет, она просто разъярена тем, что он умер. Она, как и прежде, называет их «наши избиратели». Говорила, якобы она писала для Денниса речи и формировала его взгляды. Мол, когда Деннис еще только заболел, уже все понимали, что она займет его место. Джордж, она назвала нас троих предательницами, потому что работаем на вас. Она просто заикалась от бешенства. Она говорила, что если вы надеетесь, будто Оринда Нэгл без боя сдаст позиции, то вам надо как следует подумать. И заявила, что сегодня вечером придет на обед!
    Отец состроил гримасу.
    Я подумают, что избирательный комитет, наверно, не лишен здравого смысла.
    Со своей табуретки я также узнал, что главная оппозиционная партия представлена «толстым недотепой», у которого по сравнению с отцом «ноль сексапила». Его — Пола Бетьюна — партия недавно на дополнительных выборах отхватила два места, переходящих от партии к партии. И теперь они уверены, что победят и в Хупуэстерне, потому что «необходимость перемен» висит в воздухе.
    В дни, которые последовали потом, я везде видел его портреты. Его лозунг «Бетьюн лучше. Отдайте ему ваш X», то есть поставьте крестик в избирательном бюллетене, вызывал усмешку.
    А меня так просто заставил смеяться. Неужели он собирал под свои знамена разведенных дам?
    Но в первый вечер я узнал о нем немного. Оказалось, что он местный советник и теряет волосы. Начинавшаяся лысина могла стоить ему места в парламенте. О его умственной пригодности вроде бы и не упоминали. Америка после солдата-героя Эйзенхауэра ни разу не выбирала лысого президента. И сегодня мало кто называет своих сыновей Дуайтом.
    Я узнал, что голоса завоевываются хохотом и теряются от догмы. Я узнал, что жизненная сила Джорджа Джулиарда действует как целебное растирание на порозовевшие лица его помощниц.
    — На обед сегодня вечером со мной пойдет сын, — объявил отец. — Он может занять место Мервина. — Мервин Тэк, объяснил он, его агент, шеф персонала, вынужденно задержался в Мидленде.
    Три возбужденные леди снова посмотрели на меня и кивнули.
    — Обед состоится в «Спящем драконе», — коротко бросил мне отец. В отеле напротив, только перейти площадь. — Он показал через окна в эркерах на фасад дома с множеством башенок едва ли в ста ярдах от нас. Еще его украшали бесчисленные корзины с геранью, вывешенные из окон. — Мы выйдем отсюда в семь тридцать. Короткий прием. Обед. Встреча с избирателями в холле. Если получим несколько острых вопросов, она может продлиться за полночь.
    — Ты хочешь полнить острые вопросы? — удивленно спросил я.
    — Конечно. Они подливают масла в огонь. Иначе очень скучно.
    — Что мне надеть? — вяло пробормотал я.
    — Только выгляди аккуратным. Приедет Босс с передней скамьи парламента. Центр подтягивает тяжелую артиллерию, чтобы поддержать кандидата.
    Дополнительные выборы на переходящее место очень важны для партии. Для начала я надену смокинг, но позже сниму черный галстук. Может быть, чуть расстегну рубашку. Посмотрим, как пойдет. — Отец улыбнулся почти спокойно. Но я чувствовал, что он возбужден до глубины души. Он борец, подумал я. Он растоптал мои мечты и толкает меня в мир, который мне не очень нравится. Но в течение месяца, как он и просил, я буду с ним. И сделаю все, что в моих силах, а там видно будет. «Посмотрим, как пойдет», — так он сказал.
    В семь тридцать мы перешли площадь. На мне серые брюки и темно-синий блейзер (новый, купленный в Брайтоне). На нем черный костюм, сшитый на заказ. Костюм не из магазина готового платья — еще один шаг в моем образовании.
    Его встретили одобрительными криками и стопками. Я стоял чуть позади и улыбался, и улыбался, и старался быть ужасно милым с каждым, и, как требовалось, пожимал одну руку за другой. Никаких малышей (чтобы чмокнуть) на глаза мне не попалось.
    — Мой сын, — жестом показывал на меня отец. — Это мой сын.
    На приеме и обеде собралось, наверно, человек восемьдесят. Одни, как и отец, одетые по протоколу. Футболки под пиджаками и льняные платья с крупными пуговицами демонстрировали политический демократизм других.
    Босс с передней скамьи парламента пришел с туго завязанной черной бабочкой, его жена умеренно сверкала бриллиантами. Я наблюдал, как она себя вела. Без претензий и бесконечно очаровательно с незнакомыми. И когда подошла моя очередь быть представленным ей, она тепло пожала мне руку и улыбнулась, глядя в глаза так, будто встреча со мной самое главное событие вечера. Мне еще долго придется учиться, подумал я, прежде чем я сумею в каждое приветствие вкладывать столько искренности и ненатужного дружелюбия. Я заметил, что у миссис Босс вызвала улыбку избирательная урна, полная плакатами господина, призывавшего дать ему "X".
    Пока гости собирались в комнате, я постепенно понял, что обед устроен в складчину. И все, кроме Босса, его жены и отца, заплатили за свое присутствие. Отец, как выяснилось, заплатил за меня. Один из членов комитета, организовавшего вечер, сказал ему, что он не должен платить.
    — Никогда не принимай подарков, — предупреждал меня отец, когда мы ехали из Брайтона. — Подарки выглядят вроде бы безобидными, но они могут вернуться и поймать тебя в ловушку. Решительно отказывайся. Всегда сам плати за себя.
    — Да. Я тоже так думаю.
    — Никогда не ставь себя в положение, которое обязывает отплатить за солидную любезность, вдруг тебя попросят о деле не очень хорошем.
    — Не бери у незнакомых дядей конфеты?
    — Именно так.
    Леди-организатор сообщила отцу, что, если бы с ним была жена, ей бы полагался бесплатный билет.
    — Драгоценная Полли, не спорьте, — сказал он с ласковой улыбкой, завершая разговор. — Я заплачу за своего сына.
    — Ваш отец. Что за человек! — С шутливым возмущением драгоценная Полли повернулась ко мне. Взгляд скользнул мимо, а лицо и голос изменились так, будто на безоблачном небе разразилась гроза.
    — Шельма, — пробормотала она.
    Конечно, я обернулся, чтобы увидеть причину такого почти космического неодобрения. Причиной оказалась худая, словно высушенная на летнем солнце, женщина лет сорока, с горящими глазами. Белое платье без рукавов эффектно подчеркивало загар. Блондинка. Плюс жизненная сила.
    — Оринда! — прошипела себе под нос драгоценная Полли.
    Оринда, обойденный кандидат, изо всех сил старалась затмить предпочтенного соперника. Она носилась по комнате, трагически обнимая каждого, одновременно громко вещая:
    — Да-а-а-а-агуша, мы должны сделать для партии все, даже если избиратели допустят страшную ошибку...
    — Будь она проклята, — фыркнула драгоценная Полли и сообщила мне, что эта особа сама себя выдвинула в кандидаты.
    — Знаете, Деннис был очень приятный. Не могу понять, почему он женился на этой гарпии.
    У драгоценной Полли, наделенной своеобразной угловатой приятностью, было одно из тех удлиненных лиц, которое явно излучало сконденсированную доброту и благожелательность. Она, как и обычно, накрасила губы темно-малиновой помадой, которая не шла ее желтоватой коже.
    — Деннис говорил нам, что хочет, чтобы мы выбрали Оринду. Она заставила его сказать это. Он знал, что умирает.
    Оринда сверкнула белыми зубами перед камерой очередного фотографа.
    — Он из «Газеты Хупуэстерна», — негодующе сообщила драгоценная Полли. — Она попадет на первую страницу.
    — Но она не попадет в парламент, — заметил я. Взгляд Полли сфокусировался на мне. В нем мелькнуло нечто вроде проснувшегося интереса.
    — Да, вы сын своего отца! Именно способность Джорджа определять существенные моменты склонила нас в его пользу. В избирательном комитете нас было семнадцать. И вначале большинство думало, что очевидный выбор — это Оринда. Я знаю, она считала вопрос решенным...
    И недосчиталась драгоценной Полли, подумал я. Полли и других такого же склада ума.
    — Не понимаю, как у нее хватило отваги привести любовника! — проворчала Полли.
    — М-м-м, — промычал я. — Что?
    — Мужчина, который стоит сзади. Он был лучшим другом Денниса.
    До меня не дошло, почему, если человек лучший друг Денниса, то он автоматически становится любовником Оринды. Но прежде чем я успел спросить, Полли отозвали по какому-то делу. Лучший друг Денниса, ухитрившийся даже в смокинге выглядеть неприметным, казался скорее рассеянным, нежели внимательным. Но он, словно приклеенный, преданно стоял за спиной Оринды. Он был больше похож на телохранителя, чем на любовника.
    Немного позже я сообразил, что и мистера Босса тенью сопровождал телохранитель, но на сей раз настоящий. Внимание молодого, мускулистого на вид парня было сосредоточено на толпе, а не на хозяине.
    Интересно, сознает ли отец, что ценой успеха, когда он поднимется по выбранной им лестнице, будут телохранители.
    А тем временем отец стал обходить собравшихся, жестами показывая, чтобы я присоединился к нему. Так я начал практиковаться в мастерстве миссис Босс. Но мне было далеко до нее. Я мог играть, а она жила в своей роли.
    Началось общее движение к столовой, куда из холла вела соседняя дверь. Там стояло слишком много столов, каждый на десять персон, в слишком маленьком пространстве. Место каждого определяла карточка с именем. Мы с отцом вошли почти последними. И тут меня ждал сюрприз, хотя мы и не предполагали, что будем сидеть за одним столом. Отца, естественно, поместили с Боссами и председателем избирательного комитета. Меня оттеснили к дальней стене между миссис Леонард Китченс и Ориндой. Обнаружив, какое ей отвели недостойное место, Оринда запылала яростью, словно факел, горящий белым пламенем. Вся дрожа, она стояла и пыталась привлечь общее внимание, постукивая ножом по бокалу. Но звук терялся в общем гуле восьмидесяти человек, разговаривавших и стучавших, занимавших свои места. Взрывы злости Оринды едва ли распространялись дальше ее вилок и ножей.
    — Это оскорбление! Я всегда сижу за главным столом! Я требую...
    Никто не услышал.
    Сквозь толпу я видел, как драгоценная Полли деловито усаживает отца на почетное место, и ироническая догадка мелькнула у меня в голове. Обида Оринды — дело рук Полли.
    Я вежливо застыл, ожидая, пока она сядет. Оринда смерила меня взглядом. Глаза зеленые. Ресницы черные. Кожа намазана сценическим гримом.
    — А вы кто? — спросила она, потом нагнулась и моментально увидела имя на карточке перед моим прибором. Узнав, кто я, она потеряла дар речи и осталась с открытым красным ртом.
    — Я его сын, — запинаясь, пробормотал я. — Могу я подвинуть вам стул?
    Она повернулась ко мне спиной и заговорила со своим телохранителем (любовником?), лучшим другом покойного мужа, бесцветным существом с пассивным лицом.
    — Сделай что-нибудь! — бросила ему Оринда. Равнодушным, невыразительным взглядом он посмотрел мимо нее в моем направлении и оттеснил меня как что-то незначительное. Потом подвинул Оринде стул и усадил ее. К моему удивлению, она подавила большую часть своей агрессивности и села с каменным видом и прямой спиной, смирившись с тем, что ничего не может изменить.
    В школе мы много узнаем о власти. Кто имеет власть и кто не имеет. (Я не имел.) Недооцененный компаньон Оринды имел власть, которая легко затмевала ее собственную, и тем эффективнее; чем была незаметнее.
    Миссис Леонард Китченс, справа от меня, похлопала по стулу, приглашая сесть. А потом добавила словами, чтобы я занял свое место. Миссис Леонард Китченс, крупная, уютная, в свободном цветастом платье и с певучим дорсетским акцентом, сообщила мне, что мой отец выглядит слишком молодым, чтобы иметь такого взрослого сына.
    — Да, но я его сын, — подтвердил я. Сам Леонард, сидевший от нее по другую руку, раздраженно ощетинившись усами, безуспешно пытался беседовать через жену и меня с Ориндой. Я предложил ему поменяться местами, но жена резко возразила: «Нет!»
    Дар миссис Леонард Китченс вести легкий разговор приятно скоротал нам обед (салат из яиц, цыпленок, клубника). И я узнал, что «ее Леонард», ее муж, по профессии садовод, фанатичный приверженец партии и болельщик «Манчестер Юнайтед».
    За цыпленком миссис Китченс, к моему удивлению, упомянула, что Деннис Нэгл был заместителем министра в департаменте торговли и промышленности, а не простым членом палаты общин, как я почему-то предполагал. Если отец выиграет выборы, он останется в смысле карьеры далеко позади Денниса.
    — Наверно, мне не надо бы говорить вам, дорогой, — словно заговорщик шептала мне в правое ухо миссис Леонард Китченс, — но Полли очень рискованно переставила карточки с именами, чтобы посадить Оринду рядом с вами.
    Я видела, как она это делала и смеялась. Полли никогда не нравилась Оринда.
    — Шепот стал еще тише, чтобы слова не достигали ушей дамы, сидевшей слева от меня. — Оринда в глазах избирателей стала замечательной женой депутата.
    Она очень хорошо открывает праздники и события такого рода. Но надо признать, что иногда у нее проявлялось желание командовать Деннисом. Мой Леонард был на собрании избирательного комитета и, конечно, голосовал за нее.
    Знаете, мужчины всегда на ее стороне. — Обширная леди откинулась назад и склонила набок большую голову, разглядывая меня. — Конечно, вы еще очень молоды.
    К собственному неудовольствию, я почувствовал, как покраснел. Миссис Китченс добродушно засмеялась и принялась за клубнику. Оринда Нэгл полностью игнорировала меня и безостановочно изливалась в жалобах своему спутнику. На что он отвечал только ворчанием. Я подумал, что лучше бы мне быть где-нибудь в другом месте.
    Наконец обед кончился, и болтавшая толпа дружно поднялась и через коридор переместилась в большой зал, где уже зажгли люстры. Этот зал и сделал «Спящего дракона» популярным местом, словно магнитом притягивающим танцевальные вечера, свадьбы и, как теперь, политические дискуссии.
    Спутник Оринды оставил на столе карточку со своим именем. И движимый не очень сильным любопытством, я взял ее.
    «Мистер А.Л. Уайверн», — сообщал белый квадрат картона.
    Я уронил «Мистера А.Л. Уайверна» в хаос салфеток и кофейных чашек и без энтузиазма побрел вместе со всеми к рядам стульев, расставленных для встречи кандидата с избирателями. Я где-то читал, что, независимо от имени, на такие мероприятия собирается очень мало слушателей. Но, наверно, потому, что отец новая фигура в этом районе, в зале собралось почти вдвое больше людей, чем за обедом. В воздухе стоял гул ожидания развлечений. Это был первый политический митинг, на котором я присутствовал. И в тот момент я был бы счастлив, если бы он оказался и последним.
    Начались речи небольшой группы людей, сидевших на подиуме. Немножко «перемолол» общие места председатель избирательного комитета. Мистер Босс простоял перед слушателями минут двадцать. Все это время миссис Босс одобрительно улыбалась.
    Встал отец и тотчас изменил настроение, заставив всех смеяться. Я почувствовал, как мое лицо принимает восторженное выражение, почти как у миссис Босс. В моем случае оно и должно быть таким, это я понимал. И хорошо, что такое выражение не стоило мне усилий, с облегчением подумал я. Меня беспокоило, что он: не сумеет овладеть аудиторией и поставит меня в неловкое положение, когда я буду мучительно корчиться от скуки.
    Видимо, мне надо бы знать его лучше. Он говорил им, что в стране правильно и почему. Он говорил им, что в стране неправильно и как исправить.
    Он давал им приятные рецепты. Он говорил им то, что они хотели слышать. И он заставил их встать и наградить его ревом одобрения и аплодисментами.
    Оператор местного телеканала заснял приветствия толпы.
    Вполне понятно, почему Оринда кипела от ненависти. Она сидела, окаменев, с негнущейся шеей, будто у нее вместо позвоночника был железный стержень. Я видел резкую линию челюсти и желваки вокруг рта. Ей не следовало приходить, подумал я. Но, вероятно, она искренне верила, что избиратели делают страшную ошибку.
    Драгоценная Полли, главный противник избрания вдовы Денниса, смотрела на отца и пребывала в такой эйфории, точно она сама его изобрела. И правда, без нее он мог бы и не подняться на первую ступень политической лестницы судьбы. С горящими глазами от триумфа своего выступления отец попросил задавать вопросы. И, как и собирался, снял галстук и бросил его на стол. Потом обошел стол, чтобы ничто не отделяло его на подиуме от толпы внизу. Он широко раскинул руки, словно обнимая их. Он приглашал их присоединиться к нему в политическом приключении строительства лучшего мира. И в частности, строительства лучшего мира для избирателей Хупуэстерна.
    Он держал их в руках. Он заставлял их смеяться. Такой тактике можно научиться у эстрадных комиков. Он генерировал возбуждение, веру, цель. И я, незаметно сидевший в последнем ряду, испытывал смесь удивления, понимания и, в конце концов, гордости за своего родителя, который публично распространял добро.
    — Я здесь для вас, — говорил он. — Приходите ко мне в офис на той стороне площади. Поделитесь со мной вашими заботами. Расскажите, что беспокоит вас здесь, в Хупуэстерне. Расскажите мне, кто что видел, кто что слышал. Расскажите мне о вашем прошлом... а я расскажу вам о вашем будущем.
    Если вы изберете меня, я буду работать для вас. Я принесу ваши желания в Вестминстер. Я буду вашим голосом там, где он нужен. Я зажгу в палате общин одну или две лампы...
    Зал взорвался смехом. Завод, выпускавший электрические лампы, питал экономику города. А отцу были нужны голоса его рабочих.
    Чтобы делать добро, нужны силы, говорил он. В электрических лампах слишком много проволоки и стекла, но нет силы. К человеку сила приходит изнутри, ее не привносят и не пересаживают. Сила дает свет и тепло. «Если вы дадите мне силу, я зажгу ваши лампы».
    Отец обладал электричеством, гальванизирующим толпу. Она выкрикивала вопросы, он выкрикивал ответы. Он был серьезным там, где это имело значение, и развлекал их во всех остальных случаях. Его приводил в ужас геноцид, и он симпатизировал кошкам. Он увертывался от загонявших в угол требований и обещал не ставить свое имя под проектами, последствия которых он не представляет.
    — Законодатели, — шутил он, — часто достигают именно того, чего им предписано избегать. Мы все это знаем и стонем от результатов их инициатив.
    Обещаю не хвататься за ваш счет за эмоционально привлекательные предложения. Я прошу мозги и здравый смысл жителей города предвидеть беды и предупреждать меня о них. Я подниму ваши голоса до шепота, а не до крика. Потому что крик раздражает, а шепот мягко и убедительно проникает в сердце проблемы и ведет к разумным действиям.
    Понимали они его или нет, но в тот момент они любили его.
    Самые настойчивые крикуны этого вечера вовсе не принадлежали к тем, кто поддерживал оппозиционную партию Пола Бетьюна. Хотя некоторые его сторонники тоже купили билеты на обед. Агрессивная группка в первом ряду образовалась из предполагаемых политических союзников отца (а фактически его личных врагов), Оринды Нэгл и Леонарда Китченса.
    Оринда и Китченс требовали твердого следования той политике, которую они одобряли. Оба кричали и тыкали пальцами. Отец отвечал им с неисчерпаемым юмором и держался на общеутвержденной партийной позиции. Он хотел надежно сохранить и голоса твердолобого костяка избирателей.
    Оринда была достаточно профессиональной и видела, что ее вывели из игры. Но она не бросала своих попыток. Мистер А. Л. Уайверн сощурил глаза и втянул уши в воротник. Влияние мистера А. Л. Уайверна на Оринду убывало у меня на глазах. Отец отдал дань уважения Деннису Нэглу. Вовсе не умиротворенная этим Оринда заявила, что такой неопытный новичок, как Джордж Джулиард, никогда не сможет заменить ее мужа. Даже если он красив, как голливудский актер, даже если его грудь покрывает львиная грива волос, даже если он хитрый, острый на язык, даже если он харизматическая личность. Ни одно из этих качеств не может заменить политического ноу-хау.
    Кто-то в задних рядах засвистел. Раздался общий смех. После нервного напряжения, внесенного Ориндой, наступило расслабление. Импульс снова качнулся в сторону отца, который искренне поблагодарил Оринду за годы службы партийному делу и ловко подвел к выражению общей признательности, зааплодировав в ее направлении и побуждая других последовать его примеру. Аплодисменты стали громче. Толпа щедро, но сдержанно хлопала.
    Оринда в бессильной ярости молчала, сраженная таким выражением благодарности. Леонард Китченс вскочил, чтобы защитить ее, но на него зашикали, требуя, чтобы он сел. От отчаяния у него дрожали усы. Толстые стекла очков пускали зайчиков, когда, будто раненый бык, он раскачивался из стороны в сторону. Его обширная жена выглядела так, будто собиралась нанести последний удар, когда привезет мужа домой.
    Отец любезно восхищался Леонардом за его преданность партии и сказал ему и всем остальным, что, если его выберут, он всегда будет следовать высоким правилам чести Денниса Нэгла. Эти его слова жители Хупуэстерна оценили меньше всего.
    Толпа аплодировала. А он предложил продолжить разговор с ним лично.
    Толпа стояла, люди пробирались вперед, чтобы перемолвиться с ним словом.
    Счастливая драгоценная Полли болтала с Боссами и втащила меня на подиум. А мистер Босс, глядя на шумную взволнованную толпу, сказал мне, что отец уже обладает мастерством, которое откроет ему дверь в высокие кабинеты.
    — Ему нужна только удача, и подальше держаться от неприятностей, закончил мистер Босс.
    — Таких неприятностей, как у Пола Бетьюна, — кивнув, добавила Полли.
    — Какие у него неприятности? — спросил Босс.
    — О боже! — Полли выглядела смущенной. — Джордж запретил нам нападать на репутацию Пола Бетьюна. Джордж говорит, что негативное ведение кампании может ударить рикошетом. У Пола Бетьюна есть любовница с незаконнорожденной от него дочерью, которых он пытается скрыть. А Джордж не хочет, чтобы мы нападали на него за это.
    — Полагаю, юный Бен, на вашем рождении нет тени? — Миссис Босс оценивающе разглядывала меня.
    — Нет, конечно, нет, — страстно заверила ее Полли.
    Интересно, подумал я, неужели отец столько лет назад сумел предвидеть, что, вероятно, когда-нибудь законность моего рождения будет важна для него. После того, что я узнал о нем в тот день, я посчитал, что все возможно. Но фактически я, как и всегда, не сомневался, что его брак с моей матерью был делом естественной, свойственной ему честности. И я верил, что он никогда не увиливает от ответственности за свои поступки. Я знал, что мое рождение было ошибкой. И, как я всегда говорил, не мне критиковать то качество жизни, которое он давал мне потом.
    И, правда, уже перевалило за полночь, когда большая часть собравшихся отправилась по домам. Давно уехали мистер и миссис Боссы с шофером и в сопровождении телохранителя. Полли зевала от честно заработанной усталости.
    Оринда и мистер А. Л. Уайверн скрылись из вида. Миссис Леонард Китченс тащила мужа домой, не жалея резких слов из своего энергичного словаря.
    Я ждал отца до конца. И не только потому, что у меня не было ключа от спальни над штаб-квартирой избирательной кампании. Но и потому, что ему будет нужен слушатель, чтобы развеяться, когда все приветственные крики останутся позади. Хотя мне еще не исполнилось восемнадцати, я знал, что после триумфов нужна человеческая компания. После трех (нечастых) побед в стипль-чезе я возвращался в пустую комнату в доме миссис Уэллс, и не было никого, кто бы прыгал от радости вместе со мной. Никого, кто бы обнял меня и криком выражал свой восторг. Не было никого, кто бы разделил мое счастье.
    В ту ночь отец нуждался во мне. Жена была бы лучше. Но он определенно нуждался в ком-то. И я остался. Он обнял меня за плечи.
    — Боже, — пробормотал он.
    — Ты будешь премьер-министром, — сказал я. — Мистер Босс боится этого.
    — Почему он или кто-то другой должны этого бояться? — Отец удивленно посмотрел на меня, глаза его сияли.
    — Они всегда убивают Цезаря. Это твои слова.
    — Что?
    — Ты блестяще провел встречу.
    — Я могу обойтись без твоего сарказма, Бен.
    — Нет, отец, серьезно...
    — Папа.
    — Папа... — У меня язык не поворачивался. — Я не мог называть его «папа». Папы — это люди, которые возят тебя в школу, и бросают снежки, и устраивают выволочку, если поздно приходишь домой. Папы не посылают тебе путевку в лыжную школу вместе с рождественской открыткой. Папы не посылают в отель анонимный факс со словами «хорошо сделано», когда сын выигрывает скоростной спуск на лыжах среди подростков. Папы сидят там и болеют. Отцов там не бывает.
    Еще остававшиеся после встречи люди с сияющими лицами подошли к нам, чтобы присоединить и свои поздравления. Отец снял руку с моего плеча и пожал им руки дружески и доброжелательно. А у меня перед глазами возникла картина, как в следующие четыре недели до выборов эти люди встречаются на улице и говорят: «Джулиард очень хороший парень. Как раз такой, какой нам нужен... Голосуйте за Джулиарда. Ничего лучшего вы сделать не можете».
    Рябь, поднятая этой ночью, докатится до окрестностей Хупуэстерна и вихрем пронесется по его дорогам.
    Отец спустился с подиума, решив, что для одного дня сделано достаточно. Мы вышли из зала, миновали отель и под музыку пожеланий «спокойной ночи» нырнули в теплую августовскую темноту.
    За спиной у нас остались огни отеля. По периметру площади стояли уличные фонари. Но узорно выложенные камни мостовой под ногами были темными и неровными. Как я узнал позже, здесь на скользком зимнем льду пожилые люди падали и ломали кости. А в ту эйфорическую ночь отец зацепился за выступавший камень и упал вперед на одно колено, стараясь не растянуться во весь рост. Но это ему не удалось.
    Точно в этот самый момент раздался громкий хлопок, резкий свистящий звук и звон разбитого стекла.
    Я нагнулся к отцу и в свете фонарей увидел, что у него тревожно вытаращены глаза и от боли сурово сжат рот.
    — Беги, — приказал он. — Беги в укрытие. Проклятие, беги.
    Я остался там, где стоял.
    — Бен, — настаивал он, — ради бога. Это же ружейный выстрел.
    — Да, я знаю.
    Мы были на середине площади. Легкие неподвижные мишени. Он пытался встать на ноги и продолжал требовать, чтобы я бежал. И первый раз в жизни я сам принял решение и не подчинился отцу.
    Он не мог удержать свой вес на левой ноге. Приподнялся и снова упал, умоляя меня бежать.
    — Не вставай, — сказал я.
    — Ты не понимаешь... — В голосе слышалось страдание.
    — У тебя идет кровь?
    — Что? Не думаю. Я подвернул лодыжку.
    Из отеля бежали люди, встревоженные громким хлопком, который, отражаясь от окружавших площадь зданий, несколько раз эхом прогремел в воздухе.
    Они подбежали к нам и встали, образовав круг. Любопытные и огорченные, сморщив от непонимания лбы.
    Все были смущены и без конца повторяли: «Что случилось? Что случилось?» — и протягивали руки, чтобы помочь отцу. Они старались смягчить положение благожелательной заботой и добротой.
    Когда нас окружили люди, он, наконец, взял мою руку и, опираясь на других людей, встал на ноги. Или, вернее, на правую ногу. Потому что, когда он оперся на левую, у него вырвался крик от резкой боли. Теперь отец скорее чувствовал неловкость, чем страх. Он сказал столпившимся доброжелателям, что не смотрел под ноги и по-дурацки упал. Он извинился за причиненное беспокойство. Он объявил, что с ним все в порядке, и снова улыбнулся в доказательство этого. Он тихо выругался, вызвав одобрение толпы.
    — Но звук, — вспомнила женщина.
    — Он звучал, как... — закивали головами мужчины.
    — Но не здесь, в Хупуэстерне...
    — Это был... выстрел?
    — Ружейный выстрел, — нетерпеливо подтвердил мужчина важного вида.
    — Я узнаю его везде. Какой-то сумасшедший...
    — Но откуда? Здесь нет никого с ружьем.
    Все начали оглядываться. Но слишком поздно, чтобы найти ружье. Теперь можно думать, что это был случайный неприцельный выстрел. Отец опять обнял меня за плечи. Но в этот раз, надеясь на поддержку другого рода, более практическую. Он принял бодрый вид, показывая собравшимся, что у нас все в порядке и что наконец мы перейдем площадь.
    Мужчина важного вида буквально оттер меня и занял мое место подпорки или костыля, приговаривая громким властным тоном:
    — Позвольте мне. Я сильнее, чем этот парень. Я в момент доставлю вас, мистер Джулиард, в ваш офис. Вы только обопритесь на меня.
    Отец оглянулся назад, где я остался стоять. И мне было видно, что он собирался протестовать, защищая меня. Но такая перемена вполне меня устраивала, и я просто помахал рукой, чтобы он спокойно шел к штаб-квартире. Все оставшееся расстояние мужчина важного вида почти нес подпрыгивавшего на одной ноге отца. Их окружала группа наблюдателей, что-то сочувственно бормотавших и предлагавших помощь.
    Я шел за отцом. Это получилось вполне естественно. До меня донесся высокий голос, кричавший что-то нам вслед. Я оглянулся и увидел Полли, бежавшую по площади. Ее сандалии на ремешках цеплялись за неровные камни, она спотыкалась, и в голосе звучало отчаяние.
    — Бен... Бен... Джорджа застрелили?
    — Нет, Полли, нет, — попытался я успокоить ее.
    — Кто-то сказал, что Джорджа застрелили. — Она запыхалась, и ее переполняло недоверие.
    — Смотрите, вон он. — Я взял ее руку и показал. — Там. Подпрыгивает. Он подпрыгивает и злится на себя за то, что подвернул лодыжку и теперь нуждается в помощи, чтобы дойти до офиса.
    Рука Полли дрожала от внутреннего потрясения, которое уже начало медленно проходить, когда она увидела, что Джордж и правда живой и в полную силу проклинает себя.
    — Но... выстрел...
    — Похоже, что кто-то выстрелил как раз в тот момент, когда он упал на камни, — пояснил я. — Но даю вам слово, что пуля его не задела. Крови не было.
    — Но, Бен, вы такой молодой. — Ее сомнения еще не прошли.
    — Даже ребенок мог бы заметить, была кровь или нет, — поддразнил я ее. Мое спокойствие, я видел, наконец убедило ее. Она пошла рядом за мной, как флейтист в пестром костюме[3], возглавляя процессию, направлявшуюся к дверям штаб-квартиры. Там отец достал ключ, и все вошли в помещение.
    Отец пропрыгал по комнате и сел в свое вертящееся кресло за письменным столом. Посмотрев в список телефонов, он позвонил в местную полицию.
    — Полиция уже получила несколько жалоб, — сообщил он, положив трубку. — Они едут сюда. Огнестрельное оружие запрещено... нельзя нарушать покой... и тому подобное.
    — Но вам больше нужен доктор, — раздался чей-то голос. И тут же кто-то еще отправился за врачом.
    — Такая забота. Вы чертовски добры, — сказал отец.
    Оставив позади гул и гвалт, я вышел в открытую дверь и посмотрел через площадь на отель «Спящий дракон». Вопреки названию там никто не спал.
    Облокотившись на подоконники, одни с верхних этажей смотрели вниз, другие стояли внизу в ярко освещенных дверях.
    Я вспомнил свист пролетавшей пули и подумал о рикошете. Отец и я шли по прямой линии от отеля к штаб-квартире. Если пуля была нацелена в него, и если он споткнулся в тот самый момент, когда был нажат курок, и если траектория пули начиналась где-то на верхних этажах «Спящего дракона» (потому что внизу собралось слишком много народа), и если пуля разбила стекло, звон которого я слышал, то почему не повреждено ни одно стекло в окнах фасада с эркерами, в штаб-квартире?
    Потому, ответил я, что все дело было чистым совпадением. Вовсе не предполагалось, что пуля остановит политическую карьеру Джорджа Джулиарда раньше, чем она началась. Конечно, не предполагалось. Драматизировать положение — ребячество.
    Я повернулся, чтобы войти в офис, и увидел, как мгновенная вспышка света упала на разбитое стекло, валявшееся на земле.
    Разбитым оказалось окно в благотворительной лавке, вход в которую был через соседнюю дверь.
    Свист. Рикошет. Удар. Удар пули об изгиб камня мостовой мог вызвать отклонение прямой траектории. Ружейная пуля, летевшая прямо, и это очень похоже на правду, могла пробить в стекле дырку и двигаться дальше. Но ослабленная пуля (летевшая рикошетом от камня) могла вызвать вибрацию, разбившую стекло. Со стороны стоянки машин, противоположной фасаду, прибыла полиция. И доктор. Говорили все одновременно.
    Доктор наложил повязку и сказал, что это растяжение, а не перелом. Он прописал приподнять ногу вверх и прикладывать лед. Полиция выслушала мнение мужчины важного вида о ружейном выстреле.
    Я стоял в стороне и заметил, что отец сквозь толпу смотрит на меня.
    Взгляд у него удивленный и вопрошающий. Я чуть улыбнулся ему, и просвет снова закрылся, когда люди начали выходить. Я сообщал молодому на вид полицейскому в форме, что в благотворительной лавке разбито окно в эркере. Он вышел на улицу, чтобы посмотреть. Но когда я на пробу упомянул о рикошете, он насмешливо посмотрел на меня и спросил, сколько мне лет. Я немного занимался стрельбой из ружья в школе, ответил я. Он равнодушно кивнул и сделал пометку в блокноте. Полицейский вернулся в офис и присоединился к своим коллегам. Я последовал за ним.
    Драгоценная Полли стояла возле отца и озабоченно всех выслушивала.
    Фотограф сделал несколько снимков со вспышкой. Хотя никто в действительности не был застрелен, суета вокруг выстрела продолжалась очень долго. И было уже два часа ночи, когда я наконец закрыл парадную дверь и черный ход на засовы и выключил в пустых комнатах свет.
    Отец, сидевший внизу, решил подняться наверх. Он принял от меня минимальную помощь и, морщась от боли, сам вошел и вышел из ванной и лег на неширокую кровать в спальне. Предполагалось, что я буду спать в маленькой гостиной на раскладной софе. Но я подумал и лег на вторую кровать рядом с отцом. Спать мне не хотелось, и я остался полуодетым.
    Двадцать часов назад я, напевая, ехал на велосипеде от дома миссис Уэллс в конюшню, а потом легким галопом скакал по залитой солнцем траве Даунса. Моя жизнь оказалась разорванной на части, и я вошел в новый мир. Я долго размышлял, а что было бы, если бы я получил пулю в спину. Как я мог спать?
    Я выключил свет сбоку от кровати.
    — Бен, почему ты не убежал? — спросил в темноте отец.
    — А почему ты велел мне бежать? — после паузы ответил я.
    — Я не хотел, чтобы тебя подстрелили.
    — М-м. Ну, поэтому я не убежал. Я не хотел, чтобы тебя подстрелили.
    — Но ты же стоял на пути?..
    — Это интереснее, чем гладить малышей.
    — Бен!
    — Я бы сказал, что это винтовка 22-го калибра, — немного спустя начал я. — Я бы сказал, что это специальная пуля. Я хорошо знаю ее звук. Если пуля «22» ударит в тело, то очень похоже, что она не убьет жертву. Если она попадет в голову или в шею; то исход, вероятно, будет летальный. А я всего лишь прикрывал твою голову. На второй кровати долго молчали.
    — Я забыл, что ты умеешь стрелять, — наконец проговорил отец.
    — Я был в школьной команде. Нас учил один из лучших в стране стрелков. — Я улыбнулся в темноте. — Знаешь, ты платил за это.

Глава 3

    — Кто вы? — требовательно спросил он. — Что вы здесь делаете? И почему дверь закрыта на засов?
    — Бенедикт... — начал я.
    — Что?
    — Джулиард.
    Он с минуту смотрел на меня, потом взял щетку и недовольно принялся наводить порядок после разгрома, оставленного событиями вчерашней ночи в обоих кабинетах. И в том, что с окном в эркере, и в том, что выходил на стоянку машин.
    — Полагаю, вы его сын, — проворчал он, собирая рассыпанные конверты. — Джордж потратил вчера весь день, чтобы привезти вас сюда. Ну, раз вы уже здесь, займитесь чем-нибудь полезным. — Он показал на беспорядок. Кстати, где Джордж? Радио раскалено от новостей. Что здесь вчера произошло?
    — Наверху. Он растянул лодыжку. И... м-м-м... кто вы?
    — Мервин Тэк, конечно. — Он нетерпеливо посмотрел на мое изумленное лицо. — Я агент. Вы ничего не знаете?
    — Не много.
    — Я руковожу его избирательной кампанией. Я здесь для того, чтобы втащить Джорджа в парламент. По радио сообщили, что в него кто-то стрелял.
    Это правда? — Мервина Тэка это вроде бы не взволновало, он продолжал раскладывать бумаги.
    — Возможно.
    — Хорошо.
    — М-м-м? — удивленно промычал я.
    — Бесплатная известность. Мы не можем себе позволить покупать эфирное время.
    — Ох.
    — Это избавит нас от Титмесса и Уистла.
    — А это кто? — спросил я. — Независимые кандидаты. Нам не надо беспокоиться из-за них.
    — Доброе утро, Мервин. Вижу, вы уже познакомились с моим сыном, раздался голос отца, ковылявшего вниз по лестнице.
    Мервин без энтузиазма стрельнул в меня взглядом.
    — Повезло, что он здесь. Он будет возить меня по округе.
    По дороге из Брайтона я рассказал отцу, что нанимался посыльным, чтобы заработать деньги на уроки вождения, и получил водительское удостоверение недель пять назад.
    — Хорошо, — согласился Мервин.
    — Но после экзаменов я не садился за руль.
    — Все в свое время. — Ласковое выражение отца запрещало мне раскрывать свою неопытность. Я понял: между кандидатом и его агентом была терпимость, но не теплота.
    Появилась молодая женщина, угловато-костлявая, со строго уложенными волосами, в деловом сером костюме с яркой розеткой «Джулиард», приколотой к плечу. Она представилась как Кристэл Харлей, секретарь Мервина Тэка. В течение утра я узнал, что только она и Мервин Тэк получают деньги за работу для партии на дополнительных выборах. Все остальные — активисты, выполняющие поручения на общественных началах.
    Одна за другой приехали три вчерашние ведьмы-общественницы и начали утешать отца, заботливо воркуя и пичкая его бесконечным кофе. Я забыл их имена.
    — Фейт, Мардж и Лаванда, — с ласковым упреком напомнила Фейт.
    — Простите.
    — Хороший политик запоминает имена, — строго проговорила Лаванда.
    — От вас не много будет пользы отцу, если вы забываете людей, которые его окружают. — Худая леди с нежно пахнущим именем принадлежала к тем, кто не одобрял Оринду Нэгл. Лаванде трудно понравиться, подумал я.
    Мервин Тэк и отец обсуждали, на каких улицах расклеивать листовки.
    Кристэл Харлей вводила бесконечные детали в компьютер. Фейт, как мать семейства, ходила и вытирала пыль. Мардж включила фотокопировальную машину, издававшую тихое гудение.
    Я сидел на вчерашней табуретке, просто слушал и узнавал много удивительных (для меня) фактов об избирательной кампании. И главный среди них крохотная сумма, которую разрешается потратить. Никто не мог бы купить себе место в парламенте. Каждый кандидат опирается на армию бесплатных помощников, которые ходят от двери к двери и убеждают проголосовать за него, и прибивают плакаты «Голосуйте за меня» на каждое подходящее дерево.
    Все правила определены в актах парламента, решительно пояснила мне Кристэл, не отрывая пальцев от клавиатуры, а глаз от экрана. Акты строго ограничивают сумму, которую может потратить кандидат.
    — В этом округе примерно семьдесят тысяч голосующих, — продолжала она. — На те деньги, что нам разрешено потратить, нельзя купить семидесяти тысяч кружек пива. Подкупить британских избирателей невозможно. Их надо только убедить. Это работа вашего отца.
    — Понимаете, дорогой, нельзя накупить марок и послать всем избирателям письма. Надо сесть на велосипед и вручить письма лично, — улыбаясь, добавила Фейт.
    — Вы имеете в виду, что у вас нет денег, чтобы купить марки?
    — Мы отчитываемся за каждый потраченный пенс, — кивнула Кристэл. Когда выборы кончатся, мы должны по пунктам перечислить все расходы, куда ушли деньги. И можно держать пари на собственную драгоценную жизнь, что люди Пола Бетьюна будут от радости прыгать до потолка, если обнаружат, что мы превысили лимит. Точно так же, как и мы будем в лупу разглядывать его отчет, выискивая погрешность в два пенни.
    — Но вчерашний обед... — начал я.
    — За вчерашний обед платили люди, которые его ели. Местной ассоциации избирателей он ничего не стоил, — просветила меня Кристэл. Она с минуту помолчала, а потом продолжила мое образование. — Мервин и я работаем в местной ассоциации избирателей этой партии. Мы не от Вестминстера. Местная ассоциация оплачивает офис, и все, кто есть в ней, надеются на подарки и на добровольные пожертвования.
    Кристэл с одобрением относилась к тому, как все устроено. А я только смутно удивлялся, почему в палате общин, если все так тщательно отрегулировано для безукоризненного хода выборов, так много идиотов.
    Относительный покой в офисе, где толклись только семь пар ног, продолжался лишь до того момента, пока в обе двери не ворвалась толпа, взбудораженная событиями прошлой ночи. Начались бесконечные вопросы, на которые вроде бы не было ответов.
    Мервин Тэк любил такую суету. Полиция, репортеры, просто любопытные... Он с жаром приветствовал каждого. Его кандидат не только остался жив, но и совершенно очаровал всех, задававших вопросы. Оператор ТВ направлял в лицо отцу яркий прожектор и записывал на пленку искренность его улыбки. К местным газетчикам прибавились корреспонденты нескольких ежедневных центральных изданий. То и дело мелькали вспышки фотоаппаратов. Микрофоны подставлялись к каждому, едва открывавшему рот. И я играл свою крошечную роль, просто улыбался и улыбался, и был ужасно мил с каждым, и все вопросы переправлял отцу.
    Кристэл попыталась продолжать работать, но ее так прижали к столу, что ей пришлось отказаться от этого намерения. Иначе ее могло бы смыть с места, как груз с корабля. Она саркастически заметила, что едва ли было бы больше переполоха, если бы Джорджа Джулиарда убили.
    — К счастью, его не убили, — ответил я, подтягивая табуретку к ней, чтобы нам обоим закрепиться хотя бы на одном месте.
    — Он споткнулся из-за шума выстрела? — спросила она.
    — Нет, он споткнулся раньше.
    — Почему вы так уверены?
    — Потому что звук такой специальной пули приходит после самой пули.
    Она недоверчиво взглянула на меня.
    — Я учил это на уроках физики.
    — Сколько вам лет? — спросила она, изучая мое безбородое лицо.
    — Семнадцать.
    — Вы даже не можете голосовать!
    — По правде, я бы и не хотел.
    Она посмотрела туда, где отец скромностью и грацией завоевывал союзников среди журналистов.
    — Я встречала очень много политиков, — проговорила она. — Ваш отец совсем другой.
    — В каком смысле?
    — Разве вы не чувствуете его силу? Наверно, вы не можете чувствовать, ведь вы его сын. Вы слишком близки к нему.
    — Иногда чувствую. — Мне бы надо сказать, что его сила ошеломляет меня.
    — Вспомните прошлый вечер, — без паузы продолжала Кристэл. — Я сидела там, в зале, в последнем ряду. От него нам всем стало светло. Он прирожденный оратор. Я имею в виду, что, хотя я знаю всю эту кухню, он заставил биться и мой пульс. Бедный старый Денннс Нэгл. Он был симпатичный, достойный человек. Довольно способный, работающий в спокойной манере. Он бы никогда не смог заставить толпу вскочить на ноги и выкрикивать приветствия, как вечером.
    — А Оринда смогла бы? — спросил я.
    — Нет. — Кристэл явно удивилась. — Она не умеет заставить людей смеяться. Но не судите о ней по вчерашнему вечеру. Она полностью отдавалась работе с избирателями. И всегда была рядом с Деннисом. Она очень обиделась, что ее не выбрали на место Денниса. Ведь, пока ваш отец не встряхнул избирательный комитет, ей никто не мог противостоять.
    — Фактически, — проговорил я, — если у кого-то и есть мотив убрать с дороги моего отца, так это у нее.
    — Ох, но она бы никогда такого не сделала! — Кристэл искренне испугалась. — Знаете, она иногда бывает очень милой. Мервин любит ее. Он был совершенно выбит из колеи. Ведь он надеялся, что ему придется работать на выборах в ее пользу. Он готовился к этому.
    У Кристэл зубы ровные и белые, но их редко видно из-за чересчур серьезного взгляда на жизнь. По-моему, ей лет двадцать пять — двадцать шесть.
    И она мало чего получает от жизни, чтобы часто улыбаться.
    Мервин Тэк, зигзагом пробравшись сквозь гудевшую толпу, коснулся моего локтя. Он сказал, что уже пора подумать о том, чтобы повезти отца на сегодняшнюю встречу с избирателями в отдаленный город Куиндл. Избирательный округ раскинулся на большой площади, и населенные пункты разбросаны далеко друг от друга. Мервин дал мне карту дорог с отмеченным местом назначения.
    — Вы уверены, что справитесь? — Он с сомнением разглядывал меня.
    — Да, — ответил я с большей убежденностью, чем чувствовал на самом деле.
    — Один инцидент, вроде вчерашнего, подарок небес, — объяснил он. Вдобавок к нему автомобильная катастрофа — это уже слишком. Нам не нужны слухи, мол, с кандидатом вечно что-то случается.
    — Не нужны, — согласился я. В другом конце комнаты отец позвякивал ключами от «рейнджровера», чтобы привлечь мое внимание. Я подошел к нему и взял ключи. А он, оторвавшись от болтавших доброжелателей (полиция и репортеры давно уехали), опираясь на трость, прохромал через офис к двери на стоянку машин.
    Толпа порождает толпу. У выхода, на улице, стояла группа людей. Они хлопали и улыбались отцу, и тянули кверху большие пальцы. Окинув взглядом стоянку машин, я посмотрел туда, где мы вчера оставили «рейнджровер», когда в полдень приехали из Брайтона. Отец попросил меня подогнать машину, чтобы ему не пришлось ковылять так далеко.
    Со смутным подозрением я направился к лимузину и с ключами в руках остановился возле него. День был ясный, и на серебристо-золотых гирляндах опять играло солнце. Постояв с минуту, я повернулся и подошел к отцу.
    — В чем дело? — чуть раздраженно спросил он. — Ты не можешь вести машину?
    — Она застрахована для водителя моего возраста?
    — Да, конечно. Иначе я не предложил бы тебе сесть за руль. Бен, иди и подгони ее сюда.
    Я нахмурился и вошел в офис, не обращая внимания на его неудовольствие.
    — Вам уже пора ехать, — с таким же нетерпением встретил меня Мервин. — Ведь вы сказали, что можете вести машину Джорджа.
    Я кивнул.
    — Но я бы лучше поехал в меньшей машине. Как вы говорили, нам не нужен несчастный случай. У вас есть что-нибудь поменьше? Вы не могли бы одолжить вашу?
    — Моя машина не застрахована для водителя младше двадцати одного года, — с явной досадой возразил Мервин.
    — Моя застрахована, — вмешалась Кристэл. — Мой девятнадцатилетний брат ездит на ней. Но ока не такая шикарная. Не такая, как «рейнджровер».
    Кристэл достала из сумки ключи и добавила, что Мервин подбросит ее домой (к его неудовольствию), если мы не вернемся к пяти тридцати, а завтра утром привезет в офис. Я поблагодарил ее неловким поцелуем в щеку и вместе с Мервином, который не скрывал своего неодобрения, вернулся к отцу.
    — Я разочарован в тебе, Бен, — сказал отец, когда Мервин объяснил ему, в чем дело. — Завтра тебе надо потренироваться на «рейнджровере».
    — Хорошо. Но сегодня до того, как мы уедем, не стоит ли вызвать сюда механика, чтобы он проверил, все ли с машиной в порядке?
    — Никаких неисправностей, конечно, нет. Вчера я ездил на ней в Брайтон и обратно, и она шла превосходно.
    — Да, но после этого она всю ночь пробыла на стоянке. Вчера ночью кто-то пытался застрелить тебя. Предположим, что он же вбил гвоздь или два в шины «рейнджровера». Или еще что-нибудь, — закончил я таким тоном, будто сам считал мысль о диверсии ребяческой фантазией. Но отец задумался и после недолгого молчания обратился к Мервину:
    — Я поеду в машине Кристэл. Бен попрактикуется на «рейнджровере» завтра. А вы, Мервин, тем временем устройте, чтобы «рейнджровер» тщательно осмотрели. Хорошо?
    Мервин окинул меня мрачным взглядом. Но ведь это он больше всех хотел избежать ярлыка, что с кандидатом вечно что-то случается. Или, по крайней мере, так говорил.
    В маленьком будничном ящике на колесах, одолженном нам Кристэл, я благополучно привез кандидата на встречу с избирателями Куиндла. И снова я видел и слышал, как он потряс и разбудил апатичную публику. Его слова вызывали смех и аплодисменты, и все больше и больше людей окружали его, чтобы послушать, о чем он говорит. В глазах собравшихся светилось одобрение. Они выкрикивали вопросы, чаще дружелюбные, иногда враждебные. И все получали вдумчивые ответы, простые и понятные объяснения.
    Я не знал, хватит ли им сегодняшнего энтузиазма, чтобы отправиться к избирательным урнам. Но отец заверил меня, что достаточно, если они не пойдут в противоположный лагерь и не поставят свой крестик в пользу Бетьюна.
    Мы втиснули в машину Кристэл изобретение отца — два деревянных ящика, каждый в фут высотой, один больше другого.
    Скрепленные винтами и поставленные один на другой, они превращались в импровизированную трибуну, возвышая оратора над слушателями. Этого было достаточно, чтобы его хорошо слышали. Но в то же время он стоял не так высоко, чтобы представлять психологическую угрозу. «Мой мыльный ящик», называл отец эту конструкцию, хотя прошло много лет с тех пор, как в притягивающем толпу сооружении хранилось мыло.
    Я собирал «мыльный ящик» в трех местах, разбросанных по главным точкам города. И везде тут же стекалась толпа. Любопытная, враждебная или равнодушная. И всюду, где я собирал, развинчивал или складывал трибуну, люди окружали меня и засыпали вопросами.
    — Вы его шофер?
    — Да.
    — Он такой знающий, каким кажется?
    — Даже еще больше.
    — Что он думает об образовании?
    — Это его конек, — улыбался я.
    — Да, но...
    — Я не могу отвечать за него. Пожалуйста, спросите его.
    Они уходили И спрашивали его, и получали вежливые, правильные и продуманные ответы, что невозможно развивать образование без огромного увеличения налогов. Я усваивал экономические факты так же быстро, как в свое время квадратные уравнения. О появлении отца в Куиндле заранее сообщили плакаты, вывешенные по всему городу. Их распространяли активисты. И они же встречали и повсюду сопровождали нас. Их лица сияли преданностью. А я уже понял, что моя преданность относится только к отцу, но не к его партии и не к его убеждениям. Мои личные взгляды, если они у меня были, заключались в том, что хорошие идеи разбросаны повсюду. Это не собственность одного человека, который приколол к плечу розетку. И, конечно, то, что я считал хорошими идеями, другим представлялось безобразными ошибками. Я не воспринимал какой-то один-единственный пакет идей. И меня всегда привлекали те люди, которые не проявляли фанатизма, отстаивая свою точку зрения. Как, впрочем, и те, кто менял свои взгляды, плыл по течению и чувствовал смутное неудовлетворение. Это они переходили со стороны на сторону. Таких «плавающих избирателей», которых приливом то прибивает к берегу, то снова уносит в море, и собирался завоевывать отец.
    Куиндл, как и Хупуэстерн, вырос вместе с промышленностью, посеянной на окружающих его полях. Здесь работу давали не электролампы, а фурнитура и краски. В Куиндле долгое время процветала политика «заполнения» — строительство огромного количества маленьких домов на каждом пустующем зеленом клочке земли. В результате город растянулся вдоль собственного зеленого пояса и страдал от пробок на улицах и долгого стояния на дорожных развязках.
    Это работало в пользу ораторов на «мыльных ящиках». В летнюю жару машины со спущенными стеклами проползали мимо митинга, будто посылая весть о болезни.
    Среди снежной бури листовок «Голосуйте за Джулиарда» попадались плакатики Титмесса и Уистла и, конечно, много призывов «Бетьюн лучше. Отдайте ему ваш X». Почти повсюду объявления Бетьюна были порваны. И я обнаружил, что это не просто потому, что после его гастролей на «мыльном ящике» в Куиндле прошито уже три дня. Причина оказалась в другом. Местный еженедельник «Дневник Куиндла» опубликовал хит газетных новостей вышел под шапкой «Бетьюн дешевка».
    Кто-то из активистов подсунул мне под локоть «Дневник Куиндла». И на первой странице я прочел (а кто бы удержался) такую новость:
    «Разве мы хотим, чтобы нас представлял в Вестминстере развратник, утверждающий, что поощряет семейные ценности, которым привержена газета нашего молодого города? Разве мы поверим обещаниям человека, который не мог сохранить обет, данный перед богом?»
    Я прочел статью до конца и подумал, что весь тон ее невыносимо напыщенный, но все равно она доставит неприятности мистеру Бетьюну.
    При каждом из трех восхождений на «мыльный ящик» отца бомбардировали вопросами и требованиями, мол, ему надо выразить хотя бы сожаление по поводу лицемерия Бетьюна. И каждый раз, осторожно обходя такие призывы, он нападал на Бетьюна и его партию только за политические цели и методы.
    Но сдержанность отца не нравилась его армия активистов.
    — Джордж мог бы уничтожить Бетьюна, стоило ему только направить топор на моральный образ этого человека, — жаловался один из них. — Почему он не хочет касаться этой стороны?
    — Он не верит написанному, — ответил я.
    — Если вам выпали тузы, вы должны играть ими.
    — Но не пятью тузами, — заметил я.
    — Что?
    — Он думает, что это шулерство.
    Активист поднял глаза к небу, но изменил тему разговора.
    — Видите худого мужчину, который стоит рядом с вашим отцом и записывает что-то в блокнот?
    — Вы имеете в виду человека в красном спортивном костюме и сдвинутой на затылок бейсболке?
    — Да. Его зовут Ушер Рудд. Он пишет для «Газеты Хупуэстерна», и его колонку покупает «Дневник Куиндла». Это он написал статью, атакуя личную жизнь Пола Бетьюна. Он следил за Бетьюном с того дня, как партия выбрала его кандидатом. Рудд высокопрофессиональный охотник за грязью. Никогда недоверните ему. Никогда.
    — Отец знает, кто он? — с дурным предчувствием спросил я.
    — Я говорил Джорджу, что Ушер Рудд может привязаться к нему, надеясь что-нибудь раскопать. Этот парень не всегда выглядит одинаково. Красный костюм и бейсболка — что-то новое.
    — Ушер Рудд необычное имя.
    — Вообще-то он Бобби Рудд, вечная угроза, — засмеялся активист. Его мать носила имя Грейс Ушер до того, как вышла замуж за Рудда. Семья Руддов имеет несколько ремонтных мастерских, где занимаются всем: от велосипедов до комбайнов. Но чинить машины молодому Бобби не по вкусу. Он называет себя журналистом-расследователем. Я бы сказал, он скорее «разгребатель грязи».
    — Вчера вечером он был на обеде? — неуверенно спросил я.
    — На большом сборище в «Спящем драконе»? Определенно, он должен был быть там. Он пришел в ярость, что выстрел и все такое случилось слишком поздно, чтобы попасть в сегодняшнюю «Газету». У «Газеты» только двадцать четыре страницы, главным образом объявления, спортивные результаты, местные новости и пересказ событий в мире. Все покупают ее ради грязи, которую раскапывает Рудд. Мальчишкой он был скверным, вечно подглядывавшим ребенком.
    То и дело совал свой сопливый нос в окна к людям. И со временем не стал лучше. Если вы хотите заняться сексом с викарием, не делайте этого в Куиндле.
    — Спасибо за совет, — сухо поблагодарил я.
    — Берегитесь Бобби Рудда, вот и все, — засмеялся активист-советчик.
    Оставив электризующего избирателей отца, окруженного толпой, пожиравшей его глазами и слушавшей такими же жадными ушами, я медленно обошел собравшихся, чтобы защищать его со спины. Плохой я телохранитель своему родителю, с осуждением подумал я, если оставил его открытым для повторных пуль и других выпадов.
    Я, как умел, старался сделать вид, будто брожу без цели. Но явно провалился, потому что Ушер Рудд тоже вроде бы как без задней мысли подошел и встал, словно случайно, рядом со мной. Его бейсболка рекламировала роскошные спортивные товары так же, как и его ботинки и все, что он носил между шеей и лодыжками. Мягкий свободный розовато-алый костюм для тренировок из похожей на нейлон ткани не только не прятал худобу его тела, но, напротив, создавал впечатление, будто движение рук и ног определяет система искусственных шарниров. Я, в джинсах и футболке, выглядел почти незаметным в своей ординарности.
    — Привет, — бросил он. — Где боевой транспорт Джулиарда?
    — Мы приехали на другой машине, — озадаченный, ответил я.
    — Я Ушер Рудд.
    Выговор типично дорсетский, без всяких современных веяний, манеры уверенные до наглости. Тусклые голубые глаза, песочного цвета ресницы, сухая веснушчатая кожа. Пакостность мальчишки, который заглядывает в окна, плавала все еще так близко к поверхности, что я тотчас почувствовал себя старше своих лет.
    — Как вас зовут? — требовательно спросил он, когда я в свою очередь не представился.
    — Бенедикт, — сказал я.
    — Бен, — он кивнул, словно подтверждая мое признание. — Бен Джулиард.
    — Верно.
    — Сколько вам лет? — Он говорил резко, точно имел право получать информацию.
    — Семнадцать, — без обиды ответил я. — А вам сколько?
    — Не ваше дело.
    Я посмотрел на него с недоумением, которое по крайней мере наполовину было искренним. Почему он думает, что может задавать вопросы, на которые сам не стал бы отвечать? Мне еще многому надо учиться, как говорил отец. Но я инстинктивно невзлюбил парня в красном костюме.
    Прямо за моей спиной отец отвечал на разного рода вопросы. И это правильно. Он и должен отвечать. Какие у вас взгляды на образование, на внешнюю политику, на налоги, на разъединение королевства, на неспособность епископов соблюдать десять заповедей? Не надо ли дать грехам современное определение? Моисей устарел.
    Отец определенно жил по десяти заповедям, а не по принципу «что я буду с этого иметь?», и ответил с юмором:
    — Есть способы отправить Моисея на пенсию, если вы хотите, чтобы сосед возжелал вашего быка и осла, унес вашу жену и газонокосилку...
    Конец предложения потонул в хохоте и одобрительных криках. А отец еще больше пятнадцати минут очаровывал их, кормил питательным супом с политической лапшой. Без микрофона и подсветки устроил представление, которого они никогда не забудут. Всю жизнь люди будут напоминать мне, «я слышал, как твой отец говорил в Куиндле», точно это было откровением в их существовании. И я считаю, дело не в том, что он говорил. Потрясало его честное, веселое, полное жизни выступление.
    Снова финальные аплодисменты. Ушер Рудд коротко бросил:
    — День рождения?
    — Что?
    — Ваш день рождения?
    — Да, — ответил я.
    — Что да?
    — Да, у меня есть день рождения.
    Он решил, что я слабоумный.
    — Как зовут вашу мать? — продолжал он допрос.
    — Сара.
    — Фамилия?
    — Да. Она умерла.
    Выражение лица у него изменилось. Взгляд стал задумчивым. Он увидел «Дневник Куиндла», который я держал свернутым в трубку, и, как я заметил, понял причину тупости моих ответов.
    — Бетьюн этого заслуживает, — резко гавкнул он.
    — Я ничего о нем не знаю.
    — Тогда читайте мою колонку.
    — Все равно...
    — У каждого есть свои секреты, — с удовольствием объявил Ушер Рудд.
    — Я только нахожу их. Мне это нравится. Люди заслуживают этого.
    — Публика имеет право знать? — спросил я.
    — Конечно, имеет. Если кто-то собирается создавать имя нас законы и управлять нашей жизнью, ему не стоит распутничать и заниматься на стороне грязным сексом. Разве не так?
    — Никогда не думал об этом.
    — Если старина Джордж прячет грязные секреты, я найду их. Как зовут вашу мать?
    — Сара. Она умерла.
    Он стрельнул в меня злым, враждебным взглядом.
    — Я уверен, что вы делаете работу хорошего детектива, — монотонно проговорил я. — Имя моей матери было Сара Джулиард. Замужем. Умерла. Очень печально.
    — Я все раскопаю.
    — Будьте моим гостем.
    Отец высвободился из толпы избирателей-энтузиастов, обступавших его, и, сказав, что готов к встрече за ленчем, повернулся ко мне. Активисты партии потянулись к пабу.
    — Это, — объявил я, показывая на обладателя алого тренировочного костюма, рекламных туфель и бейсболки, — Ушер Рудд.
    — Очень приятно познакомиться, — проговорил отец, собираясь автоматически пожать руку. — Вы работаете для партии... м-м... Ушер?
    — Он пишет для газет, — поправил я и развернул «Дневник Куиндла», чтобы отец увидел первую страницу. — Это написал он. Он хочет, чтобы я сказал ему имя моей матери.
    Я начал узнавать отца. Двадцать четыре часа назад я бы не уловил крохотного напряжения мышц и молчания длиной в долю секунды, означавшего фантастически быстрое осмысление неблагоприятных фактов. Не только сила мышления, но и ошеломляющая скорость. Не только анализ, но и мгновенный расчет всей цепочки последствий. Бывает такой мозг.
    — Мою жену звали Сара. К несчастью, она умерла, — вежливо улыбнулся отец Ушеру Рудду.
    — От чего? — разозленный милой откровенностью отца, агрессивно грубо выпалил Ушер Рудд.
    — Это было очень давно. — Отец сохранял спокойную вежливость. Пойдем, Бен, иначе мы опоздаем.
    Мы повернулись и сделали шага три. Но Ушер Рудд рывком обежал нас и, тормозя пятками спортивных туфель, оказался к нам лицом, загородив дорогу.
    Голос прозвучал пискляво, зло и триумфально:
    — Я добьюсь, что вас отзовут из кандидатов. Оринде Нэгл вернут ее права.
    — Ах. — В единственный слог отец вложил все понимание мира. — Так вы стерли в порошок Пола Бетьюна, чтобы расчистить ей дорогу, не так ли?
    — Она стоит десяти таких, как вы. — Ушер Рудд пришел в ярость.
    — Она счастливая женщина, что у нее так много болельщиков, — Вы проиграете. — Ушер Рудд почти танцевал от ярости. — Победить должна она.
    — Прекрасно... — Отец обошел его, я следом, а Ушер Рудд сзади выкрикнул вопрос, который я никогда бы не задал, но безумно хотел знать ответ:
    — Если ваша жена давно умерла, как вы обходитесь с сексом?
    Отец явно слышал, но не сбился с шага. Я рискнул и украдкой взглянул на его лицо. И ничего не прочел. Он не выказал ни неловкости, ни тревоги.
    Может быть, только веселое изумление.
    Ленч в пабе прошел оживленно. Все активисты, возбужденные утренней речью, продолжали обсуждать ее. Во второй половине дня мы побывали на заводе фурнитуры, а потом на фабрике, производившей краски. Кандидат, при ходьбе опираясь на трость, внимательно выслушивал местные проблемы и обещал найти способы их решения, если его выберут. Он пожал бесчисленное количество рук и раздал бесчисленное количество автографов.
    Составляя план избирательной кампании. Мервин Тэк ожидал, что кандидатом будет Оринда, которая очарует столяров и составителей красок. В свою очередь, некоторая часть рабочих рассматривала другого кандидата как узурпатора. Отец развеял такие настроения, высоко оценив работу Оринды, но не принося извинений за то, что его выбрали вместо нее.
    — Прирожденный политик, — шепнула мне в ухо одна из леди-активисток.
    — Учитывая, к чему склоняется страна, с Ориндой мы бы потеряли это переходящее от партии к партии место. Хотя она, конечно, так не считает. С вашим отцом у нас лучшие шансы. Но избиратели непредсказуемы. Часто они могут провалить кандидата в отместку. И они обычно голосуют за партию, а не за личность. Поэтому грязные обвинения не очень повредят Полу Бетьюну, особенно среди голосующих мужчин. В душе они не считают связь на стороне большим грехом, просто подумают: «Повезло парню». И если вы надеетесь, что женщины не проголосуют за человека, имеющего любовницу, то вы ошибаетесь. Проголосуют.
    — Значит, Ушер Рудд не передвинул крестик из одной клеточки в другую?
    — Если и передвинул, то не так намного, как он воображает, мелкий негодяй. На местах не очень-то обращают на него внимание. Другое дело в Вестминстере. Там до ужаса боятся копания в прошлом. И чем выше человек забрался, тем больше он ненавидит «разгребателя грязи». Разве вы не замечали: если член парламента подмочил репутацию, то быстрее всех его вышвыривает собственная партия?
    Мне следовало бы ответить «нет». Я не замечают, потому что никогда не глядел в ту сторону.
    По дороге в Хупуэстерн я спросил отца, что он думает об Ушере Рудде.
    Но он зевнул и сказал, что от усталости валится с ног и лодыжка болит. И почти тотчас уснул. Я осторожно вел машину, ведь у меня еще не выработался инстинкт движения. На перекрестке, резко затормозив на красный свет, я разбудил кандидата.
    — Ушер Рудд, — без вступления проговорил он, будто между вопросом и ответом не прошло двадцати минут, — обожжется на законах о частной жизни.
    — Я не знал, что есть такие законы, — удивился я.
    — Будут.
    — Ох.
    — У Ушера Рудда под бейсболкой рыжие волосы.
    — Откуда ты знаешь?
    — Он вчера был на встрече, когда кончился обед. Полли показала его мне. На нем был черный теплый тренировочный костюм и теннисные туфли. Ты его не заметил?
    — Я его не помню.
    — Узнай, мог ли он выстрелить.
    Я открыл рот, чтобы сказать «Вау» или «Оу», но, подумав, воздержался от обоих восклицаний. Отец искоса смотрел на меня, и я почувствовал, что он улыбается.
    — Не думаю, что это он, — наконец ответил я.
    — Почему?
    — Вместо пуль он выбирает ядовитые чернила.
    — Ты уверен, что хочешь быть математиком? Почему бы тебе не попробовать писать?
    — Я хочу быть жокеем. — Это так же возможно, как погулять по Луне.
    — В университете Эксетсра, прежде чем дадут отсрочку в поступлении, потребуют сообщить, где ты собираешься проводить «окно на год». Это в том случае, если ты приедешь туда не в этом октябре, а в следующем году. Они не будут в восторге, узнав о скачках.
    — В Эксетере есть скачки.
    — Ты чертовски хорошо знаешь, что имеется в виду.
    — Мне не нравятся политики. — Переменим тему.
    — Политики — смазочное масло мира.
    — Ты имеешь в виду, что мир не будет вертеться без смазки?
    Он кивнул.
    — Когда политики упираются лбом в стену, в мире начинаются войны.
    — Отец, — начал я.
    — Папа.
    — Нет, отец. Почему ты хочешь быть политиком?
    — Такой я есть, — помолчав, ответил он. — Ничего не могу поделать.
    — Но ты же никогда... Я имею в виду...
    — Я никогда раньше к этому не шел? Не думай, что я не взвесил все. С тех пор как я был в твоем возрасте или даже моложе, я знал, что придет день, и я попытаюсь попасть в парламент. Но для этого требовалась солидная база. Мне надо было убедиться, что я могу зарабатывать деньги. Надо было научиться разбираться в экономике. И, наконец, пришло время, совсем недавно, когда я сказал себе: «Сейчас или никогда». И вот это сейчас.
    Самое длинное объяснение, какое он когда-нибудь давал мне. И ради меня он упростил его, подумал я. Стремлению требовалось время, чтобы созреть.
    И вчера в «Спящем драконе» коробочка лопнула. Стремление встало в полный рост. Сейчас дракон Джулиарда проснулся, ревет и крадется через Уайтхолл на Даунинг-стрит, 10[5]. Размышляя о нем, я сбился с дороги. Пока я останавливался и изучал карту, потом, найдя, где сделал ошибку, подъезжал к стоянке с неожиданной стороны, отец не делал никаких комментариев. Только за одну эту сдержанность я был обязан ему, как оруженосец рыцарю. Каким старомодным может быть человек.
    Уже давно перевалило за шесть, когда мы добрались до площади, которая к этому времени почти опустела, и все окружавшие ее магазины закрылись.
    Когда я затормозил машину Кристэл, позднее предвечернее солнце заливало мягким золотистым светом асфальт.
    В офисе горел приглушенный свет, но людей не было. Я отпер дверь и на столе Мервина Тэка нашел записку, лежавшую на виду:
    "«Рейнджровер в ремонтной мастерской Руддов. Они тщательно все проверили и никаких неисправностей не нашли».

Глава 4

    Надо бы ожидать, что отец, потративший столько нервной энергии на спектакль длиной в день, заработал вечерний отдых. Так думал я. Но во мне еще только чуть-чуть начали просыпаться жизненные силы, которые требуются от человека, собравшегося быть слугой общества. Вроде бы даже не перезаряжая батареи, отец отправился на другой марафон рукопожатий и улыбок. На этот раз не в торжественно освещенном многоцелевом зале «Спящего дракона», а в гораздо более скромном месте, которое обычно использовалось как площадка для занятий пятилетних детей в отдаленных от центра районах Хупуэстерна.
    Там на стенах висели доски с пришпиленными детскими попытками рисовать. В основном тонкие фигуры с большими головами и острыми волосами, торчавшими, как змеи Медузы Горгоны. Рисунки дополняли простые призывы «не бегать» и «подними руку», написанные робкими маленькими буквами.
    Яркие цвета повсюду бомбардировали глаз до пресыщения. И я не мог поверить, что такого же рода попытки были и моим образовательным трамплином.
    Но так оно и было. Другой мир, оставшийся далеко позади.
    В помещении стояло несколько рядов складных легких стульев. Проходили дни, и такие стулья становились для меня все более и более привычными. Как и походная трибуна для оратора. На этот раз с микрофоном, квакающим, когда его опробовали, да и в других случаях, когда его включали или выключали.
    Освещение — никому не льстившие зеленовато-белые трубки дневного света. Их явно не хватало, чтобы поднять настроение и прогнать депрессию.
    Так должно выглядеть чистилище, подумал я. В этой непривлекательной комнате с колонной посередине фактически собралась аудитория особого рода, которую можно пересчитать на пальцах рук и ног.
    На пороге нас встретил Мервин Тэк, глядя на часы и проверяя, вовремя ли мы прибыли. Но благодаря удаче и расспросам, как проехать (стыд перед опозданием пересилил во мне гордость), мы явились точно в минуту, объявленную в розданных листовках.
    На небольшом возвышении стоял стол, где рядом с временным микрофоном лежал молоток, чтобы призывать собравшихся к порядку. Деловые приготовления дополняли два больших блюда с сандвичами, прикрытых полиэтиленовой пленкой.
    Две-три оживленные леди из активисток осыпали отца пожеланиями удачи.
    Но уже десять минут спустя после назначенного времени стало ясно, что в этот вечер победу одержала апатия, а не энтузиазм.
    Я ожидал, что отца приведет в замешательство такая маленькая аудитория и он быстро проведет неудавшееся собрание. Но он пошутил, отложил микрофон и сел на край возвышения, предлагая редким, рассеянным по комнате слушателям пройти вперед и занять несколько первых рядов, чтобы сделать встречу более интимной.
    Его магия подействовала. Все прошли вперед. Он говорил просто, словно обращался к полной комнате друзей. А я наблюдал, как он превращает неудачу в полезное управление по установлению связи с публикой. К тому времени, когда сандвичи освободили от пленки, даже те несколько человек, которые пришли сорвать встречу, оказались прирученными и молчали.
    Мервин Тэк выглядел задумчивым и недовольным.
    — Что-то случилось? — спросил я.
    — Оринда привлекла бы гораздо больше людей, — мрачно проговорил он.
    — Она бы собрала полный зал. Ее здесь любили. Она каждый семестр дарила детям призы, которые сама покупала.
    — Уверен, что она будет продолжать это делать.
    Я сказал без иронии, но Мервин Тэк неприязненно посмотрел на меня и отошел. Одна из леди-активисток ласково пояснила мне, что время встречи совпало с сериалом о влюбленных на телевидении и что даже пабы в четверг вечером от этого страдают. Завтра будет все по-другому, добавила она. Завтра ратуша будет набита битком.
    — М-м-м, — протянул я. — А что завтра произойдет в ратуше?
    — Но вы же его сын, правда?
    — Да, но...
    — И вы не знаете, что завтра вечером у вашего отца дебаты лицом к лицу с Полом Бетьюном?
    Я покачал головой.
    — Фейерверк, — счастливым тоном воскликнула она. — Ни за что на свете не пропущу.
    Когда я во время короткой дороги к центру Хупуэстерна спросил об этом отца, он казался полным такого же восторга.
    — По-моему, — сказал я, — в завтрашней встрече больше смысла, чем в фиаско, которое могло бы случиться сегодня.
    — Каждый голос на счету, — поправил он меня. — Если я сегодня выиграл даже несколько голосов, — это прекрасно. Надо перетянуть на свою сторону «плавающих избирателей». А их приходится убеждать поодиночке, одного за другим.
    — Я проголодался, — заметил я, когда мы проезжали мимо ярко освещенной лавки, где готовят еду навынос. Мы вернулись и купили крылышки цыпленка, бананы и бекон. Даже там отца узнали, и он поговорил о политике с мужчиной, жарившим цыплят.
    Утром я рано встал, вышел и купил «Газету Хупуэстерна». Обличение разврата и Пол Бетьюн (с фотографиями) заполняли четвертую и пятую страницы. Но на первой о главной теме дня объявлял заголовок: «Стреляли ли в Джулиарда?»
    Колонки внизу оповещали: «Да» (свидетели, которые видели своими глазами). «Нет» (потому что он не пострадал). Заявление полиции ничего, не добавляло (они не нашли ружья). Зрители, считавшие себя специалистами по выстрелам, в своих заявлениях утверждали, что да, несомненно, Джулиард был объектом попытки убийства. Так думал и мужчина важного вида, а он всегда прав.
    Сведенные воедино версии всех репортеров (включая и Ушера Рудда) свидетельствовали, что отрицание возможности выстрела выше в лагере Оринды Нэгл. Редактор в своей колонке не верил, что на таком низком уровне возможно политическое убийство. Мировых лидеров — вероятно. Но еще даже не избранных местных кандидатов — никогда.
    Я прошел через город к кольцевой дороге в поисках мастерской Руддов и обнаружил, что работники не запирают на день территорию. Мастерская состояла из большого цеха под крышей и еще большей площадки, огороженной проволочным забором. Там проводились работы и в беспорядке стоял ожидавший ремонта транспорт. «Рейнджровер» был припаркован на площадке, и солнце уже играло на его металлическом боку.
    Я спросил, где управляющий, и он вышел ко мне. Его звали Бэзил Рудд.
    Худой, рыжий, веснушчатый и энергичный, он так походил на Ушера Рудда, что вполне мог бы быть его близнецом.
    — Не спрашивайте, — с ходу начал он, заметив у меня газету. — Он мой двоюродный брат. Я знать его не хочу. И если вы пришли, чтобы дать работу кулакам, то нашли не того человека.
    — Вообще-то я пришел, чтобы забрать «рейнджровер». Это машина моего отца.
    — Ох? — Он моргнул. — Мне нужно удостоверение личности.
    Я показал ему доверенность, заверенную отцом, и водительское удостоверение.
    — Вполне достаточно. — Он открыл ящик, достал кольцо с ярлычком, на котором висело два ключа, и протянул мне.
    — Не забудьте выключить сигнализацию. Я пошлю счет в штаб-квартиру партии мистера Джулиарда. Хорошо?
    — Да. Благодарю вас. Была какая-нибудь неисправность?
    — Если и была, то сейчас ее нет. — Он пожал плечами, и посмотрел в листок с зубчатыми краями, где перечислялась проделанная работа. — Смена масла, общая проверка. Все.
    — Я мог бы поговорить с тем, кто проверял машину?
    — Для чего?
    — М-м-м... Я должен здесь возить по окрестностям отца, а я никогда раньше такую махину не водил... И я подумал, что мог бы получить кое-какие советы насчет мотора, чтобы я не перегрел его, когда буду ползти от двери к двери, убеждая избирателей.
    — Спросите Терри, — снова пожал плечами Бэзил. — Он работал с машиной.
    Я поблагодарил его и нашел Терри, который мгновенно произвел тройное впечатление: большой, лысый, пузатый. Коричневый комбинезон в серых полосах грязи от машинного масла. Он тоже разглядел газету.
    — Здесь не упоминайте о Бобби, об этом проклятом Рудде, — прогудел он со злостью в мощном голосе.
    Я и не собирался, но спросят:
    — Почему?
    — Он подслушает вас и вашу миссис в постели. Он присобачит к окну подслушивающую штуковину, которая ловит вибрацию стекла. Вы и охнуть не успеете, а он уже напечатает, что вы думаете о своем боссе, когда он запускает руку под юбку клиентке, которая в двенадцатый раз привозит машину для проверки. О сексе я даже и не говорю. Кто, когда, с кем... И все грязь и вранье с самого начала. Видите, я уничтожен, это сделал Бобби.
    — Но вы еще здесь, — заметил я.
    — Да, понимаете, Бэзил взял меня, потому что он ненавидит Бобби, это его кузен, понимаете. В Куиндле для меня все было кончено, меня разорил отец Бобби, дядя Бэзила, я почти все время пил... — Он прервал фразу на середине. — Если вы пришли не жаловаться на Бобби Ушера, проклятого Рудда, то чего вам надо, парень?
    — Я... м... м... вы проверяли «рейнджровер» моего отца. Что там с ним было?
    — Если не считать причудливую окраску? — Он поскреб сверкавшую лысину. — Чужеродное тело, я бы так сказал, в картере. Больше ничего. Я его почистил по высшему классу.
    — Какого рода чужеродное тело?
    — Точно не знаю, — неуверенно протянул он. — Но... м... м... как вы узнали, что оно там есть?
    Для ответа ему понадобилось много времени, потому что он начал с того, как к нему попала машина.
    — Человек из штаб-квартиры вашей партии, он сказал, что его фамилия Тэк или что-то в таком роде, позвонил Бэзилу, мол, может быть, в этом роскошном «рейнджровере» есть что-то ненадежное. Так вот, им надо, чтобы кто-то быстро пришел, забрал машину и проверил ее. Вот я и пошел туда, и этот мистер Тэк дал мне ключи. «Рейнджровер» завелся с первого прикосновения, легкий, как не знаю что.
    Я посмотрел на него, но ничего не сказал.
    — Да, ну вот, значит. — Он снова почесал лысину. — Этот парень, Тэк, сказал, мол, кто-то или, может быть, что-то устроило выстрел в вашего папашу и, мол, надо проверить тормоза «рейнджровера», не приклеилась ли там какая дрянь или что-то такое. Ну, я их и проверил насквозь и ничего не нашел. Ни бомбы, ни чего-то такого. Но этот парень, Тэк, сказал, что надо отвезти машину в мастерскую и провести обслуживание, я так и сделал.
    Он для эффекта выдержал паузу.
    — Что вы нашли? — вежливо спросил я.
    — Понимаете, это было то, чего я не нашел.
    — Не могли бы вы объяснить?
    — В картере не было пробки.
    — Что?
    — Смена масла. Обычная работа. Я поставил «рейнджровер» на яму и взял ключ, чтобы вывинтить пробку и слить старое масло. И понимаете, вот, как вас вижу, пробки нет. Я у вас спрашиваю, как это нет пробки? Но, судя по указателю, масло есть. Нормально. Полный поддон. Тогда я завел мотор, чтобы немного поработал. Показатель давления масла говорит — все нормально. Как и тогда, когда я пригонял машину сюда. Понимаете, масло должно циркулировать в движке, тогда почему, если в поддоне нет пробки, почему все масло не вылилось?
    — Почему?
    — Что-то другое затыкает отверстие; вот почему.
    — Тряпка? — предположил я. — Комок ткани?
    — По-моему, ничего похожего. Что-то тверже. Ну, я всунул в отверстие проволоку и прочистил его. И масло потекло, как ему и полагалось. И не подумайте, что грязное масло. Последний раз его меняли совсем недавно.
    — Значит, затычка, какая бы она ни была, все еще в картере?
    — Я бы сказал, да. — Он пожал плечами. — От нее немного вреда. Отверстие в поддоне не больше мизинца. — Он поднял свою запачканную руку. Понимаете, это небольшая затычка.
    — М-м-м. — Я не знал, как поступить. — Вы сказали об этом Бэзилу Рудду?
    Терри покачал большой головой.
    — Когда я принес в офис перечень проделанной работы, он уехал домой до конца дня. И я много об этом не думал. Нашел новую пробку, которая подходит к «рейнджроверу», и туго завинтил ее. Потом я залил новое масло, того же сорта, как было, и поставил «рейнджровер» во двор, где он и сейчас. С ним все как надо. У вас не будет неприятностей.
    — Через пару минут я заберу машину, — сказал я. — Только зайду в офис узнать насчет оплаты.
    Я вернулся в офис и спросил Бэзила Рудда, можно ли позвонить отцу в штаб-квартиру партии. Он любезно протянул трубку со словами, мол, всегда рад услужить.
    — Пожалуйста, — попросил я отца, — не мог бы ты узнать у того, кто последний раз проверял «рейнджровер», была ли там нормальная пробка в картере. — Я сослался на открытие Терри и на его решение проблемы.
    Бэзил Рудд оторвался от бумаги, которую писал, и начал резко протестовать. Но я улыбнулся и успокоил его, что это совсем несерьезное расследование. А сам ждал ответа отца. Он сказал, чтобы я оставался на месте, и через пять минут перезвонил мне.
    — Мой механик очень раздосадован самим предположением, что в какой-то из частей «рейнджровера» может быть неполадка. Он в понедельник провел полный осмотр. Так что там такое?
    — Точно не знаю. Возможно, ничего.
    — Возвращайся на «рейнджровере». Он нам сегодня нужен.
    — Да, — согласился я.
    Вернув трубку Бэзилу Рудду, я поблагодарил его за разрешение позвонить.
    — Так в чем там дело? — спросил он.
    — Точно не знаю, потому что я не очень давно вожу машину, — ответил я. — После эпизода с выстрелом мне хотелось бы, чтобы отец был в безопасности... — Я помахал газетой. — Наверно, я устраиваю много шума из ничего. Но во время последнего осмотра машины в картере была привинчена обыкновенная пробка. А вчера ее там не было.
    Бэзил Рудд сначала всем своим видом выражал нетерпение, а потом тревогу. Дослушав меня, он встал и пошел со мной поговорить с Терри.
    Теперь для разнообразия Терри почесывал живот, закрытый коричневым комбинезоном.
    — Я ни на что не жалуюсь, и, пожалуйста, не подумайте, будто я кого-то обвиняю, — начал я. — Мне только хотелось бы знать, что служило затычкой в поддоне, потому что я ужасно боюсь загадок, которые могут причинить вред моему отцу. Пожалуйста, объясните, как получилось, что вы заменили пробку в поддоне картера, и главное — почему? Оба механика молчали, не зная, что ответить.
    — Масло было совершенно чистое, — сказал Терри. Снова молчание.
    — Если вы опять сольете чистое масло и снимете поддон, — наконец заговорил Бэзил Рудд, — то, может, и найдете то, что закупоривало отверстие и что Терри протолкнул проволокой. Но это очень дорогая процедура и, по-моему, неоправданная.
    Снова молчание.
    — Я спрошу у отца, — сказал я. Мы вернулись в офис, и я сообщил отцу о последнем предложении — дорогостоящий демонтаж мотора.
    — Ничего не делай. Оставайся там, — распорядился отец. — Ничего не делай и только жди. Дай мне поговорить с Бэзилом Руддом.
    Беседа продолжалась несколько минут. Бэзил Рудд говорил, что мальчик, имея в виду меня, устроил тарарам из-за пустяков. Но в конце концов он пожал плечами и проворчал:
    — Да, да, хорошо. — Он положил трубку и повернулся ко мне. — Ваш отец кого-то пришлет за «рейнджровером». Он хочет, чтобы вы пока оставались здесь.
    Терри пробормотал, что он провел правильное обслуживание машины и никто не может сказать, будто это не так. Бэзил Рудд недовольно посмотрел на меня и заявил, что он не намерен попусту тратить время, у него гора бумаг, которые надо просмотреть. А я не стал извиняться и только сказал, что подожду снаружи, в «рейнджровере». Я медленно прошел к машине, стоявшей на площадке, огороженной проволочным забором, отключил сигнализацию, открыл дверь и сел за руль.
    Я прождал больше часа, читая инструкцию к «рейнджроверу» и сверяясь с приборной панелью. Наконец, возле окна со стороны водителя появился Бэзил Рудд. Я открыл дверь, вышел и увидел человека, сопровождавшего владельца мастерской. С искрой иронии незнакомец сообщил, что он приехал разгадать тайну пропавшей пробки картера. И представился Фостером Фордэмом. Новоприбывший походил скорее на адвоката, чем на механика. Ни его аккуратный черный костюм, ни белая рубашка в серую полоску с голубым воротничком не подходили механику. У него были прямые, темные, хорошо причесанные волосы, очки в легкой оправе и прекрасно начищенные черные туфли.
    Бэзил Рудд, уходя, попросил Фостера Фордэма до отъезда сообщить ему в офис свое мнение. Глядя вслед удалявшемуся Рудду, Фордэм скучным, почти вялым тоном сообщил, что его приезд сюда — большая любезность, оказанная моему отцу, потому что обычно он выступает в роли инженера-консультанта и не занимается мелкими неполадками.
    Я начал говорить про выстрел, но он перебил меня, сказав, что о выстреле ему все известно так же, как и о пропавшей пробке.
    — Я работаю в мире автогонок, — добавил он. — Моя область — диверсии.
    На фоне его спокойной уверенности я чувствовал себя совершенно некомпетентным и, несомненно, таким и выглядел.
    — Насколько мне известно, вчера вам предстояло вести эту машину отсюда в Куиндл. Это далеко?
    — Около двадцати миль.
    — Ровная прямая дорога? Две полосы?
    — Большей частью одна полоса, много резких поворотов, некоторые из них на холмах.
    Фордэм кивнул, сообщив, что сейчас мы поедем в Куиндл и он будет вести машину. Недоумевая, но полностью доверяя, я устроился рядом с ним, вслушиваясь в здоровое гудение мотора, когда он запустил его. Мы выехали с площадки мастерской на кольцевую дорогу, опоясывающую Хупуэстерн, и направились в Куиндл. Он быстро и молча вел машину, напряженно следя за приборной панелью и за дорогой. Так без единого слова мы поднялись на вершину длинного крутого склона, который находился на полпути к Куиндлу, месту нашего назначения (как я думал). Но он там остановился и, по-прежнему ничего не объясняя, сделал поворот на 180 градусов. Мы поехали назад в мастерскую Рудда.
    Мимо нас пролетали машины так же, как и вчера, выскакивая из-за непросматриваемых поворотов. Фордэм вел машину быстрее, чем я считал безопасным вчера, когда управлял ящиком на колесах, одолженным нам Кристэл. Но вряд ли это удивительно, если его область — гонки.
    В гараже он попросил Терри слить масло в чистую банку. Терри возразил, что масло слишком горячее, чтобы с ним работать. Фордэм согласился немного подождать, но настоял, чтобы масло было слито горячим.
    — Почему? — спросил Терри. — Оно чистое. Я только вчера его заменил.
    Фордэм не ответил. И Терри пришлось надеть толстые перчатки и, отвинтив пробку, слить, как к требовалось, горячее масло в пятигаллоновую чистую пластмассовую банку. Фордэм поставил ее в багажник «рейнджровера» и предложил Терри снова завинтить пробку и снова залить чистое холодное масло.
    Терри выразил раздражение, вскинув брови, но сделал так, как его просили. Мистер Фордэм спокойно проследил за его действиями, потом сказал мне, что он закончил расследование, и теперь нам лучше попрощаться с Бээилом Руддом и вернуться на «рейнджровере» к отцу в штаб-квартиру. Бэзил Рудд, естественно, хотел знать результаты. Фордэм очень вежливо пообещал хозяину мастерской, что тот получит письменное сообщение, а пока не стоит беспокоиться. Все хорошо.
    Фордэм, по-прежнему молча, доехал до стоянки возле штаб-квартиры отца и направился в офис. Я покорно плелся сзади. Отец сидел с Мервином Тэком, обсуждая тактику на ближайшие дни.
    При виде нас отец встал и вместе с Фордэмом прохромал к «рейнджроверу». В окно я видел, как они что-то горячо обсуждали. Потом Фордэм достал пластмассовую банку и переставил ее в багажник «Мерседеса», стоявшего рядом с «рейнджровером». Еще секунда — он сел в «Мерседес» и плавно укатил. Вернувшись, отец бодро сообщил Мервину, что теперь с машиной все в порядке и можно безопасно объехать весь город.
    Наконец мы отправились в путь. Я вел машину, осторожно переключая скорости, учась улавливать послания четырех движущихся колес. Не расставаясь с тростью, рядом со мной сидел отец. Мервин Тэк с мегафоном устроился на заднем сиденье, сдвинув толстые колени, чтобы оставить больше места для двух добровольных помощниц: худой, кисло-сладкой Лаванды и по-матерински заботливой Фейт.
    Пассажиры на заднем сиденье по прошлому опыту знали свою задачу. А я, вытаращив от удивления глаза, знакомился с тяжелейшим в политике трудом ходить от двери к двери и просить проголосовать за своего кандидата.
    Первая выбранная улица жилого района состояла из одинаковых домов на одну семью, отделенных общей стеной от соседей, с подрезанной живой изгородью, ограничивающей палисадник, и с бетонной дорожкой, ведущей к крепко запертому гаражу. На некоторых окнах, смотревших на улицу, виднелись приклеенные плакатики, кратко объявлявшие «БЕТЬЮН». На этой территории он поработил раньше нас.
    — По дороге идет волна от «плавающих избирателей», — с редким для него юмором объявил Мер-вин. — Посмотрим, сможем ли мы повернуть прилив в нашу сторону.
    Показав мне, где остановить машину, он освободился от ремня безопасности и, выйдя на улицу, через раскатистый мегафон стал призывать невидимых обитателей голосовать за ДЖУЛИАРДА, ДЖУЛИАРДА, ДЖУЛИАРДА.
    Мне показалось странным, что моя фамилия ударяется и отскакивает от фасадов домов. Но сам кандидат кивал головой и одобрительно улыбался. Вслед за Мервином из машины вышли Фейт и Лаванда с кипой листовок, где «ДЖУЛИАРД» было напечатано чуть крупнее, чем «БЕТЬЮН». Каждая выбрала одну сторону улицы, и они начали звонить в парадные двери и стучать молотками, и там, где не получали ответа, всовывали листовку в отверстие для писем.
    Если дверь открывалась, они улыбались и показывали на «рейнджровер».
    Отец выбирался из машины, отважно ковылял по садовой дорожке и устраивал очередное представление. Бесспорно, выглядело оно потрясающе. На самой малой скорости я полз по улице, а отец безропотно тащился к очередной дорожке. Мервин энергичнее кричал в мегафон, Лаванда и Фейт не потратили зря ни одной листовки. Следом за нами катилась волна дружелюбия и досталось несколько «ДЖУЛИАРДОВ», наклеенных на окна. К концу улицы меня одолевала смертельная скука, но Лаванда и Фейт вроде бы наслаждались своей тактикой убеждения избирателей и считали, что на этой улице победа осталась на их стороне.
    Сделав еще два длинных заплыва по пригороду (во время которых по меньшей мере один ребенок получил поцелуй кандидата), мы сделали передышку, чтобы перекусить сандвичем в пабе.
    — Когда тебя приглашают войти в дом, — учил меня отец (он сегодня утром получил пять или шесть таких приглашений), — ты входишь в гостиную и восклицаешь: «Ох, какая симпатичная комната!», даже если, по-твоему, она безобразна.
    Лаванда, Фейт и Мервин кивали головами.
    — Это цинизм, — заметил я.
    — Тебе еще многому надо учиться.
    Мы сидели у окна. Я смотрел на «рейнджровер», припаркованный на открытом месте, и думал, что сегодня утром так или иначе я и правда многому научился. И то, чему я научился, наверно, спасло нас от дорожных неприятностей.
    — Об этом мы поговорим позже, — беззаботно произнес отец, будто читая мои мысли. Но только когда мы переоделись, чтобы идти в городскую ратушу на дебаты, он вернулся к разговору, который вел с Фостером Фордэмом.
    К тому времени я убедил Мервина найти гараж с надежным замком, чтобы там по ночам стоял «рейнджровер».
    — Мальчик говорит дело, Мервин, — мягко поддержал нечаянного сына мой родитель. — Так будет спокойнее нам всем. И к тому же никакого вреда, если мы сбережем его от воров. — Машина принадлежала отцу, а не партии, и он имел право поступать по-своему.
    — Фостер Фордэм сомневался, все ли ты понял, — начал отец, продираясь расческой через свои курчавые волосы, а они оставались такими же, как и были. — Он удивлен, что ты не задавал ему вопросов.
    — Терри, механик, задавал. Фордэм не отвечал.
    — Так к какому выводу в этой истории ты пришел?
    — М-м-м... если бы ты или я, или любой другой вел машину в Куиндл, очень похоже, что произошла бы авария. Во всяком случае, я так думаю.
    — Продолжай, — тихо проговорил отец, откладывая расческу.
    — Я уверен, что пуля, которая вчера пролетела так близко от нас, была нацелена в тебя. Даже если бы она не убила тебя, то тяжелое ранение остановило бы твою избирательную кампанию. Но весь город мог видеть, что ты всего лишь вывихнул лодыжку. Так что, если кто-то искал другой способ поставить тебе палки в колеса, то он вряд ли упустил бы «рейнджровер», явно твой, для привлечения внимания разрисованный серебром и золотом и всю ночь стоявший без охраны возле штаб-квартиры.
    — Да.
    — Когда я ходил на уроки вождения, главным образом во время пасхальных каникул, я прочел много автомобильных журналов.
    — А я думал, что ты собираешься повторить материал, чтобы получить "А" на вступительных экзаменах в университет.
    — М-м-м... Еще я работал с лошадьми сэра Вивиана. Я имею в виду, что мог мысленно заниматься алгеброй. Мне только надо быть уверенным, что я понимаю все экзаменационные вопросы. А это я уже проверил раньше, в прошлом году. Не подумай, что у меня высокое самомнение. Чего нет, того нет. Я просто имею в виду, что у меня было много времени для умственной работы, поэтому я и читал журналы о моторах. Я не знал, что у тебя «рейнджровер», но читал и о них. Об их устройствах против воров. Твой «рейнджровер» спокойно провел ночь на автомобильной стоянке. Ключ, чтобы утихомирить вой сигнализации, есть только у тебя. И получается, что человеку, задумавшему что-то испортить в машине, придется это сделать снаружи... или внизу... Голос упал, потому что я почувствовал себя в глупом положении. Но отец махнул рукой, чтобы я продолжал.
    — Я подумал, что может быть вылита тормозная жидкость и не будут работать тормоза, — начал я. — Я подумал, что могут быть разрезаны шины и при быстрой езде спустит колесо. Они засвистят на одном из крутых поворотов по дороге в Куиндл... Немного шансов уцелеть в машине, которая вышла из-под контроля. Но «рейнджровер» очень прочно с построен, как танк... Ты мог и не пострадать в аварии, но наверняка стал бы причиной дорожного происшествия... скандала... и это помешало бы тебе быть избранным. Правда?
    — Но это были не тормоза и не шины? — спросил отец, сначала проковыляв по комнате.
    — Это было масло.
    Он кивнул.
    — Скажи мне, что ты думаешь на этот счет.
    — По-моему, — начал я, — Фордэм знал, в чем дело, еще до того, как приехал. Он сказал, что он специалист по диверсиям на автогонках. Ничего в моем рассказе о «рейнджровере» не удивило его. Ему, видимо, все казалось вполне элементарным.
    — Я знаю его очень давно. Так что он сказал мне? — улыбнулся отец.
    Что-то вроде экзамена, подумал я. А мне предстояло только угадывать ответы. Впрочем, я и угадывал их.
    — Кто-то отвинтил пробку и забрал ее. Потом замазал отверстие, чтобы масло не вытекало.
    — Продолжай.
    — Замазал чем-то таким, чтобы при движении затычка отвалилась или сместилась. И когда мотор начал бы работать, все масло бы вытекло, а мотор бы заклинило. И ты встал бы посреди дороги, как каменный барьер.
    — Неплохо.
    — Но Терри, механик, протолкнул затычку внутрь картера, как пробку в бутылку. Чего, по-моему, ему не стоило делать. И, прежде чем залить чистое масло, завинтил новую пробку, как я говорил тебе по телефону.
    — М-м-м, а из чего была сделана затычка? Когда мы ездили по пригороду, я все время думал об этом.
    И неуверенно высказал свои предположения:
    — Начну с того, что я подумал, это должно быть что-то химическое, способное вступать с маслом в реакцию. И в результате получается что-то вроде желе или что-то непригодное для смазки, и мотор заклинивает. Кроме того, это вещество не годится и в качестве пробки картера. Когда Фостер Фордэм быстро ехал к Куиндлу и нарочно перегрел мотор, он настоял, чтобы Терри еще раз слил чистое масло, пока оно горячее. Поэтому я подумал, что, наверно, временная затычка плавится. И Фордэм увез масло, чтобы проверить, что в нем.
    — Да, — подтвердил отец.
    — И когда мы вчера ехали в Куиндл, если бы затычка в отверстии картера сместилась, вылетела или расплавилась, то все масло уже через минуту бы вытекло, а мотор вышел из строя. Утром, когда Терри сливал горячее масло, оно бежало жидкое, как вода.
    — Фордэм говорит, что это старый трюк. Такой старый, что теперь на автогонках его уже не применяют.
    — Да... так из чего же сделана затычка?
    — Из чего, по-твоему?
    — Это должно быть что-то очень простое, — неуверенно пробормотал я.
    — Потому что, по-моему, кто-то занялся «рейнджровером» почти в тот же момент, как пуля пролетела мимо.
    — Итак?
    — Допустим, можно затолкать в отверстие свечу и срезать ее конец?
    Допустим, это воск?
    Отец спокойно завязывал совсем не роскошный галстук в полоску.
    — Фостер Фордэм, — проговорил он, — даст нам знать.
    Когда мы вошли в городскую ратушу на встречу с Бетьюном, я подумают, сколько человек мне удалось узнать всего за два дня. Просто невероятно.
    Пришла на самоистязание Оринда. В очень коротком золотом платье с боа из черных перьев, обвивавшем ее шею и руки, как змея, именем которой назвали эту разновидность шарфа. Она требовательно собирала восхищенное внимание. Зеленые глаза горели. В браслете на запястье сверкали бриллиант и изумруд. Не заметить ее наэлектризованного присутствия было просто невозможно.
    В шаге позади нее, будто тень, стоял А.Л.Уайверн, чье имя я вспомнил с трудом. «А.Л.», подумал я. «Анонимный Любовник» Уайверн. Одетый в смокинг, он не вызывал интереса на обеде в «Спящем драконе». И теперь, в городской ратуше, одетый в серый костюм и голубую рубашку, он заполнял пространство, не привлекая внимания.
    Обширная миссис Китченс с орлиным взором в темно-синем с пурпурными оборками платье крепко держала под руку «своего Леонарда» и успешно предотвращала проникновение его отвратительных усов в воздушное пространство Оринды. Миссис Китченс, бросив плотоядный взгляд, ободряюще помахала мне рукой. Но я не допустил, чтобы она смутила меня.
    Конечно, пришли Мервин с Кристэл, чтобы записывать тезисы выступающих. Три ведьмы помогали публике рассаживаться, а драгоценная Полли, увидев нас, с энтузиазмом пробежала короткую дистанцию в нашем направлении.
    Потом она, как трофей, повела отца, чтобы показать ему кафедру, за которой он должен стоять на подиуме. Она вроде бы была на этом вечере помощником режиссера.
    Словно под пение победных труб прибыла партия Бетьюна. По залу прокатился гул и шорох, кое-где раздались хлопки. Ура обладателю любовницы, подумал я.
    На первый взгляд Бетьюн производил впечатление тучного и напыщенного человека лет пятидесяти, с двойным подбородком и редкими волосами. Последнее обстоятельство могло более неблагоприятно отразиться на его шансах, чем незаконное дитя любви. Его сопровождали деловитый мужчина, похожий на Мервина Тэка (который и правда оказался агентом Бетьюна), и нервная женщина, недоверчиво смотревшая исподлобья на весь мир. Ей показали стул в первом ряду зрителей, а драгоценная Полли, низко наклонившись, представила меня жене Пола Бетьюна, Изабель.
    Изабель испытывала жесточайшее неудобство от того, что я сижу рядом с ней. Но я одарил ее своей самой лучшей обезоруживающей улыбкой и сказал, что вряд ли ей так хотелось избежать присутствия в этом зале, как мне.
    — Я только что закончил школу, — сообщил я ей. — И ничего не понимаю в политике. Насколько я знаю, для вас и мистера Бетьюна это третья кампания. Поэтому у вас, наверно, это не вызывает такого замешательства, как у меня.
    — О боже, — вздохнула она. — Вы совсем ребенок, наверно, вы не знаете...
    — Мне почти восемнадцать.
    Она чуть улыбнулась и вдруг окаменела до полной неподвижности. Лицо побледнело, видимо, от худшей катастрофы, чем мое соседство.
    — Миссис Бетьюн, что случилось? — спросил я.
    — Этот человек, — пролепетала она. — О господи.
    Я взглянул, куда она смотрела, и увидел Бэзила Рудда.
    — Это не Ушер Рудд, газетчик, — поняв, успокоил я ее. — Это его кузен, Бэзил Рудд. Он ремонтирует машины.
    — Это он. Пишущее чудовище.
    — Нет, миссис Бетьюн. Это его кузен. Они очень похожи. Но это Бэзил.
    К моему абсолютному ужасу, она начала плакать. Я отчаянно искал глазами помощь, но Полли по уши увязла в проводах к микрофону и к телевизионным камерам. А Пол Бетьюн, заметив, что жена расстроена, намеренно отвернулся, состроив сердитую гримасу неудовольствия.
    Недобрый подонок, подумал я. И к тому же тупой. Если бы он проявил ласковую заботу, это заработало бы ему голоса.
    Изабель Бетьюн неуверенно приподнялась, безуспешно пытаясь найти в довольно потрепанной черной сумке хоть что-нибудь, чтобы вытереть слезы.
    Жалея ее, я предложил ей взять меня под руку, а сам расчищал дорогу к двери.
    Она все время бормотала отрывистые, почти невразумительные объяснения:
    — Пол настаивал, чтобы я пришла... Я не хотела... но он сказал, что с таким же успехом я могу ударить его ножом в спину, если не пойду... А теперь он в такой ярости, но чего он ждал, как я могу... после всех фотографий в газете с этой девушкой... И она не против или почти не против, чтобы ее снимали. Он хочет, чтобы я улыбалась и делала вид, что не возражаю. Он заставляет меня выглядеть дурой, и, думаю, я и есть дура. Но я не знала об этой девушке, пока все не попало в газету. И он не отрицает. Он говорит, а чего я ждала...
    Через вестибюль мы вышли на свежий воздух. И каждый входивший с голодным любопытством пялился на слезы Изабель. В семь тридцать вечера до милосердных сумерек еще далеко, и я увлек ее подальше от входа. Она без всякого сопротивления дошла со мной до ближайшего угла.
    Городская ратуша составляла одну из сторон узорно выложенной камнями площади. К ней примыкал «Спящий дракон», а магазины (и штаб-квартира партии) образовывали две другие стороны. От каждого угла отходили широкие аллеи, которые когда-то были дорогами, и на одной из них находился парадный вход в городскую ратушу. Вдоль той стороны ратуши, которая смотрела на площадь, шла своеобразная аркада — закрытая галерея с колоннами и скамейками для отдыха и уединения. Изабель Бетьюн рухнула на одну из скамеек. И после момента малодушия, когда мне хотелось отделаться от нее, я сел рядом, не представляя, о чем мы будем говорить.
    Но я зря беспокоился. Она, не переставая, рыдала, выплескивая свое несчастье и обиду на несправедливость обстоятельств. Я слушал вполуха и наблюдал, как отчаяние кривит ее накрашенный рот. И вдруг у меня мелькнула мысль, что, хотя сейчас у нее распухшие глаза и седые пряди в волосах, еще совсем недавно она была миловидной женщиной. Пока Ушер Рудд кувалдой не разбит мирок, вполне удовлетворявший ее.
    И сыновья у нее такие же плохие, всхлипывая, причитала она. Пятнадцати и семнадцати лет. Они злятся и спорят, что бы она ни сказала, и без конца жалуются. Если Пола изберут, он по крайней мере меньше будет бывать дома. И, ох, боже мой, она не хотела этого говорить, но или она, или он, — а куда она пойдет?
    — Ума не приложу, что мне делать, — всхлипнула она.
    Изабель Бетьюн дошла до полного нервного расстройства, подумают я.
    Мне было только двенадцать, когда тетя Сьюзен стонала и кричала, и хлопала дверями. Потом проехала на семейной машине по лужайке и врезалась в живую изгородь. Тогда ее отвезли в больницу. Но ей стало еще хуже, когда ее второй сын присоединился к группе, исполняющей музыку в стиле рэпа, отрастил бороду и подхватил СПИД. Дядя Гарри обратился к отцу за помощью. И так или иначе, но мой родитель восстановил в семье порядок и вернул какое-то равновесие тете Сьюзен. Дом, конечно, не стал веселым и счастливым, но в нем перестали ругаться.
    — Ваши сыновья хотят, чтобы избрали мистера Бетьюна? — спросом я Изабель Бетьюн.
    — Они только ворчат. Из них слова не вытянешь. — Она шмытнула носом и вытерла пальцами глаза. — Пол думает, что он легко бы одолел Оринду. Но Джордж Джулиард, говорит он, это другое дело. Ох! Я забыла, что вы его сын!
    Мне нельзя откровенно разговаривать с вами. Пол разозлится.
    — Не говорите ему.
    — Не скажу... Вы не хотите выпить"? — Она покосилась на «Спящего дракона». — Бренди?
    Я покачал головой, но она настаивала, что ей надо выпить для успокоения нервов, а одна она пить не будет. И я пошел с ней по площади и пил кока-колу, пока она потягивала двойную порцию «Реми Мартин» со льдом. Мы сидели за маленьким столиком в баре, заполненном в пятничный вечер парочками.
    У Изабель тряслись руки. Она оставила меня и пошла «привести себя в порядок». Вернулась с причесанными волосами, свежей губной помадой и напудренными веками. Она все еще сжимала в руке бумажную салфетку, но уже владела собой.
    Она заказала еще бренди. Я от кока-колы отказался.
    — Я не собираюсь возвращаться в ратушу, — объявила она. — Пойду домой пешком. Это не так далеко.
    Когда она взяла вновь наполненный бокал, лед все-таки стучал и вздрагивал в ее руке.
    — Могу я взять для вас такси? — спросил я. Она наклонилась вперед и положила свою руку на мою.
    — Вы милый мальчик, — прошептала она, — кто бы ни был ваш отец.
    Знакомая яркая вспышка и шипение перекручиваемой пленки. В нескольких футах от нас стоял другой Рудд. Бобби Ушер собственной персоной. Он ухмылялся и мегаваттами излучал злобность своей натуры.
    Изабель Бетьюн в ярости вскочила на ноги, но Ушер Рудд быстро пронесся по проходу и скрылся за дверью раньше, чем она набрала воздуха и снова почти в слезах крикнула:
    — Ненавижу! Я убью его!
    Я попросил бармена вызвать по телефону такси.
    — Миссис Бетьюн еще должна за бренди.
    — Ох.
    — У меня нет денег, — сказала она. — Заплатите, дорогой, за меня.
    Я нащупал в карманах остатки денег, которые отец дал мне в Брайтоне, и отдал ей все.
    — Заплатите бармену за бренди. В моем возрасте еще не разрешено покупать алкоголь, и мне не нужны неприятности такого рода.
    Бармен и Изабель, разинув рты, завершили свои расчеты.

Глава 5

    Местный шахматный чемпион, приглашенный в качестве рефери, принес для регулирования раундов часы, свистом сообщавшие о времени. Шахматист установил свои правила. Он определил, что каждый кандидат по очереди отвечает на заданные вопросы. На ответ отводится максимум пять минут.
    После этого часы свистком объявляют об истечении положенного срока.
    Правил вроде бы придерживались. Главным образом потому, что оба кандидата знали, как надо говорить. У меня больше не вызывала удивления способность отца возбуждать, забавлять и убеждать. Но я почему-то ожидал, что Пол Бетьюн будет напыщенным и недобрым, каким он казался, судя по отношению к жене. А он, вопреки моим предположениям, высказывался с суховатым юмором и давал хорошо подготовленные ответы на вопросы. Только потом у меня мелькнула мысль, не выучил ли он лучшие фразы наизусть и не произносил ли их прежде.
    Ратуша была полна. Места, которые Полли отвела для меня и Изабель Бетьюн, теперь занимали мэр и его жена. Радуясь, что мне больше не надо улыбаться и быть ужасно милым, я стоял у двери и наблюдал, как волны оживления и согласия или возмущения пробегали по лицам собравшихся. Во всяком случае, они слушают и очевидно, что заинтересованы, подумал я.
    В тот вечер не могло быть победителя. Выиграли оба. Каждому аплодировали, и каждый уходил, окруженный слушателями.
    Оринда несколько раз похлопала Бетьюну. Леонард Китченс будто навсегда спрятал руки в карманах. Продолговатое лицо драгоценной Полли сияло добротой и радостью. А веснушчатый Бэзил Рудд, улыбаясь, становился еще больше похож на своего мерзкого кузена. Никто не вытащил оружия. Отец и Пол Бетьюн пожали друг другу руки. Словно звезды театра, они последними покинули сцену. Каждый окруженный толпой работающих языками спутников. Все хотели что-то сказать, ответить на вопросы, прояснить свою мысль. Отец откровенно наслаждался. И снова, когда мы возвращались в штаб-квартиру, его настроение парило в небесах, будто шар, наполненный гелием.
    — Будет быстрее, если мы пойдем прямо через площадь, — запротестовал отец, когда я пытался убедить его свернуть в крытую галерею. — Почему ты хочешь, чтобы мы шли по двум сторонам треугольника, а не по одной, ты же математик?
    — Пули, — пояснил я.
    — Бог мой. — Он остановился как вкопанный. — Но никто же не будет повторять попытку!
    — Ты и в первый раз говорил, что никто не будет. Но кто-то пытался.
    — Мы же точно не знаем.
    — А пробка картера?
    Он покачал головой, будто вообще-то не веря, но больше не возражал против крытой галереи. Отец, по-моему, не заметил, что я шел между ним и хорошо освещенной открытой площадью.
    Ему хотелось поговорить о дебатах. И еще ему хотелось знать, почему я пропустил половину их и где был. Я рассказал о бедах Изабель. Но тотчас почувствовал, что ему с трудом удается переключить разум, а на языке все еще темы, завоеванные и проигранные неверному мужу леди.
    — Знаешь, он убежденный человек. Я не могу отрицать его права на свою политику.
    — Мне отвратительны ваши высказывания, но я буду до смерти защищать ваше право выражать их, — заметил я.
    — Чушь. Не говори мне, что эти прописные истины не пустые слова.
    — Пригнись, — попросил я. — Ты слишком заметен на фоне неба.
    Он опять остановился. Мы как раз вышли из галереи и миновали тускло освещенную витрину перед окном в эркере. Наконец — благотворительная лавка и потом дверь штаб-квартиры партии.
    — Ты не представляешь, что это такое — держать в руках публику.
    — Не представляю. — Никто особенно не ценит победителей на неперспективных лошадях, а я никогда не выигрывал на фаворитах. Мы вступили на порог штаб-квартиры. Драгоценная Полли ждала нас.
    — Где вы пропадали? Вы ушли раньше меня! — озадаченно воскликнула она.
    — У мальчика, — отец показал на меня, будто нас окружало еще несколько мальчиков, — у Бенедикта, моего сына, навязчивая идея, что кто-то пытается найти способ насильственно положить конец моей кампании, если не жизни. Драгоценная Полли, скажите ему, что я до конца воспользуюсь шансом и не хочу, чтобы он снова рисковал своей шкурой, защищая мою.
    — Драгоценная Полли, — возразил я, и она счастливо с нежностью улыбнулась, — похоже, что это единственный отец, какой у меня есть. Убедите его дать мне реальную работу на этих выборах. Убедите его, что ему нужен постоянный телохранитель. Убедите его позволить мне заботиться о его безопасности.
    — Мне не нужен телохранитель, — не согласился отец. — Мне нужно, чтобы ты был моим социальным капиталом. Изабель Бетьюн бесполезна для Пола.
    А у тебя потрясающий дар, признаюсь, я его не ожидал. Ты заставляешь людей говорить с тобой. Посмотри на Изабель Бетьюн! Посмотри на Кристэл Харлей!
    Мне она не сказала ни слова, а с тобой готова болтать сколько угодно. Посмотри на миссис Китченс, которая просто вливает тебе в уши информацию.
    — Вы такой юный, — улыбаясь, кивнула Полли, — и вы никому не угрожаете. Людям нужно выговориться, а с вами это безопасно.
    — А как насчет Оринды? — задумчиво протянул я. — На обеде она повернулась ко мне спиной и не сказала ни слова.
    — Я дам вам Оринду. — Полли засмеялась и хлопнула в ладоши. — Я снова это устрою.
    — Только наедине, — добавил я. — Я могу с ней поговорить, только если она будет одна. Но Анонимный Любовник не оставляет ее ни на минуту.
    — Кто?
    — А.Л. Уайверн.
    — Анонимный Любовник! — воскликнула Полли. — Очаровательно. По-моему, на самом деле его имя Алдерни. Он играет в гольф. Обычно он играл в гольф с Деннисом.
    Она ловко передвигалась по кабинету, чувствуя себя в офисе как дома.
    Поставила кружки и готовила кофе. Я не мог точнее, чем с разбросом в десять лет, определить ее возраст. По-моему, между сорока и пятьюдесятью, но я понимал, что могу ошибаться. У нее опять была малиновая губная помада, не подходящая на этот раз к зеленому жакету и коричневатой твидовой юбке, слишком тяжелой для августа. В темных чулках и «удобных» туфлях она вроде бы должна быть неуклюжей. Но каким-то образом она выглядела парадоксально грациозной, словно когда-то была танцовщицей. На длинных умелых пальцах она не носила колец. А из украшений я заметил столько одну скромную нитку жемчуга. Первый раз увидев Полли, человек мог испытать ней жалость, но это была бы большая ошибка. В ней жило внутреннее предназначение — нести добро.
    И она без смущения носила старомодную, консервативную одежду. Она была... я искал слово безмятежной.
    — Не вижу вреда, если Бенедикт официально примет на себя наблюдение за вами, — говорила она, наливая кипяток на кофейные гранулы. — Ведь он до сих пор совсем неплохо выполнял эту работу. Сегодня Мервин весь вечер в ратуше ворчит, что ему проходится искать запирающийся гараж, потому что так захотел Бенедикт. Он говорит, что ему не нравится, когда Бенедикт отдает ему приказы.
    — Это было предложение, а не приказ, — возразил отец.
    — Мервин воспринял это как приказ, для него это и был приказ. Он обижен влиянием на вас Бенедикта. Мервину нравится опекать самому.
    — Бен здесь всего два дня, — удивился отец.
    — Достаточно и десяти минут, — улыбнулась Полли. — Вы, Джордж, блестящий политик высокого уровня. Зато ваш сын способен видеть, что на уме у человека.
    Отец задумчиво разглядывал меня.
    — Он уже сейчас видит многое, — продолжала Полли, — а ему нет и восемнадцати. Подождите лет десять, еще не то будет. Вы привезли его сюда, чтобы вызвать у публики доверие, доказать, что у вас есть сын, что вы не холостяк. А полнилось, что вы открыли в нем качества, о которых не подозревали. Так воспользуйтесь этим достоинством, Джордж.
    Она размешала в кружках черный кофе и подвинула его нам. Отец вытащил из кармана маленький пакетик, рассеянно высыпал в кофе сахар и размешал его.
    — Джордж? — обратилась к нему Полли. Он открыл рот, чтобы ответить, но не успел вымолвить слова, как зазвонил телефон. Я сидел ближе всех и поднял трубку.
    — Джулиард? — произнес голос.
    — Бенедикт. Вам нужен отец? Он здесь.
    — Нет. Мне нужны вы. Вы знаете, кто говорит?
    — Фостер Фордэм, — ответил я.
    — Верно. Вы догадались, из чего была сделана затычка для картера?
    — Из чего-то такого, что расплавится, когда масса как следует разогреется.
    — Я охладил масло и профильтровал его, — он засмеялся. — В нем было столько крупинок воска, что могла получиться хорошая толстая затычка. В нем также были нити хлопка, вероятно, от фитиля свечи. А сейчас разрешите мне поговорить с вашим отцом.
    Я передал трубку отцу и слышал только здешнюю половину длинной дискуссии, которая в основном крутилась возле того, стоит или нет сообщать о диверсии в полицию. Насколько отец знал, после ружейного выстрела дело дальнейшего развития не получило. И он считал (это мнение и победило), что его другу Фостеру следует написать отчет о том, что он сделал и что обнаружил. А отец потом передаст копию отчета парням в синем (полиции) в качестве меры предосторожности. Полли и я слушали обрывки разговора.
    — У них не хватит людей для наблюдения... Они не хотят этого делать... Невозможно уберечься от убийцы-маньяка... да... — Отец покосился в мою сторону. — ...но он слишком молодой... ладно... договорились. — Он осторожно положил трубку, задумчиво вздохнул и сказал:
    — Фостер Фордам напишет отчет для полиции. Бен будет нянчить меня, используя все свои способности. А Мервину придется с этим смириться. И еще, драгоценная Полли, я собираюсь отказаться от завтрашнего хождения от двери к двери и поехать туда, где меня никто не ждет. На одной из стен висел огромный календарь встреч с избирателями, где все дни были отмечены яркими квадратами. В основу каждого квадрата Кристэл положила планы отца на ближайшее время. Любой вошедший мог видеть, что будет делать кандидат каждый следующий день.
    Программа начиналась с прошлого вторника: «Кандидат приезжает», «Знакомство с офисом». Расписание среды — «Объезд избирательного округа», было зачеркнуто, а вместо него написано: «Доставка сына из Брайтона» и ниже "Обед в «Спящем драконе». Но «Выстрел по пути домой» в программе не значился.
    Встречи в Куиндле и посещение детского центра намечались на четверг.
    Хождение от двери к двери и дебаты в ратуше — на пятницу.
    То же самое в основном предстояло и дальше. Если бы я не был заинтересован, скажем, попытаться предотвратить серьезные и опасные покушения на кандидата, то уже задолго до дня выборов страдал бы от сильного растяжения мышц, управляющих улыбкой.
    Как он может это выдерживать, удивлялся я. Как он может наслаждаться этим? А он явно наслаждался.
    — Завтра, — сообщил он, довольный своей идеей, — мы поедем на скачки в графство Дорсет. Завтра день для Бена. Мы поедем на скачки.
    Моя первая реакция — радость, и отец ее заметил. Но почти моментально, наступая на пятки радости, пришло что-то вроде опустошенности. Ведь я не мог надеяться, что приму участие в скачках. А вместо этого мне предстояло провести вторую половину дня словно в ссылке, вопреки заповеди завидуя ослу и быку соседа. И его участию в стипль-чезе любителей. Но, по-моему, я позволил проявиться только радости.
    — Мы поедем в «рейнджровере», — решительно проговорил отец, радуясь своему плану. — И Полли поедет с нами, не правда ли, Полли?
    Полли сказала, что с удовольствием. Неужели Полли солгала? Мы без помех допили кофе. Отец наконец успокоился, чего-то достигнув в течение этой странной недели. Полли вышла через кабинет, выходивший на стоянку, чтобы забрать свою машину и ехать домой. Как я узнал, ее дом находился где-то в лесу за городом. А отец и я, ради безопасности закрыв все двери на засовы, поднялись по ступеням маленькой лестницы и проспали до утра субботы. Никто нас не побеспокоил.
    Мервин был сильно раздосадован и отвел душу на кнопке звонка, приехав во время завтрака. И конечно, он пессимистично воспринял изменение в расписании. Разве может Джордж надеяться получить место, которое переходит от партии к партии, если он пренебрегает делом первостепенной важности? Надо ходить от двери к двери и убеждать избирателей. А скачки графства Дорсет грех из грехов, ведь они проходят вне избирательного округа Хупуэстерн.
    Ничего, успокаивал его отец. Многие избиратели Хупуэстерна, которые ездят на скачки, одобрят его решение.
    Убедить Мервина не удалось, и он мрачно заткнулся на полчаса. Но день продолжался, и он решил спасти последние крохи загубленной, на его взгляд, возможности убеждать избирателей в лучшее время уик-энда. Мервин засел за телефон. В результате мы получили приглашение на ленч от распорядителей скачек и нас засыпали другими полезными предложениями. Мервин знал, казалось, всех влиятельных людей графства. Конечно, в перемене программы он винил меня, и, наверно, не без основания. Если бы все шло так, как он хотел, то он бы с удовольствием танцевал на публике в пользу Оринды и прятался за кулисами в ее присутствии. Как бы Мервин поступил с А. Л. Уайверном, я так и не сумел придумать. Но, вероятно, он бы нашел способ использовать загадочную тень. Ведь Анонимный Любовник был еще и лучшим другом покойного Денниса Нэгла. Ведь они играли в гольф.
    Разочарование Мервина в кандидате, даже если отбросить злую волю, уже достаточно плохо. По его жизненным понятиям, добиться успеха — это значит продвинуть кандидата в парламент. А если проиграть, то отстать от победителя на минимум полученных голосов. Мервину, естественно, не хотелось портить собственную репутацию, споткнувшись на Джулиардах, отце и сыне.
    Напряженная атмосфера в офисе просветлела от неожиданного визита женщины, управлявшей благотворительной лавкой за соседней дверью. Она и Мервин давно знали друг друга. Леди объяснила свой нынешний визит тем, что ее очаровал новый кандидат. Она видит, как мы входим и выходим, и ей захотелось пожать руку Джорджу. И ей говорили, что сын у него очень милый мальчик. Вот она и подумала, не хотим ли мы попробовать домашний яблочный пирог.
    И женщина поставила свое подношение на письменный стол отца.
    — Очень любезно с вашей стороны, Эми, — в своей обычной манере поблагодарил ее Мервин. И я понял, что он не только долгие годы знал свою соседку, но и все это время, видимо, недооценивал ее.
    Эми принадлежала к тем людям, которых легко недооценить. Скромная, непритязательная вдова (как сказала Полли) средних лет. Она принимала дары доброхотов (барахло, которое не знали, куда девать), приводила его чуть-чуть в порядок и продавала в лавке. Эми никогда не запускала руку в вырученную сумму и полностью передавала ее в благотворительный комитет, который поддерживал ее. Эми была мягкая, честная, туповатая, а еще добрая и болтливая. Вся жизнь Эми — один незапятнанный день, подумал я.
    Мы легко пропустили мимо ушей непрерывный поток слов, но в какой-то момент она буквально захватила наше внимание.
    — В среду вечером кто-то разбит филенку стерта в окне, II мне пришлось повозится, чтобы вставили новое.
    Потом она чересчур длинно рассказывала, как ей удалось это сделать.
    — Знаете, — продолжала она, — зашел полицейский и спросил, разбито ли стекло ружейной пулей, но я ответила, конечно, нет. Я утром, когда прихожу, первым делом протираю пол, потому что, конечно, я здесь не живу. Вы можете жить наверху, потому что в вашей секции все есть. А в лавке только ванная и еще маленькая комнатка, которую я использую как кладовку. Правда, иногда я разрешаю там спать бездомному человеку в трудных обстоятельствах.
    Кстати, конечно, я не нашла пулю. Я так и сказала полицейскому, его зовут Джо, а мать его водит школьный автобус. Он пришел и все осмотрел и сделают одну или две записи у себя в блокноте. Я видела в газете, что ружье не нашли и что, может быть, кто-то стрелял в мистера Джулиарда. В эти дни вы никогда не чествуете себя в безопасности, правда? И только сейчас, когда я старта перетряхивать от пыли всякую всячину, которую я не могу никому продать, я наткнулась на эту штуковину. Я вытащила ее и думаю, не ее ли искал Джо, и как вы думаете, должна ли я сказать ему о ней?
    Эми погрузила руку в карман своего желтовато-коричневого унылого кардигана и положила на стол рядом с яблочным пирогом сплющенный кусочек металла, который, несомненно, на высокой скорости вылетел из ружья 22-го калибра.
    — По-моему, — осторожно подбирая слова, начал отец, — надо сказать вашему другу Джо, чья мать водит школьный автобус, что вы нашли маленький комок металла, застрявший во всякой всячине.
    — Вы серьезно?
    — Да, вполне серьезно.
    Эми взяла пулю, сощурившись, поглядела на нее и протерла краем кардигана. Это уж слишком для оставшихся отпечатков пальцев, подумал я.
    — Ладно, — бодро согласилась Эми, пряча пулю в карман, будто награду. — Я не сомневалась, что вы знаете, как мне с ней поступить.
    Она пригласила отца посмотреть ее лавку, но он смалодушничал и послал меня. Так я очутился в лавке и стоял, вытаращив глаза на шестифутовую безобразную трость и на плетеную вешалку со всякой всячиной, находившуюся недалеко от окна и остановившую полет кусочка металла.
    — Я теперь называю ее etagere[6], — печально проговорила она, показывая на вешалку. — Но все равно никто не хочет ее купить.
    Не думаю, чтобы вы?..
    — Нет, — отказался я. Мне были не нужны ни серебряные ложки, ни детские игрушки, ни поношенные платья, аккуратные и чистые, подготовленные для продажи.
    Я вывел «рейнджровер» из безопасного убежища, забрал отца и (следуя нелюбезным указаниям Мервина) нашел в лесу неожиданно великолепный дом Полли. Всю дорогу до ипподрома она провела на заднем сиденье, с юмором пересказывая содержание нескольких телефонных звонков, которые успела сделать.
    Одних убеждала, других заманивала, как осла морковкой.
    — Мистер Анонимный Любовник Уайверн, — рассказывала она, — в последнюю минуту получил очаровательное приглашение поиграть в гольф на самой престижной в графстве встрече любителей. Ему надо было быть айсбергом, чтобы отказаться. И он вместе со своими драгоценными клюшками должен туда поехать. Таким образом, мы убрали его с дороги.
    — Как вам удалось? — восхищенно спросил отец.
    — Взаимная выгода, — туманно объяснила она. — И вскоре после этого Оринда получила приглашение на скачки в ложу распорядителей:
    — Туда, куда мы едем! — воскликнул отец.
    — Неужели! — поддразнила его Полли. — Бенедикт, — переключилась она на меня, — я даю вам Оринду без любовника, так что не теряйте времени даром.
    — Но что он может сделать? — запротестовал отец.
    — Он знает, — возразила Полли. — Не могу вам сказать, как он это сделает, но верьте, Джордж, своему сыну. — Полли опять повернулась ко мне.
    — Оринде плевать на скачки. Но сегодня она поедет туда, потому что там самая лучшая приманка для сноба — герцог. Он — один из распорядителей. Вам придется соперничать с ним. Думаете, справитесь?
    — Не знаю, — почти беспомощно пробормотал я. Прямолинейный язык Полли всегда обескураживал меня, хотя ежедневные отвратительные разговоры в конюшне проходили мимо ушей.
    — Попытайтесь, — напутствовала она меня.
    Когда мы вошли в комнату, предназначенную для ленча, Оринда уже наслаждалась коктейлем из омаров с нарезанным кубиками огурцом. Наше появление привело ее в ярость, но она мало что могла сделать, только если поперхнуться. Герцог, сидевший рядом, деликатно похлопал ее по спине. Она выпила вина, чтобы прийти в себя.
    Герцог поднялся и с видом заговорщика поцеловал Полли в щеку. Оринда вздрогнула и дернулась, как рыба на крючке.
    На ней был белый полотняный костюм с зеленым шелковым шарфом, развевавшимся из-под черной сумки из кожи ящерицы. Сумку она повесила на спинку стула. Холеная, с гладкой кожей, она легко затмевала любую женщину в комнате. Особенно Полли, которая одевалась так, будто сомневалась, куда ее занесет и какой будет погода.
    Отец пожал всем по очереди руки. Очевидная внутренняя сила заставляла каждого обратить на него внимание, хотя в комнате было много могущественных мужчин. Оринда не сумела скрыть ненависти.
    — Мой сын Бенедикт, — говорил он, представляя меня. Но они не отрывали взглядов от отца, почти не замечая сына.
    — Могло быть, что я встречал вас раньше? — неуверенно спросил герцог. — Вы не участвовали в скачках, соперничая с моим сыном Эдвардом?
    — Да, сэр. В Таучестере на прошлую Пасху. Он победил.
    — Вы пришли третьим! — Герцог, вспомнив, улыбнулся. — Это был день рождения Эдди. Мы устроили импровизированную вечеринку, чтобы отпраздновать. Вы там были.
    — Да, сэр.
    — Ничего нет равного скачкам, правда? Эдди говорит, это лучшее из всего, что есть на земле.
    Отец резко взглянул на меня.
    — Самое лучшее, — подтвердил я.
    — Согласитесь, — герцог обратился к отцу, — что для молодых людей это должно быть только хобби. Любитель не зарабатывает на жизнь. Лучшие любители обычно способны победить профессионалов, но по некоторым причинам в наши дни такого почти не случается. Эдди нужно работать. Любители не могут вечно ездить верхом. Надеюсь, ваш Бенедикт это понимает. Эдди говорит, что Бенедикт хороший парень. Садитесь, мистер Джулиард. Сегодня отличный ленч.
    Он усадил отца рядом с собой, а по другую сторону возле него сидела Оринда. Для нее праздничный день сменился сумерками, хотя солнце продолжало ярко светить. Она оттолкнула недоеденный коктейль из омаров, словно больше не чувствовала его вкуса. И ей с трудом удавалось справляться с окаменевшими мышцами лица, чтобы улыбаться хозяину.
    Полный, лет шестидесяти, герцог выглядел скорее энергичным, чем патриархальным. Бизнесмен, богатый житейской мудростью, он управлял скачками как директор, а не как номинальный председатель. Его сын, Эдди, сам хороший парень, как-то указал, что завидует мне — у меня есть время на скачки. Его отец настаивал, чтобы он зарабатывал на жизнь. Ну, печально подумал я, Вивиан Дэрридж и мой отец уравняли нас. Но отец Эдди хотя бы владел лошадьми, на которых сын мог участвовать в скачках, а у моего лошадей не было. Полли и я сидели за длинным обеденным столом на несколько человек дальше и напротив испытывавшей неловкость Оринды. Мы мирно ели коктейль из омаров с огурцом, ленч был и правда, как сказал герцог, отличный. Хотя я бы предпочел пиццу с салями, в особенности теперь, когда мне пришлось отказаться от полуголодной диеты.
    Затем последовало следующее блюдо, что-то вроде цыпленка в карри.
    Когда подошло время первого заезда, герцог посмотрел на часы и сказал отцу, что как распорядитель скачек он (герцог) должен сейчас покинуть компанию для того, чтобы выполнить свои обязанности. Будто невзначай он заметил выражение лица Оринды, близкое к панике. Еще бы, она оставалась без буферной зоны между собой и чудовищем-узурпатором ее права. Но герцог нашел бесспорное и явно только что пришедшее на ум решение.
    Стрельнув взглядом в Полли, которая выглядела совершенно незаинтересованной, герцог ласково обратился к Оринде:
    — Миссис Нэгл, я искренне озабочен, чтобы вы получили удовольствие и оценили великолепие стипль-чеза. И поскольку мне придется отлучаться и заниматься делами, я не сумею придумать ничего лучше, чем доверить вас юному Бенедикту. Несмотря на свой возраст, он знает о скачках все, и доведет вас повсюду, и покажет вам то, что вы захотите увидеть. А потом мы все встретимся здесь, скажем, после второго заезда. Итак, Бенедикт, — он громко обратился ко мне, — будьте хорошим парнем и проводите миссис Нэгл вниз, к парадному кругу, чтобы она могла увидеть лошадей, когда их будут выводить.
    Посмотрите вместе с ней заезд. Отвечайте на ее вопросы. Хорошо?
    — Да, сэр, — тихо пролепетал я. А герцог благосклонно кивнул и фактически толкнул Оринду в мои объятия. Я почувствовал, как она напряглась и хочет отказаться, но герцог непреклонно направился к двери, словно давая понять, что нет никакой возможности изменить его планы. Следуя за белым полотняным костюмом к наружной галерее, я оглянулся и перехватил недоумевающий взгляд отца и широкую улыбку Полли.
    Оринда промаршировала по галерее, спустилась по лестнице и вышла на открытый воздух. Там она остановилась как вкопанная и воскликнула:
    — Это нелепо!
    — Да, — согласился я.
    — Что вы имеете в виду под своим «да»?
    — Я имел в виду, что вы не собираетесь меня слушать, потому что ненавидите моего отца. Хотя, если подумать, то беспричинно. Правда, у меня, наверно, тоже было бы такое же чувство. Поэтому, если вы хотите, я оставлю вас здесь, а сам пойду смотреть лошадей, чего, откровенно говоря, мне очень хочется.
    — По возрасту я могла бы быть вашей матерью, — раздраженно и непоследовательно выпалила она.
    — Вполне, — вырвалось у меня. Едва ли тактично.
    — Предполагалось, вы скажете: «Ну что вы...» Или что-нибудь еще в этом роде, — несмотря на нервозность, засмеялась она.
    — Простите.
    — Мервин говорит, что вам только семнадцать.
    — Через две недели мне будет восемнадцать.
    — Что мне делать, если вы бросите меня здесь?
    — Я не хочу вас бросать, — возразил я. — Но если вы предпочитаете, чтобы я исчез, то там за углом парадный круг, где будут перед заездом проводить лошадей, чтобы каждый мог видеть, на кого он ставит свои деньги.
    — А что, если я тоже хочу играть?
    — У букмекеров или на тотализаторе?
    — Кто должен победить?
    — Если бы я знал, если бы кто-нибудь знал, я бы стал богатым. — Я улыбнулся с искренним добродушием.
    — И если бы вы стали богатым?
    — Я бы купил конюшню с лошадьми и участвовал бы на них в скачках.
    Я не ожидал вопроса. И ответ, который дал ей, пришел прямо от ребяческой честности. Я еще не привык быть взрослым. Мой разум, как и голос, как и координация движений, мог вдруг обескураживающе помолодеть и вернуться иногда к пятнадцати, а во сне даже к тринадцати годам. Сегодня я мог спускаться на лыжах с крутых склонов и уверенно делать резкие повороты.
    Завтра я падал на первом же изгибе лыжни. Иногда в галопе я двигаются в полной гармонии с лошадью. Потом у меня вдруг деревенели руки и ноги. Только стрелял я всегда, или почти всегда, хорошо и попадал со ста ярдов во внутренний двухдюймовый круг или в яблочко.
    — Я буду благодарна, если вы сможете проводить меня к парадному кругу, — с формальной вежливостью проговорила Оринда.
    Я кивнул, будто она и не пошла на уступку, и тотчас повел ее туда, где лошади медленно тащились по кругу. Сияние солнца на их шкурах, запахи и звуки захлестнули меня. Последние четыре дня укрепили во мне такое острое чувство потери, что я предпочел бы быть в любой точке земли, только не на скачках.
    — Что случитесь? — спросила Оринда.
    — Ничего.
    — Неправда.
    — Это не имеет значения.
    Она дала зеленый свет тому, что я хотел сказать ей. Но я, к несчастью, уклонился от откровенного разговора, потому что не ожидал такого чувства жестокой безнадежности. Словно из ссылки, словно отгороженный стеклянным барьером, я смотрел на жизнь, которую отец не принимал.
    Я нашел для нас место у самой загородки парадного крута и дал ей программу заездов. Свою она оставила наверху. Ей понадобились очки, Оринда достала их из сумки, чтобы читать мелкий шрифт и различать участников по номерам на чепраках.
    — Что означают эти цифры? — спросила она, показывая ногтем на колонки цифр в программе. — Для меня это сплошная галиматья.
    — Они говорят вам, сколько лошади лет и какой вес она несет на себе во время скачки. Эти совсем мелкие цифры рассказывают о результатах последних соревнований, в которых участвовала лошадь. "П" означает падение, то есть лошадь упала, а "С" — сошла, то есть не дошла до финиша.
    — Ох. — Она изучала программу и вслух читала условия участия в первом заезде, скачка для новичков на две с половиной мили с барьерами.
    — Первыми скачут четырехлетки и старше, которые с начала сезона не побеждали... Но если они побеждали в скачках с барьерами с начала сезона, им придется нести семь фунтов пенальти.
    — Что такое семь фунтов пенальти? — Она недовольно посмотрела на меня.
    — Добавочный вес. Что-то вроде штрафа. Чаще всего это тонкие плоские полоски свинца. Их кладут для веса в карманы утяжеляющей подложки. Ее помещают на спину лошади под номер на чепраке и под седло. — Я объяснил, что и вес жокея должен соответствовать положенной нагрузке лошади. — Сначала он должен взвеситься, а потом уже участвовать в заезде.
    — Да, да, я не абсолютно неграмотная.
    — Простите.
    — В этом заезде только одна лошадь несет семь фунтов пенальти, после изучения программы объявила она. — Эта лошадь выиграет?
    — Может, если она очень хорошая.
    — Почти в каждом заезде есть лошадь, которая несет штрафной вес, если недавно выигрывала. — Оринда листала страницы программы, заглядывая вперед.
    — М-м-м.
    — Какой самый тяжелый штрафной вес можно получить?
    — По-моему, вряд ли установлен лимит, — ответил я. — Но практически десять фунтов пенальти — это самое большое, что может достаться лошади.
    Если ее нагрузить весом больше десяти фунтов, то она определенно не победит, и тренер не станет ее выставлять.
    — Но с десятью фунтами пенальти можно победить?
    — Да, такое бывает.
    — Часто?
    — Это зависит от того, насколько сильна лошадь.
    Оринда спрятала очки и потребовала, чтобы я повел ее в тотализатор.
    Она поставила на лошадь, которая победила в первый день сезона и заработала дополнительно семь фунтов свинца на спину.
    — Должно быть, это самая лучшая, — решила она.
    Почти такая же высокая, как я, Оринда шла на шаг впереди, будто для нее естественно иметь эскорт, следующий за ее шлейфом. Она привыкла, что на нее все смотрят. И я заметил, что ее туалет вызывает восхищение, хотя он больше подходил бы для Аскота[7], чем для сельских соревнований в деревенской глуши Дорсета, далекого от светской жизни.
    Мы стояли на ступенях большой трибуны и следили за первым заездом.
    Выбранная Ориндой лошадь пришла четвертой.
    — И что теперь? — спросила она.
    — Все повторится снова.
    — И вам это не наскучит?
    — Нет.
    Она порвала билет тотализатора и, как закаленный неудачник, пустила клочки парить на ветру, приближаясь к земле.
    — Мне не кажется это очень интересным. — Точно хозяйка гостей, она окинула взглядом людей, изучавших программу. — А что вы делаете, если пойдет дождь?
    Самый простой ответ — «мокнем под дождем» — но он едва бы ей понравился.
    — Для людей приезжать и смотреть на лошадей все равно, что азартная игра. Я имею в виду, что лошади великолепны, — пояснил я. Она с жалостью поглядела на меня и сказала, что после следующего заезда вернется в ложу распорядителей, поблагодарит герцога за гостеприимство и потом уедет. Она не понимает, почему прыжки лошадей так всех зачаровывают.
    — Я не понимаю, почему политика так зачаровывает моего отца, — заметил я, — она сейчас для него вся жизнь.
    Мы пошли к парадному кругу, где уже начали появляться лошади, участвующие во втором заезде. Оринда резко остановилась на середине шага и с откровенной враждебностью уставилась на меня.
    — Ваш отец, — злобно начала она, точно откусывая каждое слово и хрустя им, как осколком стекла, — украл мою цель жизни. Это я должна была представлять Хупуэстерн в парламенте. Это я должна была бороться на выборах. И я бы на них победила. А это больше, чем сможет сделать ваш отец при всей его мужской привлекательности.
    — Он не знал о вашем существовании, — возразил я. — Центр партии в Вестминстере послал его сюда бороться на дополнительных выборах и, если сможет, победить. Он не собирался вытеснять лично вас.
    — Откуда вы знаете? — фыркнула она.
    — Он говорил мне. С последней среды, когда он привез меня сюда как витрину, отец прочитал мне краткий курс политграмоты. Он с уважением относится к вашим чувствам. И, конечно, если бы вы были на его стороне и если бы благодаря этому он был избран, то, может быть, вы сумели бы быть в его команде такой же значительной фигурой, какой вы были с мистером Нэглом.
    — Вы ребенок, — вздохнула она.
    — Да... простите. Но здесь все говорят, как вы потрясающе умеете работать с избирателями.
    Она ничего не сказала. Просто начала, облокотившись на изгородь парадного круга, снова изучать программу.
    — Ваш отец хочет власти, минуту спустя проговорила она.
    — Да. — Я помолчал. — А вы хотите?
    — Конечно.
    Власть проходила перед нами в виде мускулистых крупов взрослых животных, выращенных специально для стипль-чеза. Способных на дистанции четыре с половиной мили развивать скорость до тридцати миль в час и даже больше. Это расстояние и скорость открывают дорогу на Большие национальные скачки. Ни одно животное на земле не может быть лучше скаковой лошади в смысле выносливости и скорости. Такая власть... такая власть — это для меня. Власть быть в гармонии с лошадью, вести ее, преодолевать с ней препятствия. Ох, милостивый боже, дай мне эту власть.
    — Ушер Рудд, — начала Оринда, — вы знаете, о ком я говорю?
    — Да — Ушер Рудд сказал моему другу, Алдерни Уайверну... м-м-м, вы знаете, кто Алдерни Уайверн?
    — Да.
    — Ушер Рудд говорит, что Джордж Джулиард не только лжет, заявляя, что вы его законный сын, но он держит вас как своего кэтэмайта.
    — Кого? — Если вопрос прозвучал недоуменно, то потому, что я ничего не понял. — Что такое кэт и майт?
    — Вы не знаете, что это значит?
    — Нет.
    — Кэтэмайт — это мальчик... мальчик-проститутка, мальчик — любовник мужчины.
    Я не так возмутился, как удивился. И даже расхохотался.
    — Ушер Рудд, — предупреждающе продолжала Оринда, — неутомимый грязекопатель. Не относитесь к нему беспечно.
    — Но, по-моему, цель его шантажа — Пол Бетьюн.
    — Цель его шантажа — каждый, — отчеканила Оринда. — Он сочиняет лживые обвинения. Ему нравится топтать людей. Если удается, он делает это за деньги. Если денег не дадут, он сделает это ради удовольствия. Он отрывает крылья у бабочек. А вы законный сын Джорджа Джулиарда?
    — Я похож на него, немного.
    Она кивнула.
    — И он женился на моей матери... на глазах множества свидетелей (не одобрявших их брак, но это не имеет значения).
    Новость вроде бы ей не понравилась.
    — Наверно, вы бы предпочли, чтобы Ушер Рудд был прав? — заметил я.
    — Тогда бы вы сумели избавиться от моего отца?
    — Алдерни Уайверн говорит, что для этого нужно большее, чем выдумки Ушера Рудда. Надо найти сильный противовес.
    В голосе Оринды слышалась горечь. Хотя Полли рассчитывала на мою способность понимать несчастных и утешать их, сейчас я совсем заблудился в лабиринте непримиримой обиды Оринды на моего отца.
    — Кто-то стрелял в него, — заметил я.
    — Еще одна ложь, — покачала она головой.
    — Я был там, — запротестовал я.
    — Алдерни тоже был, — возразила она. — Он видел, что случилось.
    Джордж Джулиард споткнулся о камень, а кто-то из энтузиазма один раз выстрелил в воздух. А Джулиард заявил, будто кто-то стрелял в него! Полная чушь. Ради популярности он идет на все.
    Оринда никогда бы не полезла под машину и не отвинтила бы пробку картера, подумал я. Как бы осторожно ни действовал диверсант, масло могло бы вытечь прежде, чем он вставил в отверстие свечу. Даже если она знала, где и как отвинтить пробку, в моей голове никак не укладывалось машинное масло и платье Оринды. Такое трудно вообразить и после месяца хождения от двери к двери, убеждая избирателей отдать голос Джулиарду.
    Оринда не могла без очков прочесть программу скачек. Мне трудно было представить, как она целится и стреляет в выбранную мишень.
    Наверно, Оринда в некоторые моменты желала смерти моему отцу, но сама не могла бы убить его. Поэтому и не верила, что кто-то другой совершил такую попытку.
    Оринда, подумал я, не просила и никому не платила за то, чтобы ее избавили насильственно от моего отца. Ее ненависть имела пределы.
    Я повел ее через скаковой круг, чтобы мы могли смотреть второй заезд вблизи одного из препятствий. Мне хотелось, чтобы она по крайней мере почувствовала, какая скорость бывает на скачках. Ее острые высокие каблуки утопали в торфяном грунте. При каждом шаге ей приходилось вытаскивать их.
    Прогулка получилась тяжелой и Оринде явно не понравилась. Сегодня я не добился большого успеха, подавленно сознавал я.
    Правда, на нее произвели впечатление шум и энергия, с какими лошади весом в полтонны взмывали над барьером или сбивали верхние бревна большого потемневшего березового забора. Она, наверно, слышала, как жокеи кричали на животных и что-то друг другу. Видела, как вытягивались ноги в белых бриджах и как сверкало августовское солнце на ярком шелке спортивной формы. И неважно, хотела она меня знать или нет. Все равно Оринда совершенно неожиданно поняла, почему этот вид спорта очаровывает герцога и всех, кто собирается с силами и приезжает смотреть на скаковых лошадей.
    Когда лошади еще раз, взлетая и опускаясь, пронеслись мимо нас, устремляясь к прямой, ведущей к финишу, и когда воздух еще дрожал от их мощного движения, я сказал:
    — Я понимаю ваше состояние после того, как избирательный комитет оставил вас в стороне.
    — Вряд ли. Вы еще очень молоды. — В голосе ни капли доброты.
    — Вы потеряли то, чего больше всего хотели, — почти в отчаянии начал я. — И это невыносимо. Вы предвидели жизнь, когда каждый день приносит радость. Радость, которая будет наполнять вас и даст внутреннюю силу сделать реальными самые дорогие мечты. И у вас все отняли. Вам этого не полагается иметь, объяснили вам. Боль жжет, не переставая. Поверьте мне, я знаю.
    Оринда вытаращила на меня зеленые глаза.
    — И возраст тут не имеет значения, — продолжал я. — Такое чувство может быть и в шесть лет. Вы страстно хотите иметь пони, а его негде держать. И вам говорят, мол, нет смысла тратить время на такие пустяки. А я... — Я сглотнул и решил замолчать, но в этот раз обнаружил, что слова выскакивают и сквозь стиснутые зубы. — А я хотел этого. — Я протянул руку, показывая на забор из березовых бревен и на все пространство скачек. — Я хотел всего, что здесь. Я хотел быть жокеем с тех пор, как себя помню. Я рос, веря, что это будет моей жизнью. Я рос с горячей уверенностью в своем будущем. И... ну... на этой неделе у меня его отняли. Мне сказали, что я не могу жить так, как хочу. Мне сказали, что я не очень хороший наездник. У меня нет искры, чтобы быть таким жокеем, каким я мечтал быть. Отец говорит, что он заплатит за мое обучение в университете. Он говорит, что ездить верхом — пустая трата времени, если я не буду блестящим жокеем. И правда, ведь это не конец света... И пока сегодня не приехал сюда, я не понимал, как абсолютно ужасно жить без всего этого... Но мне не нравится стонать и кататься по земле. И если вы думаете, что надо быть в определенном возрасте, чтобы понять ваше состояние, то вы ошибаетесь.

Глава 6

    К тому времени, когда Оринда и я снова пересекли скаковой круг (ее каблуки еще сильнее увязали в земле) и добрались до ложи распорядителей, герцог снова куда-то исчез. Оринда наблюдала за третьим заездом с балкона, на который вела дверь из комнаты для ленча. Спиной ко мне. Знак, запрещающий начать разговор.
    Лошадь, которая несла семь фунтов пенальти, выиграла заезд. Оринда на нее не ставила.
    Вернулся герцог и, увидев ее, весь превратился в улыбку. Оринда очаровательно поблагодарила его за гостеприимство и уехала. Ни отцу, ни Полли, ни мне она не сказала ни слова, полностью игнорируя наше существование. А я пережил еще три заезда. Как мне хотелось быть меньше ростом, быть богатым и в последнюю очередь гениальным. Без этих очевидных преимуществ мне ничего не светит. И я впал в мрачность, будто от утраты волшебной сказки.
    Когда Полли пригласила нас зайти в дом, отец тут же согласился.
    — Бодрее, — скомандовал он, заметив мое упорное нерасположение к разговору. — Никто каждый раз не побеждает. Скажи что-нибудь. Ты молчишь уже несколько часов.
    — Ладно... Оринда сказала, что Ушер Рудд хочет узнать, может быть, я твой кэтэмайт.
    Отец захлебнулся джином, который ему налила Полли.
    — Что такое кэтэмайт? — спросила Полли. Но отец знал.
    — Ушер Рудд старается доказать, что я не твой сын. Если у тебя есть свидетельство о браке, положи его в банковский сейф.
    — И твое свидетельство о рождении. Где оно?
    — С моими вещами у миссис Уэллс.
    Отец нахмурился. Мои вещи еще так и не прибыли. Он попросил у Полли разрешения воспользоваться телефоном и позвонил моей бывшей хозяйке комнаты.
    — Она все упаковала, — сообщим он, — но транспортная контора, в которой я заказал доставку, еще не забрала вещи. В понедельник я займусь этим.
    — Мой велосипед в конюшне.
    До него вроде бы дошло, какой погром он устроил в моих надеждах. Но я ясно видел, он по-прежнему ждет, что, столкнувшись с реальностью, я повзрослею.
    — Забудь о нем.
    — Да.
    — Джордж, мальчик изо всех сил старается для вас, — вмешалась Полли, посмотрев сначала на меня, потом на отца.
    Оставив Полли дома, я повел «рейнджровер» в Хупуэстерн. Постепенно я начал осваивать эту тяжелую большую машину. Потом высадил родителя у церкви (следуя указаниям Мервина), где ему предстояло встретиться и поблагодарить маленькую армию активистов, работавших ради партии на него по всем разбросанным населенным пунктам избирательного округа. Активисты привели свои семьи и соседей, принесли чай, пиво, вино и печенье. Угощение должно было поддержать их энтузиазм и хорошее настроение отца, наполнявшего собравшихся энергией на следующие три недели.
    — Мой сын... Это мой сын, — снова и снова представлял он меня. А я пожимал руки и улыбался, улыбался, улыбался. Потом поболтал с пожилыми леди и поговорил с их мужьями о футболе, поражая своими знаниями.
    Мервин переходил от группы к группе с планами и списками. Эта ячейка будет ходить по домам завтра, эта — в понедельник. Листовки, плакаты, визиты... Нельзя оставить без внимания ни одного из семидесяти тысяч избирателей. Каждый должен помнить о ДЖУЛИАРДЕ. Еще три недели такого... Даже с пряной приправой вероятных новых нападений... Боже, какой кошмар...
    Но я сказал, что буду ему помогать... и я буду. Я съел шоколадный кекс. Все еще не пиццу. Когда они распрощались, я забрал «рейнджровер» с обочины дороги, где я его припарковал и мог быть почти уверен, что сегодня вечером никто не топтался возле него.
    — Всегда носите с собой коробку с порошком для мытья посуды, у которой на крышке дырочки, — наставлял меня по телефону Фостер Фордэм. — Поставив машину, насыпьте порошок тонкой линией на землю от передних колес к задним вдоль одной стороны. Если в ваше отсутствие кто-нибудь будет двигать транспортное средство или залезать под него, порошок сообщит вам об этом.
    Понятно?
    — Да. Спасибо.
    — Всегда тщательно включайте сигнализацию, на какое бы короткое время вы ни уходили. Отключать ее начинайте, подходя к машине, но на расстоянии.
    Я точно следовал его простым инструкциям, но наш фокусник с пробкой картера других трюков пока не придумал. И я благополучно доставил отца из церковного холла в штаб-квартиру с эркером, где он тут же вступил с Мервином в бесконечное обсуждение тактики. А я поставил автомобиль под замок и побежал в местную лавку, отпускавшую еду на дом. Наконец-то я получил пиццу.
    Мервин и отец рассеянно съели половину. Мервин стопками разложил десятки плакатиков и листовок, готовых к распространению. Когда я спросил, он ответил, да, конечно, ход дополнительных выборов безумно волнующее время, пик всей деловой жизни агента. И впереди еще финальный аккорд. На следующей неделе предстоит организовать фестиваль для сбора средств в фонд партии.
    Как жаль, что в этот раз в нем не будет участвовать Оринда...
    Я зевнул и затопал по узкой лестнице в спальню. Двери должны были запереть они. Ночью я проснулся от сильного запаха дыма. Дым. Я сел на кровати.
    Только инстинктивно я выпутал ноги из простыни и с силой потряс ничего не сознающий сверток на соседней постели.
    — Горим! — закричал я и прыгнул к полуоткрытой двери в маленькую гостиную, чтобы проверить, правда ли то, что я сказал. Это была правда.
    Лестницу внизу с яростным ревом пожирали прыгающие языки желтого пламени. Дым поднимался вверх, нарастая волнами. Гостиную заливало желтым светом из горевшего кабинета на первом этаже, выходившего окнами на стоянку машин.
    Наглотавшись дыма, я, задыхаясь, быстро повернулся и прыгнул в ванную. Если отвернуть все краны, подпал я, в ванне и умывальнике, то вода польется вниз и поможет затушить огонь. Я заткнул все отверстия для стока воды и до максимума открутил краны. Потом в бачке туалета намочил большое банное полотенце и вытащил его, полное воды. Протащив капающее полотенце в спальню, я закрыл дверь и мокрым полотенцем щель под ней. И все это я проделал со скоростью, близкой к безумию.
    — Окно! — закричал я. — Проклятое окно не открывается.
    Окно было наглухо задраено, щели закрывали слои старой краски. Все прошедшие дни это вызывало у отца досаду. Мы были в одних трусах, а воздух становился все жарче.
    — По лестнице мы не можем спуститься.
    Он что, не понимает, подумал я. А отец ловко схватил единственный в спальне стул и бросил его в окно. Стекло разбилось, но филенки маленькие, а деревянные рамы лишь чуть треснули. Мы находились над окнами в эркере, выходившем на площадь. Второй удар стулом прорвался через засохшие слои старой краски, и распахнулись обе половинки окна. Но внизу огонь уже съел крышу эркера над окном и поднимался вверх по стене.
    Окно соседней благотворительной лавки, тоже в эркере, выбрасывало огонь с маниакальной энергией. Видно, там огонь начался раньше, он был жарче и уже добрался до крыши, стреляя в небо над нашими головами золотистыми и багровыми искрами.
    Я кинулся к двери, решив, что в конце концов лестница — единственный выход. Но если мокрое полотенце еще задерживало какую-то часть дыма, то против пламени оно бесполезно. Ручка двери так раскалилась, что я не мог до нее дотронуться. И снаружи дверь уже тлела.
    — Мы горим! — дико закричал я. — Дверь в огне!
    Отец быстро взглянул на меня из другого конца комнаты.
    — Надо использовать все шансы и прыгнуть. Ты первый.
    Он подставил к окну полусломанный стул и жестом показал, чтобы я влез на него и прыгнул как сумею дальше.
    — Прыгай, — сказал я.
    Теперь на площади уже собрались люди, слышались крики, и доносился пронзительный вой сирены подъезжавшей пожарной машины.
    — Быстрей, — скомандовал отец. — Черт возьми, не спорь. Прыгай.
    Я встал на стул и схватился за раму, краска обожгла ладони.
    — Прыгай!
    Я не верил своим глазам — он натягивал рубашку и брюки и застегивал «молнию» на ширинке.
    — Давай, прыгай!
    Я поставил ступни на раму, оттолкнулся и, собрав всю до капли силу мышц, прыгнул... Сильные ноги и отчаяние несли меня. И я проплыл мимо пламени из окна в эркере, миновал в ужасающей близости его горящий навес и рухнул головой вперед на темные камни мостовой, от удара потеряв ориентацию. Я слышал вопли людей и ощущал руки, которые схватили меня и поволокли подальше от огня. Я задыхался от дыма. В голове все вертелось и перекатывалось от столкновения с беспощадными камнями. И еще я боролся, чтобы высвободиться из обхвативших меня рук и смягчить падение отца, когда он прыгнет вслед за мной. Но у меня не осталось сил. Я сидел на земле. И не мог даже говорить.
    Невероятно, но то и дело сверкали фотовспышки. Люди собираются еще раз рассматривать страшную опасность, близость к смерти, которые грозили нам. Бессильная злость охватила меня. Ярость. Почти рыдания. И я бы сказал, никакой логики.
    Одни кричали отцу, чтобы он прыгал. Другие кричали, чтобы он не прыгал, а подождал с ревом подъезжавшую пожарную машину. Сейчас она уже пересекала площадь, разрезая толпу зрителей и высаживая людей в желтых касках.
    — Подождите, подождите! — вопили люди, когда пожарные поднесли складную лестницу и растягивали ее, чтобы приблизить к отцу. А он силуэтом виднелся в окне с красным заревом позади. Он стоял на стуле, а дверь за его спиной горела.
    И раньше, чем лестница протянулась к нему, в комнате будто взорвалось яркое, как солнце, пламя. Он встал на оконную раму и так же, как я, выбросился из окна. Он пролетел в темноту мимо рвущегося из окна эркера огня.
    Зная, что может сломать шею и вдребезги разнести череп. Зная, что внизу земля, но не имея возможности определить, далеко ли она. Земля была близко.
    Достаточно близко, чтобы переломать все кости. Еще одна фотовспышка.
    Двое мужчин в желтых, словно лунных, костюмах кинулись бежать, вытянув вперед руки в тяжелых перчатках, точно собираясь ловить соскочивших с батута прыгунов. У них нет времени занять позицию. Они просто бежали, а отец врезался в них. Все фигуры распростерлись на земле, руки и ноги мелькали в воздухе. Вокруг столпились люди, чтобы помочь им, и закрыли от меня путаницу тел. Но ноги отца двигались как живые, и на нем были туфли, которых при мне наверху он не надевал.
    Я сидел покрытый сажей и кровью. Мелкие камни расцарапали лицо и оставили ссадины. Слезы катились по щекам, хотя я не сознавал, что плачу. И у меня все еще кружилась голова, я кашлял, на пальцах и на ступнях наливались волдыри от ожогов. Но это все не имело значения. Шум и смятение наполняли мою голову. Я поставил себе целью уберечь отца от опасности и даже не подумал о пожарной сигнализации на дым.
    — Бен? — произнес его голос. Будто одурманенный, я поглядел вверх.
    Он стоял надо мной. И улыбался. Как он мог?
    Мужчины в желтых костюмах раскатывали шланги и выливали галлоны воды из цистерны, чтобы погасить огонь в эркере. В воздухе стоял дым и пар и металось неподдающееся пламя. Люди накинули мне на плечи красное одеяло и говорили, чтобы я не беспокоился. Я не понимал, откуда они взялись. И о чем мне не надо беспокоиться. По правде говоря, я ничего не понимал.
    — Бен, — повторил отец мне в ухо, — ты контужен.
    — М-м?
    — Говорят, что ты ударился головой о землю. Ты меня слышишь?
    — Не было сигнализации на дым. Это моя вина...
    — Бен! — Он встряхнул меня. Люди закричали, чтобы он этого не делал.
    — Я добьюсь, чтобы тебя избрали.
    — Боже.
    Знакомые лица неясно вырисовывались перед глазами и снова исчезали. Я подумал, как потрясающе, что они ходят по площади среди ночи полностью одетые. Но в какой-то момент я вдруг понял, что сейчас только двадцать минут двенадцатого, а не без пяти четыре утра. Я рано пошел спать, выпрыгнул в окно в трусах и с часами на руке и теперь неправильно судил о времени.
    Эми плакала и заламывала руки. Она кричала, что благотворительные подарки сгорели дотла. Безобразная всякая всячина, так и не проданная, исчезла навсегда. Какая всякая всячина, Эми? Знаете, etagere, высокая подставка для маленьких полок, чтобы поставить в пустой угол, а на них картинки и фотографии и всякую всячину. И пуля?
    — О господи! — воскликнула она. — Я оставила пулю в своем ужасном кардигане в лавке, и теперь ее у меня нет. Но ничего страшного, ведь это всего лишь кусочек старого свинца.
    Миссис Леонард Китченс успокаивающе похлопала меня по плечу.
    — Не беспокойтесь, мальчик. В этом старом доме ничего не было, кроме барахла и бумаги. Листовки. Чепуха! Мой Леонард где-то здесь. Вы его не видели? Он любит хороший пожар, такой уж он, мой Леонард. Но зрелище почти закончилось. Я хочу поехать домой.
    Ушер Рудд, подкрадывался к своей жертве со спины, устанавливал кадр, отступал назад и щелкал. Он усмехнулся, увидев мое одеяло, навел фокус, нацелил объектив. Вспышка.
    Прибыл оператор с местного телевидения, установил яркий прожектор, но огонь все еще затмевал его.
    Мервин заламывал руки над потерянными кипами «ДЖУЛИАРДОВ». Он пробыл дома едва ли полчаса, как ему позвонили и сообщили, что горит благотворительная лавка.
    — Думаете, мне завтра надо прийти на работу? — озабоченно спрашивала Кристэл Харлей, стоя возле меня на коленях и прикладывая салфетку к сочившимся кровью ссадинам.
    Пол и Изабель Бетьюн, нарушив правила, проехали по пешеходной зоне.
    Чрезвычайные обстоятельства диктуют новые правила, пояснил советник городской администрации, суетясь вокруг отца с видом невероятной озабоченности и товарищества. И потом, как с близкими друзьями, он поздоровался с каждым пожарным.
    Изабель Бетьюн тихо спросила, все ли со мной в порядке.
    — Конечно, нет, — фыркнула Кристэл. — Он прыгнул через огонь и ударился о землю. Чего вы сделаете после этого?
    — И... м-м-м... его отец?
    — Его отец завоюет место в парламенте, — будто выстрелила Кристэл.
    Боже, благослови политиков, подумал я.
    — Пол был на встрече с избирателями, — продолжала Изабель. — Услышав о пожаре, он заехал домой, чтобы забрать меня. Он хотел посмотреть, нет ли чего, чем я могу помочь. Он говорит, что, если я с ним, он выглядит лучше.
    Вода вырывалась из огромной цистерны пожарной машины и шипела, обрушиваясь на огонь. Потом она стекала по зданию на узоры камней. Красное одеяло намокло, и я дрожал от холода.
    Другая огромная цистерна на стоянке для машин с ревом выбросила парящий в воздухе фонтан на крышу дома. Две сверкающих дуги встретились, соединились и рухнули вниз, как чудовищный дождь.
    Желтые каски щедро поливали из шлангов и здания, соседствующие с благотворительной лавкой и офисом. И немного спустя, оставшись без топлива, яростные языки пламени неотвратимо сникли. Они уже не ревели, а шипели, бросив борьбу и покидая поле битвы. Теперь с неба на площадь падали не искры, а горячий липкий пепел. И люди страдали не от жара, а от едкого запаха пожарища.
    Кто-то привел доктора, того же, который три дня назад осматривал лодыжку отца. Он посветил мне в глаза и уши ярким фонариком, ощупал шишку на голове и перевязал волдыри огромным надутым воздухом бинтом, чтобы они не прорвались и в них не попала инфекция. Он согласился с отцом, что это все, в чем нуждается здоровый парень, а завтра утром он снова осмотрит меня.
    Отец нашел временное решение, воспользовавшись сочувствием управляющего «Спящим драконом», который предоставил нам номер. Его жена подобрала для меня какую-то одежду.
    — Дорогие вы мои, бедненькие, дорогие вы мои бедняжки, — ласково причитала она, наслаждаясь создавшимся положением. Она и ее муж на следующий день радостно встретили нахлынувших репортеров из лондонских ежедневных газет.
    Общепризнанно блестящий снимок Ушера Рудда — отец в прыжке завис в воздухе, а за спиной у него объятое пламенем окно — появился на первой странице не только «Газеты Хупуэстерна» и следующего выпуска «Дневника Куиндда» («Джулиард приносит несчастье»), но и всех основных газет графства («Джулиард прыгает»). И по горячим следам за фактическими сведениями шли бесконечные комментарии и критика и разбор каждого движения.
    Люди всегда будут говорить, что вам надо было сделать. Люди всегда будут рассказывать, как бы они поступили, если бы проснулись ночью и обнаружили внизу огонь. Люди сообщат вам, что самое первое, что бы они сделали, — позвонили в пожарную часть. И никому не придет в голову спросить, мог ли я позвонить в пожарную часть, если единственный телефон внизу окружен пламенем? Каким образом можно позвонить в пожарную часть, если уже расплавились провода?
    Каждый умеет логически мыслить потом. Но в жару, в дыму, в шуме и в опасности вопрос о более-менее аналитических размышлениях даже не встает.
    У людей есть склонность полагать, что дикое и неразумное поведение в ужасающих обстоятельствах можно назвать «паникой» и простить. Но это не столько паника — форма абсолютного нелогичного страха, сколько нехватка времени на обдумывание.
    Вероятно, отец и я действовали бы по-другому, если бы ситуация предстала перед нами как теоретическое задание. А нам бы требовалось правильно или неправильно решить его.
    Вероятно, мы бы бросили в окно матрасы, чтобы как-то смягчить наше падение. Вероятно. Если бы нам удалось протолкнуть их через окно. Но было так, что мы чуть не погибли. А получилось так, что мы остались в живых.
    Скорее благодаря удаче, чем размышлениям.
    Вам скажут, не тратьте времени на то, чтобы одеться. Лучше выйти голым в этот мир, чем одетым в следующий. Но они — «они», кто бы они ни были, — не прыгали из окна под прицелом острых объективов репортеров всех мастей.
    Потом я сообразил, что мне надо было по крайней мере броситься в горящую гостиную и взять куртку и жокейский шлем, а не возиться с кранами. И еще мне надо было обернуть руки и ноги полотенцами, прежде чем лезть и хвататься за оконную раму.
    Но не думаю, что отец сожалел о секундах, которые он потратил, надевая рубашку и брюки. Он знал, даже балансируя между жизнью и смертью, что фотография, изображающая его прыгающим полуголым из пламени, будет стоить ему карьеры. Даже в тот кошмарный момент он знал, как все будет представлено публике. Но самое худшее, что сумеет Ушер Рудд высосать из своего снимка в будущем, не затмит того, что показывает фотография. Джордж Джулиард быстро соображающая знаменитость, которая и в критических ситуациях не теряет головы. Джулиард надел ботинки!
    Полицейское расследование медленно поднималось вверх по иерархической лестнице. От Джо, чья мать водит школьный автобус, к высшим чинам графства.
    Но пожарники не могли бы поклясться, что кто-то поджег нижние помещения в доме с эркерами. Никто не нашел ружья 22-го калибра, которое бы соответствовало вновь утерянной пуле. И рапорт Фостера Фордэма о воске в картере «рейндж-ровера» посчитали неубедительным.
    Джордж Джулиард мог быть целью трех покушений, имевших целью положить конец его избирательной кампании, если не его жизни. Но мог и не быть. Очевидных подозреваемых не было.
    В бедном новостями августе лондонские редакторы посвятили этой загадке два полных дня. Джордж Джулиард блистал на национальном телевидении. Теперь все до одного избиратели Хупуэстерна знали, кто такой Джордж Джулиард.
    Пока отец имел дело с телевизионщиками, Мервин Тэк и остальные разъезжали по окрестностям в поисках недорогого подходящего помещения для штаб-квартиры. Я провел большую часть воскресенья, сидя в кресле у окна нашей комнаты в «Спящем драконе». Пусть ссадины и царапины заживают сами. А я рассматривал сгоревший дом напротив. Откуда-то отсюда, думал я, кто-то целился в отца из ружья 22-го калибра. Среди множества висевших корзин с геранью (миссис Китченс с гордостью сказала мне, что это идея ее Леонарда, садовника), среди крупных гроздьев красных помпонов и мелких голубых цветов, названия которых я не знал, из-под пышных белых цветов, которые дополняли и окружали яркую живую картину, украшавшую весь длинный фасад «Спящего дракона», торчало ружье 22-го калибра, нацеленное в отца. Стрелок, наверно, был не в той комнате, которую дали нам на ночь. Она расположена гораздо дальше от ратуши, чем главная дверь отеля, из которой мы вышли. Стреляя с того места, где я сидел, стрелок должен был принять в расчет, что цель движется не по прямой вперед, а уходит в сторону. Выстрел охотника. Но ружье не охотничье. Конечно, рикошетом пуля могла отлететь куда угодно. Но, по-моему, не похоже, чтобы при выстреле с того места, где я сидел, отскочив рикошетом, она могла бы повернуться и ударить в окно благотворительной лавки.
    Один раз, шаркая забинтованными ногами, я исследовал второй этаж отеля по всей его длине, разглядывая площадь из открытых дверей. Одной, второй, как я подошел к небольшой гостиной, обставленной креслами и маленькими столиками. Я определил, что она находилась прямо над главным вестибюлем и парадной дверью, открытой для всех. Из окна виднелась неотмеченная дорожка, по которой я вел по камням площади отца.
    Кто-то... кто-то... если у него хватило нервов, мог встать, укрывшись за длинными, до пола, цветастыми шторами, положить ствол ружья 22-го калибра на подоконник и выстрелить через герани в теплую ночь.
    Заинтересовавшись, отец спросил у управляющего имена людей, ночевавших в отеле в среду. И, хотя книга регистрации была открыта для всех, ни одной знакомой фамилии не попалось.
    — Неплохая попытка, Бен, — вздохнул отец. Полиция сделала такую же неплохую попытку, конечно, по долгу службы и с таким же результатом.
    К утру понедельника Мервин арендовал пустое помещение на одной из боковых улиц, выходящих на площадь, и одолжил стол для Кристэл и несколько складных стульев. Кампания застопорилась на два дня, пока он не выманил у друзей принтер, чтобы со скоростью, достойной награды, и за минимальную цену восстановить печатание плакатов и листовок. И во вторник ко второй половине дня неутомимые ведьмы, Фейт, Мардж и Лаванда, превратили пустое помещение в работающий на полных оборотах офис с мобильным телефоном и чайником.
    В понедельник и во вторник Джордж Джулиард заполнял все газеты и оживлял некоторые ток-шоу на телевидении. А утром в среду произошло чудо.
    Мервин прикрепил клейкой лентой на стену новую крупномасштабную карту и показал мне дороги, по которым я должен ездить (ступни почти зажили), а Фейт и Лаванда будут звонить в еще не охваченные двери. За отсутствием мегафона (сгорел) мне предоставлялось удовольствие трубить в рожок, или, вернее, нажимать на клаксон «рейнджровера» достаточно громко, чтобы объявить о нашем появлении. Но не так оглушающе, чтобы помешать мастери уложить спать младенца, наставлял меня Мервин. Матери младенцев (он помахал передо мной пальцем) как маятник. Их выбор, кому поставить крестик, меняется каждую минуту. Поцеловал малыша — получил голос. Сотни тысяч политиков не могут ошибаться на всем протяжении истории.
    — Я буду целовать каждого младенца, какой попадется на глаза, — опрометчиво пообещал я.
    Мервин хмуро посмотрел на меня. Он не понимал шуток. А я вспомнил недавний урок отца.
    — Никогда не шути с полицейскими. У них нет чувства юмора. Никогда не вышучивай политику. Это всегда воспринимается как оскорбление. Всегда помни, что ты можешь обидеть, всего лишь вскинув брови. Помни, если ты сомневаешься, не обидел ли случайно, значит, обиженный обязательно есть.
    — Нежели люди такие глупые? — вытаращил я глаза.
    — «Глупые», — повторил он с наигранной строгостью, — слово, которое тебе не следует прикладывать к людям. На самом деле они могут быть абсолютно тупыми. Но если ты назовешь их глупыми, то потеряешь их голоса.
    — И ты хочешь, чтобы глупые люди голосовали за тебя?
    — Не шути, — засмеялся он. Утром в среду отец уехал в Лондон. И произошло чудо. В самодельном офисе были только Мервин, Кристэл, Фейт, Мардж, Лаванда и я. Наша группка изо всех сил старалась сохранить лицо. Даже при том, что у нас не было компьютера (подсчет расходов на пакетики чая), копировальной машины (расписание заданий для активистов) и факса (отчеты из таких отдаленных галактик, как Куиндл). В офис вошла Оринда.
    Вся работа остановилась.
    Бледно-цитрусовая гамма: брюки, жакет, лента на голове. Золотые цепочки. Она держала в руке черную сумку из кожи ящерицы и солидный рулон бумаги.
    Оринда окинула взглядом пустую комнату, чуть улыбнулась Мардж и остановила внимание на мне.
    — Я хочу с вами поговорить, — спокойно бросила она. — На улице.
    Я последовал за ней. Она вывела меня на тротуар, и мы стояли там под солнцем, а прохожие обходили нас.
    — После субботы я многое обдумала, — объявила она. — В воскресенье утром примерно в половине девятого у меня в доме появился журналист. Он буквально ворвался в дверь, по-моему, это называется «сторожить на ступенях».
    Она замолчала. Я неуверенно кивнул.
    — Он спросил, рада я или жалею, что вы не сгорели? Вы и ваш отец.
    — Ох!
    — Так я первый раз услышала о пожаре.
    — Удивительно, что никто не позвонил вам.
    — Я выключаю телефон, когда ложусь спать. Мне и так трудно бывает заснуть.
    — Ясно, — промямлил я.
    — Журналист хотел знать мое мнение об информации, которую он собирался передать в печать. Он писал, что нападения на Джорджа Джулиарда, грозившие политику почти верной смертью, были сделаны для того, чтобы он отступил, снял свою кандидатуру, освободив дорогу для моего возвращения.
    Она опять замолчала, изучая мое лицо.
    — Вижу, эта мысль для вас не нова, — продолжала она.
    — Не нова. Но я не думаю, что это сделали вы.
    — Почему?
    — Вы обижены. Вы в ярости. Но вы не будете убивать.
    — Когда вам исполнится восемнадцать?
    — Через десять дней.
    — Тогда считайте, что это подарок к вашему вступлению во взрослый возраст. — Она всунула мне в руки рулон бумаги. — Это ради вас. Потому что вы... — Она резко замолчала и сглотнула. — Используйте как хотите.
    Я с любопытством раскатал тугие листы и держал их, широко расставив руки, чтобы они снова не свернулись. Наверху одного крупными буквами было написано:
    «ОРИНДА НЭГЛ ГОВОРИТ — ГОЛОСУЙТЕ ЗА ДЖУЛИАРДА».
    Знаю, у меня отвисла челюсть.
    — Здесь десять таких плакатов, — просто пояснила она. — Они все одинаковые. Я напечатала их сегодня утром. Если хотите, их можно напечатать сотни.
    — Оринда... — Я потерял дар речи.
    — Вы показали мне... на скачках... — начала она и опять замолчала.
    — Вы такой молодой, но вы показали мне, что можно жить и с невыносимым разочарованием. Вы заставили меня заглянуть в себя. И кстати, я не хочу, чтобы люди думали, будто я подожгла старую штаб-квартиру, чтобы избавиться от вашего отца. Поэтому я присоединяюсь к нему. С этого момента я буду всеми способами поддерживать его. Не стоит прислушиваться к тем людям, которые говорят, будто он ограбил меня. Не знаю. Надо быть по-настоящему правдивой, а правда так ужасает... Не знаю, может быть, я почувствовала облегчение от того, что мне не придется уезжать в Вестминстер... Но мне нравится работать с избирателями, и это обиднее всего... Те люди, с которыми я так много работала, оттолкнули меня ради какого-то чужого человека со стороны.
    Она замолчала и почти с отчаянием посмотрела на меня. Ей хотелось увидеть, способен ли я понять ее. А я так хорошо ее понимал, что импульсивно наклонился и поцеловал в щеку. Вспышка фотоаппарата.
    — Это невыносимо! — взвизгнула Оринда. — Он повсюду меня преследует.
    Ушер Рудд, воспользовавшись эффектом неожиданности, уже удирал по улице, торопясь смешаться с группами прохожих.
    — Меня он тоже преследует, — заметил я и взял ее за руку, удерживая от попытки догнать его. — Вы меня предупредили, и я сказал отцу... Но до тех пор, пока Ушер Рудд не нарушает закона, его нельзя остановить. А закон все еще на стороне обезьян Руддов.
    — Но моя личная жизнь — это мое дело! — Она посмотрела на меня так, будто это я виноват, что закон на стороне Руддов.
    — Продавцы наркотиков потеряют свой бизнес, если люди перестанут покупать их товар.
    — Что?
    — Так называемая война с наркоманией идет не с теми людьми. Посадите за решетку использующих наркотики. Посадите за решетку потребность. Посадите за решетку человеческую натуру.
    — Какое отношение имеют наркотики к Ушеру Рудду? — Она недоуменно уставилась на меня.
    — Если люди не будут смаковать его грязный шантаж, он перестанет охотиться на своих жертв.
    — И вы полагаете, что они всегда будут?
    Вопрос не нуждался в ответе. Мы вместе вошли в офис. И когда новость стала известна, начались долгие объятия с Мервином (никаких фото) и двусмысленные приветствия со стороны трех ведьм. Порозовев от возбуждения, они приспосабливали свою лояльность к новому порядку.
    — Где вы сегодня, Мервин, звоните в двери? — спросила Оринда. И Мервин показал ей на карте район. Результат получился неожиданный. Когда в это утро я волочил «рейнджровер» по окрестностям Хупуэстерна, в машине сидели Мервин, Оринда, Фейт и Лаванда. И все плакаты Оринды с заявлениями о поддержке Джулиарда нашли свое место на столбах и дверях.
    Когда Мервин позвонил редактору «Газеты Хупуэстерна», тот аж задохнулся от потрясения и срочно повернулся на сто восемьдесят градусов в своей тактике против всех политиков. Когда мы вышли на стоянку машин позади сгоревшего помещения, нас приветствовала толпа, поспешно собранная главным журналистом «Газеты» и оператором телевидения (им не хватало новостей). Неделю назад на приеме перед обедом в «Спящем драконе» этот оператор, словно потеряв голову, преследовал Оринду своими влюбленными камерами.
    Оринда опять кокетничала перед его объективами (или с ним, в общем-то, это почти одно и то же) и говорила в не квакавший микрофон, что Джордж Джулиард, несомненно, стоит на пути к тому, чтобы стать известным политиком в национальном масштабе и что он — лучшая из возможных замена ее любимому мужу Деннису, который посвятил всю жизнь хорошим гражданам этой славной части Дорсета.
    Аплодисменты, аплодисменты. Во всех гостиных Хупуэстерна в полуденных новостях телевидения увидели Оринду и толпу, которая встречала ее лишь слегка оркестрованными приветствиями. Вернувшись на поезде из Лондона, отец со смешанным чувством выслушал новость о пресс-конференции Оринды на телевидении. Она могла украсть его популярность. Или спасти ему жизнь, скорей всего невольно. Но вечером на очередной встрече преданных сторонников в церковном зале он тепло обнял ее (со взаимностью), что было бы немыслимо днем раньше. Но довольными казались не все. Тень Оринды, Анонимный Любовник Уайверн, следовал за ней мрачнее тучи. Оринда, в шелковом платье цвета ежевики, сияя от сознания своей щедрости и добродетельности, бросала на него вопросительные взгляды, словно не понимая причины гнева. Почувствовав внутреннее облегчение, Оринда вроде бы не догадывалась, что, подавив свою обиду на то, что кандидатом выбрали не ее, она в некотором смысле понизила статус Уайверна. Он был лучшим другом Денниса Нэгла, но Оринда оставила своего Денниса прошлому. Даже до меня это дошло лишь в конце вечера.
    К моему удивлению, драгоценная Полли тоже хмуро восприняла новый поворот событий. Хотя сама приложила руку к перемене настроения Оринды.
    — Я не рассчитывала на такой радикальный шаг, — жаловалась Полли.
    — В глазах избирателей она восстановила свою постоянную роль жены! Слов нет, она хороша в этой роли. Но она не жена Джорджа. И она не может надеяться, что будет по-прежнему открывать все праздники и тому подобное. А я держу пари, что именно это у нее на уме. Что вы сказали ей на скачках?
    — По-моему, вы хотели, чтобы она перешла на сторону отца.
    — Да, конечно. Но я не хотела, чтобы она ходила и повсюду повторяла, что это она, кого мы должны были бы выбрать.
    — Полли, подсадите его в парламент. Поставьте его на эскалатор, и он справится с Ориндой и со всеми остальными, — успокоил я ее.
    — Сколько вам лет, чтобы говорить такое?
    — В конце следующей недели будет восемнадцать. И это вы, драгоценная Полли, велели мне читать мысли людей.
    — Мои вы тоже читаете? — с тревогой спросила она.
    — В некотором смысле.
    Она натянуто засмеялась, но я не прочел ничего, кроме доброты.
    Противником можно бы назвать и Леонарда Китченса. Я пришел к заключению, что колебания его выдающихся усов похожи на флюгер. Они сигнализируют о направлении его чувств. В тот вечер, вздыбленные и колючие, они говорили о смешении воинственности и самомнения. А это означало готовность к борьбе.
    Обширная миссис Китченс (в больших пунцовых цветах на темно-синем) весь вечер с тревогой следила за нарастанием боевого духа мужа и время от времени подходила ко мне.
    — Сделайте что-нибудь, — шипела она мне в ухо. — Скажите Оринде, чтобы она оставила в покое моего Леонарда.
    Усы Леонарда вибрировали возле шеи Оринды. И мне казалось, что тут действовать надо по-другому. Но под настойчивые и повторявшиеся понукания миссис Китченс я подошел к ним и услышал взволнованный и жалобный скулеж Леонарда.
    — Я бы сделал для вас, Оринда, все. Вы же знаете, все. Но вы перешли на сторону врага. И мне невыносимо видеть, как он пускает возле вас слюни, это отвратительно...
    — Проснитесь, Леонард, — беззаботно бросила Оринда, не замечая бушующей лавы под довольно нелепой внешностью, — это новый мир.
    Подводные течения могли бурлить и завихряться, но Оринда определенно объединила партию вокруг Джулиарда. В ту ночь в нашей комнате отец буквально не хотел слышать и слова, сказанного о ней. Он решительно приложил палец к губам и вытащил меня в коридор, плотно закрыв нашу дверь.
    — Что случилось? — заинтригованный, спросил я.
    — Сегодня вечером редактор «Газеты Хулуэстерна» спросил, думаю ли я, что люди, голосующие за меня, глупые?
    — Но это же чушь. Это... — Я замолчал.
    — Да. Помнишь, когда мы шутили насчет глупых избирателей, мы были здесь в спальне одни. Ты никому не повторял наши слова?
    — Конечно, нет.
    — Тогда откуда «Газета» знает?
    — Ушер Рудд, — медленно проговорил я, вытаращив глаза. Отец кивнул.
    — Ты рассказывал мне, что механик — Терри, его так зовут? — был уволен, потому что Ушер Рудд подслушал его разговор в постели с помощью одного из устройств, которые улавливают голоса по слабой вибрации оконного стекла?
    — Ушер Рудд, — в ярости воскликнул я, — хочет доказать, что я не твой сын.
    — Это неважно, он проиграет.
    — Он Оринду тоже преследует, не говоря уже о Бетьюнах.
    — Он думает, что если забросает грязью, то что-нибудь да останется.
    Не давай ему никакого повода.
    Дни проходили, и каждый мог убедиться, что сальто-мортале Оринды имело влияние только в Хупуэстерне. В Куиндле уже меньше, и совсем немного в деревнях, точками разбросанных по карте, где был один церковный шпиль, пара пабов и одна телефонная будка. Приветствия и аплодисменты встречали ее возле дома. А где-нибудь, скажем, в Миддл-Лэмпфилд (население 637 человек), когда она приезжала убеждать избирателей, они ограничивались вежливым "О-о?
    Ах!" и возвращались к своему сидру домашнего производства. В большинстве деревень сидр, вылитый в глотки избирателей, действовал гораздо эффективнее, чем целование младенцев. И крепкая голова отца, приспособленная к пенистому яблочному продукту, заработала ему одобрение. Каждый день во время ленча мы ездили от паба к пабу (я за рулем), и я привык выслушивать приговор избирателей.
    — Хороший парень твой отец, он понимает, что нам в деревне надо. Думаю, я буду голосовать за него. Этот Бетьюн, говорят, городской адвокат. А ты знаешь, как мы о них обо всех думаем. — И мой собеседник опускал большой палец вниз.
    Отец заставлял их смеяться. Он знал, сколько стоит сено. Они бы пошли за ним на Южный полюс. Оринда полагала, что деревни — напрасная трата времени. Так же считал и Мервин.
    — Они проголосуют за парня, с которым играли в дротики, — улыбался отец, будто не замечая двойного нажима. — Хотя я платил за свою выпивку, они платили за свою. И никто никому не обязан.
    Оринде не нравился сидр, и она не любила пабы. Лаванда, к моему удивлению, любила и то, и другое. Поэтому отец, Лаванда и я провели несколько дней, разъезжая в серебристо-золотом «рейнджровере» по отдаленным деревням и таская за собой «мыльный ящик». Мы проверяли, чтобы ни один избиратель не остался (как говорил отец) неперевернутым. А на следующей неделе пришла очередь Оринды: она чуть не погибла.

Глава 7

    Наверху в нашей комнате отец с интересом и любопытством рассматривал скудные свидетельства моей жизни. Два приза за победы в стипль-чезе среди любителей, несколько фотографий: я на лошади или на лыжах, групповые школьные снимки, застывшая команда, я сижу в первом ряду, а капитан обнимает кубок (за стрельбу в цель), книги по математике и по истории скачек с биографиями жокеев. Одежда, не слишком много, потому что, к своему отчаянию, я продолжал расти.
    Отец взял мой паспорт, свидетельство о рождении и фотографию в рамке его свадьбы с моей матерью. Он вытащил снимок из рамки и несколько долгих минут разглядывал его. Потом провел пальцем по ее лицу и глубоко вздохнул.
    — Ты ее помнишь? — неосторожно спросил я. — Если бы она вошла сейчас в комнату, ты бы узнал ее?
    Он так мрачно взглянул на меня, что я сообразил: мой вопрос — непростительное вторжение.
    — Разве ты когда-нибудь забудешь свою первую, — только и сказал он после паузы. Я сглотнул.
    — У тебя уже была первая? — спросил он.
    Я онемел, от неловкости разучившись говорить. Но в конце концов выдавил правдивый ответ:
    — Нет.
    Он кивнул. Это был момент почти невыносимой интимности, первый между нами. Но отец остался абсолютно спокойным и фактически дал мне время прийти в себя.
    Он рассортировал бумаги, которые привез в кейсе из недавней поездки в Лондон, положил туда мои документы, звучно щелкнул замком и объявил, что сейчас мы наведаемся в «Газету Хупуэстерна». Но фактически мы поехали к редактору, который был одновременно издателем и владельцем единственной городской ежедневной газеты. Когда мы вошли, он встал из-за стола. В рубашке с длинными рукавами, усталый, средних лет и, судя по тону его колонки на первой полосе, въедливый.
    — Мистер Сэмсон Фрэзер, — начал отец, называя его полным именем, когда мы прошлым вечером встретились с вами, вы спросили, думаю ли я, что люди, которые голосуют за меня, глупые?
    Сэмсон Фрэзер при всей его важности в Хупуэстерне по весовой категории не соответствовал моему родителю, заинтересованный, подумал я.
    — М-м-м... — промычал редактор.
    — К этому мы через минуту вернемся, — продолжал отец. — Но сначала я хочу, чтобы вы кое-что просмотрели.
    Он расстегнул замки кейса и открыл его.
    — Я принес следующие документы, — он вынимал бумаги и раскладывал их перед редактором. — Свидетельство о моем браке. Свидетельство о рождении сына. Паспорта мой и сына. Фотография моей жены и меня, сделанная на нашей свадьбе. На оборотной стороне, — он перевернул фотографию, — вы видите имя профессионального фотографа, его копирайт и дату. Здесь также свидетельство о смерти моей жены. Она умерла от осложнения после рождения нашего сына. Этот сын, Бенедикт, мой единственный ребенок, был рядом со мной во время избирательной кампании.
    Редактор вскользь поглядел на меня, будто до сих пор не замечал моего существования.
    — Вы пользуетесь услугами человека по имени Ушер Рудд. По-моему, вам следует быть осторожным, — продолжал отец. — Кажется, он пытается бросить тень на роль моего сына и законность его рождения. Мне передали, что Ушер Рудд высказывал непристойные инсинуации.
    Он спросил редактора, каким образом тот услышал о «глупых» избирателях, если отец использовал это слово только однажды — в шутке — в частном разговоре в собственной комнате?
    Сэмсон Фрэзер оцепенел, как зачарованный удавом кролик.
    — Если понадобится, — между тем говорил отец, — я пошлю образцы волос на экспертизу на ДНК. Свои волосы, сына и жены, которые она дала мне для медальона. Надеюсь, вы внимательно обдумаете то, что я сказал и показал вам. — Он принялся методически укладывать в кейс бумаги. — Потому что, уверяю вас, — почти ласково проговорил отец, — если «Газета Хупуэстерна» будет настолько немудрой, что бросит тень на происхождение моего сына, я подам в суд на газету и на вас лично. И очень похоже, что вы будете кусать локти, зачем вы это сделали. — Он защелкнул замки с таким резким звуком, что и он прозвучал как угроза. — Вы поняли? — спросил отец. Редактор явно понял.
    — Хорошо, — закончил отец. — Если вы поймаете меня на разврате, ну что ж, это будет справедливо. Но если вы сфабрикуете обвинение, я повешу вас ногами вверх.
    Сэмсон Фрэзер не нашел, что ответить.
    — Всего доброго, сэр, — откланялся отец. По дороге в отель он пребывал в прекрасном настроении и, поднимаясь по лестнице, мурлыкал какую-то мелодию.
    — Что ты скажешь, — предложил он, — если мы заключим между собой пакт?
    — Какого рода пакт?
    Он поставил на стол кейс и вынул два листа чистой бумаги.
    — Я подумал о том, — начал он, — что надо дать тебе обещание. И я хочу, чтобы ты в ответ тоже дал мне обещание. Мы оба знаем, как уязвим человек перед такими типами, как Ушер Рудд.
    — И вполне возможно, — перебил я его, — что в этот момент он подслушивает нас. В особенности, если он знает, где мы были.
    Отец с минуту выглядел опешившим, но потом усмехнулся.
    — Рыжий навозный жук может слушать все, что ему нравится. Обещание, которое я дам тебе, не обогатит ни его, ни ему подобных материалом для скандальней известности. Я буду смертельно скучным. В моих словах не будет ни тусовок с чуваками, ни незаконных выплат за любезность, ни болтовни о налогах, ни смакования грязного времяпрепровождения, вроде наркотиков и извращений в сексе...
    Мне стало весело, и я чуть улыбнулся.
    — Да, — продолжал он, — но я хочу, чтобы ты дал такое же обещание мне. Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что, если я буду избран, ты никогда на всем протяжении моей политической карьеры не сделаешь ничего, что может меня дискредитировать, отстранить от места или опозорить в любом смысле.
    — Но я и так не буду этого делать, — запротестовал я.
    — Легко так говорить, пока ты молодой. Но со временем ты обнаружишь, что жизнь полна соблазнов.
    — Обещаю, — согласился я.
    — Этого мало, — покачал он головой. — Я хочу, чтобы мы оба написали. Я хочу, чтобы потом ты мог посмотреть и вспомнить, что ты обещал. Конечно, это ни в коей мере не законный документ и речь не идет о претензиях.
    Это только подтверждение намерения. — Он помолчал, щелкнул шариковой ручкой, немного подумал и написал быстро и просто, на одном листе бумаги. Потом подписал и подвинул свое обещание мне.
    Я прочел: «Я никогда не стану причиной скандала и не совершу постыдный или нарушающий закон поступок».
    «Вау», — подумал я. Мне бы не хотелось воспринимать эту историю, скажем, слишком серьезно.
    — Довольно исчерпывающее обещание, не находишь?
    — Иначе не стоило и затевать. Но ты можешь написать и собственный вариант. Напиши то, что считаешь нужным.
    Я не видел смысла в том, чтобы обрекать себя на бесповоротную святость.
    Поэтому написал так: «Я не сделаю ничего, что могло бы осложнить политическую карьеру моего отца или бросить на его имя тень. Я сделаю все, что смогу, чтобы уберечь его от всякого рода нападений».
    С легким сердцем подписав страницу, я протянул ее отцу.
    — Так годится?
    — Вполне. — Он прочел и улыбнулся. Потом он сложил оба листа вместе, взял свадебную фотографию и положил лицом вниз на стекло рамки. Обе подписанные страницы пакта он поместил на фотографию в тыльной части рамки и застегнул ее на кнопки.
    — Вот так, — проговорил отец, поворачивая рамку лицом к нам. Каждый раз, когда ты будешь смотреть на мать и на меня, ты вспомнишь обещание, которое лежит за фотографией. Ничего нет проще.
    Он поставил снимок на стол и без лишних слов протянул мне паспорт и свидетельство о рождении.
    — Держи их в безопасном месте.
    — Хорошо.
    — Ладно. Тогда займемся выборами.
    Мы задержались еще на минуту, чтобы положить в конверт мои документы и отдать их управляющему отелем, чтобы тот держал их в сейфе. Потом отправились в новую штаб-квартиру, чтобы забрать Мервина, листовки, Фейт и Лаванду и начать утренний круг хождения от двери к двери в трех районах Хупуэстерна, где, как сказали две ведьмы-активистки, живут рабочие электролампового завода. Мервин очень гордился, что нашел замену мегафона. Принтер его друга продолжал выпускать потоки «ДЖУЛИАРДОВ». И Мервин хоть раз в жизни казался довольным всем миром. Но его день засиял еще ярче, когда появилась Оринда, объявив, что она готова приступить к работе. С Фейт и Лавандой, холодными, и Мервином, разгоряченным, мы вшестером втиснулись в «рейнджровер», оставив в штаб-квартире Кристэл (постоянно озабоченную) и Мардж (вытирать пыль и подметать).
    Через восемь дней все будет кончено, размышлял я. Интересно, что я тогда стану делать? Оставалось три или четыре недели до начала занятий в Эксетере. Я мысленно пожал плечами. Мне будет восемнадцать. У меня есть велосипед... можно поехать во Францию...
    Я механически вел машину, останавливаясь там, где командовал Мервин.
    Оринда надела скромные брюки и жакет оранжево-алого цвета. Как обычно, золотые цепочки. Нежный, безукоризненный макияж. Младенцы получили свои поцелуи. Отец подходил к группкам гуляющих с детьми мужей, свободных от смены рабочих, и узнавал о структуре ламповой нити. Я болтал с пьющими утренний кофе старыми леди, которые не успокаивались, пока отец не пожимают им всем руку. (Любезные улыбки. Оживленные голоса.) Оринда встречала старых друзей. Мервин подготавливал улицы к нашему появлению, устраивая музыкальные увертюры, вроде торговца, продающего с фургона рыбу и чипсы. Фейт и Лаванда не оставили ни одной двери без своего звонка.
    Когда мы, закончив обход, уезжали по улице последнего района, то увидели на окнах всего одного или двух «ТИТМЕССОВ», ни одного «УИСТЛА», не говоря уже о «БЕТЬЮНАХ». Но во многих окнах теперь заявляли о приверженности «ДЖУЛИАРДУ». Что в таком случае можно испытывать, кроме надежды.
    Мервин и отец решили проехать еще по одной длинной улице. На этот раз с отличающимися друг от друга и более процветающими домами. В тот день я так наелся хождением от двери к двери, что этого мне хватит на несколько жизней. Но у других вроде бы был неутолимый аппетит. Глаза отца по-прежнему сияли энтузиазмом. Люди, не соглашавшиеся с его политическими взглядами, не только не обескураживали его, а еще больше возбуждали. Мне казалось, что он никогда не уставал обращать в свою веру язычников.
    Особенно не надеясь, я спросил Фейт и Лаванду, не полагают ли они, что уже сделано достаточно? И как насчет ленча? «Нет, нет, — лихорадочно запротестовали ведьмы, — каждый голос на счету».
    Только Оринда выглядела озабоченной и погруженной в себя. Ее обычное положительное и экстравагантное "я" куда-то исчезло. И под конец, когда мы вдвоем, стоя на тротуаре возле «рейнджровера», ждали, пока остальные закончат оживлять стариков в доме для престарелых, я спросил, что случилось.
    — Ничего, — ответила она, и я не стал давить на нее.
    — Видите там белый «БМВ» на обочине дороги? — сама заговорила она минуту или две спустя.
    — Да. — Я нахмурился. — Я видел его и раньше в одном из районов с муниципальными домами.
    — Он преследует нас.
    — Кто преследует нас? Ушер Рудд?
    — Ох, нет! — Она нашла мое предположение невероятным, что в свою очередь удивило меня. — Нет, не Ушер Рудд. Алдерни Уайверн.
    — С чего бы вдруг он стал преследовать нас? — Теперь недоумевал я, и в моем вопросе слышалось 1 изумление.
    — Он все еще в ярости, что я поддерживаю вашего отца, — мрачно бросила Оринда.
    — Да... Я заметил. Но почему?
    — Вы слишком молоды, чтобы понять.
    — Я могу попытаться.
    — Деннис обычно делал все, что говорил Алдерни. Я имею в виду, что продвижение Денниса фактически обеспечивал Алдерни. Алдерни всегда говорил ему, что надо сказать. Он очень умный в политическом смысле.
    — Почему же он не добиваются места в парламенте для себя?
    — Он утверждает, что не хочет. — Оринда помолчала. — Откровенно говоря, его трудно понять. Но я знаю, он надеялся, что я буду избрана и займу вместо Денниса как его вдова. И он обрабатывал людей, вроде жуткого Леонарда Китченса с его подрагивающими усами, чтобы добиться моего избрания. И потом, вопреки ожиданиям, центр партии в Вестминстере решил, что им в парламенте нужен Джордж Джулиард. Он приехал и своим блеском ослепил избирателей, которые фактически всегда прислушиваются к мнению Полли. А она стоит за вашего отца, как тонна кирпичей... Кстати, Алдерни нечего делать при вашем отце. Я иногда думаю, что он мечтает о такой власти, чтобы стоять за сценой и дергать за веревочки марионеток.
    В тот момент это мнение мне показалось довольно сомнительным. (Мне еще многому предстояло учиться.) — И вот с тех пор, как я перешла на сторону вашего отца, — продолжала Оринда, — я уже не так прислушиваюсь к Алдерни. А раньше я привыкла делать все, что он предлагал. Мы всегда так делали. Деннис и я. Алдерни говорил нам: на политической сцене произойдет то-то и то-то. И почти всегда он оказывался прав. А сейчас я много времени провожу с вами и с вашим отцом...
    Вам покажется смешным, но я почти уверена, что он ревнует!
    Мне это не показалось смешным. Я видел, какое сильное впечатление производил отец на каждую женщину в Хупуэстерне. Начиная от злоязычной Лаванды и кончая сотнями других. Меня бы не удивило, если бы ревность, будто хвост кометы, летела за ним по всему избирательному округу. Правда, ему были нужны мужские голоса так же, как и женские. И я наблюдал, как он держался на тактичном расстоянии от жен.
    Алдерни Уайверн вышел из машины, стоявшей у обочины, и в агрессивной позе стоял на тротуаре, уперев руки в боки и глядя на Оринду.
    — Пожалуй, я подойду к нему и поговорю, — решила она.
    — Лучше не надо, — инстинктивно посоветовал я.
    — Я знаю его много лет. — Оринда улыбнулась, услышав тревогу в моем голосе.
    Я еще не сталкивался с тяжелой мужской зрелой разновидностью ревности, только с бессильной яростью взросления. Но я интуитивно почувствовал, какая огромная и опасная перемена произошла с А. Л. Уайверном.
    При каждом случае, когда я видел его, он всегда по собственному желанию стремился стушеваться. Он запомнился мне спокойной замкнутой манерой поведения, словно он хотел оставаться незамеченным. Теперь все это исчезло.
    Плотная фигура вроде бы отяжелела, плечи ссутулились. Лицо исказилось от злости, что было видно даже с такого расстояния. Он выглядел как потерявший самообладание бунтовщик или воинственный забастовщик.
    — Не ходите, — попросил я Оринду.
    — Не говорите глупости.
    Она доверчиво пошла к нему в своем отважном оранжево-алом костюме.
    До меня донесся его голос, низкий, с рыкающими нотками. Она ответила беззаботно и чуть поддразнивая. Потом положила ему на предплечье руку, нежно поглаживая. Он сильно ударил ее в лицо.
    Оринда вскрикнула от потрясения, но еще больше от боли. Я побежал к ней. И хотя Уайверн видел меня, он еще раз наотмашь ударил ее по носу и рту.
    Она пронзительно взвизгнула, закрывая руками лицо и стараясь вырваться. Но он вцепился в плечо жакета, не позволяя ей убежать, и занес кулак для третьего удара.
    Изогнувшись, она высвободилась. Потеряла равновесие. Споткнулась и сошла на мостовую.
    Спокойную улицу процветающих домов, которая казалась такой мирной и пустынной, вдруг будто заполнил до краев тяжелый грузовик. Он мчался прямо на Оринду. Скрипели тормоза, леденящими душу воплями надрывался гудок.
    Оринда как слепая брела по проезжей части. Я бросился к ней, не рассчитав ни скорости, ни расстояния. Просто побуждаемый требованием момента.
    Водитель грузовика свернул в сторону, стараясь объехать ее. Но на самом деле только ухудшил положение. Это было непредсказуемое движение, и я легко мог толкнуть ее ему под колеса, вместо того чтобы оттащить в сторону.
    Но я просто бросился на нее, как в регби полузащитник бросается на мяч. Она упала на твердую мостовую и чуть откатилась, наполовину оставшись подо мной. Проскрежетавшие шины оставили отметку в дюйме от наших ног.
    У Оринды из носа шла кровь, глаза наполнились слезами, вызванными болью. И кроме того, она была потрясена и сбита с толку. Я стоял возле нее на коленях и проклинал себя, опасаясь, что без нужды толкнул ее на мостовую, когда грузовик и так мог бы объехать оранжево-алую фигуру.
    Грузовик остановился недалеко от нас. Водитель выпрыгнул из кабины и побежал назад, на ходу репетируя огорченную невинность.
    — Она шла прямо впереди меня. Я не мог... Это не моя вина... Я ничего не мог сделать... Это не моя вина, что она вся в крови.
    Ни Оринда, ни я ничего не ответили. Это было лишним. Это была не его вина. И можно бы сказать, ничья вина. Виноватый стоял, ослепленный яростью, прямо через дорогу от нас. Оцепеневший и свирепый, он не спешил к нам на помощь.
    Отдышавшись, я спросил Оринду, все ли с ней в порядке. Поистине глупый вопрос. Из носа текла кровь, и на лице остались следы от тяжелого кулака Уайверна. Жакет порван. Потерялась где-то одна черная туфля. Тщательный макияж размазан. И слабость охватила все ее тело. Оринда лежала на дороге и совершенно не походила на ту уверенную и умудренную опытом женщину, повелевавшую камерами телевидения, какой я привык ее видеть. Она выглядела как растерянная, обыкновенная средних лет женщина, довольно симпатичная, которая пыталась собраться с мыслями и понять, что произошло. Я наклонился и просунул руку ей под шею, чтобы проверить, может ли она сидеть. И к моему облегчению, она позволила мне помочь ей сесть. Теперь она сидела на мостовой, с согнутыми коленями, положив на них голову и руки. Кости у нее не поломаны, с благодарностью судьбе подумал я. Переломы были душевные и психические. Тут уж ничего не поделаешь.
    — У вас есть платок или салфетка? — попросила она все еще со слезами на глазах и пытаясь стереть кровь пальцами. У меня ничего не было. — В сумке есть платок.
    Ее сумка, я знал, лежала в «рейнджровере».
    — Я схожу за ней, — предложит я. — Нет... Бенедикт, не оставляйте меня одну.
    — Вызовите «скорую», — посоветовал водитель грузовика и упрямо добавил:
    — Я не задел ее. Я знаю, что не задел. Это не моя вина, что у нее идет кровь.
    — Нет, не ваша, — согласился я, вставая. — Но вы крупный сильный парень, вы можете помочь поднять леди и довести ее вон до того золотистого «рейнджровера».
    — И не надейтесь, — перебил он. — Мне ни к чему запачкаться в ее крови. Проклятие, это не моя вина, она шла прямо под колеса.
    — Да, о'кей, — остановил его я. — Это не ваша вина. И вы все же остановились. Если вы поможете довести ее до той машины и я запишу вашу фамилию и фирму, которой принадлежит грузовик и в которой вы работаете, то, уверен, у вас все будет в порядке, никто вас не будет обвинять.
    — Никакой полиции.
    — Вы не должны сообщать в полицию о происшествии, если в нем никто не пострадал. И, как вы сказали, вы не задели эту леди.
    — Разве так? Откуда вы знаете? Вы же еще мальчик.
    Я выучил правила, когда готовился к экзаменам на водительское удостоверение. Но не мог же я тратить время на объяснения. Я нагнулся и попытался поднять Оринду. Она встала, пошатываясь, и вцепилась в меня, чтобы не упасть.
    Я поддерживал ее со спины. Она вся дрожала. Отец просто подхватил бы ее на руки и донес до «рейнджровера». Но помимо сомнений, что у меня не хватит сил, меня еще смущала разница в возрасте. Смешно, я чувствовал себя ее защитником и сам в это не верил.
    Мимо нас проехала пара машин, пассажиры с любопытством изгибали шеи.
    — Ой, пойдемте, миссис, — неожиданно сказал водитель, поднял ее отлетевшую в сторону туфлю и надел на нее. — Держитесь за мою руку.
    Так между нами двумя Оринда двинулась, неуверенно переставляя ноги, будто ощупывая дорогу и не зная, куда наступить. Наконец мы добрались до «рейнджровера» и устроили Оринду на переднем пассажирском сиденье. Она чуть расслабилась и поблагодарила водителя.
    — Эге! — вдруг воскликнул он, оглядев очень заметную машину. — Эта тачка принадлежит политику? Интересно, как его фамилия?
    — Джулиард.
    — Ага.
    — Я его сын, — объяснил я. — А леди, которую вы так искусно объехали и которой только что помогали, миссис Оринда Нэгл, чей муж до своей смерти был членом парламента.
    — Ого! — Удивление по крайней мере остановило очередную волну самооправдания. По-моему, он уже начал репетировать отредактированную историю, которую расскажет своим хозяевам. — Я живу в Куиндле, — сказал он. — Там говорят, что, судя по тому, как идут дела, у вашего отца нет шанса. Но, может быть, теперь проголосую за него. Большего обещать не могу!
    Он охотно дал свое имя, и я записал его, как и название мебельной фирмы, где он работал, и номер телефона. Он доброжелательно сиял, поглядывая на Оринду, и посоветовал ей не волноваться. И, проезжая мимо, улыбнулся нам — улыбнулся! — и помахал рукой.
    Все это время Алдерни Уайверн не шелохнулся, будто подошвы у него приклеились к земле.
    Вой гудка и визг тормозов привлек внимание некоторых обитателей домов, и они вышли посмотреть. Но поскольку аварии фактически не произошло, а Оринда встала и пошла, их любопытство быстро иссякло.
    Хоть раз Ушер Рудд со своими объективами прозевал реальную сенсацию, где не надо ничего выдумывать.
    Отец, Мервин, Фейт и Лаванда вышли из дома для престарелых, где с блеском провели беседу, и в ужасе заохали, увидев окровавленную Оринду.
    Платка из сумки явно не хватило. Горькие слезы просто катились по щекам, почти умыв их.
    — Что случилось? — разгневанно обратился ко мне отец. — Что ты сделал?
    — Ничего! выпалил я. — Я имею в виду... ничего.
    — Джордж, Бенедикт спас меня, — встала на мою защиту Оринда...Не могу поверить... — Голос прервался. — ... Алдерни... Алдерни... уд... ударил меня.
    — Что?
    Мы все посмотрели на дорогу, где Уайверн по-прежнему стоял в боевой готовности. И если Оринде пришлось объяснить мне эмоции, которые кипели в нем, то отец все понял мгновенно. Возмущенный, он зашагал туда, где виднелся бывший лучший друг, явно не испытывающий угрызений совести. Отец громко бросил ему вызов. Слов мы не слышали. Тот, взмахнув кулаками, ответил с такой же яростью.
    — Бенедикт, — попросила меня еще более огорченная Оринда, — идите остановите его.
    Ей легко говорить «остановите». Это два взрослых мужчины, а я... Ноя быстро пошел к ним и успел схватить отца за руку, занесенную для удара.
    Уайверн ждал атаки, презрительно усмехаясь. Невероятно.
    — Убирайся, черт возьми, не стой на дороге, — резко повернувшись, вне себя заорал отец.
    — Пакт! — крикнул я. — Вспомни пакт!
    — Что?
    — Пакт, — повторил я. — Не трогай его, отец... папа... не бей его.
    Убийственная ярость исчезла из его глаз, будто он проснулся.
    — Он хочет, чтобы ты ударил его, — воскликнул я. Не знаю, как я это понял. Но я был уверен. Что-то подсказывала его поза. Он стоял на месте, не делая никаких движений. Но у меня сработала интуиция, понимавшая язык тела.
    Он нарывался на драку. Ему надо было причинить отцу вред. Любой вред. И не в последнюю очередь неблагоприятную известность накануне дня выборов.
    Отец пустыми глазами посмотрел на меня, прошел мимо и направился к «рейнджроверу». Я повернулся, чтобы идти за ним. Но тут Уайверн схватил меня и повернул к себе лицом. Его никогда не улыбавшаяся физиономия сейчас мгновенно исказилась в жестокой злобной усмешке. Если он не сумел добиться желаемого от отца, он вырвет это у сына. Я не учился ни боксу, ни карате.
    Но у меня от природы быстрая реакция и благодаря верховой езде и лыжам инстинктивное чувство равновесия. Уайверн мог вкладывать весь свой вес в кулаки, но я нырял и увертывался. И два неистовых удара в лицо, которые уложили бы меня на обе лопатки, не попали в цель. Я сосредоточился только на том, чтобы устоять на ногах.
    Он швырнул меня на стену из круглых камней высотой до плеча, отгораживавшую тротуар от палисадника. А я вывернулся из его хватки и просто побежал. Моя цель — не победить в каких-то битвах, а сдержаться и убежать.
    Я слышал, как Уайверн догоняет меня, и видел, как отец с вновь проснувшимся бешенством спешит ко мне на помощь.
    — Садись в «рейнджровер»! — дико завопил я. — Садись в машину! И он, немного поколебавшись, повернулся и расчудесно сделал, как я сказал.
    За три шага до «рейнджровера» я остановился и молниеносно повернулся лицом к Уайверну. В этом человеке эмоции никогда не подавляли расчет. Он оценил партер, перед которым играл: Оринда, отец, Мервин, Фейт, Лаванда. И под взглядами этих свидетелей он тут же сообразил, что дальнейшие атаки повлекут за собой неприятности с законом, которые не доставят ему удовольствия.
    Он остановился буквально в шести шагах от того места, где я стоял. От злобности его выражения у меня рот наполнился слюной.
    — Когда-нибудь, — просипел он, — когда-нибудь ты мне попадешься.
    Но не сегодня, подумал я. А для нас важно сегодня. Он отступил на несколько шагов назад, лицо разгладилось в привычную невыразительную маску.
    Потом он повернулся и как ни в чем не бывало зашагал к своей машине. Усевшись за руль, он включил мотор и спокойно уехал. Ни дымящихся шин, ни других наигранных выходок.
    Уайверн отнял дар речи у многих. И в «рейнджровере», и вокруг него.
    — Оринде нужен доктор, — наконец, прокашлявшись, проговорил Мервин.
    — Мне нужна бумажная салфетка, — возразила Оринда.
    Фейт и Лаванда, посовещавшись, откуда-то извлекли смятые белые квадратики. Оринда вытерла лицо, посмотрела в маленькое зеркало и застонала, увидев багровые полосы. — В таком виде я никуда не пойду.
    — Полиция?.. — предложила Фейт.
    — Нет, — сказала Оринда, и никто не возразил. Все чувствовали себя подавленными. Мы ехали в штаб-квартиру, где отец проводил Оринду до ее недалеко припаркованной машины, а потом сел за руль и повез домой. Я ехал следом, чтобы доставить отца в отель.
    Всю обратную дорогу он молчал, но в конце, когда я затормозил и остановился, он сказал:
    — Оринда утверждает, что ты спас ее, иначе она попала бы под грузовик.
    — М-м-м...
    — Это так?
    — Грузовик проехал мимо.
    Он настаивал, чтобы я рассказал, что случилось.
    — У нее были мокрые глаза, она не видела, куда шла, — объяснил я.
    Я сделал движение, будто собираюсь выйти из машины, но он остановил меня.
    — Подожди. — Вроде бы он искал слова и не находил их.
    Я ждал.
    — Боюсь, я втянул тебя в большее, чем собирался, — наконец проговорил он.
    — Это не было скучно, — почти засмеялся я.
    В следующую субботу рано утром он уехал с Мервином в Куиндл, чтобы еще раз повторить всеохватывающий объезд городских пригородов. Вечером в Куиндле активисты устраивали обед, а утром в воскресенье предстояли еще какие-то обязательные встречи, и отец остался там ночевать. ; В то воскресенье мне исполнялось восемнадцать лет. Отец сказал, что оставит мне у Кристэл записку и что я должен прийти в девять утра и забрать ее. Он вернется во второй половине дня, и мы вместе пообедаем и отпразднуем. Больше никаких политических встреч, пообещал он. Только мы вдвоем. С шампанским.
    В девять я подошел к офису партии, но дверь оказалась запертой. Прошло пятнадцать минут, прежде чем приехала Кристэл и вошла в помещение. Да, подтвердила она, отец оставил мне открытку и много пожеланий счастья и все такое.
    Она взяла со стола конверт и вручила мне. Внутри я нашел открытку с шуткой, что с взрослением приближается старость. И ничего больше. «Твой папа», подписался он.
    — Джордж сказал, — продолжала Кристэл, — чтобы вы вышли на улицу и нашли черную машину с шофером. И больше ни о чем меня не спрашивайте. Он ничего мне не объяснил. Только улыбался так, что у него чуть щеки не лопнули. Вот идите и ищите машину.
    — Спасибо, Кристэл.
    Она кивнула и помахала рукой, мол, иди же. И я вышел и нашел в ста ярдах от офиса черную машину с терпеливо ждавшим шофером. Шофер, ничего не говоря, вручил мне белый конверт без адреса.
    «Садись в машину» — сообщала карточка в конверте. И внизу — «Пожалуйста».
    Сияя и дыша полной грудью, в отличном настроении я подчинился указанию. Шофер (не тот человек, что прошлый раз, но та же машина) отказался объяснить, куда мы едем. И это не стало для меня большим сюрпризом. Но вскоре я понял, что направляемся мы на запад. А многие дорожные указатели определенно обещали Эксетер.
    Машина въехала в центр города и остановилась у парадных дверей самого большого отеля. Как и в тот раз, задняя дверь машины церемонно открылась, позволяя мне выйти. И опять широко улыбаясь (не по инструкции), шофер молча указал на вестибюль отеля и оставил меня портье в униформе, который вопросительно шмыгал носом, интересуясь моим багажом.
    И на этот раз мой багаж состоял из того, что на мне: красивая белая рубашка с длинными рукавами, голубые джинсы и испытанные временем кроссовки. Я уверенно вошел в холл отеля, приблизился к стойке «Reception» и спросил у клерка, где могу увидеть Джорджа Джулиарда. Клерк нажала на клавиши компьютера.
    — Простите, но никто с именем Джулиард в отеле не живет.
    — Пожалуйста, проверьте еще раз.
    Девушка проверила и одарила меня профессиональной улыбкой. Но по-прежнему никого с именем Джулиард. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем.
    В этот раз я определенно попаял не в курортные места. Никаких отрезанных выше колен джинсов и футболок, разрисованных рекламой. Даже в последний летний день августа преобладали деловые костюмы. Леди все под пятьдесят. Шофер привез меня не туда, мрачно заключил я.
    Холл отеля с одной стороны переходил в оранжерею под застекленной крышей, с креслами и зелеными растениями. Я сел там, чтобы обдумать, что делать дальше. Не хотел ли отец, чтобы я лучше узнал Эксетер, прежде чем поеду в университет? Или что?
    Примерно через полчаса человек, одетый так же, как и я, но лет на десять старше, вошел в вестибюль, огляделся и не спеша направился ко мне.
    — Джулиард? — спросил он. — Бенедикт?
    — Да. — Я встал и оказался выше его на дюйм или два, что вроде бы удивило его. Светлые желтоватые волосы, белые ресницы, задубевшая от работы на воздухе кожа. Мужчина с сильными мышцами, самоуверенный, в своем мире он хозяин дома.
    — Я Джим, — сообщил он. — Приехал, чтобы забрать вас.
    — Кто вы? — спросил я. — Куда мы поедем?
    — Пошли, — улыбнувшись, только и сказал он. Он вывел меня из отеля, мы обогнули несколько углов и обнаружили запыленную, с вмятинами красную машину, в которой валялись порванные журналы, скрученные обертки от сандвичей, пластмассовые стаканчики из-под кофе и сидел пес смешанного происхождения, представленный как Берт.
    — Не обращайте внимания на беспорядок, — весело проговорил Джим, смахивая с переднего сиденья на пол грязные скомканные газеты. — Кстати, с днем рождения, желаю счастья.
    — Спасибо.
    Меня учили, что так водить машину, как он, нельзя. То жал на акселератор, то вдруг на тормоза. То останавливался, то рвался вперед. Импульсивно и осторожно. Мне предстоял долгий путь с Джимом.
    Насколько я мог судить, место назначения оказалось милях в восьми на запад. Выехав из города, мы миновали указатель на студенческий городок Стрит-хэм университета Эксетера (среди многих других и здание математического факультета). Дальше начиналась глубинка сельского Девона с тяжелыми соломенными крышами, хмуро нависавшими над домиками с крохотными окнами.
    Джим рывком остановился перед большим строением, образцом типичной местной архитектуры, и показал на тяжелую деревянную парадную дверь.
    — Входите туда, — инструктировал он меня, — прямо по коридору последняя дверь налево. — Он усмехнулся. — И удачи вам.
    Я с большой радостью выбрался из машины, хотя бы только потому, что лишал многопородного Берта возможности лизать мне шею.
    — Кто здесь живет? — спросил я. — Узнаете.
    Он ушел, а передо мной стоял простой выбор: или сделать, как он сказал, или искать способ возвращения в Эксетер. Алиса спускается в нору кролика, подумал я.
    Я открыл тяжелую дверь и пошел по коридору к последней двери налево.

Глава 8

    Никакого теплого приветствия. Он медленно осмотрел меня с головы до ног.
    — Ваш отец пошел на огромные хлопоты ради вас, — пробасил он. Надеюсь, вы это цените.
    Я не нашел подходящего ответа и промолчал.
    — Вы знаете, кто я? — спросил он.
    — Боюсь, что нет, сэр.
    — Сталлуорти.
    Он подождал, пока имя сработает в моих мозгах. И это случилось очень быстро. Но значение имени заместило мой ответ. Слишком много надежды плохо для пульса.
    — М-м-м, вы имеете в виду Спенсер Сталлуорти, тренер скаковых лошадей?
    — Да. — Он помолчал. — Ваш отец позвонил мне. Он хочет купить лошадь и отдать ее тренировать сюда, ко мне. Тогда вы сможете на велосипеде приезжать из университета и работать с ней в свободное время. Он просил меня не отказываться от мероприятий для любителей, чтобы вы могли участвовать в скачках.
    Он изучал мое лицо. Должно быть, я выглядел как человек в экстазе, потому что медленная улыбка смягчила его суровую физиономию.
    — Я только надеюсь, — продолжал он, — что вы достаточно хорошо ездите верхом и не опозорите мою конюшню.
    А я только надеялся, что он не разговаривал с Вивианом Дэрриджем.
    — Ваш отец просил меня найти подходящую лошадь. Конечно, мы обсудили цену. Я сказал ему, что тренирую сорок или чуть больше лошадей, и одна-две среди них идут на продажу. Сейчас у меня две, которые могут быть проданы.
    Ваш отец и я договорились, что вы сегодня приедете сюда и поездите верхом на обеих. Вы должны выбрать, какую предпочтете. Он хотел, чтобы это был сюрприз к вашему дню рождения. И, как я вижу, это сюрприз.
    У меня перехватило горло, и я кивнул.
    — Хорошо. Тогда выйдите через черный ход. Мой помощник, Джим, вы приехали сюда с ним, проведет вас в конюшню, где лошади уже подготовлены.
    Так, а теперь идите.
    — Спасибо... — пролепетал я, — большое.
    Он кивнул и снова склонился над бумагами. А широко улыбавшийся Джим провел меня с полмили к конюшне с большим двором. Старая, давно не крашенная, она каждый год посылала победителей на дюжину мелких скачек, проходивших в западных графствах. Сталлуорти не целил в Челтенхем или Сэндаун, или Эйнтри. Он работал с лошадьми местных фермеров и бизнесменов, и тренировки проходили недалеко от дома.
    — Сбруйная. — Джим стоял в центре двора и лаконично показывал, где что находится. Потом чуть повернулся. — Лошадь в деннике номер двадцать семь. О'кей?
    — О'кей.
    Я осмотрел обитателя двадцать седьмого номера. Гнедой мерин с сильными мышцами казался взволнованным возможностью выйти на волю и скакать галопом. У него были хорошие ноги с крепкими коленными сухожилиями, не слишком угловатыми, и широкая грудь, способная расталкивать или преодолевать любые препятствия, какие попадутся на пути. Скорее тип довольно тяжелого скакуна для стипль-чеза, чем лошади для гладких скачек.
    Я угадал в нем выносливость и невозмутимость, которые всегда могли помочь усталому любителю достичь финишной прямой. Если на первый взгляд что-то и говорило против него, так это коротковатая шея.
    Джим свистнул конюха, чтобы тот оседлал гнедого. Хотя у меня сложилось впечатление, что вначале он хотел, чтоб я сделал это сам. Джим рассматривал меня как своего рода шутку. Возможно, теперь мое присутствие на конном дворе превращало меня из шутки в покупателя. Во всяком случае, ни Джим, ни конюх не увидели ничего, кроме обычного порядка, когда я спросил, нельзя ли провести гнедого шагом по двору. Когда-то во время моего обрывочного жокейского образования доброжелательный старый профессионал сказал и показал мне, что лошадь, которая хорошо ходит, хорошо и галопирует. Длинный медленный шаг предвещает хорошего скакуна на длинные дистанции. Гарцующая лошадь с поспешным коротким шагом и галопировать будет нервно и мелкими прыжками.
    Шаг гнедого был достаточно медленный и достаточно длинный, чтобы предположить в нем характер вечного трудяги. Когда конюх с гнедым завершили второй круг по двору, я остановил их и пощупал у мерина ноги (нет ли шишек от прошлых неприятностей с сухожилиями) и заглянул в рот (что, вероятно, не следовало делать, конь-то дареный). Я определил, что ему, наверно, лет семь. Хороший, зрелый возраст для лошади, участвующей в стипль-чезе.
    — Куда я могу с ним отправиться? — спросил я Джима. И он показал, как подъехать по двору к воротам, которые вели к огромному полю, главной тренировочной площадке для всей конюшни, как я узнал позже. Вроде бы здесь, в уютной части Девона, не было широких открытых долин, где лошадь могла скакать галопом.
    — Вы можете рысью или легким галопом дойти до дальнего конца поля, — объяснил Джим, — а вернуться хафспид-галопом. Гнедой знает дорогу.
    Я вспрыгнул на спину лошади и всунул в стремена носки кроссовок, не подходящих для данного случая. Потом удлинял поводья до тех пор, пока не понял, что «чувствую» лошадь.
    Возможно, мне никогда не быть великим жокеем. Возможно, порой я выгляжу неуклюжим и теряю координацию, потому что быстро расту и меняются мои размеры. Но я работал с огромным множеством разных лошадей. Во время школьных каникул я нанимался к людям, которые хотели, чтобы кто-нибудь заботился об их лошадях, пока они путешествуют. Я задавал много вопросов тренерам. В последние два года я участвовал в любом заезде, какой мне предлагали. Я двадцать шесть раз выходил на скаковой круг, у меня три победы, два третьих места и три падения.
    Гнедой был в хорошем настроении и дал мне об этом знать. Он терпеливо стоял, пока я манипулировал со стременами и поводьями, ждал, пока Джим в сбруйной разберется со шлемом. Джим настоял, чтобы я надел шлем, хотя он и был по размеру слишком мал.
    Спина у гнедого была широкой. А я не сидел на лошади три с половиной недели. И если бы в то утро ему взбрело в голову, он мог бы умчаться со мной куда угодно. Не справившись с ним, я выглядел бы дураком. Но он пошел на тренировочное поле так спокойно, как старая рабочая лошадь.
    Меня не порадовал его ход рысью, слишком неровный и бросавший всадника из стороны в сторону. Но легкий галоп искупил этот недостаток. Мы достигли гармонии в дальнем конце тренировочного поля, где земля немного понижалась. И первый отрезок возвращения галопом шел вверх по склону, что полезно для укрепления ног.
    Работать с гнедым, когда он идет хафспид-галопом; все равно, что сидеть верхом на запущенной ракете. Мощный, целенаправленный, неотвлекавшийся. Чуть запыхавшись, я направил его к воротам, где ждал Джим.
    — Ладно, — без оценки произнес он. — Теперь попробуйте другую.
    Вторая лошадь — тоже гнедой мерин с черной гривой — выглядел более стройным. И меня поразило, что он казался настоящим лихачом в скорости по сравнению с тем, на котором я только что сидел верхом. Он выше нес голову, оживленнее себя вел и с большим нетерпением ждал, когда его выведут и он помчится своим маховым шагом. Но будет ли такой шаг сохраняться всю дистанцию — это было, пожалуй, сомнительно.
    Всю дорогу к дальнему концу поля я простоял носками кроссовок в стременах. Рысь и легкий галоп прошли будто без меня. Эту лошадь не учили позволять всаднику мирно любоваться окрестными пейзажами. Этот парень выкормлен для скачек, и ничего больше его не интересует. В дальнем конце поля вместо того, чтобы спокойно повернуть, он, опустив плечо, сделал один из тех вихляющих пируэтов, при которых беззаботного жокея швыряет наземь. Я видел многих лошадей, которые проводят такой маневр. Меня и самого они сбрасывали со спины. Но я был готов, что гнедой попытается избавиться от меня. Не столько из враждебности, сколько от жажды галопировать.
    Его хафспид-галоп к дому превратился в битву с моими руками. Всю дорогу он хотел мчаться гораздо быстрее. Я задумчиво спрыгнул на землю и повел его к Джиму, стоявшему у ворот.
    — Ладно, — сказал он. — Какого вы хотите?
    — М-м-м... — Я потрепал гнедому с черной гривой шею. Он энергично помотал красивой головой, без неодобрения и, как я догадался, с удовлетворением.
    — Как насчет того, чтобы посмотреть племенные книги и формуляры за сандвичем в пабе? — предложили.
    Я прекрасно освоил жизнь в пабах после трех с половиной недель, проведенных с отцом.
    — Мне сказали, что я должен забрать мальчика-школьника, — засмеялся Джим. — Вы и есть тот самый мальчик-школьник?
    — Я кончил школу в прошлом месяце.
    — Ага. Это большая разница!
    С добродушной иронией он собрал в доме Сталлуорти все необходимые документы, и мы поехали в местный паб, где его дружески встретили как постоянного посетителя. Мы сели на деревянную скамейку с высокой спинкой, и он положил на стол рядом с пивом (его) и диетической колой (моей) племенные книги и другие бумаги.
    При выведении животных для стипль-чеза большое значение имеют производительницы. Кобыла, которая дала одного победителя, очень похоже, даст и других. Мать первого гнедого сама никогда не выигрывала, хотя два ее потомка побеждали. Сам гнедой не заканчивал скачки ближе, чем вторым.
    Мать гнедого с черной гривой в скачках не участвовала, но все ее потомки, кроме первого жеребенка, побеждали. Сам гнедой с черной гривой выигрывал дважды. Обеим лошадям по восемь лет.
    — Расскажите мне о них, — попросил я Джима. — Что мне нужно знать?
    Если он получает комиссионные от продажи, конечно, он не собирается говорить мне абсолютную правду. Торговцы лошадьми пользуются такой же дурной славой, как и продавцы автомобилей.
    — Почему их продают? — спросил я.
    — Владельцам нужны деньги.
    — Отец захочет получить свидетельство ветеринара.
    — Я прослежу за этим. Какую лошадь вы хотите?
    — Я поговорю с отцом и дам вам знать.
    Джим криво усмехнулся. Так же как и ресницы, брови у него были белые.
    Мне надо подружиться с ним, если я собираюсь часто приезжать сюда на тренировки. С отцовским хитрым политическим чутьем, как это ни печально, я намеренно начал хождение от двери к двери, чтобы убедить Джима голосовать за Бена. Мне пришло в голову, что, наверно, я научился некоторым предосудительным уловкам политиков, пока слушал признания о заботах и желаниях людей.
    Джим, смеясь, рассказал мне, что он прибился к Сталлуорти, потому что не мог найти достойного сравнения с ним тренера с дочерью брачного возраста. Хорошо, что я не Ушер Рудд, подумал я.
    Спенсер Сталлуорти, видимо, в воскресенье после обеда спал. И в тот день я его больше не видел. Джим к трем часам отвез меня назад в Эксетер.
    Улыбаясь и дружески похлопывая по плечу, Джим вручил меня молчаливому шоферу в черной машине.
    — Увидимся, — бросил он на прощание.
    — Едва могу дождаться.
    Будущее эффектно прояснилось. Отец все мои подростковые годы вместо того, чтобы давать каждый месяц на карманные расходы, присылал мне на Рождество кругленькую сумму, чтобы хватило на весь год. Поэтому у меня достаточно накоплено, чтобы платить за временное жилье, откуда можно на велосипеде ездить к Спенсеру Сталлуорти и мыслями погружаться в мир скачек.
    Шофер привез меня не в штаб-квартиру, откуда забрал, а к игровому полю на окраине Хупуэстерна. Там, как оказалось, близилась к закрытию послеполуденная смесь праздника и политического митинга. Воздушные шары, всевозможные игрушки, яркие пластмассовые детские горки. И все вокруг запружено детьми (и их голосующими родителями). И торговые палатки, устроенные в кузовах машин, вроде бы распродали все, кроме уродливых ваз.
    Раскрашенные плакаты обещали: «ТОРЖЕСТВЕННОЕ ОТКРЫТИЕ. МИССИС ОРИНДА НЭГЛ. 3.00 и ДЖОРДЖ ДЖУЛИАРД. 3.15». В 5.30 они оба еще присутствовали и пожимали руки всем вокруг.
    Драгоценная Полли увидела, что у ворот остановился черный лимузин, и по сухой пыльной траве заспешила ко мне с приветственными словами.
    — С днем рождения, Бенедикт, счастья вам. Вы выбрали лошадь?
    — Он вам сказал? — Я посмотрел через поле туда, где на «мыльном ящике» стоял отец, окруженный коллекционерами автографов.
    — Он весь день витает в облаках, как воздушный змей. — Улыбка Полли стала шире на несколько дюймов. — Он говорил, что вначале привез вас в Хупуэстерн как витрину для кампании. И здесь впервые узнал вас. Он хотел подарить вам что-то такое, что бы вам понравилось, и поблагодарить за все, что вы сделали...
    — Полли!
    — Он сказал, что не понимал, как много для вас значит то, от чего он просил вас отказаться, — пойти в университет и бросить скачки. А вы не взбунтовались, не ушли и не проклинали его. Он хотел дать вам лучшее, что в его силах.
    Я сглотнул.
    Отец увидел меня с другого конца поля и помахал рукой. Полли и я пошли к нему и остановились за спинами соискателей автографов.
    — Ну? — спросил он через их головы. — Тебе понравилась какая-нибудь?
    Я не придумал подходящих слов. А он смотрел мне в лицо и улыбался тому, что прочел на нем. И вроде бы остался доволен моей потерей способности говорить. Он сошел с «мыльного ящика» и направился к нам, направо и налево подписывая книги и открытки. Наконец он приблизился на расстояние протянутой руки и остановился.
    Мы с большим пониманием смотрели друг на друга.
    — Ну, давайте, — нетерпеливо подтолкнула меня Полли, — обнимите его.
    Но отец покачал головой, и я не дотронулся до него. Я понимал, что у нас нет традиции выражать чувства или приветствия. А до этого момента у нас и не было сильных обоюдных эмоций, которые хотелось бы выразить. Мы никогда не пожимали друг другу руки, не говоря уже об объятиях.
    — Спасибо, — сказал я.
    Короткое слово совсем не отражало моих чувств. Но он кивнул: достаточно.
    — Мне надо поговорить с тобой об этом, — добавил я.
    — Ты выбрал какую-нибудь?
    — Более-менее, но сначала я хотел бы поговорить с тобой.
    — Тогда за обедом. — Прекрасно.
    Вполне оправившаяся Оринда тепло улыбалась мне. Макияж скрыл оставшиеся отметины. Потрясенная, испуганная женщина в забрызганной кровью одежде, — все перекрыла Жена Кандидата, фигура номер один при открытии праздников и естественная приманка всех камер и объективов.
    — Бенедикт, да-а-а-агой! — По крайней мере у нее не было запретов на объятия, и она театрально обняла меня на потребу публике. Оринда пахла нежно и сладко. Сегодня она выбрала платье цвета меди с зелеными в тон глазам кружевами. А Полли рядом со мной оцепенела в доисторической реакция муравья на стрекозу или Марфы на Марию.
    Драгоценная Полли. ДРАГОЦЕННАЯ Полли. Внешне я был слишком молод, чтобы выразить ей свое понимание и сочувствие. Я бы только оскорбил ее, если бы предложил утешение. У драгоценной Полли на губах виднелись остатки ужасной губной помады, на шее висело тяжелое ожерелье из янтарных бусин, а из-под платья грязновато-зеленого цвета выглядывали грубые сандалии из ремешков. Мне нравились обе женщины. Но, как свидетельствовали их туалеты, они никогда не будут нравиться друг другу.
    Инстинктивно я посмотрел через плечо Оринды, ожидая увидеть за ее спиной вечного Анонимного Любовника на своем посту. Но Уайверн раз и навсегда покинул Хупуэстерн как дорогу к власти. На его месте за спиной Оринды грозно вырисовывался Леонард Китченс со слюнявой усмешкой под неконтролируемыми усами. За ним по пятам с мрачным видом тащилась миссис Китченс.
    Ушер Рудд с обычной злобной назойливостью бродил по полю, стараясь поймать и сфотографировать людей в невыгодных для них позах. Интересно, когда он поймал мой взгляд, то притворился, что меня не видит, и моментально растворился в толпе. У меня не было иллюзий, будто он желает мне всего наилучшего.
    Мервин Тэк, окруженный свитой преданных активистов, упорно твердил, что нынешний полдень принес успех. Он отвез отца и меня назад в «Спящий дракон». Четыре дня до выборов. Целая вечность, подумал я. За хорошим обедом в отдельной комнате отеля я рассказал отцу о двух лошадях Сталлуорти.
    Флегматичный гнедой стайер и нервный спринтер с черной гривой.
    — М-м-м... — протянул он, нахмурившись, — ты любишь скорость.
    Возьми с черной гривой. В чем причина колебаний?
    — Имя лошади, которую я хочу взять, может огорчить тебя. Я не могу изменить имя, это не разрешается, потому что он уже принимал участие в и скачках. Поэтому я не взял лошадь, не получив твоего согласия.
    — Что же это за имя, которое может огорчить меня? — Отец вытаращил глаза.
    — Будущее Сары, — после паузы ровным тоном произнес я.
    — Бен!
    — Его мать была Сара Джонс, а жеребец-производитель — Яркое Будущее. Для скакуна это хорошие производители.
    — С черной гривой?..
    — Нет, — возразил я. — Другой. Я хочу взять его. Он еще никогда не выигрывал, хотя приходил вторым. У новичка шире — лучше — выбор скачек.
    И, кроме того, у него правильные чувства. Он смотрел мне вслед.
    Отец рассеянно крошил хлеб.
    — Ты, — наконец проговорил он, — ты буквально будущее Сары. Разреши мне сказать, что она была бы очень довольна. Утром я позвоню Сталлуорти.
    С приближением дня выборов охота за голосами вовсе не потеряла темп.
    Последние три дня лагерь Джулиарда провел в непрекращавшемся вихре. Я ездил на «рейнджровере» с утра до ночи. Три раза колесил по Куиндлу и его окрестностям. Я столько раз свинчивал и разбирал «мыльный ящик», что мог бы делать это во сне. Я нагружал и разгружал ящики с листовками. Я гугукал с младенцами и играл в мяч с дошкольниками, пожимал бесчисленные руки и улыбался, улыбался, улыбался. И с удовольствием думал о Будущем Сары. В среду, в последний вечер, отец пригласил помощников и активистов в «Спящий дракон» на ужин благодарности. Пол Бетьюн устраивал такой же ужин в зале ратуши.
    Кавалькада Бетьюна несколько раз пересекала нашу дорогу. Их мегафоны громче, их цирк на колесах больше. Их транспорт не раскрашенный «рейнджровер», а сдвоенный автобус без крыши, одолженный у штаб-квартиры его партии.
    Призывы Бетьюна повсюду следовали за ним. «Деннис Нэгл не знал жизни и был старомодным. Выберите Бетьюна, вашего земляка, знающего все о ваших проблемах».
    Недавний опрос мнения избирателей показал, что Бетьюн на несколько пунктов впереди. Титмесс и Уистл вообще не упоминались.
    «Газета Хупуэстерна» отметила окончание избирательной кампании, просто протрубив «Конец грязных махинаций», и болтала о «новой морали», не давая определения, что это такое. Редактору, инстинктивно поддерживавшему Бетьюна, пришлось прогнать Ушера Рудда. Но несмотря на это, и газета и снимки Рудда стали лучше продаваться, и каждый из них набирал очки в собственных целях. Редактор завяз в выдуманной им самим дилемме, с веселым изумлением подумал я. Отец благодарил своих верных работников.
    — Что бы завтра ни случилось, — говорил он, — я хочу, чтобы вы знали, как высоко я ценю все, что вы сделали... время, которое вы отдали... неутомимую энергию... дружескую доброжелательность... Я благодарю нашего агента, Мервина, за отличное планирование кампании. Мы сделали все, что могли, чтобы донести взгляды нашей партии до самых отдаленных мест. А теперь решать избирателям.
    Он поблагодарил Оринду за работу на его стороне. Огромная щедрость... проверенная преданность... Оринда, великолепная в золотых цепочках и изумрудно-зеленом, выглядела скромной и очаровательной.
    Полли рядом со мной издала звук, близкий к тошноте. Я подавил дрожавшее во мне хихиканье.
    — Не думайте, будто я забыла, — сурово проговорила она, — что это вы превратили Оринду из врага в ангела. Я терплю это только потому, что партийный центр хочет использовать таланты вашего отца. Помогите ему войти в парламент, сказали мне. Там более-менее так же, как и вы, сказали мне: поставьте его ноги на эскалатор, и он поднимется до самого верха.
    Но кто-то, подумал я, пытался помешать, самому первому шагу. Вероятно, пытался. Пуля, восковая пробка, необъяснимый пожар. Если и правда кто-то хотел остановить его подобными способами, а не оставить решение до урны с бюллетенями... То кто? Пока ни один человек серьезно не искал ответа на этот вопрос.
    Закончив речь, отец подошел к Полли и ко мне. Глаза его сияли от возбуждения. Весь организм жил единой целью. Строгие черты лица кричали о сильном разуме. Темные волосы курчавились здоровой животной энергией.
    — Я выиграю дополнительные выборы, — широко улыбаясь, объявил он.
    — Я выиграю. Я чувствую, что выиграю.
    Его эйфория зажгла собравшихся верой в кандидата и продолжалась до завтрака на следующее утро. Мрачные мысли пришли со второй чашкой кофе. Он потерял целый час в сомнениях и угрызениях, упрекая себя, что мало работал и мог бы сделать больше.
    — Ты выиграешь, — сказал я.
    — Но опрос мнения...
    — Люди, которые заполняют бланки опросов, не ходят на ленч в деревенские пабы.
    — Прилив катится неправильным путем...
    — Тогда возвращайся в Сити и делай еще одно состояние.
    Он уставился на меня, потом засмеялся, и мы сделали тур по избирательным участкам. Там активисты у выхода беседовали с проголосовавшими и говорили ему, что шансы почти равные, но они не теряют надежды.
    То здесь, то там мы встречались с Бетьюном, который выполнял ту же миссию и мучился теми же сомнениями. Он и отец были неукоснительно вежливы друг с другом.
    Эта тревожное ожидание тянулось весь день и весь вечер. После недель хорошей погоды во второй половине дня начался дождь. Обе стороны считали, что это может быть катастрофой. Обе стороны думали, что это может дать им преимущество. Но дождь перестал, когда рабочие электролампового завода вышли после смены и завернули по пути домой к избирательным кабинам.
    Избирательные участки закрылись в десять часов, и начался подсчет голосов.
    Отец стоял у окна нашей спальни и смотрел на узорно выложенную камнями площадь и на сгоревшую крышу дома с эркерами напротив.
    — Перестань волноваться, — сказал я. Будто он мог.
    — Знаешь, есть «охотники за талантами». Вот меня и поймали. Ко мне пришли партийные лидеры и сказали, что они хотят использовать мои экономические умения на пользу стране. Что, если я обманул их?
    — Не обманешь, — заверши я его.
    — Они предложили мне место, переходящее от партии к партии, — он криво усмехнулся, — уверенные, что я сумею выиграть. Я был польщен. Это послужит мне уроком.
    — Отец...
    — Папа.
    — О'кей, папа. Хорошие люди обычно проигрывают.
    — Большое спасибо.
    Немного спустя мы пошли через площадь к ратуше, где совсем не пахло покоем. Атмосфера наэлектризовалась, надежда и отчаяние сменяли друг друга.
    Пол Бетьюн, окруженный толпой сторонников с розетками «Бетьюн» в петлицах, изо всех сил пытался улыбаться. Изабель Бетьюн в темно-коричневом платье старалась слиться с деревянными панелями.
    Мервин рассеянно беседовал с агентом Бетьюна. Я готов держать пари, что ни один из них не слышал другого.
    Ушер Рудд делал беспощадные снимки. Когда отец вошел, раздались легкие аплодисменты. И обе женщины, Полли (в розовато-сером) и Оринда (в драматически белом), проплыли через зал, чтобы лично поздороваться с ним.
    — Джордж, да-а-а-агой, — пропела Оринда, подставляя гладкую щечку для поцелуя. — Вы знаете, Деннис с нами.
    Джордж, да-а-а-агой, выглядел несколько обескураженно.
    — Джордж, все идет хорошо, — начала свою партию Полли, придя ему на помощь. — Первые сообщения говорят, что город дал почти равное число голосов обоим кандидатам.
    Подсчет продолжался под строжайшим наблюдением всех заинтересованных групп. Но даже те, кто считал крестики, не могли еще назвать победителя.
    Отец и Пол Бетьюн выглядели спокойными, но отнюдь такими не были.
    Зал постепенно наполнялся сторонниками обеих партий. После полуночи, ближе к часу, на подиуме, светясь фальшивыми улыбками, появились четыре кандидата и их ближайшие помощники. Пол Бетьюн раздраженно оглядывался в поисках жены. Но она успешно спряталась в толпе. Оринда стояла на подиуме рядом с отцом с правой стороны. Это ни у кого не вызывало вопросов. Хотя Полли внизу возле меня дымилась от гнева. Мол, это я должен там стоять, а не эта... эта... Ей не хватало слов.
    Потом отец сказал мне, что кандидатам шепнули результат, прежде чем его обнародовать. Наверно, поэтому никто не разразился слезами. Но, глядя из зала, по их лицам мы об этом не догадывались.
    Наконец уполномоченный по выборам (его функция — объявлять результат) прошел к центру сцены. Постучал по микрофону, чтобы убедиться в его исправности (микрофон работал). Улыбнулся в телевизионные камеры и без необходимости попросил тишины.
    Он растягивал момент своей важности. Оглядел подиум, будто хотел убедиться, что там присутствуют все, кто должен быть. И в конце концов медленно, в тишине, нарушаемой только ударами сердца, прочел результат. По алфавиту. Бетьюн... тысячи. Джулиард... тысячи. Титмесс... сотни. Уистл... 69.
    Потребовалось целое мгновение, чтобы осмыслить цифры. И, поглядев на предварительное оживление внизу, уполномоченный по выборам закончил свою партию.
    — Таким образом, избран Джордж Джулиард...
    Остальное утонуло в приветственных криках.
    — Он выиграл с преимуществом всего в две тысячи, — пояснила Полли.
    — Черт возьми, хорошо сработано.
    Полли поцеловала меня.
    На сцене Оринда громко чмокнула нового члена парламента. Это для драгоценной Полли было уже слишком. Она оставила меня и пошла к нему.
    Вместо нее у своего локтя я обнаружил несчастную, печальную Изабель Бетьюн.
    — Посмотрите на эту ведьму возле вашего отца. У нее такой вид, будто это она завоевала голоса.
    — Будьте справедливой, она помогала.
    — Она бы сама никогда не выиграла. Это ваш отец победил на выборах.
    А мой Пол проиграл. Он безусловно проиграл. Ваш отец никогда не упоминал ту историю с фотографией. Ни разу. Хотя мог бы это сделать. Но публика такие истории не забывает. Знаете, грязь прилипает.
    — Миссис Бетьюн...
    — Пол уже третий раз борется за место в парламенте, — безнадежно проговорила она. — Прошлые два раза он знал, что проиграет Деннису Нэглу.
    Но теперь партия сказала, он должен выиграть, потому что на недавних дополнительных выборах маятник качнулся в нашу пользу. И еще потому, что ваша партия не выставила Оринду, а привезла чужого, не местного кандидата. Партия никогда больше не выставит кандидатуру Пола. В этот раз получилось хуже всего, потому что все было на его стороне. Это вина ужасного Ушера Рудда. Я могла бы убить его... — Она уткнулась лицом в платок, словно хотела закрыться от мира, и, поглаживая мою руку, пробормотала:
    — Никогда не забуду вашу доброту.
    А там наверху, на сцене, с по-прежнему самодовольным видом стоял ее тупой муж.
    Месяц назад я понятия не имел о существовании Бетьюнов, подумал я. Не видел, как расцветает драгоценная Полли. Не слышал об Оринде или об Алдерни Уайверне. Не встречал миссис Китченс и ее фанатичного отвратительного Леонарда. Не знал толстенького деятельного Мервина и не подозревал о существовании Кристэл. Меня не интересуют фамилии Фейт, Мардж и Лаванды. Но совершенно определенно, я никогда не забуду подлого рыжего террориста, чья высшая радость в жизни вынюхать тайные удовольствия человека для того, чтобы придавить его. Бобби Ушера, проклятого Рудда.

Глава 9

    Иногда я неделями не видел его, но теперь мы часто разговаривали по телефону. Парламент еще находился на летних каникулах. Он так же войдет туда как новичок, как и я, когда начнется мой первый семестр.
    Тем временем под критическим наблюдением Сталлуорти я каждое утро ездил на тренировки с Будущим Сары. И это не выглядело так плохо, как бывало у Вивиана Дэрриджа. Когда я спросил у Сталлуорти, пошлет ли он гнедого на скачки, чтобы я мог в них участвовать, на любые скачки, какие будут, он избрал неприметный стипль-чез в Уинкэнтоне в четверг. При этом он заметил, что надеется — я оправдаю затраты. Отцу придется заплатить за транспортировку лошади, за специальные подковы для скачек, не говоря уже о плате за участие. Радость и чувство вины смешались во мне, когда ехал с Джимом в его машине в Уинкэнтон, где он сделал заявку на участие и оседлал лошадь. И потом я видел, что он с таким же недоверием воспринял мою победу, как и я сам, когда миновал линию финиша первым.
    — Он летел! — воскликнул я, потрясенный и удивленный, снимая седло на площадке для победителя.
    — Классный конь.
    — Да, я видел.
    Джим не выражал особенного энтузиазма. Как я потом открыл, причина коренилась в том, что он не сделал ставку на гнедого, потому что не верил в нашу победу. И Сталлуорти тоже не слишком обрадовался.
    — Вы выбросили на ветер лучшую победу лошади. Где ваш здравый смысл?
    Если бы я хоть на ми-лугу подумал, что вы вырветесь вперед, когда упал фаворит, я бы сказал, что надо держать гнедого на жестких поводьях, чтобы в следующий раз мы могли поставить на него деньги конюшни. Не могу представить, что скажет вам отец.
    — Хорошо сработано, — сказал отец.
    — Но никто не ставил на эту...
    — Не слушай Сталлуорти. Слушай меня. Лошадь твоя, и делай то, что тебе нравится. Если можешь — выигрывай. И не думай, что я не ставлю на тебя. У меня есть договор с букмекером, что, где бы и когда бы ты ни участвовал в скачках, я всегда ставлю на тебя начальную ставку. Вчера я на тебе выиграл двадцать к одному... Я даже выучил жаргон скачек! Всегда стремись к победе. Понял?
    — Да, — вяло промямлил я.
    — И меня вовсе не огорчит, если ты проиграешь из-за того, что другая лошадь быстрее. Только соблюдай правила и не сломай себе шею.
    — О'кей.
    — Ты хочешь чего-то еще?
    — М-м-м...
    — Ты ничего не добьешься, если боишься сказать мне.
    — Не то чтобы боюсь... — протянул я.
    — Тогда что?
    — М-м-м... Ты не позвонишь Сталлуорти? Не попросишь его на будущей неделе послать твою лошадь на стипль-чез новичков в Ньютон-Эббот? Он заявил гнедого, но теперь не хочет, чтобы он участвовал. Сталлуорти говорит, мол, слишком скоро. Он говорит, что лошади придется нести пять штрафных фунтов пенальти, потому что я вчера выиграл на нем.
    — А ему придется?
    — Да. Но до начала занятий не так много скачек, подходящих скачек, на которых я могу работать с гнедым. Сталлуорти хочет выигрывать, а я хочу просто участвовать в скачках.
    — Да. Знаю. — Он помолчал. — Я договорюсь насчет Ньютон-Эббота.
    Что-нибудь еще?
    — Только... спасибо.
    — Передай мой поклон Будущему Сары. — Из трубки донесся его смех.
    Чувствуя себя немного глупо, я передал поклон гнедому. Хотя вообще-то у меня появилась привычка разговаривать с ним. Иногда громко, если мы одни, иногда мысленно. Хотя я работал с очень многими лошадьми, он был первым, с кем я общался каждый день. Он прекрасно подходил мне и по размеру, и по моему жокейскому умению. Несомненно, он узнавал меня. И вроде бы чуть ли не облегченно вздыхал, когда я появлялся утром, чтобы забрать его на тренировки. Мы выиграли заезд в Уинкэнтоне, потому что знали и доверяли друг другу.
    И когда я на последней прямой попросил его о максимальной скорости, он понял по прошлому опыту, что от него требуется. И, по-моему, несомненно, гнедой пришел в восторг, когда наконец пересек финиш первым. Джим простил нам с гнедым успех и с интересом наблюдал, что будет дальше. Джим от природы умел ладить с лошадьми. И, как я постепенно понял, тренировал их в основном он. Сталлуорти, хотя по уторам часто наблюдал за галопирующими скакунами, выигрывал скачки пером, заполняя формы участия, иногда занимаясь перевозкой и взвешиванием лошадей и подсчетами, где вернее можно выиграть.
    Центральную часть тренировочного поля пересекали два ряда учебных препятствий. Одно состояло из трех барьеров для прыжков, а второе представляло собой забор из березовых бревен. Джим, потратив несколько дней, научил нас, меня и гнедого, преодолевать березовый забор. Мы со все возрастающей точностью подходили к препятствию, рассчитывая шаг, ближе, еще ближе, чуть назад и только потом прыжок.
    До сих пор мои знания о том, как провести скачку, шли от наблюдения за другими жокеями. Джим учил меня на практике, изнутри. И в первый месяц, проведенный с Будущим Сары, я стал превращаться из всадника, похожего на ветряную мельницу, с некоординированными движениями и с головой, полной розовых мечтаний, в думающего, компетентного жокея-любителя.
    Сталлуорти долго ворчал на владельцев, которые ничего не смыслят в скачках и которым лучше бы оставить решения тренеру. Но все же, хотя и недовольный, послал гнедого нести пять штрафных фунтов в Ньютон-Эббот.
    Я никогда раньше не участвовал в скачках, которые проходили на скаковом круге. И при первом же взгляде на него почувствовал, что глупо было не прислушаться к суждениям Сталлуорти. Трасса стипль-чеза, почти полторы мили, проходила по плоскому кругу с резкими поворотами. Короткая трава лишь чуть покрывала твердую, как камень, почву, пропеченную августовским солнцем.
    Сталлуорти приехал с несколькими скакунами из своей конюшни и критически разглядывал скаковые дорожки. Джим, седлая Будущее Сары, говорил, что гнедой знает дорогу лучше, чем я. (Я прошел весь маршрут часа два назад, чтобы увидеть с близкого расстояния препятствия и подходы к ним.) Еще Джим сказал, чтобы я вспомнил все, чему он учил меня дома, и на многое не рассчитывал. Во-первых, Будущее Сары в невыгодном положении — несет пять штрафных фунтов, во-вторых, все другие жокеи — профессионалы, это не любительские скачки.
    Как обычно, меня соблазняла и удовлетворяла скорость. И то, что мы пришли третьими, уже сделало для меня этот день полным значения. Хотя Сталлуорти, который, кстати, тренировал и победителя, несколько раз повторил:
    — Я же вам говорил. Я говорил вашему отцу, что слишком многого ожидать нельзя. Может быть, в следующий раз вы прислушаетесь к моим словам.
    — Неважно, — утешал меня Джим. — Если бы ты сегодня выиграл, то на скачках в Эксетере, в следующее воскресенье, уже пришлось бы нести десять фунтов пенальти. Конечно, если предположить, что тебе удастся убедить старика послать туда гнедого. Он скажет, слишком рано, лошадь не отдохнула.
    Что, наверно, так и есть.
    Старик (Сталлуорти) провел по телефону битву с отцом против участия гнедого в скачках в Эксетере. Эту битву выиграл отец.
    Так же блистательно провел битву гнедой, опередив ближайшего соперника на шесть корпусов. В Холдон-Муре под Эксетером прямые дорожки для галопа длиннее, и они лучше подходили Будущему Сары. Он нес пять фунтов пенальти, а не десять, и это, конечно, облегчило победу. Позже отец уверял меня, что выигрыша, который он получил, хватит для оплаты моих тренировок до Рождества. Два дня спустя я хладнокровно отправился учить математику.
    А отец учился тактике «заднескамеечника» в парламенте. Но партия послала его в Хупуэстерн не для этого. Он пытался объяснить мне, что дорога вверх идет через офис уполномоченного партии. Для меня это звучало как самоистязание, хотя он и смеялся.
    — Офис уполномоченного подсаживает, продвигает на министерский уровень.
    — И твои толкачи продвигают тебя вверх?
    — Ну... пока что... да.
    — Министр чего? — недоверчиво спросил я. — Разве ты не слишком молодой?
    — По-настоящему устремленные вверх парни стоят на выбранном пути к двадцати двум годам. В тридцать восемь я старый.
    — Мне не нравятся политики.
    — Я не умею ездить верхом и выигрывать скачки. Если от тебя откажется уполномоченный партии (УП), то это конец политической карьеры, — объяснял отец. — Быть избранным — первый гигантский шаг, второй — завоевать одобрение УП.
    Когда вновь избранный депутат от Хупуэстерна был вскоре назначен заместителем министра торговли и промышленности, это, несомненно, дня всех структур правительства прозвучало как сигнал, что над горизонтом поднялась яркая, быстро движущаяся комета.
    Я ходил слушать его первую речь, незаметно устроившись на галерее. Он говорил об электрических лампах, весь парламент хохотал, и на рынке ценных бумаг поднялись акции предпринимателей Хупуэстерна.
    Я встретился с ним за обедом после речи. Он был в очень приподнятом настроении, как всегда после публичного спектакля.
    — Полагаю, ты больше не ездил в Хупуэстерн? — спросил он.
    — Нет.
    — А я, конечно, был там. У Леонарда Китченса неприятности.
    — У кого?
    — У Леонарда...
    — Ах, да. Да, неуравновешенные усы. Какие неприятности?
    — У полиции теперь есть ружье, из которого, может быть, кто-то стрелял в нас в тот вечер.
    — У полиции? — удивился я, когда он замолчал. — Ты имеешь в виду полицейского Джо, чья мать водит школьный автобус?
    — Джо, чья мать водит школьный автобус, на самом деле детектив сержант Джо Дюк. Да, он теперь получил из «Спящего дракона» очень сильно заржавевшее ружье 22-го калибра. Кажется, дело было так. Когда деревья сбросили листья, водосточные желоба на крыше отеля засорились, как бывало каждый год. И потоки дождевой воды вместо того, чтобы бежать по трубам, стали литься во все стороны. Послали человека залезть по лестнице на крышу и убрать листья. И он обнаружил, что закупорили желоба не только листья, а и ружье 22-го калибра.
    — Но какое это имеет отношение к Леонарду Китченсу?
    Отец поперчил свой бифштекс.
    — Леонард Китченс садовод, который украшал отель гирляндами корзин с геранью.
    — Но... — запротестовал я.
    — Кроме того, в кладовке для щеток и тряпок на том этаже, где спальни, он держал что-то вроде тележки с инвентарем для ухода за цветами. Садовые ножницы, лейку с длинным носиком, удобрения. 1 Полиция думает, что он мог спрятать ружье на тележке. Если встать на стул у окна коридора, где спальни, то можно дотянуться до желоба и поло жить туда ружье.
    Сморщив лоб, я уставился в тарелку.
    — Ты же знаешь, какие бывают люди, — продолжал отец. — Кто-то говорит: «Предполагаю, что Леонард Китченс мог положить ружье в желоб. Он всегда крутится в отеле, входит, выходит». Следующий опускает «предполагаю» и пересказывает остальное, как установленный факт.
    — А что говорит сам Леонард Китченс?
    — О, конечно, он говорит, что это не его ружье и он не засовывал его в желоб. И он говорит, что никто не может доказать, будто он это сделал.
    — Виновные всегда так говорят, — заметил я.
    — Да. Но он прав, никто не может доказать, что у него вообще было ружье. И никто не может доказать, что он когда-нибудь имел дело с оружием.
    — А что говорит миссис Китченс?
    — Жена Леонарда только вредит ему. Она ходит из дома в дом и жалуется, что муж был так одурманен Ориндой Нэгл, что мог пойти на что угодно.
    Включая и выстрел мне в спину, чтобы убрать соперника с пути Оринды. Джо Дюк спросил у нее, видела ли она когда-нибудь у мужа ружье, которое было бы его собственным. И вместо того, чтобы ответить «нет», как сделала бы любая разумная женщина, она заявила, что под навесом в саду полно всякого барахла и там может лежать что угодно.
    — А у Джо была возможность обыскать это место? Я имею в виду, проверим ли он, нет ли у Леонарда запаса пуль.
    — Джо не может получить ордер на обыск, потому что нет реальных оснований для подозрения. И к тому же, думаю, ты знаешь, как легко купить такие специальные пули. И еще легче выбросить их. Нет способа доказать, что это именно то ружье, которое использовалось стрелявшим. Даже если удастся снять ржавчину, то нет пули, которая подходит к этому ружью. Та, которую мы в конце концов увидели, потерялась во время пожара. А в отеле никто так и не нашел гильзу.
    Отец снова занялся бифштексом. Потом, положив нож и вилку, он продолжил:
    — Я отвез «рейнджровер» в мастерскую Бэзила Рудда и попросил разобрать мотор, чтобы проверить систему маслоснабжения. В картере не было ничего, кроме масла. Со стороны такого механика, как Терри, это было совершенно непрофессионально. Я имею в виду, что он вставил заменитель пробки в картер. Но Бэзил Рудд не услышал от меня и слова против механика. И полагаю, что вреда он не принес.
    — А мог бы и принести, — протянул я, на минуту задумался, потом спросил:
    — Надеюсь, Леонарда Китченса не обвиняют в том, что у него имеются свечи?
    — Если хочешь, смейся, но в лавке его садового центра торгуют пластмассовыми гномами и свечами, которые там украшают бантиками, ленточками и всякой такой чепухой.
    — Свечи можно купить везде, — заключил я. — Как насчет пожара? Там тоже присутствовал Леонард Китченс?
    — Он там был, — напомнил отец. А мне пришли на ум слова миссис Китченс, что ее Леонард любит хороший пожар.
    — Пожарные выяснили причину возгорания?
    Отец покачал головой.
    — Они не сделали этого вовремя. Теперь некоторые из них неофициально говорят, что пожар мог начаться, если бы кто-то зажег в лавке свечи. Леонард Китченс яростно отрицает, что имел к этому какое-то отношение.
    — А как ты сам думаешь?
    Отец отпил немного вина. Он пытался приохотить меня к бургундскому, но, к его негодованию, мне диетическая кола все еще нравилась больше.
    — По-моему, Леонард Китченс настолько прямолинеен, что способен почти на все. Проще всего думать о нем как о глупом осле с невероятно непропорциональными усами. Но люди, одержимые навязчивой идеей, вносят в мир реальное зло. И если у него все еще есть на меня зуб, то я хочу, чтобы он был там, где я могу его видеть.
    Я попробовал вино. Оно мне и правда не нравилось.
    — Сейчас ему нет смысла устраивать тебе несчастные случаи. Ведь ты уже избран.
    — С людьми, подобными Китченсу, — вздохнул отец, — нельзя быть уверенным, что здравый смысл возьмет верх.
    Ту ночь я провел в его квартире у пристани Кэнэри на Темзе. Большие окна выходили на широкую реку, где когда-то смотрели в небо стрелы кранов и деловито сновали пароходы. Отец не помнил, что тут когда-то были доки. Они у него ассоциировались только с политикой. «Очень давний рычаг в политической тактике», — сказал он[8]. Прежний офис-квартира (где он из дома руководил своей фирмой, дающей консультации по вложениям капитала) находился в двух милях от Уайтхолла. И отец каждый день совершал прогулку по набережной к новому офису. Это укрепляло ноги и явно поддерживало в форме мускулатуру.
    Он просто источал бодрость и энтузиазм. Хотя он мой отец, но и я ощущал его энергию, и меня ошеломляла его жизненная сила.
    Кстати, я глубоко любил его. И, кстати, я чувствовал свою полную неспособность сравниться с ним по силе ума и целеустремленности. Понадобились годы, чтобы я понял — этого мне не дано.
    На следующее утро после его первой речи я сел на Паддингтонском вокзале на ранний поезд в Эксетер и под стук колес переместился от отраженной славы к анонимности.
    В Эксетере, один из восьми тысяч живущих там постоянно студентов, я проплыл через университетскую жизнь, не привлекая внимания. Я впитывал массу различных исчислений, линейную алгебру, страховое дело, теорию распределения и приближался к диплому бакалавра по математике и бухгалтерскому учету. И поскольку под руку подвернулись краткосрочные языковые курсы, я выучил французский. И мой словарь вырос от слов piste и ecurie (скаковая дорожка и конюшня) до закона и порядка.
    Я старался как можно чаще ездить в конюшню Сталлуорти и не пропускать тренировки с Будущим Сары. А иногда по субботам участвовал на нем в скачках. После первого взлета гнедого в качестве новичка находить скачки, в которых возможна победа для сильного, но неэффектного скакуна, оказалось трудным. Но и просто участие радовало меня. Мы занимали четвертое, пятое, шестое место. Одно легкое падение и никаких упреков.
    Однажды в очень холодную декабрьскую субботу в конце моего первого семестра я стоял на трибуне в Тонтоне и смотрел, как одна из лошадей конюшни Сталлуорти стремительно и плавно первой приближалась к прыжку через последнее препятствие на дистанции. И вдруг забор развалился и рухнул, сбив лошадь с ног и ударив ее по шее.
    Служащие поставили вокруг места катастрофы щиты и с помощью лебедки убрали тело лошади. Минут через десять я подошел к Сталлуорти, пытавшемуся успокоить владелицу скакуна. Плачущие леди не были специальностью Сталлуорти. Сначала он попросил меня найти Джима, потом отменил свое распоряжение и просто передал рыдающую женщину мне, сказав, чтобы я повел ее выпить. Многие тренеры бледнели и дрожали от потрясения, когда погибали их лошади.
    Сталлуорти только 1 пожимал плечами и переворачивал страницу. Миссис Куртни Янг, владелица, потерявшая лошадь, вытирала слезы и старалась извиниться за них, пока большой глоток джина не произвел нужного эффекта.
    — Ваше горе понятно, — утешал я ее. — Если бы моя лошадь погибла, я бы тоже был в отчаянии.
    — Но вы еще так молоды. Вы бы пережили это.
    — Уверен, вы тоже переживете. Со временем.
    — Вы не понимаете. — Снова покатились слезы. — У лошади просрочена страховка, потому что я не могла позволить себе сделать очередной взнос. И я очень много должна мистеру Сталлуорти за ее тренировку. Я не сомневалась, что сегодня моя лошадь победит, и надеялась расплатиться с долгами. Даже ставку у букмекера я по договоренности сделала за его счет, и теперь у меня нет денег заплатить ему. Если бы лошадь не выиграла, мне бы пришлось продать ее. А теперь я не могу сделать даже этого...
    Бедная миссис Куртни Янг.
    — Она чокнутая, — объяснил мне позже Джим, седлая Будущее Сары. Она слишком много играет на тотализаторе.
    — Что же она будет делать?
    — Делать? — воскликнул Джим. — Продаст очередную порцию фамильных драгоценностей. И купит другую лошадь. В один прекрасный день она потеряет все.
    Я недолго печалился о миссис Куртни Янг и в тот же вечер позвонил отцу с предложением застраховать Будущее Сары.
    — Как у тебя сегодня дела? — спросил он. — Я слышал результаты, но тебя среди первых трех не было.
    — Мы пришли четвертыми. Как насчет страховки?
    — Кто занимается страховкой лошадей?
    — «Уэдербис».
    — Тебе это надо?
    — Ради тебя, — сказал я.
    — Тогда пришли мне бумаги.
    Администратор всех скачек — фирма «Уэдербис» — занимается не только страховкой лошадей. У нее хранятся все отчеты. Там регистрируют имена владельцев лошадей и делают подробное описание особенностей скакунов, включая цвет. В «Уэдербис» тренеры посылают заявки на участие в скачках. «Уэдербис» подтверждает, как лошадь прошла дистанцию, и дает информацию о скачках в прессу. «Уэдербис» ночью печатает в цвете программу скачек и утром распространяет буклеты на ипподромах.
    «Уэдербис» составляет календарь скачек, ведет Племенную книгу и действует как банк, перечисляя гонорары жокеям, призовые деньги владельцам, что-то кому-то. «Уэдербис» ведет хорошо защищенную компьютерную базу данных.
    Фактически в мире скачек мало такого, чем не занимается «Уэдербис».
    И эта чокнутая, слезливая, глупая миссис Куртни Янг натолкнула меня на мысль, что в некий отдаленный день я могу обратиться в «Уэдербис», чтобы получить там работу.
    Весной на третий год моего учения отец приехал в Эксетер навестить меня (до этого он был здесь несколько раз). И, к моему удивлению, привез с собой драгоценную Полли.
    Каждое Рождество во время каникул я проводил неделю, катаясь на лыжах в Альпах (и практикуясь во французском). И каждую свободную минуту я отдавал тренировкам с Будущим Сары или участию в скачках. Но я вел честную игру и сдавал все экзамены на вполне приличные оценки, если не на высшие баллы.
    И поэтому, когда я увидел, что он приехал, галоп вокруг рефлексов виновности не продолжался чрезмерно долго. Я не отшатнулся, а пожал ему руку (наши отношения наконец продвинулись до рукопожатия) с ничем не омраченным удовольствием.
    — Не знаю, понимаешь ли ты, — начал отец, — что мы быстро приближаемся к общим выборам.
    Моя немедленная реакция выразилась бы в словах: «О боже! Нет!» Но я удержался и не сказал этого вслух. Хотя, должно быть, ужас отразился на лице. Драгоценная Полли засмеялась.
    — На этот раз я не прошу тебя ходить от двери к двери, — улыбнулся отец.
    — Но тебе нужен телохранитель...
    — Я найму профессионала.
    Я моментально почувствовал ревность. Смешно.
    — Надеюсь, он будет сторожить твою спину. — Мне понадобилось добрых десять секунд, чтобы искренне выразить свое отношение.
    — Это не он, а она. Всех цветов пояса в боевых искусствах.
    — Ох. — Я взглянул на Полли, которая выглядела такой кроткой.
    — Полли и я, — продолжал отец, — предполагаем пожениться. Мы приехали, чтобы услышать, какие у тебя возражения.
    — Полли!
    — Дорогой Бенедикт, ваш отец такой резкий. Я бы спросила у вас более мягко.
    — У меня нет возражений, — запротестовал я. — Даже совсем напротив.
    И поцеловал ее в щеку.
    — Боже милостивый! — воскликнула она. — Вы еще выросли.
    — Вырос? — отец с интересом посмотрел на меня. — Я не заметил.
    — Я наконец перестал расти, — вздохнул я. — Теперь я на дюйм выше и на пятнадцать фунтов тяжелее, чем был в Хупуэстерне.
    Я слишком большой, хотелось мне добавить, поэтому выхожу за пределы, поставленные профессиональному жокею, но вполне гожусь для любителя.
    Полли совсем не изменилась. Если не считать, что ужасную малиновую губную помаду, как я заметил, она отвергла ради такой же неподходящей пунцовой. Ее одежда по-прежнему оставалась немодной даже по критериям благотворительной лавки, и в недавнем прошлом ничьи ножницы не касались ее волос.
    Со своим длинным лицом и худым жилистым телом она вроде бы абсолютно физически не соответствовала отцу, который стал еще мощнее. Но она, как всегда, сияла несомненной добротой. И мне казалось, что теперь ее искренность окрашена юмором. В ее манерах никто бы не заметил грубости или самоуверенности.
    Зато еще сильнее чувствовалась сила ее разума и бескомпромиссность натуры.
    Это больше, чем брак двух истинных разумов, подумал я. Это брак истинной морали.
    — Поздравляю, — искренне сказал я отцу, и он, по-моему, выглядел довольным.
    — Что ты делаешь в следующую субботу? — спросил он.
    — Скачки в Чепстоу.
    — Я хочу, чтобы ты стоял рядом со мной, — покачал он головой.
    — Ты имеешь в виду... — я неуверенно замолчал, — что вы женитесь... в следующую субботу?
    — Верно, — подтвердил он. — Теперь, когда мы решили, и ты, кажется, не против, нет смысла откладывать. Я собираюсь жить с Полли в ее доме в лесу и найду побольше квартиру в Лондоне.
    Полли, как я постепенно узнал в этот полдень, унаследовала от родителей дом в лесу и состояние, которое дало ей финансовую свободу. Она могла бесплатно работать там, где считала необходимым.
    Она была на два года старше отца и никогда не выходила замуж. Озорной блеск в глазах запрещал любопытство и отвечал на более интимный вопрос.
    Полли сказала, что не собирается опустошать жизнь Оринды Нэгл. Оринда и Мервин Тэк изо дня в день объезжают избирательный округ и делают это с успехом. Полли не жаждет открывать праздники или кривляться перед камерами телевидения. Она будет, как всегда, организовывать работу, оставаясь за кулисами. И к ней будут прислушиваться в тех случаях, подумал я, когда влияние имеет значение.
    Шесть дней спустя она и отец поженились. Свадьба прошла совершенно тихо. Я стоял рядом с отцом. Полли сопровождал герцог, который заманил Оринду на скачки. Все мы подписались под свидетельством о браке.
    Невеста была в коричневом с золотом и носила янтарное ожерелье, которое подарил ей жених, и выглядела вполне достойно. По моему настоянию фотограф запечатлел это событие. Скромная фотография появилась в «Таймс».
    «Газета Хупуэстерна» ухватилась за сенсационную историю позже. Мистер и миссис Джордж Джулиард, пробыв неделю в Париже, вернулись в Хупуэстерн, храня верность рабочим электролампового завода.
    Мне по-прежнему не нравились политики. И я был очень доволен, что приближение выпускных экзаменов сделало для меня невозможным повторить работу, которую я выполнял на дополнительных выборах.
    В Эксетере многие студенты активно занимались политикой. Но от них я тоже держался в стороне и вел двойную жизнь. Только галопируя на поле Сталлуорти и участвуя в скачках, я чувствовал себя самим собой. В ту весну я не одержал ни одной победы. Но самым важным для меня оставалось ощущение скорости. И вот странная особенность работы мозга. Чем чаще я участвовал в скачках, тем яснее понимал дифференциальные уравнения второй степени.
    Общие выборы взлетели и опустились вдали от меня, будто тихоокеанский прибой. Отец и его партия вернулись к власти. Небольшим большинством, но достаточным.
    Никто в него не стрелял. Никто не затыкал картер восковой пробкой.
    Никто не устраивал пожар в доме Полли. И никто не предоставил шанса специалисту по боевым искусствам отработать гонорар.
    Слухи, будто Леонард Китченс стрелял в отца и поджигал дом, по-прежнему тяжело давили на безответного поклонника Оринды. Но в этот раз он стал недосягаемым для подозрений. Его обширная злопамятная жена настояла на круизе по Средиземноморью. И в день выборов они осматривали Афины.
    Бедная Изабель Бетьюн оказалась права. Партия Пола Бетьюна дала ему отставку в качестве кандидата и предпочла достойную женщину, работавшую в магистрате. Хотя это больше и не было самой скандальной новостью, но стало известно, что Пол Бетьюн в очередной раз остановил свой блудливый взгляд вне дома. Изабель наконец поняла, что сыта по горло, отказалась от брака и строптивых сыновей и переехала жить к сестре в Уэльс.
    Полли с суховатым юмором сообщала мне последние новости. Лучшей жены отцу бы никогда не найти.
    Я предупредил его, что надо остерегаться одетых в бикини шлюх, которые по наущению Ушера Рудда плюхнутся на колени и дадут повод для грязных обвинений. Он спросил, разве я не слышал, что Ушер Рудд окончательно изгнан из «Газеты Хупуэстерна» за фабрикацию гадостей, которых просто не существовало? Теперь проклятый Бобби, весело добавил отец, подкрадывается с теле-фотообъективами к «переднескамеечнику» от оппозиции, пытаясь поймать его на разврате.
    Когда после общих выборов партия снова приходит к власти, происходит много перестановок на разных постах. В Вестминстере никто не удивился, что карьера отца стремительно взлетела, будто шар, надутый гелием. Он стал парламентским министром в министерстве транспорта, один шаг до места в кабинете министров.
    Лучшую фотографию его свадьбы с Полли я поместил в рамку и поставил рядом с той, где он с моей матерью. Я вынул пакты, которые мы подписали, внимательно перечитал и снова спрятал. Казалось, они пришли из другой жизни. Я действительно вырос в Эксетере. Но я никогда не забуду главного, хотя сегодня это может звучать мелодраматически. Если понадобится, я и правда буду защищать отца от нападения в любой форме. Конечно, и другие обещания этих пактов сохраняют свою силу.
    Я сдал последний экзамен и вроде бы и правда сделал достаточно, чтобы получить диплом бакалавра с вполне приличными оценками. И я написал в «Уэдербис» и спросил, есть ли у них работа. Они ответили: какая работа? Любая, сообщил я. Могу складывать, вычитать и работать на компьютере. И еще я работал с лошадьми на скачках.
    Ах, это тот Джулиард. Приходите на собеседование, предложили люди из «Уэдербис».
    «Уэдербис», семейный бизнес, начатый в 1770 году, сегодня, как и всегда, инициативно и действенно служит миру скачек. Здание компании, сложенное из красного кирпича, стоит в спокойном окружении полей и деревьев в мирном пригороде маленького древнего города Уэллингборо, милях в шестидесяти к северо-западу от Лондона, в Нортгемптоншире.
    В самом здании, в секретариате, атмосфера бешеной занятости сочеталась со спокойствием и тишиной. Зная о широком спектре и ежедневном объеме работы, которая здесь делалась, я, наверно, ожидал чего-то похожего на старомодный газетный офис с его безумным гулом голосов. Но в комнате, куда я вошел, стояла почти мертвая тишина. Ряды голов, склоненных над компьютерами, и люди, разносившие бумаги и коробки с дискетами. Спокойно и совсем не стремительно.
    Меня передавали из отдела в отдел и всем показывали. Потом в самом конце спросили о моем возрасте и рекомендациях. Я ушел разочарованный. Конечно, это вежливые и добрые люди, но они не задали мне ни одного острого вопроса, которые, как мне представлялось, они должны бы задать, если бы собирались предложить мне работу. Вернувшись в Эксетер, в комнату на полпути между университетом и хозяйством Сталлуорти, пав духом и положив перед собой список предприятий, я начал рассылать заявления с предложением своих услуг. «Уэдербис» мне казалась единственным местом, где бы я чувствовал себя дома. Очень жаль, что они не увидели во мне свое дитя. Но все же им понадобились рекомендации. Пошлю рекомендации. От куратора моей студенческой группы и от Сталлуорти. Мрачный старый тренер буркнул, что оценивает мой характер и поведение как удовлетворительные. И на том спасибо, подумал я.
    — Он не хочет, чтобы ты уехал и забрал Будущее Сары, — засмеялся Джим. — Удивительно, что он не назвал тебя горлопаном и скандалистом!
    Пришло письмо и от моего куратора в университете.
    «Дорогой Бенедикт, здесь в конверте фотокопия характеристики, которую я послал в организацию „Уэдербис“, вроде бы она называется так, и, по-моему, имеет какое-то отношение к скачкам лошадей». Его рекомендация звучала так: «Бенедикт Джулиард достиг похвального, хотя и не блестящего, уровня в математике и бухгалтерском деле. В течение трех лет в университете он принимал очень ограниченное участие в студенческой деятельности. Создавалось впечатление, что он интересуется исключительно лошадьми. Негативных сведений о его характере и поведении нет». Черт, подумал я. Ну и ладно. К своему величайшему удивлению, я также получил письмо от сэра Вивиана Дэрриджа.
    "Мой дорогой Бенедикт, в прошедшие три года я с удовольствием видел, что у вас есть возможность успешно участвовать в скачках как любителю на лошади вашего отца Будущее Сары. Уверен, он рассказал вам, что воспользовался моей помощью, чтобы донести до вас факт: вы не так скроены, чтобы занять в списке лучших жокеев-стиплеров одно из трех высших мест. Оглядываясь назад, я вижу, что был без необходимости жесток, обвинив вас в приеме наркотиков. Хотя я прекрасно знал, что человек с таким характером, как у вас, этого делать не будет. Но в то утро мне казалось — о чем я сожалею, — что это единственное обвинение, которое глубоко обидит вас и оттолкнет от мира скачек. И тогда вам придется выполнить желание отца, то есть поступить в университет.
    На днях я услышал от друга из «Уэдербис», что вы обратились к ним и хотите получить там работу. Посылаю фотокопию письма, которое я им написал.
    Надеюсь, оно хоть немного сгладит происшедшее между нами.
    Искренне ваш Вивиан Дэрридж"
    В письме он написал: «Тому, кого это может интересовать. Бенедикт Джулиард в возрасте шестнадцати и семнадцати лет работал с моими лошадьми как жокей-любитель. Я считаю, что он заслуживает полного доверия во всех отношениях, и готов дать безусловное подтверждение его пригодности к любой работе, на которую он претендует». Я сел, страницы дрожали у меня в руках.
    Вивиан Дэрридж был последним человеком, к кому бы я обратился с просьбой подсадить меня.
    Я рассеянно искал безопасное место, где спрятать свидетельство о рождении, чтобы не потерять, когда буду переезжать с квартиры на квартиру.
    Свадебную фотографию я не потеряю, это точно. И я решил положить свидетельство о рождении в рамку за снимком отца и Полли. И когда пришло удивительное письмо Вивиана Дэрриджа, я сложил страницы и тоже положил его в рамку.
    Три дня спустя почта принесла письмо в конверте с эмблемой «Уэдербис»: миниатюра с картины Джорджа Стаббса — жеребец, стоящий под дубом.
    Я малодушно боялся его распечатать. Оно, наверно, начинается: «Мы сожалеем...» Ладно, надо смотреть фактам в лицо. Я открыл конверт. Письмо начиналось: "Мы с удовольствием... " С удовольствием.
    — Правда, что ты получил работу в «Уэдербис»? — позвонил вечером отец.
    — Да. Откуда ты знаешь?
    — Почему ты не попросил меня помочь?
    — Как-то не подумал.
    — Бен, ты приводишь меня в отчаяние. — Голос звучал необычно раздраженно, но в отчаянии он не был.
    Отец объяснил, что за обедом в Сити беседовал с одним из кузенов семьи Уэдербис, и тот рассказал обо мне. Паутина сведений при болтовне в Сити далеко превосходит Интернет.
    Я спросил, можно ли вывезти Будущее Сары из Девона.
    — Я найду тренера.
    — Спасибо.
    Спенсер Сталлуорти ворчал. Джим пожимал плечами: жизнь никогда не стоит на месте. Поблагодарив, я расстался с ними и повез моего гнедого друга в новый дом.
    В «Уэдербис» меня определили в отдел операций со скачками, который занимался заявками, скакунами, весом, наездниками, перевозками. Короче, всеми деталями каждой скачки в Британии, производя ежедневно до тысячи трансакций, а в особенно деловые дни до трех тысяч.
    Это происходило с компьютерной скоростью, только легкое свечение экранов падало на столы и плоскость пола. И кругом спокойная тишина, так поразившая меня при первом визите. Всего несколько дней назад мне исполнился двадцать один год. И я предполагал, что моя молодость, наверно, поставит меня в невыгодное положение. Но вскоре я обнаружил, что молод весь персонал. И всем нравится то, что они делают. Через месяц я уже не мог представить себя работающим где-то в другом месте.
    И еще, очень часто мелькало мое имя. И потому, что я участвовал в скачках. И потому, что за соседней дверью находился отдел администрации скачек, который имел дело со сведениями о владельцах и жокеях. И стало своего рода расхожей шуткой: «Эй, Джулиард, если ты в Фонтуэлле участвуешь с этим конягой, то твой вес добавит ему семь фунтов пенальти!» или «Эй, Джулиард, в Ледло у тебя опять будет лишний вес. Не налегай на сливовый пудинг!»
    Будущее Сары, насколько я мог судить, радовался смене мягкого воздуха Девона на резкие ветры северных графств. Он все еще приветствовал мое утреннее появление долгим покачиванием головы и шумным выдыханием воздуха из своих широких ноздрей. И вроде бы он считал нормальным, что я обнимаю его за шею и шепчу ему, что он классный парень. По-моему, он и сам так думал.
    Люди, которые утверждают, что не может сплавиться сознание животного и человека, наверно, намеренно вводят себя в заблуждение. После нескольких лет, когда мы вместе переживали интимное ощущение скорости, гнедой и я пришли почти к такому братству, какое в идеале возникает между особями разных видов.
    Однажды в субботу, примерно через год после того, как я начал работать в «Уэдербис», мы с гнедым встали на старт в Таусестере. Обычный заезд стипль-чеза на три мили. Неприметные цвета, серый с золотом, которые показывали, что лошадь принадлежит отцу. Почти невидимый мелкий дождь.
    Потом говорили, что на трибунах вроде бы никто ясно не видел, что же произошло. С моей точки зрения, мы чисто и продуманно подошли к взятию очередного препятствия — большого темного открытого рва с забором, который поднимался по склону холма, дальше шла прямая дорожка. В нас врезалась и опрокинулась другая лошадь. Ее толчок полностью лишил моего коня равновесия. В прошлые годы он несколько раз преодолевал такое препятствие и чувствовал себя здесь специалистом. Ни он, ни я не ожидали катастрофы. Но тут его ноги разъехались в стороны. Он тяжело рухнул в кучу обломков, сбросив меня через голову вперед. Я приземлился в такой скрюченной позе, которая тотчас сказала, что у меня перелом кости. Хотя я еще и не знал какой. Я лишь услышал, как она треснула. Я быстро откатился в сторону, пряча под себя голову, чтобы защититься от копыт мчавшихся за нами скакунов. Остальные участники заезда, полутонные лошади, с грохотом проносились над моей головой. А я, встревоженный, затаив дыхание, лежал на скользкой траве, чувствуя кровь во рту и в носу. Наверно, хорошо, что во время неконтролируемого падения я потерял защитные очки.
    Шум соревнования умчался вперед к следующему препятствию. Два скакуна и два жокея остались в стороне. Лошадь, которая врезалась в Будущее Сары, встала на дрожавшие ноги и, словно во сне, побрела по полю. Не усидевший на ней жокей нагнулся ко мне.
    — Ты в порядке, старина? — Он, как умел, выразил свои извинения.
    Я схватил его за руку, чтобы встать на ноги, и понял, что сломанная кость находится где-то возле левого плеча.
    Будущее Сары тоже уже был на ногах и пытался идти, но только ковылял по кругу. Он не мог наступить на одну из передних ног. Служитель поймал его и держал под уздцы.
    В отчаянии я подошел к гнедому, пытаясь убедить себя, что это неправда, что такого не может быть. Немыслимо, чтобы после долгих лет нашего близкого товарищества все вдруг подошло к краю пропасти.
    Я знал, как знает любой опытный наездник, что тут ничего нельзя сделать. Я стал причиной того, что Будущее Сары, как и сама Сара, ушли в вечность.
    Я плакал. Не мог сдержаться. Лицо мокрое будто от дождя. Лошадь сломала переднюю ногу. Ее жокей — левую ключицу. Лошадь умерла. Жокей остался жив.

Глава 10

    Я позвонил ему, но он не стал слушать извинения, а просто сказал: «Не повезло».
    Когда через два дня после Таусестера я пришел на работу, человек, проводивший со мной собеседование, подтянул стул к моему столу.
    — Конечно, мы оплатим страховку вашей лошади, — начал он.
    Я объяснил, почему отец не стал продлевать страховку.
    — Я пришел не для того, чтобы говорить о вашей потере, — перебил он меня, — хотя я вам искренне сочувствую. Как ваша рука? Все нормально? Я пришел спросить вас, не будете ли вы заинтересованы в переходе из этого отдела в наш отдел страховой службы и работе там, начиная с нынешнего дня?
    Отдел страховки — это одна длинная комната со стенами из книг. Книги и досье. Досье и книги. И еще два сотрудника чуть старше двадцати. Один оставил фирму. Не хочу ли я занять его место? Конечно, хочу.
    На одной неделе на двух Джулиардов обрушилось продвижение по службе.
    Еще один внутренний переворот перетасовал карты в правительстве. И когда обиды улеглись, отец поднялся выше — в кабинет министров, в кресло министра сельского хозяйства, рыболовства и продовольствия. Я поздравил его.
    — Я бы предпочел быть министром обороны.
    — В следующий раз повезет больше, — легкомысленно заметил я.
    — Полагаю, ты никогда не слышал о Хэдсоне Херсте? — До меня донесся подавленный вздох.
    — Не слышал.
    — Если ты считаешь, что я быстро иду вверх, то он идет быстрее. Он перебил у меня оборону. В настоящее время он «человек, который не ошибается, правая рука премьер-министра».
    — Как Полли? — спросил я.
    — Ты неисправим.
    — Уверен, что заливные угри и гамбургеры из бронтозавров в твоих руках будут в полной безопасности.
    Сельскохозяйственный кризис не предполагался. И мы оба провели осень того года, устраиваясь поудобнее в новых обстоятельствах.
    Не без удивления я обнаружил, что с энтузиазмом принялся за страховое дело. Оно не только удовлетворяло мою склонность к числам и вероятностям.
    Мне нравилось, что меня довольно часто посылали в командировки с проверкой.
    К примеру, действительно ли существовал пони, за которого просят выплатить страховую премию.
    Эван, мой коллега и босс отдела страхования, предпочитал работу в офисе и за компьютером. А я все больше и больше работал ногами. И вроде бы это приносило пользу при оформлении страховых полисов. Я знал, как должны выглядеть хорошие конюшни. И у меня развивалось чутье и инстинкт на подготовительные маневры к мошенничеству. Предотвращение обмана при страховании стало игрой вроде шахмат, где планируется каждый следующий ход. Вы рассчитываете игру на много ходов вперед и подводите, к примеру, коня соперника на ту клетку, где его неизбежно ждет конец.
    И, как оказалось, огромным преимуществом была моя молодость. Может быть, я и не выглядел семнадцатилетним, но часто и в двадцать один меня не принимали всерьез. И совершали ошибку.
    Во время нормальной каждодневной работы отдела, рассчитанной на честные намерения, Эван и я с открытой душой вручали полисы на все случаи жизни лошади, от бесплодия жеребца до неспособности к деторождению у кобылы.
    Мы также страховали покрытие для дворов конюшен, все здания хозяйства, несчастные случаи с персоналом, общественные обязательства, пожары, воровство, заражение инфекцией. Что угодно, кого годно.
    Мне ужасно не хватало утренних тренировок, которые я прежде проводило Будущим Сары. Но с приближением зимы, когда рассветы стали серее, а дни холоднее, я обнаружил, что, как и в прошлом году, свободными у меня остаются только уик-энды. Что же касается скачек, то тут мне повезло. Однажды позвонил тренер, у которого в Нортгемптоншире жил гнедой, и сказал, что одному владельцу лошади, фермеру, нужен бесплатный жокей, другими словами, любитель, для скакуна, по его мнению, не имеющего шанса на победу. Зачем отказываться, подумал я. Счастливый, я принял участие в заезде, постарался, и мы пересекли финиш третьими. Фермер пришел в восторг и стал приглашать меня. И хотя на самом деле я для него никогда не выигрывал, он вручил меня своим друзьям, как коробку шоколада. И почти каждую субботу я снова начал галопировать по скаковым дорожкам.
    Но без Будущего Сары скачки не приносили такого удовлетворения, как раньше. А я был еще не готов к попыткам заменить гнедого другой лошадью, даже если бы мог себе это позволить. Когда-нибудь, думал я. Возможно. Когда я выплачу рассрочку за машину.
    Я придумал объяснение своей любви к скорости. Принимать опьяняющие дозы риска — это нормально во время взросления. В крови остались гены воинов. Наверно, вместо войны необходимо бороться с барьерами из березовых бревен и с крутыми лыжными склонами.
    Незадолго перед Рождеством отец сообщил, что мы приглашены на Даунинг-стрит, десять. Он, Полли и я. Обычный прием, который устраивает премьер-министр для членов кабинета и их семей.
    Полли выбрала разумный туалет, отец нанял шофера, и Джулиарды в хорошей форме вошли в знаменитую парадную дверь. Сотрудники приветствовали отца как человека, принадлежавшего их миру. Полли и раньше пересекала этот порог. А я не мог сдержать благоговейный страх, когда вышагивал по черно-белым квадратам мимо малиновых стен вестибюля. И потом с потоком гостей в нижний холл, откуда начиналась историческая лестница. Ее желтые сверкающие стены поднимались и сливались с центральной стеной, где висели портреты всех прошлых премьер-министров. И по тем дружеским взглядам, которые отец кидал на них, я видел, что он изо всех сил постарается в ближайшее время присоединиться к ним.
    И совсем неважно, что не меньше двадцати других министров лелеют такую же мечту, не говоря уже о министрах «теневого» кабинета оппозиции. Человек без амбиций никогда не попадет на эту стену.
    Теперь я уже не вызывал у отца раздражения своим пристрастием к диетической коле. Я пил шампанское премьер-министра, и оно мне нравилось. И конечно, я никого не знал даже внешне. На первых порах Полли взяла меня на буксир. А ее муж дрейфовал по залу, будто на колесах, здоровался, смеялся и не наживал врагов. После восемнадцати месяцев с отцом Полли могла назвать всех членов кабинета. Но никого из них не знала так, чтобы сказать «да-а-агой», как это сделала бы Оринда. Прибыл премьер-министр (ведь он уже был готов). И отец видел, что великий человек узнал Полли и тепло поздоровался с ней. И мне пожал руку, по меньшей мере выказав интерес.
    — Вы выигрываете скачки, так? — спросил он, наморщив лоб.
    — М-м-м... иногда, — тихо пролепетал я.
    — Отец гордится вами, — кивнул он. По-моему, у меня был изумленный вид. Премьер-министр, мягкий округлый человек со стальным рукопожатием, иронически улыбнулся мне и перешел к следующей группе. А отец не знал, читать ли его лжецом или нет.
    — Джордж никогда прямо не говорил, что гордится тобой, — стиснула мне руку драгоценная Полли. — Но определенно, он так говорит о тебе, что в этом не остается сомнений.
    — Тут мы равны.
    — Ты и правда очаровательный мальчик, Бенедикт.
    — Я тебя тоже люблю, — сказал я.
    Внимание отца нашло свою цель.
    — Ты видишь там этого человека?
    «Там» было около двадцати человек.
    — Ты имеешь в виду мужчину с жидкими седыми волосами и круглыми глазами? Министра внутренних дел? — спросила Полли.
    — Да, драгоценная. Но я имел в виду того, с кем он разговаривает.
    Того, кто выглядит по-президентски и подходит для высшего офиса. Это Хэдсон Херст.
    — Конечно, нет, покачала головой Полли. — У Хэдсона Херста жирные черные волосы висят, как хвост у пони, и дурацкие маленькие черные усы, которые вместе с бородой обрамляют рот и отвлекают от того, что человек говорит.
    — Уже нет. — Отец улыбнулся, но невесело. — Должно быть, кто-то убедил Хэдсона Херста, что фигурная стрижка в политике табу. Он постриг волосы и сбрил бороду. И сейчас ты видишь незамаскированные, вечно недовольные губы министра обороны. Боже, помоги нам всем.
    Пять минут спустя отец положил вроде бы дружескую руку на плечо министра обороны и сказал:
    — Дорогой Хэд, вы знакомы с моей женой и сыном?
    Любовь врагов твоих... Я ненавидел политиков.
    Влажная холодная рука чуть коснулась моей. По-моему, с этим он ничего не мог поделать. И если у него был жирный черный хвост пони и комбинация из черных усов и бороды, окружавшая рот, то очень похоже, что тогда он красил волосы. Теперь волосы были темные с легким налетом седины. Когда-то мимолетно знакомая девушка-подружка говорила мне, что такой цвет нельзя подделать. Сзади он стриг волосы треугольником стрелы книзу, наподобие утиного хвоста. Прямо из фильмов о Джеймсе Бонде. Полон достоинства. Впечатляющий, надо признать. Вызывающий доверие.
    Стрижка отца, его от природы темных густых кудрей, подчеркивала красивую форму черепа. Рука мастера. Ах, ну ладно. Хэдсон Херст любезно раскланялся с Полли. Улыбайся и улыбайся, подумал я, вспомнив Хупуэстерн. Улыбайся и улыбайся, и пожимай руки, и завоевывай голоса. Он удостоил меня взглядом, но я не представлял для него интереса.
    Возле моего локтя возникла ласковая миссис Премьер-министр и спросила, хорошо ли я провожу время.
    — О, да. Великолепно. Благодарю вас.
    — У вас немного потерянный вид. Пойдемте со мной. — Она пробела меня в дальний конец большой комнаты и остановилась возле контрастно одетой женщины, которая очень напоминала Оринду. — Джилл, дорогая, это сын Джорджа Джулиарда. Присмотри за ним.
    Джилл критически осмотрела меня с головы до ног и без энтузиазма уставилась вслед удалявшейся миссис Премьер-министр.
    — Мне очень жаль, — проговорил я, — но я не знаю вашего имени. Виничек. Образование.
    — Министр?
    — Конечно. — Решительные губы скривились, но не в улыбку.
    К ней подошла другая женщина в очень простом платье, но по последнему слову моды. Еще одна клонированная Оринда. Министр социальной безопасности.
    — Где ваша мать берет свои платья? — без экивоков спросила она.
    Я проследил за ее взглядом и в другом конце комнаты увидел Полли, в своей естественной манере разговаривавшую с мужчиной с редкими седыми волосами и круглыми глазами. С министром внутренних дел. Платье Полли, как всегда, не имело ничего общего с распространенным мнением о моде, но раскрывало ее индивидуальность.
    — Перед вашим отцом может открыться блестящая карьера, — доброжелательно сказала Джилл Виничек, — но ваша мать должна изменить манеру одеваться, если она не хочет попасть в когти ведьм, которые пишут в газетах о моде.
    — Каждая женщина в политике становится объектом ненависти, — согласилась министр социальной безопасности. — Вы не замечали?
    — Ох, нет. Правда нет.
    — Юбка у вашей матери неправильной длины. Вы не против, что я вам это говорю? Я только хочу помочь. Откровенно признаться, любая длина выглядела бы неправильной в глазах этих ведьм от моды. Но если хотите, можете передать ей от нас несколько советов.
    — М-м-м...
    — Скажите ей, — продолжала Джилл Виничек, наслаждаясь собой, нельзя покупать готовую одежду в магазинах.
    — Туалеты должны быть сшиты специально для нее, — кивнула Социальная безопасность.
    — Всегда только шерсть, шелк или хлопок. Никакого полиэстера и синтетики, — подхватила Джилл Виничек.
    — Есть чудесный мужчина, который может сделать вашу матушку с ее высокой худой фигурой по-настоящему элегантной. Он полностью изменил стиль, в каком сейчас газеты пишут о нас. Теперь обсуждают нашу политику, а не наши платья. И он делает это не только для женщин. Посмотрите, как изменился Хэдсон Херст! Хэд, откровенно говоря, немного походил на гангстера. А сейчас он государственный деятель.
    — Нет лучшего времени, чем сейчас, — решила Джилл Виничек и, не оставляя минуты сомнениям, быстро устремилась к лестнице. — Наш друг с волшебной палочкой где-то здесь. Почему бы нам прямо сейчас не представить его вашей матери?
    — М-м-м... — замялся я. — Не думаю, что она...
    — О, вот он, — воскликнула Социальная безопасность, шагнув в сторону и показывая рукой. — Позвольте мне представить вам...
    Она положила руку ему на локоть. Он обернулся. Я столкнулся лицом к лицу с А. Л. Уайверном. Алдерни, Анонимный Любовник Уайверн. Неудивительно, что Образование и Социальная безопасность напомнили мне Оринду. В те годы, несколько лет назад, она тоже одевалась по созданному им стилю.
    Я узнал его моментально. Но ему понадобилось несколько секунд, чтобы прибавить четыре года к моему прежнему виду. Потом его лицо враждебно окаменело. Он пришел в замешательство, хотя, зная, что отец член кабинета министров, мог бы предположить, что мы оба будем приглашены на семейный Рождественский прием. Видимо, он не задумывался над этим. В любом случае, мое присутствие было для него неприятным сюрпризом. Как и его для меня.
    Образование и Социальная безопасность выглядели озадаченными.
    — Вы знакомы? — спросила одна из них.
    — Мы встречались, — коротко ответил Уайверн. Его внешность тоже изменилась. В Хупуэстерне он поставил себе целью выглядеть незаметным и легко забываемым. Четыре года спустя он понял, что не так просто сливаться с обоями.
    Прежде я думал, что ему под сорок. А теперь увидел, что явно преуменьшал его возраст. Кожа у него начала покрываться сетью мелких морщин, волосы поредели. Он стал носить очки в узкой темной оправе. Но в нем по-прежнему чувствовалась сильная аура замкнутой на себе внутренней сосредоточенности. На Рождественском приеме у премьер-министра не проявилось и тени слепой злости, пламя которой опалило лицо Оринды и чуть не убило ее. В этот раз он не кричал мне в ярости: «Когда-нибудь ты мне попадешься!» Но я мог видеть по глазам, что намерение расправиться со мной снова ожило в нем, будто и не существовало интервала в четыре года.
    Удивительно, но в ответ я почувствовал не страх, а возбуждение. Адреналин, ринувшийся в кровь, требовал борьбы, а не отступления. Воспринял ли он мою реакцию с такой же силой, с какой я переживал ее, не знаю. Но он будто спустил шторы на линзы очков в темной оправе и спрятал злобность глаз. Потом с минимальной любезностью извинился перед Образованием и Социальной безопасностью. Когда он медленно уходил, казалось, что каждый шаг контролируется разумом.
    — Ого! — воскликнула Джилл Виничек. — Я знала, что он неразговорчив, но, боюсь, он был... невежлив.
    Не невежлив, подумал я. Смертоносен.
    После приема отец, Полли и я обедали в одном из немногих хороших ресторанов Лондона. Время обеда уже прошло, и можно было слышать слова собеседников.
    Отец радовался дружеской встрече с премьер-министром. Полли заметила, что, по ее мнению, круглые глаза министра внутренних дел, видимо, все же не свидетельствовали о маниакальности.
    Я спросил, разве не министр внутренних дел держит людей в заключении и высылает нелегальных иммигрантов из страны? Более-менее, согласился отец.
    — Ты знаешь, что есть список, своего рода выставочный стенд, который подробно перечисляет все должности в правительстве? — опять спросил я.
    Отец, по обязанности поглощая брокколи, которые он вообще-то не любил, кивнул, а Полли сказала, что ничего не знает.
    — Есть фантастические должности, — пояснил я, — вроде министра бывших стран или помощник министра по автобусам. — Полли выглядела удивленной, но отец опять кивнул.
    — Каждый премьер-министр изобретает названия должностей, чтобы описать то, что он хочет сделать.
    — Значит, — не унимался я, — теоретически ты можешь изобрести министра, ответственного за запрещение продажи желтых пластмассовых уток.
    — Бенедикт, дорогой, ты говоришь глупости, — не выдержала Полли.
    — Он имеет в виду, — пояснил отец, — что это кратчайший способ заставить людей хотеть какой-нибудь предмет или услугу. Люди всегда борются, чтобы получить то, что запрещено, то есть чего нельзя иметь.
    — В таком случае, — спокойно продолжал я, — по-моему, премьер-министру надо бы представить закон, запрещающий Алдерни Уайверну пить шампанское на Даунинг-стрит, десять.
    Полли и отец так и застыли с открытыми ртами.
    — Он присутствовал на приеме, — заметил я. — Разве вы его не видели?
    Они покачали головами.
    — Он держался в тени в дальнем конце комнаты и просто не попался вам на глаза. Теперь он выглядит по-другому. Стал старше, чуть полысел. Носит очки. Но, я уверен, он обращается по имени к министрам образования, социальной безопасности и обороны. Оринда и Деннис Нэгл — это детский сад.
    Теперь в руках у Алдерни Уайверна рычаги, которыми он может воздействовать на все области жизни нации.
    — Не верю, — отрезал отец.
    — Любезные леди, Образование и Социальная безопасность, похвалились, что у них есть друг, который удивительно изменит гардероб моей... матери.
    Они сказали, что он уже превратил Хэдсона Херста из пародии на бандита в утонченного джентльмена. Как ты думаешь, что они дали Алдерни взамен?
    — Нет, — возмутился отец. — Никаких секретных данных. Они не могут этого сделать!
    Он был в шоке. Я покачал головой.
    — Тогда что? — спросила Полли. — Что они ему дали?
    — По-моему, — начал я, — они уделили ему внимание. По-моему, они прислушиваются к нему и поступают по его совету. Несколько лет назад Оринда говорила, что он потрясающе разбирается в том, что произойдет в политике.
    Он предсказывал, что случится, и говорил Деннису Нэглу, что надо делать. И Оринда подчеркивала, что почти всегда Уайверн оказывался прав. Деннис Нэгл стоял на тропинке, ведущей вверх. И, если бы не умер, он сейчас, по-моему, был бы в кабинете министров с Уайверном за спиной.
    Отец оттолкнул тарелку с брокколи. Хорошо, что этого не видели его избиратели-фермеры, выращивавшие эту капусту. Они выступали за проведение недели знакомства с брокколи, чтобы британцы ели их зелень. Закон, запрещающий производство излишков брокколи, по-моему, принес бы оздоравливающий результат.
    — Если он такой умный, почему сам не сидит в кабинете министров? спросила Полли.
    — Оринда говорила, что он хочет иметь такую власть, чтобы нажимать на рычаги, оставаясь за сценой. Тогда я подумал, что это безумное предположение. Но с тех пор я повзрослел.
    — Власть без ответственности, — проворчал отец.
    — И к тому же, — печально добавил я, — пугающая склонность к насилию, если кто-то перебежит ему дорогу.
    Отец фактически не видел, как Уайверн ударил Оринду. Он не видел скорость, силу и бессердечность удара. Но он видел кровь и слезы. И одно это толкнуло его к попытке отплатить. Уайверн хотел повредить репутации отца, провоцируя его на драку. Уже тогда я смутно это понял, но не продумал до конца. Нападение на Уайверна в конце концов нанесет непоправимый вред нападавшему. Мой босс, Эван, согласился, что я соединю прием на Даунинг-стрит, десять, в четверг с пятничной деловой поездкой. Мне предстояло встретиться с инспектором, подавшим заявку на выплату страховки, и проверить, сгорел ли амбар с сеном случайно или «случайность» была подготовлена. Потом я собирался вернуться в Лондон, провести вечер с Полли и отцом, а в субботу участвовать в скачках в Стратфорде-на-Эйвоне. Но по дороге я получил от отца сообщение, что мне надо вернуться и встретиться с ним в пятницу в два часа дня на Даунинг стрит, десять.
    — Я подумал, — весело проговорил он, — что тебе, наверно, захочется осмотреть дом. Во время приема ты многого не видел.
    Отец договорился с сотрудником из персонала дома, что тот будет сопровождать нас и покажет все официальные помещения. Так мы снова поднялись по желтой лестнице. Провели больше времени перед портретами. Осмотрели три больших гостиных, ведущих в приемную на самом верху лестницы. Белую гостиную, зеленую гостиную и гостиную с колоннами, где был устроен прием.
    Наш гид гордился домом, который, как он сказал, выглядит теперь лучше, чем во все времена своей неровной истории. Сначала здесь стояли стена к стене два дома (похоже на сгоревший офис в Хупуэстерне). Маленький дом выходил на Даунинг-стрит, а большой особняк позади него смотрел фасадом на другую улицу. За два с половиной столетия внутренняя планировка и убранство не раз переделывались. И нынешнее восстановление полностью возрождает обстановку XVIII века, чего раньше никогда не делалось.
    — Зеленая гостиная, — довольным тоном рассказывал гид, — раньше обычно называлась голубой гостиной. Красивые лепные украшения на всех потолках относительно новые. Облицовка каминов сохранена классическая. Сейчас все выглядит, как и должно выглядеть, но никогда таким не было.
    К его удовольствию, мы, не скупясь, выражали свое восхищение.
    — Здесь, — показал он, прошагав в угол гостиной с колоннами, маленькая столовая (в ней удобно размещалось двенадцать человек). А там дальше парадная столовая (стены из темного дерева, стулья для двадцати четырех персон).
    Он рассказал нам о картинах, висевших в каждой комнате. А я вспомнил всех прошлых премьер-министров, которые не замечали этого изысканного великолепия, для них оно просто не существовало. Они использовали здание только как офис. Мне это казалось позорной и в то же время напрасной тратой сил личности.
    — Вот лестница, которая ведет в частные апартаменты премьер-министра, — сказал гид, когда мы вернулись в приемную, ведущую в гостиные. — За этой запертой дверью его личная комната, куда никто не может войти, пока премьер-министр не пригласит. И внизу, — предвестник со знанием дела подвел нас к лифту, ведущему на первый этаж, — по коридору, как вы, конечно, хорошо знаете, сэр, приемная перед залом заседаний кабинета министров. И я оставлю вас, чтобы вы сами показали его сыну, сэр. Я вас встречу снова, когда вы выйдете.
    Отец искренне поблагодарил его за заботу. А я, несколько ошеломленный, подумал, что мне раньше и в голову не приходило, в каком живом наследстве истории надеется поселиться отец.
    Приемная выглядела так же, как все приемные. Место сбора, но с блестящими красными стенами. Зал заседаний находится в той части, где был старый особняк. Длинный, с высокими окнами, выходящими в мирно выглядевший сад, огороженный стенами.
    Ирландские террористы бросили в сад бомбу, когда весь кабинет министров находился в здании. Бомба почти не принесла вреда. Трава сейчас выглядела так, будто ничего не произошло. Мир был относительный. Гай Фокс может подняться снова[10].
    Поразительно, что судья, сэр Томас Найвет, который арестовал Гая Фокса на месте преступления с бочками пороха, жил в доме, стоявшем на том же самом месте, где впоследствии предприниматель Джордж Даунинг построил дом номер десять.
    — Я обычно сижу здесь, — сказал отец, подходя и останавливаясь возле одного из двух дюжин стульев. — Стул с подлокотниками посередине стола для премьер-министра. Это единственный стул с подлокотниками.
    Посередине зала длинный стол, не прямоугольный, а вытянутый овал. Как объяснил отец, для того, чтобы премьер-министр мог легко видеть всех членов кабинета.
    — Давай, — поддразнил я его. — Садись на стул с подлокотниками.
    Хотя он испытывал неловкость и смущение, сопротивляться искушению не смог. И ведь увидит это только сын. Шаркая ногами, он обошел стол и сел на заветный стул, устроился поудобнее, положил запястья на подлокотники. Мечта жизни.
    Выше и позади него висела только одна картина, портрет сэра Роберта Уолпола, первого, кому дали титул премьер-министра.
    — Тебе подходит, — сказал я. — Напротив премьер-министра обычно сидит канцлер казначейства, то есть министр финансов, — смущенно вставая, произнес он, словно лишая этот момент всяких эмоций.
    — И как часто ты кладешь ноги на стол?
    — Ты еще не созрел, чтобы брать тебя куда-нибудь. — Он с отвращением посмотрел на меня.
    Мы вернулись в главный вестибюль. Отец взглянул на часы. И тут же появился предвестник, будто получил сигнал, а не просто предположил, что мы уже вышли. У меня мелькнула смутная мысль, не просматривается ли помещение видеокамерами. Вполне нормальная предосторожность, чтобы следить за входящими и выходящими визитерами.
    Пока мы долго прощались, открылась парадная дверь, и вошел премьер-министр, сопровождаемый двумя бдительными молодыми телохранителями.
    — Привет, Джордж, — без удивления произнес премьер-министр и, посмотрев на часы, продолжал:
    — Пойдемте сюда. И вы... м-м-м...
    — Бен, — подсказал отец.
    — Бен, да. Вы участвуете в скачках. Пойдемте, вы тоже.
    Он провел нас через главный вестибюль и дальше по лестнице в переполненную и деловую комнату, битком набитую столами, офисными атрибутами и сотрудниками, вставшими при его появлении.
    — Теперь, Бен, пока я переговорю с вашим отцом, вы останетесь с этими милыми людьми.
    Он пересек комнату, открыл дверь и жестом предложил отцу следовать за ним. Сотрудники дружески приветствовали меня, нашли стул, чтобы я сел, и рассказали, что я нахожусь в комнате, где делается вся реальная работа: управление жизнью Премьер-министра как противоположным его службе. Они рассказали, что, хотя во второй половине дня пятницы дом может показаться тихим, в здании работает около двухсот человек в связанных между собой офисах. Кто-то однажды подсчитал, сколько раз за двадцать четыре часа открывается и закрывается дверь дома номер десять. Оказалось, больше девятисот.
    Наконец после одного из непрерывных телефонных звонков меня пригласили пройти в следующую комнату, в которую раньше вошел отец. Это было большое, спокойное, аккуратное помещение, часть его — кабинет, часть — гостиная.
    Отец и премьер-министр сидели в двух мягких креслах и выглядели спокойными. Жестом мне предложили присоединиться к ним.
    — Ваш отец и я, — начал премьер-министр, — говорили об Алдерни Уайверне. Я встречал его раза два и не замечал, чтобы от него шел какой-нибудь вред. Я знаю, что Джилл Виничек и другие женщины в кабинете утверждают, что многим ему обязаны. И, кроме того, для Хэдсона Херста было полезно изменить свой внешний вид. Я не вижу в этом ничего дурного или неприемлемого. Насколько я могу судить, он человек спокойный, тактичный, не делает политических ошибок. В частности, Джилл Виничек раза два нашла, что его продуманные советы весьма полезны. И определенно, пресса перестала фривольно комментировать ее туалеты и приняла ее как серьезного политика, каким она и является.
    — М-м-м... пробормотал я. — Да, сэр.
    — Ваш отец говорит, что он и вы видели другую сторону натуры Алдерни Уайверна. Склонность к насилию. Джордж утверждает, что вы убеждены, будто предрасположенность к насилию существует и теперь. Должен сказать, что мне трудно в это поверить. Пока я что-то не увижу сам, я позволю сомнениям работать в пользу Уайверна. Уверен, что вы оба руководствовались лучшими намерениями, привлекая мое внимание к вероятному влиянию Уайверна на министров. Но, Джордж, простите, что я это говорю, ваш сын еще очень молод, у него мало жизненного опыта. Возможно, он преувеличивает опасность, даже если небольшая и существует.
    Отец выглядел безучастным. А я пытался представить, что бы подумал премьер-министр, если бы увидел, как Уайверн ударил Оринду. И вроде бы ничто меньшее не убедит его, что за внешней оболочкой человека, которого он раза два встречал, таится полностью другое создание. Точно так же, как в красивом колосе или в сверкающей раковине прячется скользкий, похожий на слизняка брюхоногий моллюск.
    — Я запомню и возьму себе на заметку все, что вы мне говорили, продолжал премьер-министр. — Но в данный момент я не вижу реальных оснований для действий.
    Он встал, показывая, что встреча окончена, и с неколебимой доброжелательностью пожал руку отцу. А я вспомнил, чему учил меня отец по дороге из Брайтона в Хупуэстерн. Люди верят только тому, чему хотят верить. Вроде бы это приложимо даже к премьер-министрам.
    — Я навредил тебе, — мрачно заметил я, когда мы оставили дом номер десять.
    — Надо было ему сказать. Надо было предупредить. Даже если это плохо скажется на моей карьере, мы поступили правильно.

Глава 11

    И первое из них было связано с погодой. Из-за Полярного круга пришла широкая полоса арктического воздуха и крепко заморозила всю Канаду, Северную Европу и Британские острова. Метеорологи перестали беспокоиться о глобальном потеплении климата и с такими же вытянутыми лицами принялись обсуждать вечную мерзлоту. И вроде бы никто не помнил, что, когда за три тысячи лет до Рождества Христова строили Стоунхендж, преобладал теплый климат. И вроде бы все забыли, что в XIX веке в Британии были такие холодные зимы, что по Темзе у Лондона катались на коньках, а на льду разжигали костры и жарили мясо.
    В то время люди в домах, закутавшись, сидели в креслах-качалках, положив ноги на табуретки, чтобы спастись от тянувшего с улицы холода. А женщины надевали дюжину нижних юбок.
    В ту зиму, когда мне исполнилось двадцать два, дождь падал на снег и образовывался лед. Жители катались на коньках по своим лужайкам и строили иглу для детей. А дизельное масло сгущалось в желе. Все скачки пришлось отменить, кроме нескольких, которые проходили на специальных дорожках, построенных для любой погоды. Но даже их приходилось очищать от снега. Владельцы лошадей проклинали тренеров, потому что счета продолжали приходить.
    Жокеи-профессионалы грызли ногти, а любители ворчали.
    «Уэдербис» завалили заявками на получение страховых премий за ущерб, нанесенный морозом. И в самый разгар событий Эван, мой босс, объявил, что уходит с фирмы, чтобы занять пост директора-распорядителя в новой растущей страховой компании. Я ожидал, что «Уэдербис» заменит его и даст мне нового босса. Но вместо этого начальство попросило Эвана потратить три месяца, которые ему полагалось отработать до ухода, на мое обучение. Мне предстояло заменить его. Я подумал, что даже по стандартам «Уэдербис» я слишком молод.
    Но вверху вроде бы забыли о дате моего рождения и сказали, что вслед за Эваном я тоже должен расти и иметь перспективу.
    Эван, высокий, худой, с головой на длинной шее, как у птицы, в свое время принял отдел, который до него главным образом обслуживал владельцев лошадей и тренеров, создавая для них удобную жизнь. За пять лет с помощью воображения и изобретательности он превратил отдел в основное страховое агентство мира скачек.
    — Остерегайтесь дружеских трюков, — говорил он.
    — А что это такое?
    — Заговор двух друзей, — весело рассказывал Эван. — У друга А есть лошадь с фатальным недостатком, скажем, с болезнью почек. Так? Вместо того чтобы обратиться к ветеринару, друг А решает лошадь продать. Друг Б покупает ее на аукционе и страхует свое приобретение от «падения молотка» с момента продажи. Страхование от «падения молотка» было введено, чтобы включить в перечень страховых услуг непредсказуемые несчастные случаи. Допустим, жеребенок, стоивший миллион фунтов, уходя с торгового круга, споткнулся и сломал ногу. Страхование от «падения молотка» вступает в силу до осмотра ветеринара, понимаете? Итак, друг Б подкупает и страхует негодную лошадь от «падения молотка». Друг А полная невинность: «...Я бы никогда не продал такую лошадь, если бы знал...» Друг Б по гуманным соображениям умертвляет больную лошадь и получает страховку, которую делит с другом А. Эван засмеялся. — У вас, Бен, нюх на мошенников. Вы будете хорошо работать.
    В течение этих трех месяцев отец стал главной фигурой в разразившейся «рыбной войне». Речь шла об обсуждении на самом высоком международном уровне вопроса о том, сколько, каких видов и какого размера рыбу можно ловить не в своей зоне Мирового океана. Отец сам ходил в море на морозильных траулерах и на просоленных, опутанных сетями, тошнотворных морских рыбных фабриках. С мудростью и пониманием он изучал жалобы и законные доводы людей, живших в постоянной близости к морскому дьяволу и к его всегда готовой усыпальнице для жертв.
    На отца обратила внимание пресса. На первых страницах появились «шапки»: «ДЖУЛИАРД УЦЕПИЛСЯ ЗА СОГЛАШЕНИЕ». «ДЖУЛИАРД В ЯПОНИИ». У меня люди, занятые страхованием, стали спрашивать: «Этот знаменитый Джулиард, конечно, не ваш родственник?»
    — Отец, — отвечал я.
    — Вроде бы он делает работу в пользу рыбы и чипсов, в мою пользу.
    Рыба и чипсы — то есть картофель в сельском хозяйстве — вывели отца на передовые позиции.
    Телевизионные компании посылали вместе с ним в море операторов. Хотя они большую часть времени страдали от морской болезни, им удавалось заснять футы пугавших и запоминавшихся кадров: отец в штормовке полувисит за бортом над бьющими в корабль волнами и улыбается.
    Дети моментально узнавали фотографию «рыбного министра». Его коллегам по кабинету это, естественно, не нравилось.
    Одна из популярных иллюстрированных газет раскопала пятилетней давности ошеломляющую фотографию отца в середине прыжка из горящего дома. Огромного размера снимок поместили в центре первой полосы, подчеркивая в подписи жизненную силу и самообладание, проявленные и в нынешней политике, которая традиционно защищает право Британии на глубины синего моря.
    Это не понравилось даже премьер-министру. Джордж Джулиард, относительно новичок, с нормальным и спокойным министерством в своем ведении, прекрасно. Джордж Джулиард на ступенях, которые быстро возносят его на вершину общественного признания, — угроза.
    — Нельзя устраивать культ какого-то министра, — сказал премьер в телевизионном интервью. Но другие говорили о «качествах лидера» и об умении «делать то, что надо». Полли посоветовала «драгоценному Джорджу» затаиться и на время стушеваться, чтобы его успех не вызывал враждебности коллег.
    Отец между тем отдал щедрую дань заслугам государственных служащих, стоявших за победами в рыбной войне". «Без их помощи...» и т. д. и т.д. И приобрел в кабинете министров много подхалимов.
    В конце долгих зимних морозов газеты, писавшие о скачках, были в отчаянии от необходимости чем-то заполнять страницы в период полного застоя.
    Поэтому они уделили много места новости о том, что сэр Вивиан Дэрридж в семьдесят четыре года решил отказаться от тренерских обязанностей и ушел в отставку.
    Статья, полная звучных штампов, вроде «долгая и достойная карьера», подробно описывала его лошадей-победителей в Дерби (четыре) и других больших скачках («слишком многочисленных, чтобы все упоминать»). Затем перечислялись владельцы тех лошадей, которых он тренировал («начиная с королевских особ»), и главные жокеи («все чемпионы»).
    Почти в самом конце спряталась захватывающая информация о том, что, «как свидетельствуют документы, Бенедикт Джулиард в течение двух лет работал с лошадьми Дэрриджа как любитель».
    «Бенедикт Джулиард, как знают все в мире скачек, сын Джорджа Джулиарда, харизматического министра сельского хозяйства, рыболовства и продовольствия. Бен Джулиард выиграл три скачки на лошадях, которых тренировал сэр Вивиан, и потом ушел».
    Конец Вивиана Дэрриджа. Счастливого отдыха, сэр Вивиан.
    Низкая температура и морозы вроде бы затормозили даже супружеские измены. Ушер Рудд, продолжавший охоту с теле— фотообъективами и злыми намерениями на несчастного «переднескамеечника» от оппозиции, видимо, попал в бесплодную полосу. Жертва или временно прекратила связь с прежней любовницей и не завела новой (для разнообразия мальчика), или научилась скрывать личную жизнь.
    Ушер Рудд, уволенный из «Газеты Хупуэстерна» как сочинитель лживой сенсации, стал персоной нон-грата и для большинства других изданий. Но он объявил себя «свободным» репортером и находил рынок для своей продукции в еженедельных секс-журналах. Его снимки всегда были на грани извращения.
    Он продолжал жить по принципу «Грязь хорошо продается».
    А там, где грязи не было, он ее придумывал. «Переднескамеечник» от оппозиции покончил с собой.
    Шок поразил весь парламент. У многих проснулась совесть.
    Самоубийца был министром финансов в «теневом» правительстве. Он составил бюджет страны на случай, если бы его партия пришла к власти. Сколько Рудд ни копал, он не нашел ни пенса, положенного не на свое место.
    Ведущие журналисты в полунасмешливом ужасе замахали руками. Они утверждали, что хотя супружеская измена (как и самоубийство) может быть грехом, но по британским законам это не преступление. Охота на человека, доводящая жертву до отчаяния, — это грех? Или преступление?
    Ушер Рудд с самодовольной ухмылкой, ни капли не раскаиваясь, снова и снова повторял: если люди, которые на виду у общества, в частной жизни ведут себя отвратительно, общество имеет право об этом знать.
    А если не ведут? И что значит отвратительно? А судьи кто? В различных ток-шоу без конца обсасывали эти вопросы.
    И кто такой Ушер Рудд? «Ищейка народа»? Или опасный извращенец?
    Отец, гуляя со мной в лесу возле дома Полли, полагал, что Ушер Рудд теперь будет искать другой объект.
    — До сих пор он безопасно паразитировал на другом несчастном подонке, — говорил отец. — Но не забывай, как он подслушал нас в «Спящем драконе», и будь очень осторожен. Тогда он напал на нас, и мы добились, что его уволили.
    — Правильно, — согласился я. — Но уверен, что ты соблюдаешь то, что написал в тот день в пакте. А раз ты «не сделаешь ничего постыдного или незаконного и не станешь причиной скандала», то и Ушер Рудд не может тебя запачкать.
    — Те пакты! — Отец улыбнулся. — Да, я выполнил свои обязательства.
    Но даже самая невинная мелочь не пройдет мимо рыжего проходимца. А тебе показалось трудным соблюдать обещания?
    — Я соблюдаю их, — покачал я головой. Это было несомненной правдой.
    Хотя в пакте, который я написал для себя, формулировалось и запрещалось то, что можно бы назвать моей сексуальной жизнью. А если более точно, то отсутствием сексуальной жизни. Я пережил две короткие и довольно приятные увертюры, одну в университете и одну на скачках, но оба раза отступил, опасаясь более глубокого увлечения. Что касается половой распущенности, то Ушер Рудд оказался большей угрозой, чем СПИД.
    Наконец ярко засияло солнце и согрело дом в окрестностях Уэллингборо, построенный для ушедшей любимой бабушки. Я жил в «бабушкиной квартире».
    Весной выяснилось, что трубы на чердаке лопнули, и во время дождя потолок сначала начал протекать, а потом полностью рухнул. Стало очевидно, что необходима полная замена потолка. В очередной раз уложив свои вещи в ящики кочевника, я отвез их в офис, поставив у себя под столом там, где место для ног.
    Эван очищал офис от беспорядка своего пятилетнего пребывания. Исчезли фотографии красоток (долго длившееся вожделение). В легко сохраняемом порядке он разместил тысячи досье и составил для меня каталог. И он завещал мне три всклокоченных растения, страдающих от нехватки солнечного света.
    — Я не справлюсь без вас, — пожаловался я.
    — Вы всегда можете позвонить мне. — Его похожая на птичью голова осматривала пустой конец комнаты. — Но вы не захотите. Вы будете принимать собственные решения. Если бы кто-то в этом сомневался, вы бы не заняли мое место.
    Он устроил прощание с пивом и в суматохе ушел. А я провел все лето, сначала на цыпочках, а потом широкими шагами входя в свои новые обязанности. И через шесть пролетевших месяцев исчезли последние следы новичка. Появилась уверенность и, наверно, способность вести дело. Постепенно я превращался в того человека, каким буду всю оставшуюся жизнь.
    Когда я рассказал о своих ощущениях Полли, она согласилась, что перемена очевидна. А потом добавила, что мне повезло. Некоторые люди не знают, какими они будут, и перевалив далеко за тридцать.
    Отец, который знал, каким он будет, в девятнадцать, в течение первых месяцев лета укрепился в кабинете министров. Добросовестная работа превратила зависть его коллег в признание, если не в восхищение. Джордж Джулиард состоялся как политический факт. Я спросил его об Алдерни Уайверне.
    — Я нигде с Рождества не видел его, — нахмурился отец. — Но он где-то рядом. Премьер-министр по-прежнему не хочет слышать и слова против него. Я бы сказал, что и Хэдсон Херст, и Джилл Виничек пляшут под его дудку. Сегодня они оба заявляют, что еще не выработали мнения по обсуждаемому вопросу, а через несколько дней у них уже не мнение, а убеждение, и они всегда согласны друг с другом... И по-моему, это мнение Уайверна, хотя я не могу доказать.
    — И это хорошие мнения?
    — Иногда очень хорошие, но иногда не имеют смысла.
    Парламент ушел на летние каникулы. Полли и отец, депутат от Хупуэстерна, первую половину отпуска провели среди избирателей. Они жили в доме Полли и работали вместе с Мервином и Ориндой, создав энергичную и гармоничную команду, к большой выгоде избирателей. И «плавающих» и «неплавающих».
    Потом отец повез Полли вокруг света, останавливаясь в столицах, изучая проблемы голода и плодородия и фокусы климата. Они вернулись, обогатившись пониманием, как на голубой планете миллионы людей кормят себя.
    Я жил в своем маленьком мире в Уэллингборо, считая на компьютере и взвешивая риски. И как только новый потолок высох, опять переехал в бабушкину квартиру.
    Ушер Рудд начал подкрадываться к епископу. Все, кроме его преподобия, вздохнули с облегчением. В августе и в сентябре я работал с победителями.
    Под поверхностью, хотя никто из нас об этом не знал, росли и соединялись маленькие водовороты, будто собирались дождевые облака. Отец как-то сказал, что депутаты всегда убивают Цезаря. И когда парламент снова соберется, ножи уже будут наточены и готовы воткнуться в тогу.
    Отец озабоченно рассказал Полли и мне, что Хэдсон Херст собирается бросить вызов премьер-министру в борьбе за лидерство в партии. Хэдсон Херст обхаживал каждого члена кабинета министров, уговаривая оказать ему поддержку. Со своими новыми отшлифованными манерами он искусно убеждал, что партия нуждается в более сильном и молодом лидере, который воодушевит нацию и подготовит ее к созданию крепкой поддержки партии на следующих общих выборах через три года.
    — Алдерни Уайверн, — заметил я, — написал эту роль.
    — Невозможно, — возразила потрясенная Полли.
    — Цель Уайверна — управлять из-за кулис, — поддержал меня отец.
    — Тогда останови его! — воскликнула Полли. Хэдсон Херст ушел в отставку из кабинета министров и заявил, что большинство членов партии власти не удовлетворено решениями, которые руководство принимает от его имени. А у него, Хэдсона Херста, есть лучшие решения.
    — Останови его, — повторила Полли. — Встань к нему в оппозицию.
    Мы втроем сидели вокруг стола на кухне у Полли и молчали, придавленные неожиданностью и размером задачи. Конечно, отец имел целью когда-нибудь, если представится возможность, стать премьер-министром. Но он думал о мирном наследовании поста после отставки предыдущего премьера. И ему вовсе не хотелось быть соперником нынешнего премьер-министра в мартовских идах[12]. Отец, считая лояльность первостепенной добродетелью, пошел на Даунинг-стрит и объявил себя человеком премьер-министра. Между тем премьер-министр, понимая, что партия хочет перемен, решил, что наступило время как можно скорее назначить выборы нового партийного лидера. Таким образом для отца расчистился путь. Он должен был заявить о себе как о кандидате на работу, которая была его целью. Битва разгоралась.
    В октябре, в один вроде бы не предвещавший беды вторник, я, как обычно, пришел в «Уэдербис». Почему-то никто не смотрел на меня. Озадаченный, но не встревоженный, я направился к себе в офис и обнаружил, что кто-то по доброте или по злобе оставил у меня на столе номер журнала «КРИК!». Открытый на двух страницах посередине.
    «КРИК!» — еженедельное издание, регулярно печатавшее самые злобные выпады Ушера Рудда.
    Фотография изображала не отца, а меня в жокейской форме.
    «НАРКОМАН!» — огромными буквами оповещало название статьи.
    Под заголовком сообщалось: «Жокей, сын министра сельского хозяйства, рыболовства и продовольствия Джорджа Джулиарда, рвущегося к власти, по словам тренера, был уволен за то, что нюхал кокаин».
    Не веря своим глазам, я прочитал следующий абзац.
    "Мне пришлось избавиться от него, — говорит сэр Вивиан Дэрридж. — Я не мог держать у себя нюхающего наркотики, зависимого от них человека. Гнилое яблоко испортило бы хорошую репутацию моей конюшни. Нехороший парень.
    Мне жаль его отца".
    А «его отец», как подчеркивал журнал, вышел на ринг, чтобы с отколовшейся частью партии бороться за власть. Как мог Джордж Джулиард выставлять себя образцом всех добродетелей (включая и семейные ценности), если он потерпел фиаско как отец? Его единственный ребенок стал наркоманом.
    Я почувствовал себя так же, как в то утро пять лет назад в кабинете Вивиана Дэрриджа. Ноги стали ватными. Я тогда не нюхал клей, кокаин или что-то похожее, и обвинение Дэрриджа было неправдой. Неправдой оно оставалось и сейчас. Но я уже не был настолько глуп, чтобы думать, будто кто-то мне поверит.
    Я взял журнал и, намеренно опустив глаза и следя за каждым шагом, пошел в офис председателя, босса «Уэдербис». Он сидел за столом, я стоял перед ним.
    Журнал мне не понадобился, у него на столе уже лежал экземпляр.
    — Это неправда, — ровным голосом сказал я.
    — Если это неправда, — возразил председатель, — то зачем бы Вивиан Дэрридж стал такое говорить? Вивиан Дэрридж один из самых высокоуважаемых людей в мире скачек.
    — Если вы дадите мне один свободный день, я поеду и спрошу его.
    Он задумчиво разглядывал меня.
    — По-моему, — начал я, — это больше атака на моего отца, чем на меня. Статья написана журналистом Ушером Руддом, который раньше уже пытался дискредитировать моего отца. Это было пять лет назад, когда отец впервые баллотировался в парламент на дополнительных выборах. Отец пожаловался редактору газеты, и Ушера Рудда уволили. Статья похожа на месть. Видите, в ней говорится, что отец участвует в борьбе за власть внутри партии. И это действительно так. Тот, кто победит в этой борьбе, станет следующим премьер-министром.
    Ушер Рудд убежден, что им не должен быть Джордж Джулиард.
    Председатель по-прежнему молчал.
    — Когда я подавал сюда заявление о работе, — продолжал я, — сэр Вивиан прислал вам мою характеристику и ох!.. — с ослепляющей вспышкой радости я вспомнил, — он прислал мне письмо. Я сейчас покажу его вам... Я пошел к двери. — Оно как раз здесь в здании, в отделе страхования.
    Я не стал ждать его ответа и помчался в длинную комнату отдела страхования. Я вытащил из-под стола картонную коробку, полную моего скарба. Я так еще и не удосужился отвезти ее в отремонтированную квартиру и хоть немного разобраться в вещах. В этой коробке должны быть свадебные фотографии отца с первой женой и второй. В рамке за снимком отца и Полли лежало письмо Вивиана Дэрриджа, такое же чистое и свежее, как в тот день, когда я его получил.
    Из предосторожности я сделал несколько копий письма и положил их в одно из сотен досье, а оригинал понес председателю.
    Он, справедливый человек, уже нашел среди документов «Тому, кого это может интересовать», характеристику, которую по собственному желанию прислал сэр Вивиан. Она лежала на столе поверх журнала.
    Я передал ему письмо, которое он перечитал дважды.
    — Садитесь. — Председатель показал на кресло напротив стола. Расскажите, что случилось в тот день, когда сэр Вивиан Дэрридж обвинил вас в приеме наркотиков.
    — Пять лет назад, — будто целая жизнь прошла тех пор, — как об этом сказано в письме, мой отец хотел, чтобы я посмотрел в лицо реальности — мне никогда не быть жокеем высшего класса.
    Я рассказал председателю о машине и шофере и об отеле на берегу моря в Брайтоне. Я рассказал, что отец просил меня создать ему семейное окружение, способное помочь на дополнительных выборах.
    — Кто, кроме вас и вашего отца, знал, что Вивиан Дэрридж обвинил вас в употреблении наркотиков? — молча выслушав меня, спросил председатель.
    — В этом весь вопрос, — медленно протянул я. — Безусловно, я никому не говорил. И не думаю, чтобы отец распространялся на эту тему. Вы не позволите мне поехать и узнать?
    Он снова посмотрел на письмо, на характеристику, на статью в журнале, пропитанную злобой и ложью, и принял решение.
    — Я дам вам неделю, — сказал он. — Десять дней. Сколько понадобится. До вашего прихода Эван в команде отдела был вторым. А первый — специалист по страхованию — сейчас в нашем совете директоров. Пока вы не вернетесь, он будет выполнять вашу работу.
    От щедрости босса я потерял дар речи. Благодарность переполняла меня.
    А он просто отпустил меня, жестом показав на дверь, и смотрел мне вслед. Я видел, как он сложил журнал, характеристику и письмо и запер в ящике стола.
    У меня в офисе надрывался телефон.
    — Какого черта, что происходит? — донесся из трубки голос отца. Вивиан Дэрридж думает, что он делает? По его телефону никто не отвечает.
    Три часа спустя я узнал причину, почему отец не мог дозвониться Вивиану Дэрриджу. Он больше не жил в своем доме.
    Гравий на подъездной дорожке тщательно разровнен. Портик на фасаде почти помещичьего дома, как всегда, говорил о не требующем усилий богатстве. Но на звонок в дверь никто не ответил.
    На конном дворе перед конюшнями не было лошадей. Только бесцельно бродил главный конюх, который жил в примыкающем к конюшням коттедже. Он без колебаний узнал меня, хотя прошло пять лет с тех пор, как я уехал.
    — А, Бен, — проговорил он, почесывая голову, — :я понятия не имел, что ты принимаешь наркотики.
    Старый, маленький, кривоногий, он любил и был влюбим мощными животными, о которых заботился. Жизнь, которую он посвятил служению им, безжалостно ушла, оставив его без якоря, без цели, подарив ему только расплывающиеся воспоминания былых побед.
    — Я никогда не принимал наркотики, — запротестовал я.
    — Я бы тоже никогда не подумал, но раз сэр Вивиан говорит...
    — А где он? — спросил я. — Ты не знаешь?
    — Конечно, знаю, он болен.
    — Болен?
    — Он сошел с ума, несчастный старик. Как-то раз он делал со мной вечерний обход конюшен, так и всегда, и вдруг хлопнул себя по голове и упал.
    Я вызвал к нему ветеринара...
    — Ветеринара?
    — В сбруйной есть телефон, а я знал на память номер ветеринара. Главный конюх покачал старой головой. — Ну вот, ветеринар приехал и привез собой доктора. И они подумали, что у сэра Вивиана удар или что-то вроде. За ним приехала «Скорая помощь», а его семья... Они не хотели нам говорить, что он того. Но он больше не мог тренировать лошадей, бедный старик. Вот они всем и сказали, что он уходит в отставку.
    Вместе с когда-то лучшим главным конюхом я обошел двор, останавливаясь у каждого стойла, чтобы он мог рассказать, какие превосходные победители раньше жили здесь.
    Всех владельцев попросили, рассказывал он, забрать лошадей и временно отправить к другим тренерам. Но проходили недели, старик не возвращался. И теперь каждый видит, что по-прежнему уже не будет.
    — А где сейчас сэр Вивиан? — мягко спросил я.
    — В частном доме для престарелых, — просто ответил он.
    Я нашел дом для престарелых. Вывеска на стене гласила «Дом-приют». Сэр Вивиан сидел в кресле-каталке. Гладкая кожа, пустые глаза, на коленях теплый плед.
    — Он тронулся умом. Никого не узнает, — предупредила меня сестра.
    Но даже если он и не узнал меня, то охотно болтал.
    — О боже, да, — выкрикивал он высоким голосом, совсем не похожим на его низкие рокочущие тона. — Конечно, я помню Бенедикта Джулиарда. Он хотел быть жокеем, но, знаете, я не мог держать его! Я никого бы не держал, кто нюхает клей.
    В вытаращенных глазах сэра Вивиана светилось простодушие. Я видел, что теперь он сам поверил в свою выдумку, изобретенную, чтобы угодить моему отцу. Я понимал, что теперь он будет повторять эту версию, почему ему пришлось избавиться от меня. Он искренне верил в нее.
    — Вы действительно сами видели, что Бенедикт Джулиард нюхает клей, кокаин или что-то в этом роде? — спросил я.
    — Я узнал из очень авторитетных источников, — ответил он.
    — От кого? — слишком поздно, через пять лет, спросил я.
    — А? От кого? От какого авторитета? От моего, конечно.
    — Вам кто-то сказал, что Бенедикт Джулиард принимает наркотики? еще раз попытался я. — И кто-то вам сказал, то кто это был?
    Разум, который прежде жил в мозгах Дэрриджа, жизненный опыт, который так долго освещал сцену скачек, величие мысли и суждения — все смыло разрушительное кровотечение в каких-то крохотных закоулках великолепной личности. Сэра Вивиана Дэрриджа больше не существовало. Я говорил с оболочкой, под которой находился хаос. Не стоит надеяться, что он когда-нибудь вспомнит в деталях прошлое. Но он словоохотлив и может еще многое наговорить.
    Я посидел немного с ним. Похоже, что ему нравилась компания. И даже если он не узнал меня, то не хотел, чтобы я уходил.
    — Его успокаивает, когда возле него люди, — сказала сестра. — Знаете, он когда-то был большим человеком. Вы второй за последнее время навещаете его, кроме членов семьи. Он так радуется визитерам.
    — Кто еще приезжал? — спросил я.
    — Такой симпатичный молодой человек. Рыжий. С веснушками. Такой дружелюбный, как вы. Сказал, что журналист. И попросил сэра Вивиана рассказать о Бенедикте Джулиарде, который когда-то работал с его лошадьми... Ох, боже мой, — воскликнула сестра, всплеснув руками и удивленно открыв рот. — Бенедикт Джулиард... разве вы не так себя назвали?
    — Верно. Что сэр Вивиан любит, но ему не дают?
    — Шоколадные бисквиты и джин, — захихикав, указала сестра. — Но ему этого не полагается.
    — Купите ему и то, и другое.
    Я дал сестрам деньги. Вивиан Дэрридж сидел в кресле-каталке и ничего не понимал.
    Я позвонил отцу.
    — Люди верят тому, чему они хотят верить, — начал я. — Хэдсон Херст захочет поверить, что твой сын наркоман, и начнет убеждать твоих коллег, что по этой причине ты не годишься в премьер-министры. Ведь ты помнишь, что я написал в тот день, когда мы обменялись пактами... что я буду делать все, что в моих силах, чтобы защитить тебя от нападений?
    — Конечно, помню.
    — Пришло время это сделать.
    — Но, Бен, как...
    — Я собираюсь предъявить ему иск.
    — Кому? Херсту? Ушеру Рудду? Вивиану Дэрриджу?
    — Нет. Редактору «Крика!».
    — Тебе понадобится адвокат, — после паузы заметил отец. — Адвокаты — дорогое удовольствие.
    — Посмотрю, что я могу сделать сам.
    — Бен, мне это не нравится.
    — Мне тоже. Но если я сумею обвинить «Крик!» в клевете, то Хэдсону Херсту придется заткнуться. И времени терять нельзя. По-моему, ты говорил, что первый круг голосования за нового лидера партии на следующей неделе?
    — Да, в понедельник.
    — Тогда ты возвращайся к своим рыбе и чипсам, а я подниму меч на Ушера, проклятого Рудда.
    От Дэрриджа, из Кента, я поехал почти через всю Англию на юг в Эксетер, заглянув по дороге в конюшни, которые показались мне родным домом, во владения Спенсера Сталлуорти. Я добрался туда только к шести тридцати, когда он как раз заканчивал вечерний обход конюшен.
    — Привет, — удивленно воскликнул он. — Я не знал, что вы приедете.
    — Да... — Я понаблюдал, как он кормит морковкой последнюю пару лошадей. Потом сделал несколько шагов и заглянул в стойло, где три великолепных года держал Будущее Сары. Сейчас в нем был гнедой с длинной шеей. Я с печалью подумал о простом счастье ушедших дней. Джим по-прежнему запирал на ночь стойла и доверял, наполнили ли конюхи кормушки сеном и доставили ли ведра с водой. Все такое знакомое. И как мне его не хватало.
    Вечерний обход закончился. Я спросил, могу ли с ними немного поговорить. Это значило, что мы должны чуть-чуть проехать по дороге до дома Сталлуорти и посидеть там за хорошо запомнившейся бутылкой хереса.
    Они знали, что мой отец — член кабинета министров. И я рассказал о борьбе за власть. Потом показал центральные страницы «Крика!». Они оба были потрясены и снова потянулись к бутылке. Джим быстро моргал бесцветными ресницами, у него это всегда признак возмущения.
    — Но это же неправда? — проворчал Сталлуорти. — Вы никогда не пользовались наркотиками. Я бы знал об этом.
    — Конечно, — с благодарностью проговорил я. — И я бы хотел, чтобы вы написали об этом. Заявление о том, что я работал с лошадью из вашей конюшни три года, побеждал на скачках и не показывал никаких признаков заинтересованности в наркотиках. Я хочу собрать столько письменных подтверждений, сколько смогу получить. Тогда у меня будет право сказать, что я не нахожусь в наркозависимости и никогда не находился, насколько способны судить окружавшие меня люди. И я предъявлю журналу иск за клевету.
    Оба, Сталлуорти и Джим, были возмущены и в своих заявлениях защищали меня с большей страстью, чем я мог бы даже просить.
    Сталлуорти оставил меня у себя ночевать и рано утром дал лошадь, чтобы я мог немного покататься. Я расстался с ним после завтрака и по знакомым местам поехал в университет.
    Два года после окончания университета будто исчезли. Я поставил машину на дороге возле студенческого городка Стритэм и поднялся по крутой тропинке в Лейвер-билдинг — в здание математического факультета. После долгих метаний по этажам и расспросов я нашел своего куратора, который два года назад написал характеристику для «Уэдербис». Как и Сталлуорти и Джиму, я объяснил, что хотел бы получить от него.
    — Наркотики? Конечно, многие студенты экспериментировали с ними. И знаете, мы пытались избавиться от тех, кто попадал в тяжелую зависимость.
    Но вас я бы никогда не заподозрил в употреблении этой гадости. Начнем с того, что наркотики и математика несовместимы. И ваши работы, в частности, всегда были выполнены с ясной головой. Статья в журнале совершенная чушь.
    Я попросил его изложить эти взгляды на бумаге, что он и сделал.
    — Желаю удачи, — сказал он на прощание. — Эти журналисты готовы убить человека.
    Я вернулся к машине и опять через всю страну поехал в свою старую школу в Молверне.
    Там на крутом склоне раскинулся такой же городок, как и в Эксетере, только меньше. Сначала я нашел человека, который учил меня математике. Он отпасовал меня к заведующему пансионом, где я одно время жил. Тот выслушал мою просьбу и направил к директору. Директор школы прошел со мной по знакомому широкому коридору с каменным полом в главное здание. Там мы поднялись по каменным ступеням в его кабинет, где я показал ему статью в журнале и копию письма Вивиана Дэрриджа.
    — Конечно, я поддержу вас, — без колебания объявил он и сел писать.
    Потом вручил мне от руки написанную страницу. И В ней говорилось:
    "Бенедикт Джулиард посещал Молверн-колледж в течение пяти лет. В последние два года, когда он успешно занимался, чтобы получить диплом "А" и право поступления в университет, все свободное время он отдавал верховой езде и горным лыжам. Он и выиграл три скачки и первенство Европы для юношей моложе восемнадцати лет по скоростному впуску на лыжах.
    Вдобавок к этим умениям он добился значительных успехов в стрельбе из ружья. Он входил в школьную стрелковую команду, которая завоевала престижный приз «Щит Эшбертона». Во всех этих видах спорта он проявил четкость мышления, природное мужество и высокий уровень сосредоточенности. Смешно предполагать, что это было бы возможно под влиянием галлюциногенных наркотиков".
    Я искал слова, не зная, что сказать.
    — Я восхищаюсь вашим отцом, — признался директор. — Не могу сказать, что я всегда согласен с ним политически, но определенно без него положение в стране могло бы быть хуже.
    — Спасибо, — растерянно пробормотал я, а он с улыбкой пожал мне руку.
    Затем без передышки я направился в Уэллингборо, где на минутку забежал к шефу, чтобы рассказать, что я сделал и что собираюсь сделать. Потом взял из папки копии письма и характеристики Вивиана Дэрриджа, сделал копии всех писем, которые собрал, и помчался на вокзал в Уэллингборо. Устав от машины и дорог, я отправился в Лондон поездом.
    Как выяснилось, «Крик!» исходил из маленького обшарпанного здания на южном берегу Темзы. Редактор меньше всего на свете хотел бы видеть меня. Но во второй половине дня я промаршировал по его офису, раздвигая, как нос корабля волны, секретарш. Он сидел в пропотевшей рубашке за письменным столом, где бы сам черт сломал ногу, и тыкал пальцами в клавиатуру компьютера.
    Конечно, он не узнал меня. Когда я назвал себя, он попросил меня уйти.
    — Я собираюсь предъявить вам иск за клевету, — заявил я, открывая центральные страницы «Крика!». — В начале журнала я видел фамилию редактора, напечатанную крохотными буквами. Руфус Кроссмид. Если это вы, то я предъявлю иск лично Руфусу Кроссмиду.
    Маленький задиристый человечек расправил грудь и, будто боксер, выставил подбородок. У меня мелькнула мысль, что иметь дело с оболганными и разъяренными жертвами его разрушительных моральных принципов стало для него частью жизни.
    Я вспомнил, как пять лет назад отец стер в порошок редактора «Газеты Хупуэстерна». Но я не мог воспроизвести его спокойный уровень возмущения.
    Во мне не было той подчиняющей силы, которую распространяла его личность.
    Но все же я не оставил у Руфуса Кроссмида сомнений в своих намерениях.
    Я выложил ему на стол копии возмущенных писем Сталлуорти и Джима, моего куратора в Эксетере и директора Молверн-колледжа. И наконец, копию письма Вивиана Дэрриджа.
    — Единственная хорошая защита против иска за клевету, — сказал я, — доказательство справедливости ваших утверждений. Вы не можете воспользоваться такой защитой, потому что напечатали ложь. Мне будет легко доказать, что у сэра Вивиана Дэрриджа сейчас безнадежно затемнено сознание, он не понимает, что говорит. Ушер Рудд должен бы помнить об этом. Он пытался отомстить за то, что мой отец добился его увольнения из "Газеты Хупуэстерна ".
    С тех пор ни одно издание, дорожащее своей репутацией, не берет его на работу. Он подходит вашему стилю, но даже вас он вымазал в дерьме.
    Руфус Кроссмид мрачно читал положенные перед ним бумаги.
    — Мы договоримся без суда, — проворчал он. У меня создалось впечатление, что он уже не раз произносил эту фразу. Я вовсе не этого ожидал. И вряд ли этого хотел.
    — Я скажу вам о своих тре... — медленно проговорил я.
    — Это с владельцами, — перебил меня Кроссмид. — Они сделают вам предложение.
    — Они всегда делают? — спросил я. Нельзя сказать, что он кивнул, но кивок будто повис в воздухе.
    — Тогда передайте владельцам, — начал я, — мои условия. Вы печатаете опровержение о том, что обвинение в журнале было основано на ложной информации, и выражаете искреннее сожаление. Дальше. Передайте владельцам: опровержение должно быть напечатано в следующем номере «Крика!» во вторник на видном месте и крупными буквами. К тому же вы немедленно пошлете, зарегистрировав на почте, копию опровержения и извинения каждому из шестисот пятидесяти членов парламента.

Глава 12

    Накануне восемнадцатилетия я написал свой пакт с легким чувством. В двадцать три я понимал, если пакт вообще что-то значит, он должен содержать утверждения, которые могут грозить смертью. И если это так, то сидеть и ждать топора — просто слабость.
    Во вторник вышел номер «Крика!» с моей фотографией. Во второй половине дня в среду я вломился в редакционный кабинет Руфуса Кроссмида. В пятницу я поехал из Уэллингборо в Хупуэстерн. В дороге я мысленно вернулся назад — кто инициатор возникшего конфликта? Какие ответы я уже получил?
    Я спросил редактора «Крика!», почему он послал Ушера Рудда встретиться с Вивианом Дэрриджем, и тот ответил, что он не посылал. Это была идея самого Ушера Рудда.
    — Ушер, вообще-то его имя Бобби, сказал, что его попросили покопаться во всем, что вы делали, и наскрести немного грязи. Он был в полном отчаянии, потому что ему не удалось найти ничего непристойного. Он ругался и говорил, что ни один человек не может быть таким осторожным, как вы, и ни разу не попасть в историю. И тут как раз появилось сообщение, что Вивиан Дэрридж уходит в отставку. Там упоминалось, что вы работали с лошадьми из его конюшни. И Бобби поехал к нему: а вдруг! И когда вернулся, смеялся.
    Чувствовал себя королем. Он говорил, что наконец поймал вас. Так он написал свою заметку, а я ее напечатал.
    — Не проверяя?
    — Если бы я проверял каждое слово, которое мы печатаем, — произнес он пресыщенным жизнью тоном, — нас перестали бы покупать.
    В среду вечером я позвонил Сэмсону Фрэзеру, редактору «Газеты Хупуэстерна».
    — Если вы собираетесь перепечатать из «Крика!» историю обо мне, не делайте этого, — посоветовал я. — Ее написал Ушер Рудд. Это неправда, и я предъявлю вам иск за клевету.
    Мрачное молчание.
    — Я переверстаю первую полосу, — наконец выдавил он.
    Чтобы избежать расплаты за клевету, огромных расходов, владельцы «Крика!», как я и просил, в четверг с благоразумной скоростью написали и разослали всем членам парламента свое опровержение и извинение.
    Когда в пятницу утром отец пришел в палату общин, то обнаружил, что несколько писем уже зарегистрировано и достигло цели. Вдобавок он вручил каждому от премьер-министра и ниже — копию письма Вивиана Дэрриджа и свое краткое подтверждение, что он просил Дэрриджа придумать способ убедить меня бросить скачки. Несомненно, почти все члены парламента вздохнули с облегчением и расслабились. Правда, Хэдсон Херст настаивал, что дыма без огня не бывает и в истории с наркотиками что-то есть.
    — Почему вы так уверены? — передавал мне отец разговор с Херстом.
    Но в ответ он получил только заикание и замешательство.
    — Я спросил Хэдсона Херста, не сам ли он посылал Ушера Рудда к Вивиану Дэрриджу. Он отрицал такое предположение и выглядел возмущенным. По-моему, он этого не делал.
    — Да, я согласен, — подтвердил я. Теперь мне предстояло колесить по переговорам. Больше четырнадцати миль. В Хупуэстерн. Я размышлял о Хэдсоне Херсте. Гадкий утенок, с помощью бритвы и ножниц превращенный в лебедя. По телевидению он выглядел ловким, убежденным и считывал свои речи с телесуфлера. Никакого внутреннего огня. Марионетка. А за веревочки дергал Алдерни Уайверн. Но как доказать? Как остановить его? Нападение на Алдерни Уайверна уничтожит нападавшего. Это я хорошо понимал. Вся история замусорена жалобами потерпевших поражение нападавших.
    Я добрался до Хупуэстерна в полдень и поставил машину на стоянке позади старой штаб-квартиры партии. Полли рассказывала мне, что благотворительная организация, владевшая сдвоенным сгоревшим зданием с эркерами по фасаду, предпочла восстановить дом таким же, каким он был. С окнами, выходящими на площадь, узорно замощенную камнями, и с офисами в передней и задней частях дома. Когда я вошел со стоянки в офис, то заметил, что он отличался от прежнего только тяжелыми огнеупорными дверями и рядом ярко-красных огнетушителей.
    В офисе меня приветствовал Мервин Тэк. Его обуревало двойное чувство.
    Он раскинул руки, точно хотел обнять меня, а в глазах вспыхнула озабоченность.
    — Бенедикт! — Он стал еще толще. Еще круглее.
    — Привет, Мервин.
    С чувством неловкости он пожал мне руку и оглянулся. У него на столе лежали обе газеты: «Крик!» и «Газета Хупуэстерна».
    — Я не ждал вас, — пробормотал Мервин.
    — Правда. Простите. Я думал, отец звонил вам. Он хотел предупредить, что не сможет приехать на уик-энд и вести «операцию» утреннего приема посетителей. — Обычно по субботам избиратели приходят в штаб-квартиру с жалобами. — По-моему, вы прекрасно справитесь без него.
    И действительно, отец был занят в Лондоне тайными встречами за ленчем и неофициальными обедами, торопливыми секретными собраниями, обещаниями и переговорами. Короче, подковерными маневрами, связанными с передачей власти. Я надеялся и верил, что А. Л. Уайверн будет полностью занят тем же самым.
    Молодая женщина, сидевшая за компьютером, встала, искренне обрадовавшись мне.
    — Бенедикт!
    — Кристэл? — неуверенно проговорил я.
    — Я так рада вас видеть, — воскликнула она, обходя стол и целуя меня. — Прошел целый век с тех пор, как вы были здесь.
    С ней тоже произошли большие изменения. Теперь она не выглядела худой и озабоченной. Кристэл превратилась в кругленькую и уверенную особу. И я заметил у нее на пальце обручальное кольцо. Они принесли мне кофе и рассказывали местные новости. А я с интересом читал, что сделала «Газета Хупуэстерна» с публикацией «Крика!»: «Несправедливое нападение на нашего члена парламента путем обвинений его сына. Ни слова правды в их утверждениях... шокирующее... клеветническое... опровержение и извинение готовятся к следующему номеру».
    — Подзаголовок к статье говорит, что Ушер Рудд, — показал мне Мервин, — «Мелкий злобный болван».
    — Вообще-то, — начал я, когда перекипело их негодование, — я приехал в надежде повидаться с Ориндой. Но ее телефон не отвечает.
    — Ох, боже мой, — воскликнула Кристэл, — ее нет в городе. Она уехала на уик-энд и вернется только в понедельник.
    Они не знали, куда она уехала. Я составил короткий список лиц, с которыми наметил встретиться. Мервин помог с адресами. Он даже знал, где найти Изабель Бетьюн в Уэльсе, живущую у сестры. И когда я позвонил, она не только оказалась дома, но и обрадовалась встрече со мной. Во второй половине дня я поехал в Кардифф и обнаружил, что помолодевшая жена Пола Бетьюна живет в пригороде в уютном доме с террасой.
    Я никогда прежде не видел ее счастливой. Она превратилась в совершенно другую женщину. Серые морщины тревоги разгладились, лицо налилось цветом и напоминало персик и сливки. Между тем это она воскликнула:
    — Как вы изменились! Вы стали старше.
    — Это бывает.
    Ее сестра ушла за покупками. Мы сидели с Изабель вдвоем, и я слушал полезные для меня воспоминания о том, как Ушер Рудд выследил связь ее мужа с любовницей.
    — Ушер Рудд лишь раскопал подробности и написал, устроив сенсацию.
    Но это вина Пола. Мужчины такие грязные дураки. Он признался мне, даже расплакавшись под конец, что хвастался любовницей. Хвастался. Можете представить? Какому-то незнакомому человеку, с которым играл в гольф. Пол сказал, мол, у него есть связь, о которой жена не знает. И хихикал. Хихикал. Можете поверить? А этот незнакомец оказался таинственным инкогнито, который всегда крутился возле Нэглов и обычно играл с Деннисом в гольф.
    — Его фамилия Уайверн.
    — Да, теперь я знаю. Когда Деннис умер, этот Уайверн хотел укрепить позиции Оринды, чтобы ее наверняка избрали, и устроил игру в гольф с Полом.
    Он хотел нащупать, где у Пола слабина. Я ненавидела Ушера Рудда. Но я ничего не понимала, пока не избрали вашего отца, а Полу не дали отставку. Тогда он и рассказал мне, что произошло. В то время я была сломлена. А теперь мне все равно. Разве это не странно?
    — Как ваши сыновья?
    — Они служат в армии, — засмеялась она. — Это для них самое лучшее место. Иногда присылают мне открытки. Вы единственный, кто был добр ко мне в те дни.
    Я попрощался, поцеловав ее сливочно-персиковую щечку, и усталый поехал в Хупуэстерн. Переночевал в доме Полли и съел банку консервированных креветок из ее холодильника.
    В субботу утром я поехал в полицейский участок и спросил, могу ли видеть детектива-сержанта Джо Дюка, чья мать водит школьный автобус. С вопрошающим видом появился Джо Дюк.
    — Сын Джорджа. Джулиарда? Вы выглядите старше.
    Джо Дюк по-прежнему оставался сержантом, но его мать больше не водила школьный автобус. «Она занимается кроликами», — сказал он и повел меня в маленькую, голую комнату для допросов. Джо объяснил, что он старший офицер на дежурстве и поэтому не может покинуть участок.
    — Знаю ли я, что вы могли погибнуть во время пожара? — задумчиво повторят он мой вопрос. — Это случилось пять лет назад.
    — Даже больше. Но у вас должно быть досье, — заметил я.
    — Мне не нужно досье. Большинство ночных пожаров возникает от сигарет или короткого замыкания. Но никто из вас не курил, и проводка в доме была обновлена. Нужно для этого досье?
    — Нет.
    Преданный своей работе Джо выглядел лет на тридцать, с широким лицом, дорсетским выговором и реалистичным отношением к человеческим проступкам.
    — Эми иногда позволяла бездомным ночевать над благотворительной лавкой. Но не в ту ночь, утверждает она. Хотя это официальная и самая простая версия причины пожара. Считают, что бродяга зажег в благотворительной лавке свечи, нечаянно опрокинул их и потом убежал. По правде говоря, чепуха. Пожарные склонны думать, что огонь начался в благотворительной лавке. Дверь там не закрыли на засов, и оба нижних помещения были обиты и перегорожены сухим старым деревом. Сейчас дом перестроили, заменив дерево кирпичом и бетоном и поставив сигнализацию, реагирующую на дым. Кстати, наверно, вы слышали версию, что чокнутый Леонард Китченс поджег дом, чтобы напугать вашего отца и освободить место члена парламента для Оринды Нэгл.
    — Слышал. Что вы о ней думаете?
    — Ведь сейчас это не имеет значения, правда?
    — И все же...
    — По-моему, это сделал он. Я допрашивал его, знаете? Но у нас нет доказательств.
    — А что насчет ружья в желобе «Спящего дракона»?
    — Никто не знает, кто его туда спрятал.
    — Леонард Китченс?
    — Он клянется, что не делал этого. И к тому же он неуклюжий и медлительный. Нужно быть быстрым и ловким, чтобы так высоко положить ружье.
    — Вам удалось узнать, откуда взялось это ружье?
    — Нет, мы ничего не узнали, — признался он. — Они все одинаковые.
    Это допотопные ружья времен повозок, запряженных ослами. В те времена на них выписывали лицензии, запирали, считали, но это в прошлом... и воровали... — Он пожал плечами. — Не похоже, чтобы из него кого-то убили.
    — Какое наказание за умышленное убийство? — спросил я.
    — Вы имеете в виду намеренную попытку, которая не удалась?
    — М-м-м.
    — Такое же, как и за убийство.
    — Десять фунтов пенальти?
    — Десять лет, — сказал он.
    Из полицейского участка я выехал на кольцевую дорогу и остановился на переднем дворе ремонтной мастерской Бэзила Рудда. Я поднялся по ступенькам в его офис со стеклянными стенами и понимающие посмотрел вниз на полупустую рабочую площадку. Ведь это субботнее утро.
    — Простите, — пробормотал он, не поднимая головы. — По субботам мы закрываем в полдень. До понедельника мы ничего не сможем для вас сдергать.
    Он по-прежнему был таким же похожим на своего кузена. Рыжий, веснушчатый, задиристый.
    — Мне не нужно ремонтировать машину, — бросил я. — Мне нужен Ушер Рудд.
    Такое впечатление, будто я воткнул в него иголку. Он вздернул голову и затараторил:
    — Кто вы? Зачем он вам понадобился?
    Я объяснил ему, кто я и зачем мне нужен его кузен. И потом напомнил о сомнительной пробке картера в «рейнджровере». Но у него только смутно что-то всплыло в памяти. Хотя он прекрасно понимал, какой политический вред можно причинить отцу, опозорив сына. На столе у него лежал экземпляр «Крика!», естественно, открытый на центральных страницах.
    — Это я, — заметил я, показывая на снимок жокея. — Ваш кузен лжет.
    «Газета Хупуэстерна» еще раньше уволила его за ложь, а теперь я сделаю все, кто в моих силах, чтобы окончательно дискредитировать его — закрыть все двери, как говорят на газетном языке, за бесчестное поведение. Так где он?
    — Откуда я знаю? — беспомощно огрызнулся Бэзил Рудд.
    — Найдите его, — с нажимом произнес я. — Вы Рудд. Кто-то в клане Руддов должен знать, где находится их самый печально известный сын.
    — Он не принес нам ничего, кроме неприятностей...
    — Найдите его, — перебил я Бэзила Рудда, — и ваши неприятности могут кончиться.
    — На это понадобятся века. А вам будет стоить денег, — проворчал он, протягивая руку к трубке.
    — Я оплачу ваши телефонные счета, — пообещал я. — Когда найдете его, оставьте ваше сообщение на автоответчике в штаб-квартире отца. Вот номер. — Я протянул ему карточку. — Не теряйте времени. Это срочно.
    Затем я направился в «Спящий дракон», чтобы встретиться с управляющим. Он начал работать там незадолго перед дополнительными выборами. И, вероятно, поэтому вполне удовлетворительно и ясно помнил ту ночь, когда кто-то стрелял по узорно выложенным камням площади. Он сказал мне, что для него великая честь такие отношения с отцом, когда они называют друг друга по имени.
    — В ту ночь так много людей входило и выходило из отеля, а я едва начал узнавать своих посетителей. Кто-то у меня в офисе оставил набор клюшек для гольфа. Потом мне сказали, что это клюшки Денниса Нэгла. Но ведь бедняжка умер, и я не знал, что с ними делать. Я предложил взять их миссис Нэгл. А она сказала, что ей кажется, они принадлежат другу ее мужа, мистеру Уайверну. И я отдал их ему. — Он нахмурился. — Это было так давно. Боюсь, не смогу быть вам полезным.
    Расставшись с ним, я поднялся в маленький холл над главным вестибюлем и снова смотрел на узорно вымощенную камнем площадь, где в первую ночь отцу и мне повезло не быть подстреленными. Клюшки для гольфа...
    В конце утра, занятого приемом посетителей, Мервин Тэк рассказал, где я найду Леонарда и миссис Китченс. И во второй половине субботнего дня без энтузиазма я подъехал к их солидному, почти отдельному, только одной стеной соединенному с соседним, дому на окраине города. И дом, свидетельствующий об отсутствии воображения, и скучно упорядоченный палисадник перед ним все говорило о благосостоянии. И никаких признаков маниакального поджигателя. Я позвонил, миссис Китченс открыла дверь и с минуту сомневалась, пока не узнала меня.
    — К сожалению, Леонарда нет дома, — сказала она.
    По-прежнему обширная леди провела меня в гостиную, где воздух пах так, будто сюда неделями никто не входил, и откровенно с горечью начала радоваться, что ее Леонарду Оринда вскружила голову.
    — Тогда мой Леонард сделал бы для этой женщины все. Он и сейчас сделал бы все.
    — М-м-м, — начал я, — вспоминая тот пожар пять лет назад в штаб-квартире партии.
    — Леонард говорил, что он этого не делал, — перебила меня миссис Китченс.
    — А вы думаете?..
    — Это сделал старый дурак, — она опять не дала мне договорить. — Я знаю. Но никому, кроме вас, не собираюсь признаваться. Понимаете, это Уайверн надоумил его. И совершенно зря. Потому что ваш отец лучше для страны, чем могла бы быть Оринда. Сегодня это каждый видит.
    — Люди говорят, — осторожно начал я, — что Леонард стрелял в моего отца, а потом спрятал ружье в желобе «Спящего дракона».
    Неуклюжая, обширная, несчастная миссис Китченс ничего об этом не слышала.
    — Мой Леонард не отличит один конец ружья от другого!
    — А разве он не меняет масло в своей машине?
    — Он может заставить расти цветы. — Она выглядела крайне изумленной. — А больше он ни в чем не смыслит.
    Я оставил бедную миссис Китченс горевать над неудавшимся браком и снова заночевал в доме Полли.
    Почти все воскресенье я просидел один в штаб-квартире партии. Бэзил Рудд в достаточной мере не любит кузена и поможет разыскать его. Так мне хотелось думать. И я ждал. Звонок раздался почти в шесть вечера. Я поднял трубку.
    — Это вы хотите знать, где найти Бобби Ушера Рудда? — спросят голос явно не Бэзила Рудда.
    — Да, — ответил я. — А вы кто?
    — И на пенни не имеет значения, кто я. Он всюду сует нос. Из-за него от меня ушла жена и я потерял детей. Если вы хотите пришпилить этого подонка, Ушера Рудда, то в этот самый момент он в офисе «Газеты Хупуэстерна».
    Информатор резко бросил трубку. Ушер Рудд оказался чуть ли не у моих дверей. Я ожидал долгой погони, но офис и типография «Газеты» — чуть-чуть проехать по дороге. Я запер штаб-квартиру партии, вскочил в машину и помчался так, будто за мной гналась вся преисподняя. Благо в воскресенье движение на улицах было небольшим. Теперь, когда я нашел Ушера Рудда, нельзя его упустить.
    Он все еще был в «Газете» и в самом разгаре яростной ругани с Сэмсоном Фрэзером. Когда я вошел в кабинет редактора, они замолчали, проглотив обжигающие фразы на полуслове. Оба знали, кто я.
    Бобби Ушер Рудд буквально онемел. В выражении Сэмсона Фрэзера смешались удовольствие, понимание и облегчение.
    — Бобби клянется, что история про наркотики правда, — сказал он.
    — Бобби готов клясться, что его мать шимпанзе.
    Дрожавший палец Ушера Рудда ткнулся в номер «Газеты» за четверг, который лежал на столе Сэмсона Фрэзера. Наконец к нему вернулся голос, охрипший от бешенства.
    — Знаете, что вы сделали? — Он обращался ко мне, а не к Сэмсону Фрэзеру. — Вы заставили их выставить меня из «Крика!». Вы так сильно напугали Руфуса Кроссмида и владельцев, что они больше не рискуют печатать мои материалы. А их проклятый еженедельник из-за меня с каждым годом продавался все лучше и лучше... Это чертовски НЕСПРАВЕДЛИВО. А сейчас они говорят, что над ними смеется вся пресса, напечатали фальшивую историю о парне, чей отец может стать премьер-министром. Они говорят, что я своей историей выстрелил по заказчику. Мол, она поможет Джорджу Джулиарду, а не прикончит его. Откуда мне было знать? Это зверски несправедливо.
    — Вы же видели, что Вивиан Дэрридж не понимает, что говорит, — с горечью напомнил я ему.
    — Надо слушать именно тех людей, которые не понимают, что говорят.
    Откровенное признание, выболтанное в ярости, пролило свет на загадку успеха Ушера Рудда.
    — В тот день в Куиндле, когда я впервые встретил вас, вы уже пытались накопать что-то скандальное об отце, — заметил я.
    — Нет.
    — Он хочет каждого замазать грязью, — добавил Сэмсон. Я покачал головой.
    — Кто приказал вам атаковать моего отца? — спросил я.
    — Мне не нужно приказывать.
    Хотя я и не кричал, голос звучал громко, а обвинения ясно.
    — Вы всю жизнь с детства крутитесь среди машин. Это вы готовили аварию «рейнджровера», машины моего отца, заткнув вместо пробки картер свечой?
    — Что?
    — Это вы? Кто предложил вам это сделать?
    — Я не отвечаю на ваши чертовы вопросы. На столе у Сэмсона Фрэзера зазвонил телефон. Он поднял трубку, недолго послушал и, сказав «о'кей», снова положил ее.
    Ушер Рудд, конечно, знал газетное дело и подозрительно спросил у редактора:
    — Вы сказали «о'кей», чтобы начинали печатать?
    — Да.
    Тут Ушер Рудд так разъярился, что его начало трясти.
    — Вы печатаете без изменений, — кричал он. — Я настаиваю... Я убью вас... Остановите машины... Если вы не напечатаете то, что я вам сказал, я убью вас.
    Сэмсон Фрэзер не поверил ему, и, несмотря на все бешенство Ушера Рудда, я тоже. Словом «убью» легко грозят, но редко воспринимают его буквально.
    — Какие изменения? — резко спросил я.
    — Он хочет, чтобы я напечатал, будто письмо сэра Вивиана фальшивка и вы подделали его подпись. — Голос Сэмсона звучал на более высоких нотах, чем обычно. — А история о том, что вы нюхали клей, стопроцентно стерильна, стопроцентно кошерна и что вы готовы на все... на все, чтобы отрицать ее.
    Он взял со стола страничку, напечатанную на машинке, и помахал ею.
    — И к тому же сегодня воскресенье, — добавил Сэмсон, — здесь, кроме меня и печатников, никого нет. А завтра газета будет отпечатана и готова для распространения.
    — Вы сами можете внести изменения. — Ушер Рудд просто танцевал от ярости.
    — И не собираюсь, — фыркнул Сэмсон.
    — Тогда не печатайте газету.
    — Но это же смешно.
    Сэмсон протянул мне машинописный листок. Я опустил глаза и начал читать. А Ушер Рудд будто только и ждал момента невнимания с моей стороны. Он быстро рванулся к двери и, как обычно, молниеносно исчез. Но не к двери во внешний мир, а к дверям, разлетающимся, словно качели, во внутренний коридор, уходящий в глубину здания, — в переход к печатным машинам.
    — Остановите его! — в ужасе завизжал Сэмсон.
    — Там же только бумага, — заметил я, хотя и кинулся к двери.
    — Нет... авария... он может сломать... удержите его.
    Волнение редактора убедило меня. Я помчался за Ушером Руддом по коридору с маленькими кабинетами вдоль обеих стен. Потом еще по одному коридору. Через просторный холл с огромными бобинами — сырье для печати, газетная бумага. В маленькую комнату, где двое или трое мужчин управляли мерно постукивавшей машиной, выдававшей цветные оттиски. И наконец, еще одна раскачивавшаяся дверь в длинное помещение с высоким потолком, где стояли похожие на гигантские чудовища печатные машины. Это они каждый день выдавали двадцать тысяч экземпляров двадцатичетырехстраничной газеты, освещавшей жизнь большинства городов и поселков Дорсета. Это сердце и мышцы «Газеты Хупуэстерна».
    Я влетел в помещение, где стоял негромкий гул машин. Восемь в ряд.
    Посередине башня. Последняя из четырех машин с каждого конца накладывала только краски, красную, зеленую, синюю, на цветную шапку — крупный заголовок на всю полосу. Здесь печатался разворот, который будет первой и двадцать четвертой страницей газеты. Затем на очень старых, но хорошо работавших машинах печатались черно-белые полосы. Это и есть офсетный процесс.
    Впоследствии я узнал, как технически машины работают. Но в то тяжелое воскресенье я видел только широкую белую ленту бумаги, намотанную на гигантские валы. Лента, переворачиваясь, переползала с одной машины на другую, словно собирала новости, покрывалась печатным текстом, пока не заканчивала путешествие в башне. Там широкая лента разрезалась на развороты, складывалась и выходила уже в виде газеты, которую все знают. Да еще вдобавок сосчитанная и связанная в пачки по пятьдесят штук в каждой.
    Всеми машинами управляли два человека, которые проверяли, чтобы краска поступала равномерно, и постепенно увеличивали скорость оборотов гигантских валов. А бумажная лента быстрее продвигалась к финишу. Звонили предупредительные колокольчики. Нарастал гул.
    Когда я влетел в длинное гудящее помещение, Ушер Рудд кричал одному из мужчин, чтобы тот остановил машины. Печатник смотрел на него, моргал, но не обращал внимания на его приказ.
    Его коллега включил еще один сигнальный колокольчик и пустил печатные машины на полную мощность. Гул превратился в рев, и задрожал пол. Номер «Газеты Хупуэстерна» за понедельник, двадцать тысяч экземпляров, стал быстро перелетать с вала на вал, подниматься вверх на башню, а потом выскакивать внизу уже упакованным в пачки. Страницы газеты двигались так быстро, что можно было видеть только неясные темные пятна.
    Пока я с благоговением следил за работой гигантских чудовищ, Сэмсон Фрэзер догнал меня и закричал в ухо:
    — Не подходите близко к валам, когда они крутятся. Если ваш мизинец попадет на любой из них, туда затянет всю руку до плеча, а потом просто оторвет ее. Нельзя моментально остановить машины, чтобы спасти руку. Понимаете?
    — Да! — крикнул я.
    Ушер Рудд продолжал вопить на печатника. Сэмсон Фрэзер предупредил меня вовремя. Расстояние между машинами было три-четыре фута. Именно с этих точек лучше всего наблюдать за все возрастающей скоростью оборотов гигантских цилиндров. Когда они еще не двигались, техники отсюда проверяли, как легла бумажная лента и насыщенность валиков краской. Но, как только машины включали даже на минимальную дюйм за дюймом скорость, опасность возрастала.
    Рука могла быть оторвана не только одним ужасным рывком, но хуже: ее бы мучительно затягивало сантиметр за сантиметром.
    Потом я спросил Сэмсона Фрэзера, почему печатные машины не огорожены защитной сеткой, не позволяющей людям переступать опасную границу. Фрэзер объяснил, что машины старые, они построены до того, как требования к безопасности ужесточились. Но вообще-то теперь у них есть защитные сетки. В Британии в наши дни закон запрещает работать без них. Сетки растягиваются вдоль всего ряда машин и держатся на подпорках. С установкой их много канители, и это лишняя возня. Печатники знают об опасности и соблюдают осторожность. Поэтому иногда они не тратят времени на установку защитных сеток.
    Сэмсон Фрэзер этого не одобряет, но и трагедии не делает. Существуют новые компьютерные программы и новые принтеры. Но старое оборудование прекрасно работает. И он не может себе позволить сдать на переплавку старое и установить новое, которое, кстати, часто дает сбои. И, кроме того, никто не гарантирован от маньяков вроде Ушера Рудда. Нельзя застраховаться от сумасшедших.
    Я мог бы застраховать его и на этот случай. Но в тот чрезвычайный воскресный вечер нам нужна была смирительная рубашка, а не страховой полис.
    Ушер Рудд все еще вопил на печатника. Тот, увидев Сэмсона Фрэзера, воспринял его приход как избавление.
    Позже я узнал, что остановить печатные чудовища можно нажатием кнопки на специальной панели, которая находится на торце каждой машины. Там же расположены кнопки, регулирующие скорость и поступление краски. Кнопки совсем не похожи на дверной звонок, это ярко-красные пятна примерно шести сантиметров в диаметре. Ни печатник, ни Сэмсон Фрэзер не собирались останавливать машины. И ни Ушер Рудд, ни я не знали, какая из нескольких ярко-красных кнопок управляет включением и выключением моторов. Машины продолжали реветь, а Ушер Рудд уже совершенно не владел собой.
    Он знал об ужасной опасности, которая таится в бешено вращающихся валах. Он работал в «Газете Хупуэстерна». В редакциях и типографиях газет он провел всю свою взрослую жизнь.
    Он схватил печатника за комбинезон и потащил его к невообразимой пытке.
    Тот, упираясь изо всех сил в проходе, страшно закричал.
    Сэмсон Фрэзер заорал на Ушера Рудда. Второй печатник, спасаясь, выбежал в маленькую комнату за раскачивавшейся дверью.
    Инстинктивно я подскочил к Ушеру Рудду и оттащил его назад. Он тоже начал вопить, продолжая держать печатника за комбинезон. Тот, спотыкаясь, выбрался из опасной зоны, с привычной осторожностью прижимая руки к бокам.
    Лучше упасть на пол, чем, пытаясь сохранить равновесие, ухватиться за смертоносную машину.
    Ушер Рудд выпустил комбинезон и переключил свое неконтролируемое бешенство на меня. Он больше не пытался остановить печатные машины. Он рвался отомстить за провал, который сам же себе и устроил.
    Глаза у него горели безумием. И я понял его намерение. Вместо печатника он хотел толкнуть меня на вращавшиеся валы. Если бы мы были одни, ему бы это могло удаться. Но Сэмсон Фрэзер прыгнул и вцепился в него. А в это время, спасенный от увечья печатник, издав последний вызванный ужасом ситуации крик, ринулся к двери. И, дав мне незапланированный шанс, врезаются в Ушера Рудда, тот на мгновение потерял равновесие.
    Рудд сбросил Сэмсона как ненужную помеху. Но это дало мне несколько секунд, чтобы выбраться из опасного места и увеличить расстояние, отделявшее меня от ближайшей машины. И хотя Рудд цеплялся за меня и пытался снова подтащить к машинам, я боролся до последнего. И удивительно, сколько сил дает смертельный страх. К чести Сэмсона Фрэзера (а может быть, это был расчет, потому что любая смерть на территории его предприятия разорила бы его), он помогал мне как мог. Яростно пинал, щипал, тянул за волосы рыжее торнадо. Именно удар Сэмсона по голове кулаком послал Ушера в нокдаун. И потом он повалил Рудда на пол лицом вниз. Пока Фрэзер искал широкую липкую коричневую ленту, с помощью которой упаковывали газетные пачки, я сидел на извивавшейся спине Рудда. С моей действенной помощью Фрэзер обмотал Рудду одно запястье, потом другое и этими импровизированными наручниками стянул ему руки на спине. Таким же способом он связал бешено брыкавшиеся ноги. Потом мы перевернули Рудда на спину и стояли над ним, тяжело дыша.
    Немного отдышавшись, мы подхватили рыжего подонка под мышки и потащили в относительно спокойную маленькую комнату за раскачивавшейся дверью и толкнули на стул.
    Здесь с вытаращенными от возмущения глазами собрались все печатники.
    Сэмсон без всяких эмоций предложил им вернуться к работе, потому что газета должна выйти вовремя. Они медленно и неохотно подчинились.
    — Это он виноват. Это Уайверн, — снова принялся кричать Рудд, сидя в кресле. — Вам нужно ловить Уайверна, а не меня.
    — Я вам не верю, — возразил я, хотя на самом деле верил.
    — Уайверн хотел убрать с дороги вашего отца, — старался убедить меня Ушер Рудд. — Он хотел посадить в парламенте Оринду. Он хотел продвигать ее выше, как Денниса. Он пошел бы на все, лишь бы остановить вашего отца, лишь бы его не избрали.
    — Даже на поломку машины?
    — Я не хотел ничего ломать. Мое дело писать то, что он закажет. Я неделями следил за Полом Бетьюном, чтобы найти его любовницу. И все ради Уайверна. Чтобы люди проголосовали за Оринду. Но я не стал перерезать тормозные шланги, как хотел Уайверн. Потому что это уже слишком. И я не стал этого делать.
    — Но вы это сделали, — убежденно заметил я.
    — Нет.
    — А что же вы тогда сделали?
    — Ничего я не делал.
    — Ваш кузен, Бэзил, знает, что вы сделали.
    Ушер Рудд начал ругать Бэзила такими словами, какие я едва ли слышал и на скачках. И в потоке ругани и гневных тирад вырисовалась картина, как он влез под «рейнджровер» в черном спортивном костюме, который надел на встречу с активистами партии после обеда в «Спящем драконе». Блестящее выступление отца в тот вечер убедило Уайверна, что ему не справиться с этим кандидатом. Разве только нанести Джулиарду тяжелое увечье. И он пришел в ярость от того, что поломка, устроенная Ушером Руддом, оказалась такой незначительной.
    Постепенно Ушер Рудд опомнился, его бешенство испарилось, и он сначала начал хныкать, а потом отрицать все сказанное, хотя Сэмсон и я слышали каждое слово.
    Сэмсон позвонил в полицию. Джо Дюка на дежурстве не было. Но Сэмсон знал лично каждого полицейского и, положив трубку, сообщил об обещании немедленно принять меры.
    — Мне нужен адвокат, — закричал Ушер Рудд. Проведя ночь в камере, он получил адвоката. Утром в понедельник загруженный делами судья вынес ему предупреждение (за причиненные волнения в типографии «Газеты Хупуэстерна»), которое, конечно, не учитывало скорость, шум и опасность происшедшего.
    Но реального вреда нанесено не было. Газета вышла как обычно. Ушер Рудд, смягчившийся и вежливый, снова был на свободе.
    Я переговорил с Джо Дюком.
    — Отверстие картера «рейнджровера» заткнул воском Ушер Рудд, — сообщил я ему. — А Леонард Китченс устроил пожар. Их обоих подтолкнул на эти дела Алдерни Уайверн.
    — Но они не остановили вашего отца, правильно? — кивнул Джо Дюк. А что касается вас, — он чуть улыбнулся, — то я никогда не забуду, как в ночь пожара вы сидели полуголый на камнях с красным одеялом, накинутым на плечи, и никаких стонов от боли. Хотя вы сожгли руки и ступни и ударились о камни площади. Вы правда не чувствовали боли?
    — Конечно, чувствовал, но в ту ночь столько всего произошло...
    — А вы привыкли падать с лошадей?
    — Падение с лошади... Да, наверно. Я много раз ударялся о землю.
    — Тогда почему вы этим занимаетесь? — Улыбка стала шире.
    — Скорость, — объяснил я. — Нет ничего похожего на это ощущение.
    — Я помолчал. — Если чего-то очень сильно хочешь, то можешь ради желаемого рисковать жизнью и считать это нормальным поведением.
    — Если хочешь, чтобы Оринда Нэгл стала членом парламента, то будешь рисковать... — задумчиво пробормотал он.
    — Почти всем. По-моему, стрелял в отца Уайверн.
    — Не скажу, что вы не правы. Он мог пронести ружье в сумке для гольфа, положив его в чехол, который используют для клюшек.
    — И он должен был заранее задумать убийство.
    — Ох-хох. Когда он увидел и услышал, какого успеха отец добился на той встрече, то пришел к выводу, что надо немедля убрать такого соперника.
    — Он был не в своем уме.
    — Он и сейчас такой же.
    Джо Дюк знал, что отец участвует в борьбе за и власть, но все равно пришел в замешательство, когда я рассказал ему о Хэдсоне Херсте.
    — А вы не думаете, — в ужасе проговорил он, — что Уайверн снова попытается убить вашего отца?
    — Ставки у Уайверна теперь выше, а отец по-прежнему стоит у него на пути. Если отца выберут лидером партии, уверен, опасность будет постоянно висеть над ним. Если быть честным, это меня ужасно пугает.
    — Знаете что?.. — задумчиво проговорил Джо.
    — Что?
    — На случай, если мы совершаем величайшую несправедливость, думая, что Уайверн стрелял в вас... Я имею в виду, что мы только что выдвинули версию, правильно? Почему бы не вам, а мне не устроить... следственный эксперимент? Я возьму трость вместо ружья. Пронесу ее в сумке для гольфа.
    Поднимусь с ней в маленькую гостиную и буду целиться в вас, когда вы пересекаете площадь, как и в ту ночь. И я увижу, трудно ли положить трость в желоб на крыше. Что вы об этом думаете?
    — Вреда от этого не будет.
    — А мы можем наткнуться на что-то такое, что и в голову не приходило. Так часто бывает, когда проводишь следственный эксперимент.
    — О'кей.
    — Мы сделаем это за полночь, — решил Джо.
    — Это и произошло за полночь.
    Я согласился, что мы встретимся вечером в «Спящем драконе», и Джо сообщит управляющему о нашем плане.
    Я поехал навестить Оринду, которая наконец вернулась после уикэнда и ответила на телефонный звонок. Пять лет были милосердны к ней. Она так же потрясающе выглядела, как и раньше. Зеленые глаза, черные ресницы. Изумительный макияж. Нежные, мягкие тона. Она казалась не такой взбудораженной, совсем не раздражительной, более удовлетворенной.
    Она называла меня «да-а-агой» всего с двумя или тремя "а".
    — Оринда. — Я обнял ее.
    — Как вы выросли! — воскликнула она. — Я имею в виду не только вверх. Вы стали старше.
    Она приготовила ленч: салат, диетическая кола и потом кофе.
    Оринда знала о борьбе за власть в партии и вспомнила, что каждый раз, когда идет соревнование за лидерство, политики меняют правила игры.
    — Они изобретают такую процедуру, какая даст, по их мнению, справедливый результат. Даже если не каждому нравится вероятный победитель. Сейчас этим заняты все члены парламента от партии.
    Я забыл, что Оринда в курсе происходившего в правительстве.
    — Наверно, Деннис рассказывал вам, как устраиваются такие дела.
    — Нет, рассказывал Алдерни Уайверн. — Она нахмурилась. — Не хочу снова видеть этого человека.
    — Вы знаете, что теперь Уайверн контролирует Хэдсона Херста, — нейтральным тоном заметил я, — как он контролировал Денниса и вас? Понимаете, если Херста выберут лидером и он станет премьер-министром, то фактически управлять страной будет Уайверн?
    Оринда пришла в ужас, но покачала головой.
    — Ваш отец в стране более популярен.
    — Не забывайте о злорадстве.
    — Вы имеете в виду, — засмеялась она, — злобную радость по поводу несчастья другого?
    — Половина кабинета министров, — кивнул я, — будет счастлива видеть провал отца после его такой великолепной победы в «рыбной войне».
    — Если он одержит верх, для избирателей это будет прекрасно, — она искренне улыбнулась. — Никогда не думала, что я это скажу, но это правда.
    Я рассказал Оринде об эксперименте, который думали Джо Дюк и я.
    — Вы помните тот вечер? — спросил я.
    — Конечно. Я была в бешенстве от того, что меня не выбрали кандидатом.
    — После встречи с активистами вы все время были с Алдерни Уайверном?
    — Нет. Я злилась и чувствовала себя несчастной, поэтому поехала прямо домой.
    — Вы не помните, взял ли Алдерни Уайверн юшки для гольфа на встречу в зале «Спящего дракона»?
    — Какой странный вопрос! Он всегда возил их с бой на заднем сиденье машины.
    В тот вечер Оринда ненавидела отца. Но не так сильно, чтобы причинить ему вред. В ее натуре нет злобности.
    Я уютно провел часа два с ней, а потом поехал в дом Полли ждать звонка отца из Лондона о результатах голосования.
    Он позвонил мне из машины, чтобы сообщить новости.
    — Ничего не решено, — сказал он. — В основном все раскололись на три группы. Определенно только одно: завтра нам придется голосовать снова.
    — Объясни, — попросил я. Он описал день, полный сомнений и маневров. Но в конце концов получилось так, что ни отец, ни Хэдсон Херст в первом туре не получили достаточно голосов, чтобы считать это уверенной победой. Джилл Виничек (Образование), третий кандидат, собрала всего несколько голосов и была исключена из списка. Следующий тур станет прямой борьбой между Херстом и Джулиардом. И никто не мог предсказать, за кем останется победа.
    Голос отца звучал устало. Он сказал, что они с Полли едут в Хупуэстерн, чтобы вместе со мной провести дома спокойный вечер. За сценой он сделал все, чтобы склонить своих коллег отдать ему голоса. Сейчас их очередь сделать выбор, кого они хотят видеть премьер-министром.
    Я рассказал о Джо Дюке и эксперименте. После короткого совещания с Полли он предложит, чтобы мы встретились в «Спящем драконе» и вместе поужинали.
    Надежда на то, что мы проведем более-менее спокойный вечер, исчезла между супом и яблочным пирогом.
    Хотя ни Джо Дюк, ни я не делали особого секрета из нашего плана, мы не ожидали, что управляющий отелем так расширит сценарий. Создалось впечатление, что он сообщил о нашем намерении всему городу. Отель так же походил на пчелиный рой, как и в тот вечер пять лет назад. Люди подходили к отцу, протягивали руку для пожатия и желали всего наилучшего. Пришел со своим фотографом Сэмсон Фрэзер из «Газеты Хупуэстерна» и рассказал онемевшему от ужаса отцу дополнительные подробности о том, как Ушер Рудд провел воскресенье. Пришел и Ушер Рудд, не лишенный свободы, не раскаявшийся, с глазами, полными горечи. Он кипел от злости, поглядывая на отца, и говорил по мобильному телефону.
    Иногда появился Джо Дюк, то вначале он выглядел ошеломленным суетой и многолюдием. Но отец пригласил его за наш столик на кофе и устало объяснил, что в ту ночь, которую мы хотим воспроизвести, отель тоже был битком набит.
    И сегодняшняя толпа только добавит реальности нашему эксперименту.
    Больше того, отец сказал, что, как и в тот раз, пойдет со мной через площадь. Мне эта идея не понравилась. Но Джо Дюк с энтузиазмом закивал головой.
    «Зачем ждать полуночи?» — спрашивали люди. Все были готовы уже сейчас, то есть в одиннадцать тридцать, участвовать в неожиданном спектакле.
    Джо объяснил, что ровно в двенадцать на площади автоматически выключается половина освещения. И если следственный эксперимент что-то значит, то условия должны быть по возможности приближены к прежним.
    Джо Дюк принес из машины сумку с клюшками для гольфа и всем показал трость с тартановым наконечником для маскировки. Управляющий отелем озадаченно нахмурился. Я хотел спросить у него, не вспомнил ли он что-то важное?
    Но Джо и толпа сметали все перед собой, взволнованные ожиданием зрелища.
    Спрошу позже, подумал я.
    Наступила полночь. Половина фонарей на площади потухла. Те, что продолжали гореть, отбрасывали на камни длинные тени. На дальней стороне площади в тусклом свете чуть вырисовывалась штаб-квартира партии и благотворительная лавка.
    Когда отец и я вышли на площадь, единственный яркий свет остался за нашей спиной — в «Спящем драконе».
    Мы запланировали, что отец и я дойдем до середины площади и подождем, пока Джо прицелится из прогулочной трости, сделает хлопок и дотянется или залезет на подоконник, чтобы положить трость в желоб на крыше. А толпа из «Спящего дракона» ринется к отцу, как и в ту ночь. Во мне нарастала тревога, но все улыбались. Джо, окруженный толпой, направился к лестнице, а отец вышагивали по узорно выложенным камням. Через несколько шагов я остановился и оглянулся назад. Отец обогнал меня и бросил через плечо:
    — Идем, Бен. Мы еще не добрались до того места.
    Я посмотрел на верхний этаж отеля. В одном из окон виднелась прогулочная трость, полуспрятанная за различимыми лепестками герани. Три мысли одновременно мелькнули в сознании. Первая. Джо еще не успел подняться по лестнице, дойти до маленькой гостиной и спрятаться за занавеской.
    Вторая. Трость, направленная на нас, выглядывала не из того окна.
    Третья. Трость бросала отблеск, и в ней виднелось отверстие. Темное круглое отверстие на конце. Это не трость. Это ружье. Отец ушел по площади на десять ярдов вперед. Я рванулся с места, как бежал к Оринде, как прыгнул к печатнику возле машин. Без паузы, без мысли, по одной только интуиции. Я прыгнул, будто игрок рэгби на мяч, и повалил отца на камни. Выстрел прозвучал вполне реально. Пуля тоже казалась реальной. Но счастливая толпа, которая хлынула к нам из отеля, все еще думала, что это игра. Пуля ударила меня в тот момент, когда я еще висел в воздухе, столкнувшись с отцом. И она вошла бы ему в спину, если бы я не попался ей по пути.
    Она вошла высоко в правое бедро и продвинуть внутри до колена, разрывая по дороге мышцы и мягкие ткани.
    Сила удара развернула меня так, что я упал на камни лицом к «Спящему дракону». Я полулежал, опираясь на локоть, и всем телом дрожал. Сбитый с толку и протестующий против всемирного беззакония.
    Боли хватало, чтобы удовлетворить Джо Дюка. Она затянула глаза влагой, а кожу потом. Время от времени на скачках я получал травмы. Меня трясло, жгло руки и ноги в ночь пожара. Но мне и в голову не приходило, что есть боль, не сравнимая ни с ушибами, ни с ожогами.
    Мне совсем не помогало, что я знал физические свойства высокоскоростной пули и понимал, какой вред она может причинить. Я сотни раз стрелял такими пулями в цель. Но я жил в мире, где мишень ила бумажной. Не думаю, что я когда-нибудь снова возьму в руки ружье.
    Отец стоял на коленях рядом со мной с искаженным от тревоги лицом.
    Правая штанина потемнела Пропиталась кровью. Толпа из «Спящего дракона» с Полли во главе бежала к нам. И я слышал ее полный муки голос:
    — Джордж... Ох, Джордж!
    Все в порядке, подумал я. Это не Джордж. Отец держал меня за руку.
    Кроме всеохватывающей боли, я еще чувствовал 6я по-настоящему беспомощным. Я хотел лечь, встать, куда-то идти — и не мог. Я хотел, чтобы кто-то подошел и выстрелил снова, но в голову, как это делают с лошадьми.
    Дал мне забвение. Время проходило. Лучше не становилось. Обычное движение транспорта по площади запрещено. Но на полицию, «Скорую помощь» и пожарных запрет не распространяется. Подъехали две полицейские машины и «Скорая помощь» с мелькающими огнями на крыше. Люди из машин полиции направились в отель. Человек из «Скорой помощи» подошел ко мне с большими ножницами и разрезал правую штанину. Я продолжал мечтать о забвении. Открывшаяся нога в тусклом свете площади выглядела буквально кровавым месивом. Я сообразил, что пуля не задела бедренную артерию, иначе я бы уже истек кровью и умер.
    Среди искромсанных мышц виднелось что-то твердое, белое, очертанием напоминавшее палец. Потрясенный, я понял — кость. Бедренная кость. Не закрытая мышцами, но и не задетая пулей.
    Человек из «Скорой помощи» наложил на рану обширную повязку и направился назад к машине. «Пошел пригласить доктора», — объяснил отец. Оказывается, при огнестрельных ранениях медики должны соблюдать самые разные правила и инструкции.
    Мне почему-то не приходите в голову, что я могу потерять ногу. И я ее не потерял. Что я потерял после того, как все было склеено и восстановлено, так это силу. Я больше не мог направлять полутонного скакуна на забор из березовых бревен. Я потерял скорость.
    Люди выходили из отеля и садились в полицейские машины. Среди них был и Алдерни Уайверн. В наручниках. Когда машины скрылись из вида, Джо Дюк пересек площадь и сел на корточки, чтобы поговорить с отцом и со мной.
    — Вы понимаете, что я говорю? — спросил он у меня.
    — Да.
    — Я поднимался по лестнице к месту, где должен был выставить трость, а за мной бежал управляющий отелем. Он догнал меня раньше, чем я дошел до маленькой гостиной. Управляющий спешил сообщить, мол, хотя он и не уверен и, может быть, это совпадение, но недавно, часов в одиннадцать, мужчина снял в отеле номер. Он тоже нес сумку с клюшками для гольфа. И управляющему, как он объяснил, показалось несколько странным, что мужчина был в перчатках.
    Джо на минуту поднялся, чтобы размять ноги, и опять сел на корточки.
    — До вас доходит, что я говорю? — еще раз спросил он.
    — Да, — в полузабытьи пробормотал я.
    — Мы услышали щелчок выстрела, и управляющий использовал свой общий ключ от номеров. Мы открыли дверь и нашли в комнате Алдерни Уайверна, идущего нам навстречу. Он нес сумку с клюшками для гольфа. Но когда управляющий выхватил у его сумку и выпотрошил ее содержимое на пол, там оказались только клюшки для гольфа.
    — У него не было времени положить ружье в желоб на крыше, — продолжал Джо. — Но не сомневайтесь, он принес его в номер. Он воткнул его прикладом вниз в горшок с геранью. А дуло смотрело в небо среди цепей, на которых висела герань. Я воспользовался телефоном в номере и вызвал своих коллег из полицейского участка. Пока мы их ждали, я из любопытства спросил Уайверна, откуда узнал о следственном эксперименте. Откуда он узнал, что у него будет шанс подстрелить Джорджа Джулиарда?
    — Уайверн сказал, что ему позвонил... — Джо криво усмехнулся, Ушер Рудд и предупредил. — Сержант снова встал.
    — А как Уайверн думал уйти после выстрела? — спросил отец.
    — В прошлый раз он ушел, — пожал плечами Джо. — В суматохе он просто прошел, сел в машину и уехал. Если бы не управляющий отелем, то очень похоже, ему бы это удалось и теперь. Но вот что странно. Он казался ужасно усталым. В нем не осталось сил для борьбы. Он понял, что ему не удалось покончить с вами, и он просто бросил попытки. Мы без неприятностей арестовали его.
    — И какое вы предъявите ему обвинение? — спросил отец.
    — Попытка убийства.
    — Десять фунтов пенальти, — слабо улыбнулся я.
    — Десять лет, — сказал Джо.
    Новый премьер-министр держал меня за руку. Я крепко ухватился за него, словно он давал мне успокоение и безопасность, в которых я так нуждался.
    Я крепко ухватился за него, словно был маленьким мальчиком.

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Top.Mail.Ru