Скачать fb2
Бойня

Бойня

Аннотация

    Принцессу Касилию де Бреску и ее мужа с помощью угроз пытаются заставить принять решение, абсолютно немыслимое для этих принципиальных и респектабельных людей. Кит Филдинг, жокей принцессы и незаурядный детектив, оказывается непосредственным участником событий, драматическая пружина которых закручивается все туже: совершено покушение на племянника Касилии, одна за другой гибнут ее лучшие лошади, да и жизни самого Филдинга угрожает смертельная опасность. Удастся ли ему остановить эту кровавую бойню?


Дик Френсис Бойня

    Даниэль и Холли, родившимся после выхода книги «Напролом».

Глава 1

    Когда я просил ее руки и получил согласие, тогда, в ноябре, это было радостной неожиданностью. Это пробудило меня, взволновало, сделало счастливым... Но сохранить ее сейчас, во время предвесенних заморозков, оказалось не так-то просто. Моя темноволосая возлюбленная, похоже, решила обратить свои взоры от простого жокея-стиплера (то есть меня) на более почтенного, более богатого и более утонченного джентльмена благородных кровей (он был принцем), который к тому же имел наглость быть красавцем.
    Я старался выглядеть невозмутимым, но все мое горе и разочарование проявлялись в скачках. Я брал препятствия очертя голову, принимая опасность как наркотик, который должен заглушить боль. Неразумно, конечно, заниматься опасной работой, когда мысли твои витают где-то вдалеке, но транквилизаторы бывают разные.
    В паддоке, как обычно, ждала принцесса Касилия. Даниэль, племянницы ее мужа, на этот раз рядом не было. Принцесса смотрела, как выводят ее скакуна, Каскада. Я подошел, пожал протянутую мне руку и слегка поклонился в знак почтения.
    — Холодный сегодня день, — сказала она в качестве приветствия. Говорила она чисто — лишь слабый акцент напоминал о том, что принцесса не англичанка.
    — Да, холодно, — согласился я.
    Даниэль не пришла. Ну да, конечно. Глупо было надеяться. Она весело сообщила по телефону, что на эти выходные не приедет: она с принцем и его друзьями уезжает на сказочное флорентийское собрание в отель в Озерной области. Там будут лекции по итальянскому Возрождению, которые читает хранитель коллекции итальянской живописи Лувра, и все такое в том же духе. Такая замечательная, уникальная возможность, она уверена, что я ее понимаю...
    Вот уже третьи выходные подряд она была уверена, что я понимаю...
    Принцесса, как всегда, выглядела великолепно: стройная и исключительно женственная. Она куталась в мягкую соболью шубку, ниспадающую с узких плеч. Обычно она ходила с непокрытой головой, укладывая темные прямые волосы в высокую прическу, но сейчас надела высокую меховую шапку в русском стиле. Я мимоходом подумал, что немногие смогли бы носить ее с большим изяществом. Я ездил на лошадях Касилии уже больше десяти лет и хорошо знал костюмы, в каких принцесса появлялась на скачках. Эта шапка была новой.
    Она заметила, на что направлен мой взгляд, увидела мое восхищение, но сказала только:
    — Как вы думаете, Каскаду не холодно?
    — Ничего, быстрее скакать будет, — ответил я. Если я ничего не скажу насчет отсутствия Даниэль, сама она об этом не упомянет. Всегда сдержанная, принцесса скрывала свои мысли за длинными ресницами и цеплялась за светские манеры, используя их как щит против самых страшных атак внешнего мира. Я знал ее достаточно долго, чтобы научиться ценить столь обдуманное поведение. Она могла усмирить бурю с помощью любезности, успокоить гром невозмутимой светской болтовней и обезоружить самого задиристого противника тем, что ожидала от него приличного поведения. Я знал, принцесса уверена, что я буду держать свое горе при себе, и ей будет очень неловко, если я заговорю об этом. С другой стороны, она прекрасно понимала, в каком затруднительном положении я нахожусь. Мало того, что Даниэль была племянницей ее мужа, Литси, тот принц, что сейчас развлекал Даниэль на этом сборище имени пятнадцатого века, приходился племянником ей самой.
    Племянник принцессы — Литси и Даниэль, племянница ее мужа, оба гостили в ее доме на Итон-сквер. Я предполагал, что они не расстаются с завтрака до ужина — и с ужина до завтрака.
    — Каковы наши шансы? — спросила принцесса ровным тоном.
    — Довольно хорошие.
    Она кивнула, исполненная приятных надежд на новую победу.
    Каскад, несмотря на полное отсутствие мозгов, был преуспевающим победителем многих двухмильных стипль-чезов и в прошлом не раз оставлял позади всех своих соперников на этом самом ипподроме. Если повезет, он снова всех обойдет. Но никогда нельзя загадывать заранее, ни в скачках, ни в жизни...
    Принц Литси — полное его имя в ярд длиной и, с моей точки зрения, совершенно непроизносимое — был образованным, культурным, обаятельным и доброжелательным космополитом. Он говорил на великолепном правильном английском, без малейшего акцента, свойственного его тетушке, что неудивительно: он родился, когда его августейшие дедушка с бабушкой уже были низложены, и большую часть детства провел в Англии.
    Теперь он жил во Франции, но я за эти годы несколько раз встречался с ним, когда он приезжал навестить тетю и приходил с нею на скачки. Он мне по-своему нравился, а вообще я его почти не знал. Когда я услышал, что он приезжает в гости, я даже не подумал, какое впечатление он может произвести на блестящую американку, которая работает в информационном агентстве и тоскует по Леонардо да Винчи.
    — Кит! — сказала принцесса. Я оторвался от размышлений об Озерной области и сосредоточился на ее спокойном лице.
    — Ну что ж, — сказал я, — одни скачки труднее, другие легче.
    — Вы уж постарайтесь!
    — Хорошо.
    Наши встречи перед скачками со временем превратились в короткие спокойные интерлюдии, во время которых мы мало говорили, потому что понимали друг друга без слов. Большинство владельцев приходили в паддок в сопровождении своих тренеров, но Уайкем Харлоу, тренировавший лошадей принцессы, в последнее время перестал посещать скачки. Он постарел, и ему трудно было разъезжать туда-сюда, да еще зимой. Уайкему уже изменяла память, и колени у него дрожали, и все же то человечное отношение к лошадям, которое с самого начала вывело его в ряды лучших тренеров, не изменяло ему. И он по-прежнему выпускал из своей конюшни на восемьдесят голов нескончаемую череду победителей, и я ездил на них, поминая Уайкема добрым словом.
    Принцесса неутомимо появлялась на скачках в любую погоду. Она гордилась подвигами своих «приемных детей», обсуждала их будущее, вспоминала прошлое, заполняя свои дни делом, интерес к которому не угасал. За много лет у нас с нею сложились отношения официальные и в то же время достаточно тесные. Мы делили радость успеха и горечь поражения, легко понимали друг друга во всем, что касалось скачек — а в остальном наши жизни не пересекались. Так было до прошлого ноября, когда Даниэль приехала из Америки, потому что ее прислали работать в Лондон, и очутилась у меня в постели. С тех пор Касилия видела во мне будущего члена своей семьи и часто приглашала в гости, но наши отношения, особенно на скачках, остались прежними. Они сложились слишком давно и, похоже, устраивали нас обоих.
    — Желаю удачи! — беспечно сказала она, когда пришло время садиться в седло. Мы с Каскадом легким галопом направились к старту. Он, видимо, разогревался, но, как обычно, ничего не сообщал мне о своих ощущениях. С некоторыми лошадьми мысленное общение может быть почти таким же внятным, как человеческая речь, но вороной, стройный, резвый Каскад постоянно пребывал в беспомощном молчании.
    Скачка оказалась куда труднее, чем я думал: один из наших соперников за то время, что мы не встречались, стал значительно более опытным. Они с Каскадом шли голова в голову, и на поворотах он висел на нас, как репей.
    После последних четырех препятствий, на финишной прямой, он по-прежнему шел бок о бок с Каскадом: его жокей отжимал нас в сторону, хотя вся дорожка была свободна. Это была деморализующая тактика — этот жокей часто использовал ее против лошадей, которых считал опасными соперниками. Но я был не в том настроении, чтобы позволить ему или кому-то другому загонять меня в угол. В душе у меня кипела безжалостная ярость, я с трудом сдерживал рвущееся наружу отчаяние.
    Я жестко вывел Каскада на последние препятствия и безжалостно погнал его на финишной прямой. Быть может, ему это не нравилось, но ведь он мне ничего не говорил.
    Мы обошли противника на несколько дюймов. Каскад сделал несколько неверных шагов и остановился. Мне было немного стыдно. Я не радовался победе и, возвращаясь туда, где расседлывали лошадей, испытывал не очищающее освобождение от напряжения, а только нарастающий страх, что моя лошадь вот-вот упадет мертвой от перенапряжения.
    Каскад на трясущихся ногах прошел к месту победителя, чтобы принять похвалу, несомненно, им заслуженную. Принцесса подошла, чтобы поздравить его. Глаза у нее были слегка встревоженные. Результат фотофиниша был уже объявлен. Каскад действительно победил. Но принцесса, похоже, больше беспокоилась не о победе, а о том, какой ценой она досталась.
    — Вы его не слишком гнали? — спросила она, когда я соскользнул на землю. — По-моему, вы перестарались, а, Кит?
    Я похлопал Каскада по дымящейся шее. Рука сразу стала мокрой от пота.
    Многие лошади не выдержали бы такого напряжения — но Каскад выдержал.
    — Он молодец, — сказал я. — Выложился полностью.
    Принцесса смотрела, как я расстегнул подпруги и снял седло. Конь стоял не двигаясь, опустив голову от усталости, пока Дасти, путешествующий с ним главный конюх, накрывал его взмыленное тело теплой попоной, чтобы лошадь не простыла.
    — Вам не надо ничего доказывать, Кит, — сказала принцесса очень отчетливо. — Ни мне, ни кому-то другому.
    Я в это время забрасывал подпруги на седло. Услышав такое, я остановился и в изумлении воззрился на нее. Никогда еще я не слышал от нее ничего столь личного, никогда при мне она не высказывалась столь недвусмысленно.
    Наверно, мое горе отражалось у меня на лице слишком отчетливо... Я медленно закончил собирать подпруги.
    — Я, наверно, пойду взвешиваться... — сказал я. Она кивнула. Спасибо, — добавил я.
    Она снова кивнула и похлопала меня по руке знакомым жестом, выражавшим одновременно понимание и разрешение удалиться. Я повернулся, чтобы идти в весовую, и увидел, как к Каскаду решительно направляется один из распорядителей. Приближаясь, распорядитель пристально рассматривал коня. Распорядители всегда очень пристально рассматривают лошадей, когда есть подозрение, что с лошадью обошлись жестоко, но в глазах данного конкретного распорядителя светилось нечто большее, чем просто забота о животном.
    Я приостановился. Мне стало тоскливо. Принцесса проследила мой взгляд, и снова заглянула мне в лицо. Я встретился с ней глазами и увидел, что она все понимает.
    — Идите-идите, — сказала она. — Взвешивайтесь.
    Я с благодарностью удалился, оставив ее разбираться с человеком, который, наверное, больше всего на свете хотел, чтобы меня лишили жокейской лицензии.
    А возможно, и самой жизни. Мейнард Аллардек, бывший сегодня распорядителем на скачках в Ньюбери (о чем я временно забыл), имел множество причин, важных и не очень, ненавидеть меня, Кита Филдинга.
    Наиболее важные причины были иррациональны, и потому бороться с ними было практически невозможно. Они произрастали из кровной вражды между нашими семьями, насчитывавшей более трех веков. Эта вражда породила немало кровавых деяний. Филдинги не раз убивали Аллардеков, а Аллардеки — Филдингов. Нам с моей сестрой-близнецом Холли дедушка с самого рождения внушал, что все Аллардеки бесчестны, трусливы, подлы и вообще достойны всяческого презрения. Мы, вероятно, всю жизнь так и пребывали бы в этом убеждении, если бы Холли, вопреки всей этой вражде Монтекки и Капулетти, не угораздило влюбиться в одного из Аллардеков и выйти за него замуж.
    Бобби Аллардек, ее муж, вопреки всему не был ни бесчестен, ни труслив, ни подл. Это был очень приятный и доброжелательный человек, работавший тренером лошадей в Ньюмаркете. Благодаря этому браку нам с Бобби наконец удалось положить конец вековой вражде в нашем поколении. Но отец Бобби, Мейнард Аллардек, по-прежнему цеплялся за прошлое.
    Мейнард так и не простил Бобби этого «предательства». Вместо того чтобы смириться с решением сына, старик лишь укрепился во мнении, что все Филдинги — а мы с Холли в особенности — воры, мерзавцы, вероломные и жестокие. К моей тихой и безобидной сестрице Холли все это явно не относилось, но Мейнард видел всех Филдингов исключительно в черном свете.
    Холли мне рассказывала, что, когда Бобби сообщил отцу (дело было у них на кухне), что Холли беременна и что его внук волей-неволей будет носить в себе гены и кровь как Аллардеков, так и Филдингов, Холли показалось, что Мейнард вот-вот задушит ее. Он уже буквально тянулся к ее горлу — но вдруг отвернулся, и его стошнило в раковину. Холли это так потрясло! И Бобби поклялся, что ноги его отца больше не будет в их доме.
    Мейнард Аллардек был членом Жокейского клуба и использовал все свое обаяние, чтобы занять самый высокий руководящий пост, какого он только мог достичь. Он уже был распорядителем на нескольких крупных скачках и теперь стремился пробиться в триумвират — троицу главных распорядителей Жокейского клуба, из которых раз в три года избирается старший распорядитель.
    Для Филдинга, работающего жокеем, избрание Аллардека на пост, предоставляющий последнему практически неограниченную власть над любым жокеем, означало бы катастрофу. Отсюда проистекали более понятные причины ненависти Мейнарда ко мне: по ряду обстоятельств Мейнард не мог погубить мою карьеру, жизнь или репутацию, не погубив при этом самого себя. Об этом знали я, он и еще несколько человек — достаточно, чтобы во всем, имеющем отношение к скачкам, Мейнард был вынужден обращаться со мной достаточно честно.
    Но, если он сумеет доказать, что я действительно жестоко обошелся с Каскадом, это позволит ему на совершенно законном основании лишить меня лицензии. Что он и сделает с превеликой радостью. В разгар скачки, охваченный вышедшими из-под контроля эмоциями, я просто не подумал о том, что он следит за мной с трибун.
    Я вошел в весовую, сел на весы, потом вернулся к двери и встал так, чтобы можно было видеть то, что происходило снаружи. Прячась в тени, я наблюдал, как Мейнард разговаривал с принцессой. Выражение лица принцессы было самое что ни на есть любезное. Они обошли вокруг дрожащего Каскада, который по-прежнему дымился, несмотря на холод. Мейнард приказал Дасти снять с лошади широкую попону.
    Мейнард, как всегда, выглядел безупречным, достойным и важным джентльменом. Этот внешний облик весьма помогал ему как в делах — он сделал себе состояние за счет других людей, — так и в продвижении по социальной лестнице, — он щедро жертвовал на благотворительность и никогда не упускал случая похвалить себя за это. Лишь сравнительно немногие люди, сумевшие разглядеть его низменную, грубую, жестокую душу, имели наглость оставаться равнодушными к его слащавой оболочке.
    Из почтения к принцессе Мейнард снял шляпу и держал ее прижатой к груди. Его светлые седеющие волосы были скромно расчесаны на пробор. Он едва не извивался от желания угодить принцессе и в то же время очернить ее жокея. Я побаивался, что ему все же удастся убедить ее в том, что да, видимо, на этот раз Кит Филдинг действительно был жесток с ее лошадью...
    Ну что ж... Рубцов на шкуре Каскада они не найдут: хлыстом я почти не пользовался. Соперник шел так близко, что когда я вскинул руку, то обнаружил, что буду подхлестывать не Каскада, а его лошадь. Мейнард наверняка видел, как я занес руку; но коня я гнал поводом, шенкелями и своей яростью.
    На душе Каскада — если у него таковая имелась — действительно могли остаться рубцы, но на шкуре они не проступят.
    Я с большим облегчением увидел, как принцесса присоединилась к группе своих знакомых, а Дасти с видимым неодобрением снова накрыл Каскада попоной и приказал конюху, державшему коня под уздцы, отвести его в денник. Каскад шел, устало опустив голову, измотанный до последней степени. «Извини, дружок, — подумал я. — Извини. Это Литси во всем виноват».
    Снимая с себя цвета принцессы и переодеваясь к следующей скачке, я с благодарностью думал, что она таки устояла перед доводами Мейнарда. Касилия знала о вражде между мною и Аллардеком, потому что Бобби однажды рассказал ей об этом, еще в ноябре, и она явно все запомнила, хотя никогда не упоминала об этом. Пожалуй, того, что я до полусмерти загнал ее лошадь, было недостаточно, чтобы она выдала меня моему врагу.
    Во время следующей скачки я ни на миг не забывал о том, что мой враг следит за мной. Я проскакал свои две мили и пришел четвертым. После этого снова переоделся в цвета принцессы и вернулся на выводной круг для главного события дня: трехмильного стипль-чеза, который считался генеральной репетицией Большого национального.
    Против обыкновения, принцесса не ждала меня в паддоке, и я некоторое время стоял в одиночестве, глядя, как конюх вываживает ее крепыша Котопакси. Как и многих из лошадей принцессы, его назвали в честь горы, и этому коню его имя вполне подходило: крупный, сухопарый, мосластый, темно-гнедой, с серыми пятнами на крупе, похожими на грязный снег. Ему было восемь лет, он как раз достиг полного расцвета, и я поверил, что через месяц мне наконец-то удастся выиграть большую скачку.
    Мне случалось выигрывать почти все скачки — кроме Большого национального. Там я приходил вторым, третьим, четвертым — но первым ни разу.
    Если повезет, Котопакси поможет мне нарушить эту печальную традицию.
    Подошедший Дасти развеял мои приятные мечты.
    — Где принцесса? — спросил он.
    — Не знаю.
    — Она бы не стала пропускать старину Пакси.
    Невысокий, пожилой, с обветренным лицом и всегда подозрительный, он смотрел на меня обвиняюще, словно я что-то знаю и не желаю говорить.
    Дасти зависел от меня по работе, как и я от него, но мы никогда не нравились друг другу. Он при каждом удобном случае старался мне напомнить, что, будь я хоть трижды чемпионом, выигрываю я лишь благодаря тяжелому труду конюхов — в том числе, разумеется, и его самого. Его поведение по отношению ко мне доходило временами до грубости, но он никогда не переступал черты, за которой начиналось неприкрытое хамство, и я это сносил, потому что он на самом деле был хорошим конюхом и насчет своих помощников был прав, и к тому же у меня все равно не было выбора. Поскольку Уайкем перестал ездить на скачки, забота о лошадях всецело возлагалась на Дасти, а забота о лошадях — это главное.
    — Каскад еле ноги передвигает, — сказал Дасти, угрюмо глядя на меня.
    — Он не хромает, — мягко заметил я.
    — Он еще с месяц оправиться не сможет!
    Я не ответил. Я огляделся, ища принцессу, но ее по-прежнему не было видно. Мне хотелось знать, что там наговорил ей Мейнард, но было похоже на то, что мне придется подождать. Странно, что она не пришла в паддок. Почти все владельцы лошадей любят выходить в паддок перед скачками, а принцесса появлялась там непременно. Более того, она особенно гордилась Котопакси и любила его больше всех. Она всю зиму рассуждала о его шансах на победу в Национальном.
    Шли минуты. Жокеям подали сигнал садиться в седло, и Дасти, как обычно, ловко подсадил меня. Я выехал на дорожку, надеясь, что ничего серьезного не случилось. По дороге к старту я успел взглянуть в сторону личной ложи принцессы, расположенной на самом верху трибун, ожидая увидеть ее там вместе со знакомыми.
    Однако на балконе никого не было. Я впервые ощутил настоящую тревогу. Если бы ей пришлось внезапно уехать с ипподрома, она бы непременно предупредила меня. Не так уж трудно было меня найти: я все время стоял здесь, в паддоке. Хотя, конечно, сообщение могли и забыть передать. Вряд ли слова:
    «Скажите Киту Филдингу, что принцесса Касилия уехала домой» — сочтут информацией первостепенной важности.
    Я подъехал к старту, думая, что со временем я все узнаю, и надеясь, что она не получила дурных вестей о своем болезненном и старом, прикованном к инвалидной коляске муже.
    Котопакси в отличие от Каскада буквально завалил меня информацией в основном о том, что он чувствует себя хорошо, что он не имеет ничего против холодной погоды, что он не участвовал в скачках с Рождества и рад снова очутиться на ипподроме. Январь был снежный, в начале февраля стояли морозы — а такие страстные поклонники скачек, как Котопакси, не любят подолгу застаиваться в конюшне.
    Уайкем — в отличие от большинства газет, — не ожидал, что Котопакси одержит победу в Ньюбери.
    — Он еще не готов, — сказал он мне по телефону накануне вечером. Он наберет форму только к самому Большому национальному. Приглядывай за ним, Кит, ладно?
    Я пообещал, что буду приглядывать за ним, ну а теперь, после Каскада, собирался исполнить это обещание как можно тщательнее. Остерегаться Мейнарда Аллардека и послать к черту этого принца Литси. Мы с Котопакси прошли дистанцию осмотрительно, собранно, аккуратно подходя к каждому препятствию, чисто взяли их все одно за другим, радуясь своей ювелирной работе и не тратя лишнего времени. Я достаточно размахивал хлыстом, чтобы создать иллюзию, что мы полностью выложились на финише, и пришел третьим — неплохо, обнадеживающе близко к выигрышу. Хорошая тренировка для Котопакси, залог будущего успеха для Уайкема, радостное предвкушение для принцессы.
    Во время скачки в ложе ее не было. Не появилась она и там, где расседлывают лошадей. Дасти бормотал что-то невнятное по поводу ее отсутствия.
    Я поспрашивал в весовой, не просила ли она мне что передать, но безрезультатно. Я снова переоделся к пятой скачке, а потом сменил жокейский костюм на обыкновенный и решился все же зайти в ее ложу, как делал каждый раз по окончании скачек, спросить у официантки, которая там прислуживала, не знает ли она чего-нибудь.
    Принцесса имела собственные ложи на нескольких ипподромах, и все они были отделаны одинаково — в кремовых, кофейных и персиковых тонах. В каждой были обеденный стол и стулья, чтобы можно было перекусить, а за ними стеклянная дверь, ведущая на балкон. Она регулярно принимала там знакомых, но сегодня ни ее, ни знакомых не было видно.
    Я коротко постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, повернул ручку и вошел.
    Стол, как обычно после ленча, был отодвинут к стене, чтобы освободить место, и на нем было расставлено все, что требуется к чаю: маленькие сандвичи, пирожные, чашки с блюдцами, спиртное, коробки с сигарами. В тот день все это было не тронуто, и в комнате не было официантки, которая разливала чай и всякий раз с улыбкой спрашивала, класть ли мне лимон.
    Я подумал, что в ложе никого нет, но ошибся. Принцесса была здесь.
    Она сидела на стуле. А рядом с ней молча стоял человек, которого я не знал. Он не был похож на одного из ее знакомых. Немногим старше меня, стройный, темноволосый, с твердым профилем и решительным подбородком.
    — Принцесса... — начал я, войдя в комнату. Она повернула голову в мою сторону. На ней все еще была соболья шубка и русская шапка, хотя обычно она снимала уличную одежду, когда входила в ложу. Она смотрела на меня невидящим взглядом. Глаза у нее были пустые и остекленевшие. «Шок», — подумал я.
    — Принцесса! — встревоженно повторил я. Тут заговорил незнакомец.
    Голос у него был под стать профилю и подбородку: решительный, уверенный, полный внутренней силы.
    — Убирайтесь! — сказал мужчина.

Глава 2

    Я не собирался влезать без приглашения в личные дела принцессы. Это чувство оставалось со мной до тех пор, пока я не спустился вниз.
    Но к тому времени, как я вышел на улицу, я уже пожалел, что удалился так поспешно, даже не спросив, не могу ли я чем-нибудь помочь. Слишком уж настойчивым был безапелляционный тон незнакомца. Поначалу я решил, что он всего лишь защищает принцессу, но теперь, оглядываясь назад, я не был так уверен в этом.
    Я подумал, что, если подожду, когда она спустится вниз, хуже не будет. Ведь спустится же она рано или поздно! Надо выяснить, как обстоит дело. Если незнакомец по-прежнему будет с ней, если он так же решительно отошлет меня, если она будет ожидать от него поддержки, тогда я по крайней мере дам ей знать, что в случае чего она может на меня рассчитывать.
    Я прошел через ворота паддока к автостоянке. Шофер принцессы, Томас, как обычно, ждал ее в ее «роллс-ройсе».
    Мы с Томасом почти каждый день встречались и здоровались на автостоянке. Томас, флегматичный лондонец, спокойно читал книжку, не обращая внимания на спортивные страсти, кипящие вокруг. Большой и надежный, он возил принцессу уже много лет и знал ее жизнь не хуже любого из членов ее семейства.
    Он увидел меня и помахал рукой. Обычно вскоре после того, как я выходил из ложи принцессы, появлялась и она сама, так что мой приход был для Томаса сигналом заводить мотор.
    Я подошел к нему, и Томас опустил стекло, чтобы поболтать.
    — Ну что, она идет? — спросил он.
    Я покачал головой.
    — Там с ней какой-то человек... — Я сделал паузу. — Вы его не знаете? Довольно молодой, темноволосый, худощавый?
    Томас поразмыслил и сказал, что не припомнит такого. А почему это меня тревожит?
    — Она не смотрела последнюю скачку.
    Томас резко выпрямился на сиденье.
    — Такого не бывает!
    — Не бывает. Но она ее не смотрела.
    — Это плохо...
    — Вот и я так думаю.
    Я сказал Томасу, что вернусь посмотреть, все ли с ней в порядке, и оставил его таким же озабоченным, как я сам.
    Кончилась последняя скачка, народ быстро расходился. Я встал в воротах, чтобы не разминуться с принцессой, и всматривался в лица проходящих.
    Многих я знал, многие знали меня. Я раз сто сказал «до свидания», но меховая шапка так и не появилась.
    Толпа превратилась в тоненький ручеек, потом в отдельные группки по двое, по трое. Я медленно пошел в сторону трибун, нерешительно прикидывая, не стоит ли мне снова подняться в ложу.
    Я был уже у самых дверей, когда принцесса вышла. Даже с двадцати футов я видел неестественный блеск ее глаз, и шла она так, словно не чуяла земли под ногами: высоко поднимала ноги и тяжело опускала их на землю.
    Она была одна, а одной ей быть сейчас явно не стоило.
    — Принцесса, — сказал я, подойдя к ней, — позвольте я вам помогу!
    Она посмотрела на меня невидящим взглядом и пошатнулась. Я крепко обхватил ее за талию, чего в обычных обстоятельствах никогда бы не сделал, и почувствовал, как она напряглась, словно отвергая помощь.
    — Со мной все в порядке! — сказала она дрожащим голосом.
    — Да? Ну, тогда обопритесь на мою руку.
    Я выпустил ее талию и протянул ей руку. Она поколебалась, но все же оперлась на нее. Лицо Касилии было бледным, и временами она вздрагивала всем телом. Я медленно повел ее к воротам и дальше, на стоянку, где ждал Томас. Он встревоженно переминался с ноги на ногу. Увидев нас, распахнул заднюю дверь.
    — Спасибо, — сказала принцесса слабым голосом, садясь в машину. Спасибо, Кит...
    Принцесса опустилась на заднее сиденье, уронив по дороге свою шапку, и с отсутствующим видом смотрела, как шапка покатилась по полу. Она стянула перчатки и прижала руку ко лбу, прикрыв глаза.
    — Кажется, я... — Она сглотнула. — Томас, нет ли у нас воды?
    — Есть, мадам! — поспешно ответил он и бросился к багажнику достать маленький холодильник, который всегда возил с собой, чтобы любимые напитки принцессы — терновый джин, шампанское и шипучая минеральная вода — были под рукой.
    Я стоял у открытой дверцы. Согласится ли принцесса принять мою помощь? Я прекрасно знал, как она горда, как умеет владеть собой и как она требовательна к себе. Она не потерпит, чтобы кто-то счел ее слабой.
    Томас принес ей минеральной воды в стакане граненого стекла, где позвякивали льдинки. Она сделала два-три маленьких глотка и застыла, глядя в никуда.
    — Принцесса, — неуверенно начал я, — как вы думаете, не стоит ли мне поехать с вами в Лондон?
    Она посмотрела на меня, и ее вроде как передернуло, так что льдинки в стакане снова зазвенели.
    — Да, — сказала она с явным облегчением. — Мне нужен кто-нибудь, кто... — Она остановилась, не находя слов. Кто-нибудь, кто не даст ей сорваться, понял я. Не жилетка, в которую можно поплакать, а, наоборот, причина, почему плакать нельзя. Томас явно одобрил такой поворот событий. И как ни в чем не бывало спросил:
    — А машина ваша как же?
    — Она на жокейской стоянке. Отгоню ее к конюшням. Ничего ей там не сделается.
    Он кивнул, и, выезжая с ипподрома, мы ненадолго остановились. Я перегнал свой «мерседес» в надежное место и предупредил старшего конюха, что вернусь за ним позже. Принцесса, казалось, не замечала ничего, что происходит вокруг. Она по-прежнему неподвижно смотрела в никуда, погруженная в свои мысли. Лишь на полпути к Лондону она наконец пошевелилась и машинально протянула мне стакан с остатками минеральной воды, как бы в знак того, что собирается заговорить.
    — Я побеспокоила вас...
    — Да что вы!
    — Я пережила большое потрясение, — осторожно продолжала она. — Я не могу объяснить... — Она остановилась, покачала головой и беспомощно развела руками. И все же мне показалось, что сейчас она не отказалась бьют моей помощи.
    — Не могу ли я чем-нибудь помочь? — спросил я самым безличным тоном.
    — Я не знаю, могу ли я вас просить...
    — Можете, — грубовато отрезал я. В ее глазах мелькнула было слабая улыбка, но тут же и угасла.
    — Я подумала... — сказала она. — Когда мы вернемся в Лондон, не могли бы вы зайти к нам и подождать, пока я поговорю с мужем?
    — Да, конечно!
    — Но у вас есть время? Это, возможно, несколько часов...
    — Сколько угодно, — хмуро заверил я. Даниэль уехала наслаждаться Леонардо да Винчи, а без нее время тянулось бесконечно. Я задавил в себе острый приступ тоски. Что за потрясение пережила принцесса? Похоже, к здоровью месье де Бреску это не имеет никакого отношения... Возможно, дело обстоит куда хуже.
    Снаружи стало совсем темно. Мы снова ехали молча. Принцесса по-прежнему смотрела в никуда и вздыхала, а я соображал, куда деть стакан.
    Томас, словно прочитав мои мысли, неожиданно сказал:
    — Мистер Филдинг! Там в двери, под пепельницей, есть подставка для стаканов.
    Я понял, что он увидел мои мучения в зеркало заднего обзора.
    — Спасибо, Томас, — сказал я зеркалу и встретился с улыбающимся взглядом Томаса. — Очень любезно с вашей стороны.
    Я вытащил из дверцы хромированное кольцо, похожее на держатель для стакана с зубными щетками, какие бывают в ванной, и поставил туда стакан.
    Принцесса сидела в забытьи, отдавшись своим неприятным видениям.
    — Томас, — сказала она наконец, — узнайте, пожалуйста, не ушла ли еще миссис Дженкинс? Если она еще на месте, попросите ее передать мистеру Джеральду Гринингу, чтобы по возможности зашел к нам сегодня вечером, будьте так любезны.
    — Хорошо, мадам, — ответил Томас и принялся нажимать на кнопки установленного в машине телефона, урывками поглядывая на них.
    Миссис Дженкинс служила у принцессы и месье де Бреску секретаршей и помощницей по всем вопросам. Она была молода, недавно вышла замуж, и вид у нее был несколько заброшенный. Она работала только по рабочим дням и ровно в пять уходила домой. Я посмотрел на часы и увидел, что до пяти всего несколько минут. Томас явно поймал ее уже на пороге и передал сообщение, к удовлетворению принцессы. Она не сказала, кто такой Джеральд Грининг, и снова тихо погрузилась в свои мрачные раздумья.
    К тому времени, как мы добрались до Итон-сквер, принцесса уже полностью пришла в себя физически — и духовно до некоторой степени тоже. Однако она по-прежнему выглядела бледной и напряженной и, выходя из машины, оперлась на сильную руку Томаса. Я выбрался на тротуар вслед за ней, и она некоторое время смотрела на нас с Томасом.
    — Ну, — задумчиво сказала она наконец, — спасибо вам обоим...
    У Томаса, как всегда, на лице было написано, что он готов не только возить ее на скачки, но и умереть ради нее, если понадобится. Пока же он просто подошел к парадной двери дома принцессы и отпер ее своим ключом.
    Мы с ней вошли в дом, оставив Томаса отгонять машину в гараж. По широкой лестнице поднялись на второй этаж. На первом этаже большого старого дома находились кабинеты, комнаты для гостей, библиотека и малая столовая.
    Принцесса с мужем жили в основном наверху. На втором этаже находились гостиная, комната для отдыха и парадная столовая, а на третьем, четвертом и пятом — спальни. Прислуга жила в цокольном этаже. В доме был лифт, устроенный сравнительно недавно для месье де Бреску с его коляской.
    — Подождите, пожалуйста, в той комнате, — сказала принцесса. — Напитки в баре. Если хотите чаю, позвоните Даусону...
    С ее губ автоматически срывались светские фразы, но глаза по-прежнему смотрели сквозь меня, и вид у нее был усталый.
    — Да-да, не беспокойтесь, — сказал я.
    — Боюсь, я задержусь надолго...
    — Ничего, я подожду.
    Она кивнула и ушла по такой же широкой лестнице на третий этаж. У нее и ее мужа были там свои отдельные апартаменты, и Ролан де Бреску проводил там большую часть своего времени. Я никогда не бывал наверху, но, по словам Даниэль, комнаты де Бреску представляли собой нечто вроде небольшой больницы. Помимо его спальни и гостиной, там был еще физиотерапевтический кабинет и комната для санитара.
    — А что с ним? — спросил я однажды.
    — Какой-то жуткий вирус. Какой — точно не знаю, но не полиомиелит.
    Несколько лет назад, уже довольно давно, ему попросту отказали ноги. Они это не обсуждают, а спрашивать неудобно, ты ведь знаешь, какие они.
    Я вошел в комнату для отдыха — это была знакомая территория, — позвонил Даусону, весьма величественному дворецкому, и спросил, можно ли мне выпить чаю.
    — Разумеется, сэр, — с достоинством ответил дворецкий. — Принцесса Касилия с вами?
    — Нет, она наверху, у месье де Бреску.
    — А! — сказал он и повесил трубку. Через некоторое время он появился с небольшим серебряным подносом, на котором красовались чай и лимон, но не было ни молока, ни сахара, ни печенья.
    — Удачный ли был день, сэр? — спросил он, опуская свою ношу на столик.
    — Первое и третье место.
    Он чуть заметно улыбнулся мне. Даусон был человеком лет шестидесяти, довольным своей работой и не стремящимся к большему.
    — Весьма рад, сэр.
    — Да.
    Он кивнул и удалился. Я налил себе чаю и принялся прихлебывать его, стараясь не думать о тостах, намазанных маслом. За время февральских морозов я как-то ухитрился набрать целых три фунта, и поэтому мне приходилось энергичнее, чем обычно, сражаться с лишним весом.
    Комната для отдыха, или малая гостиная, была очень уютная: занавески с цветочным узором, коврики, круги теплого света от ламп, — куда уютнее соседней парадной гостиной, обставленной во французском вкусе: сплошной атлас и позолота. Я включил телевизор, посмотрел новости, потом снова выключил его и подошел к книжному шкафу найти чего-нибудь почитать. Мельком подумал, зачем все же принцесса попросила меня подождать и что это за помощь, о которой она не решается меня попросить.
    Выбор чтения был небогатый: либо журнал об архитектуре в блестящей обложке, на французском языке, либо расписание международных авиарейсов. Я уже склонился ко второму, но тут на глаза мне попалась лежащая на столике брошюрка. «Мастер-класс в изысканной обстановке». Это то, где проводит свои выходные Даниэль!
    Я сел в кресло и прочел буклет от корки до корки. Там были фотографии: отеля — шикарно обставленного загородного дома, потрясающих видов озер и пустошей, и жарко пылающего камина.
    Программа открывается в пятницу, в шесть вечера (это, значит, как раз сейчас...). Торжественное открытие, ужин, потом — сонаты Шопена в «золотой» гостиной. Суббота — лекции «Мастера итальянского Возрождения», которые читает прославленный хранитель коллекции итальянской живописи Лувра.
    Утром — «Боттичелли, Леонардо да Винчи, Рафаэль — шедевры из коллекции Лувра», после обеда — «„Концерт Шампетр“ Джорджоне и „Лаура Дьянти“ Тициана — пятнадцатый век в Венеции». Вечером в субботу — большой флорентийский банкет, творение знаменитого кулинара из Рима, а в воскресенье — экскурсии в расположенные в Озерной области дома Водсворта, Рескина и (по желанию) Беатрис Поттер. И, наконец, чай у камина в Большом зале. После этого все разъезжаются.
    Я нечасто сомневался в себе и в избранном мной образе жизни, но, когда я отложил брошюрку, мной овладело чувство собственной никчемности.
    Я практически ничего не знал об итальянском Возрождении и даже не мог бы точно сказать, в каком веке жил Леонардо да Винчи. Я знал, что он написал «Мону Лизу» и чертил вертолеты и подводные лодки, — и это все. О Боттичелли, Джорджоне и Рафаэле я знал не больше. Если интересы Даниэль сосредоточены в основном в области искусства, захочет ли она вернуться к человеку со столь прозаической, низменной и неверной профессией, как моя? К человеку, который в детстве интересовался в основном биологией и химией и не желал поступать в колледж. К человеку, который ни за что бы не потащился на это сборище, куда она так рвалась.
    Но я не собирался уступать ее ни давно умершим художникам, ни живому принцу!
    Время шло. Я почитал расписание международных авиарейсов и обнаружил множество мест, о которых никогда даже не слышал. А люди каждый день летают туда и обратно... Слишком много на свете всего, о чем я даже не слышал.
    В конце концов вскоре после восьми снова появился отутюженный Даусон, который пригласил меня наверх и проводил к незнакомой мне двери личной гостиной месье де Бреску.
    — Мистер Филдинг, сэр! — объявил Даусон, и я прошел в комнату с великолепными золотыми занавесями, темно-зелеными стенами и темно-красными кожаными креслами.
    Ролан де Бреску, как обычно, сидел в своей инвалидной коляске. С первого взгляда было заметно, что он потрясен не менее принцессы. У него всегда был болезненный вид, но сейчас он, казалось, был близок к обмороку.
    Бледная желтовато-серая кожа туго обтягивала скулы, запавшие глаза смотрели в пустоту. Когда-то он, должно быть, был хорош собой. Он и сейчас сохранил благородный профиль, великолепную седую шевелюру и природный аристократизм.
    Он, как всегда, был в темном костюме и при галстуке. Невзирая на старость и слабость, он оставался сам себе хозяином. Голова у него была в порядке. С тех пор, как мы с Даниэль заключили помолвку, я довольно часто виделся с ним. Он был неизменно учтив, но всегда держался отстраненно и сдержанно, как и принцесса.
    — Входите! — сказал он. Его голос, всегда на удивление сильный, сейчас звучал хрипло. — Добрый вечер, Кит.
    В его английском тоже чувствовалось слабое эхо французского акцента.
    — Добрый вечер, месье. — Ему я тоже слегка поклонился — он не любил рукопожатий: они причиняли боль его исхудавшим рукам. Принцесса, сидевшая в одном из кресел, устало приподняла руку в знак приветствия. Когда Даусон отступил назад и затворил дверь, она извиняющимся тоном сказала:
    — Мы так долго заставили вас ждать...
    — Ничего, вы же предупреждали.
    Она кивнула.
    — Мы хотим познакомить вас с мистером Гринингом.
    Мистер Грининг, видимо, был человек, который стоял, прислонясь к зеленой стене, держа руки в карманах и покачиваясь на каблуках. На нем был вечерний пиджак с галстуком. Это был лысый человек с круглым брюшком, хорошо за пятьдесят. Он смерил меня блестящими проницательными глазами. Определил мой возраст (тридцать один), рост (пять футов десять дюймов), костюм (серый пиджак, ничего особенного) и, видимо, мои доходы. Он явно привык с ходу оценивать людей и не верить им на слово.
    — Жокей, — произнес он с безукоризненным произношением выпускника Итонского колледжа. — Сильный и отважный малый.
    В его голосе звучала ирония, но я ничего против не имел. Чуть заметно улыбнулся, сопоставил очевидные признаки.
    — Стряпчий, — предположил я. — Ловкий тип.
    Он рассмеялся и отклеился от стены.
    — Джеральд Грининг, — кивнул он. — Адвокат. Не будете ли вы так любезны засвидетельствовать кое-какие подписи на документах?
    Я, само собой, согласился. Правда, удивился, что принцесса заставила меня просидеть здесь столько времени единственно ради этого, но возражать не стал. Джеральд Грининг взял с кофейного столика папку, перевернул первую страницу и протянул ручку Ролану де Бреску, чтобы тот расписался на второй.
    Старик расписался с дрожащим росчерком возле круглой красной печати.
    — Теперь вы, мистер Филдинг.
    Он передал мне папку и ручку, и я положил папку на левое предплечье и расписался там, где указал адвокат. Я успел заметить, что весь двухстраничный документ был не напечатан, а написан от руки черными чернилами, ровным отчетливым почерком. Подписи Ролана де Бреску и моя были сделаны теми же черными чернилами. Джеральд Грининг тоже расписался и написал внизу свой адрес и род занятий тем же ровным почерком.
    «Видно, дело спешное, — подумал я. — Завтра будет уже поздно».
    — Вам не обязательно знать содержание документа, который вы подписали, — небрежно бросил мне Грининг, — но принцесса Касилия настаивает, чтобы я изложил вам суть дела.
    — Садитесь, Кит, — сказала принцесса. — Это займет много времени.
    Я уселся в одно из кожаных кресел и посмотрел на Ролана де Бреску. У него на лице отражалось сомнение, словно он думал, что рассказывать мне об этом бессмысленно. Я подумал, что он, конечно, прав. Но мне вдруг стало интересно.
    — Коротко говоря, — сказал Грининг, по-прежнему стоя, — этот документ гласит, что, невзирая на какие бы то ни было предшествующие соглашения, месье де Бреску не может принимать никаких деловых решений без ведома, согласия и соответствующим образом заверенных подписей принцессы Касилии, принца Литси, — он назвал добрую половину его полного имени, — и мисс Даниэль де Бреску.
    Я был, мягко говоря, озадачен. Если Ролан де Бреску пребывает в здравом уме и твердой памяти, зачем он отказывается от своей самостоятельности, да еще так поспешно?
    — Это временная мера, — продолжал Джеральд Грининг. — Так сказать, временная дамба, которая должна сдерживать напор воды, пока мы не возведем капитальную плотину.
    Похоже, сравнение ему очень нравилось. Он явно употреблял его не в первый раз.
    — А в чем, собственно, состоит эта... мнэ-э... приливная волна? осведомился я. Похоже, прилив был нешуточный, раз принцессу так выбило из колеи.
    Джеральд Грининг прошелся взад-вперед, сцепив за спиной руки с зажатой в них папкой. «Беспокойный дух в беспокойном теле», — подумал я, вникая в подробности дел де Бреску, о которых ни сама принцесса, ни ее супруг мне бы никогда не рассказали.
    — Вам следует понять, — внушал мне Грининг, — что месье де Бреску — из старинной, еще дореволюционной знати. Его род очень древний, хотя сам он и не носит никаких титулов. Для него личная и семейная честь — превыше всего.
    — Я понимаю, — сказал я.
    — Семья Кита, — мягко вставила принцесса, — тоже насчитывает несколько веков традиций.
    Джеральд Грининг, похоже, был несколько ошеломлен. Я про себя улыбнулся и подумал, что вряд ли он представляет себе, в чем состоят вековые традиции гордости и ненависти семейства Филдинг. Однако он явно пересмотрел свое отношение ко мне ввиду древности моего рода и продолжал свой рассказ.
    — В середине девятнадцатого века, — сказал он, — прадеду месье де Бреску представилась возможность принять участие в строительстве мостов и каналов, и вследствие этого он, сам того не желая, оказался основателем одной из крупнейших строительных корпораций Франции. Сам он никогда ею не занимался — он был землевладельцем, — но предприятие процветало и с неожиданной гибкостью приспосабливалось ко всем переменам. В начале двадцатого века дед месье де Бреску дал согласие на слияние фамильного предприятия с другой строительной корпорацией, которая занималась в основном прокладкой дорог. Эпоха большого строительства каналов подходила к концу, а автомобили, которые тогда только начали появляться, требовали хороших дорог. Дед месье де Бреску остался владельцем пятидесяти процентов паев новой компании. Это соглашение не позволяло ни одному из партнеров захватить полный контроль над корпорацией.
    Джеральд Грининг медленно расхаживал позади кресел, и в глазах его блестело неодобрение.
    — Отец месье де Бреску погиб во Второй мировой войне, так и не успев унаследовать предприятия. Месье де Бреску унаследовал его после того, как его дед скончался в возрасте девяноста лет, после Второй мировой. Вы следите за ходом моих рассуждений?
    — Да-да, — ответил я.
    — Хорошо.
    Он продолжал расхаживать, подробно излагая факты, словно представлял их на суд некой комиссии.
    — Фирму, которая слилась с корпорацией деда месье де Бреску, возглавлял человек по имени Анри Нантерр, тоже из старинной семьи с высокими нравственными идеалами. Эти люди уважали и доверяли друг другу. Их договор подразумевал, что оба они будут руководствоваться строжайшими принципами.
    Они нашли себе управляющих с хорошей репутацией и продолжали... э-э... приумножать свое благосостояние.
    — Угу, — сказал я.
    — Перед Второй мировой и во время нее фирма пришла в упадок, сократившись примерно вчетверо, но тем не менее она оказалась достаточно стойкой, чтобы дожить до пятидесятых годов, несмотря на кончину обоих основателей. Месье де Бреску пребывал в хороших отношениях с наследником Нантерра — Луи, и традиция нанимать только самых лучших управляющих оставалась в силе. Но три года назад Луи Нантерр скончался, и его пятидесятипроцентный пай перешел в руки его единственного сына, Анри. Анри Нантерру тридцать семь лет, он способный предприниматель, полон сил и хорошо разбирается в делах. Доходы компании растут с каждым годом.
    Принцесса и ее муж мрачно слушали эту длинную лекцию, хотя, с моей точки зрения, это было повествование о крупном успехе и процветании.
    — Анри Нантерр, — осторожно пояснил Грининг, — человек... мнээ... современный. Это значит, что старые ценности не имеют для него никакого значения.
    — У него нет понятия о чести! — с отвращением бросил Ролан де Бреску. — Он позорит свое имя!
    Я не спеша повернулся к принцессе.
    — А как он выглядит?
    — Вы его видели, — просто ответила она. — В моей ложе.

Глава 3

    — Джеральд, продолжайте, пожалуйста! Расскажите Киту, чего хочет этот... этот негодяй и что он говорил мне.
    Но не успел Грининг и рта открыть, как Ролан де Бреску перебил его.
    Он развернул свою коляску ко мне.
    — Я ему сам расскажу! Я расскажу вам. Я не думал, что следует втягивать вас в наши семейные дела, но поскольку моя жена настаивает... — он сделал слабый жест тонкой рукой, выражая свою привязанность к ней, — ...и к тому же вы женитесь на Даниэль, возможно, и стоит... Но я расскажу вам сам.
    Говорил он медленно, но уже более отчетливо — видимо, потрясение отпускало и его тоже, уступая место гневу.
    — Как вам известно, — сказал он, — я довольно долгое время... — Он указал на свое тело, не желая произносить этого вслух. — К тому же мы уже давно живем в Лондоне. Вдали от дел, вы понимаете?
    Я кивнул.
    — Луи Нантерр довольно часто ездил туда и беседовал с управляющими.
    Мы часто говорили по телефону, и он держал меня в курсе дела. Мы вместе решали, стоит ли развивать новые направления. Мы с ним, например, построили фабрику, производящую оборудование из пластика, а не из металла и бетона.
    Ну, к примеру, сточные трубы, которые не трескаются и не ржавеют, вы понимаете? Мы применяем новые сорта пластика, очень прочные.
    Ролан сделал паузу — ему не хватало дыхания. Принцесса, Грининг и я молча ждали, когда он снова заговорит.
    — Луи, — наконец продолжал Ролан де Бреску, — дважды в год приезжал к нам сюда в Лондон, с ревизорами и адвокатами — Джеральд тоже всегда присутствовал, — и мы обсуждали все, что сделано, читали доклады и предложения советов управляющих, строили планы... — Он тяжело вздохнул. — А потом Луи умер. Я просил Анри приезжать на встречи, но он отказался.
    — Отказался? — переспросил я.
    — Наотрез. И ко мне перестали поступать сведения о том, что происходит. Я послал туда Джеральда, написал ревизорам...
    — Анри уволил всех ревизоров, — кратко пояснил Грининг во время паузы, — и нанял других по своему выбору. Он уволил также половину управляющих, принялся вести дела лично и начал развивать направления, о которых месье де Бреску не имел ни малейшего представления.
    — Это невыносимо! — сказал де Бреску.
    — А сегодня? — осторожно спросил я. — Что такого он наговорил сегодня в Ньюбери?
    — Явиться к моей жене! — де Бреску дрожал от ярости. — Угрожать ей! Это... это позор!
    Он, похоже, не мог найти слов, достаточно сильных, чтобы выразить свои чувства.
    — Он сказал принцессе Касилии, — пояснил Джеральд Грининг, — что ему нужна подпись ее мужа на документе, который месье де Бреску подписывать не хочет, и потребовал, чтобы она заставила мужа его подписать.
    — На каком документе? — в лоб спросил я.
    Никто из них, похоже, не спешил отвечать. Наконец Джеральд Грининг тяжело вздохнул и сказал:
    — Французский бланк предварительного прошения о выдаче лицензии на производство и экспорт оружия.
    — Оружия? — удивился я. — Какого оружия?
    — Огнестрельного. Для убийства людей. Ручного оружия из пластика.
    — Он мне говорил, — сказала принцесса, глядя на меня невидящими глазами, — что высокопрочные пластики очень хороши для производства оружия. Многие современные пистолеты и автоматы делаются из пластика. Он говорил, это дешевле и проще. Наладить производство будет очень просто, и это принесет большую выгоду, надо только получить лицензию. А лицензию ему, безусловно, дадут, потому что всю предварительную работу он уже провел — это он так говорил. Это было нетрудно, потому что компания «Бреску и Нантерр» имеет очень солидную репутацию. И все, что ему требуется, — это согласие моего мужа...
    Она умолкла в полном отчаянии. Это же отчаяние отражалось на лице ее мужа.
    — Оружие! — сказал он. — Я этого никогда не подпишу. В наше время торговать оружием бесчестно, вы понимаете? Это немыслимо! Сейчас в Европе это не считается достойным делом. Тем более оружие из пластика! Его же изобрели специально для того, чтобы можно было незаметно проносить в самолеты! Конечно, наши пластики для этого годятся, я и сам это прекрасно знаю, но чтобы под моим именем производили оружие, которое, быть может, попадет в руки к террористам? Не бывать такому! Это абсолютно неприемлемо!
    Я и сам видел, что об этом и речи быть не может.
    — Месяц назад мне позвонил один из наших старых управляющих и спросил, правда ли, что я собираюсь заняться производством оружия. А я об этом даже не слышал! Ничего! Потом Анри Нантерр прислал мне письмо через адвоката, прося моего официального согласия. Я ответил, что никогда не пойду на это, и счел вопрос закрытым. А заняться производством оружия без моего согласия компания не может. Но угрожать моей жене?!
    — А чем именно он угрожал? — спросил я.
    — Анри Нантерр сказал мне, — ответила принцесса слабым голосом, что я должна убедить моего мужа подписать этот документ, потому что вряд ли я захочу, чтобы с кем-то из тех, кто мне дорог или работает на меня, произошел несчастный случай...
    «Неудивительно, что она была в шоке», — подумал я. Оружие, угрозы, перспектива бесчестья... Все это так далеко от ее спокойного, надежного, респектабельного существования! Анри Нантерр со своим решительным видом и командным голосом, должно быть, допекал ее не меньше часа перед тем, как в ложу заглянул я...
    — А куда делись ваши знакомые в Ньюбери? — спросят я. — Те, кто был в вашей ложе?
    — Он приказал им уйти, — устало ответила принцесса. — Он сказал, что у него срочный разговор и чтобы они не возвращались.
    — И они ушли.
    — Да.
    — Ну... я и сам ушел.
    — Я не знала, кто он такой, — сказала принцесса. — Он меня застал врасплох. Вломился в ложу, выгнал всех вон, не обращая внимания на мои вопросы и протесты... Я никогда... — ее передернуло, — никогда не сталкивалась с подобными людьми!
    «Да этот Анри Нантерр и сам не лучше террориста! — подумал я. — Во всяком случае, ведет он себя как настоящий террорист: шумный, нахрапистый, угрожает...»
    — А что вы ему ответили? — спросил я. Если есть на свете человек, способный усмирить террориста словами, так это принцесса.
    — Я не знаю... Он не слушал. Я пыталась вставить хоть слово, но он меня все время перебивал, и наконец я замолчала. Это было бесполезно. Когда я попыталась встать, он усадил меня силой. Он говорил и говорил, и повторял все время одно и то же. Когда вы вошли, я была совершенно ошеломлена.
    — Надо мне было остаться!
    — Нет... Это к лучшему, что вы ушли.
    Она спокойно смотрела на меня. Я подумал, что, вероятно, мне пришлось бы драться с ним и, возможно, он оказался бы сильнее. Во всяком случае, пользы от этого было бы мало. И все же — надо мне было остаться...
    Джеральд Грининг прокашлялся, положил папку на столик и снова принялся раскачиваться на каблуках за моим левым плечом.
    — Принцесса Касилия говорит, — сказал он, позвякивая монетами в карманах, — что в прошлом ноябре ее жокей в одиночку справился с двумя гнусными газетными баронами, одним нечистым на руку бизнесменом и кучей гнусных головорезов.
    Я повернул голову и встретился с его насмешливым и недоверчивым взглядом. «Шутник, однако», — подумал я. Нет, я бы выбрал себе в адвокаты кого-нибудь другого.
    — Ну да, я тогда кое-что уладил, — ответил я ровным тоном.
    — И что, они до сих пор жаждут вашей крови? — В его голосе звучала саркастическая нотка, словно он не мог принять всерьез рассказанного принцессой.
    — Только нечистый на руку бизнесмен, насколько мне известно.
    — Мейнард Аллардек?
    — Вы о нем слышали?
    — Я с ним встречался, — сообщил Грининг с выражением легкого превосходства. — Я бы сказал, что это очень приятный и благоразумный человек, вовсе никакой не мерзавец.
    Я промолчал. Я вообще старался по возможности не говорить о Мейнарде, не в последнюю очередь потому, что боялся, как бы этот сутяга не подал на меня в суд за «клевету».
    — Во всяком случае, — продолжал Грининг с нескрываемой иронией, раскачиваясь на каблуках на краю моего поля зрения, — принцесса Касилия теперь хочет, чтобы вы галопом мчались на выручку месье де Бреску и спасли его от этого несносного Нантерра.
    — Нет-нет! — запротестовала принцесса, выпрямившись в своем кресле.
    — Джеральд, я ничего такого не говорила!
    Я медленно встал и повернулся лицом к Гринингу. Не знаю, что такое он во мне увидел, но он перестают раскачиваться, вынул руки из карманов и сказал совершенно другим тоном:
    — Нет, принцесса этого не говорила, но, несомненно, она хочет именно этого. И, должен признаться, до настоящего момента я полагал, что ее намерение не более чем шутка.
    — Кит, — сказала принцесса у меня за спиной, — сядьте, пожалуйста.
    Я действительно об этом не просила. Я только подумала, не сможете ли вы...
    Ну пожалуйста, сядьте!
    Я сел, наклонился вперед и заглянул в ее встревоженные глаза.
    — Вы действительно хотите именно этого, — согласился я. — А как же иначе? Я сделаю все, что смогу. Но я... я всего лишь жокей.
    — Вы Филдинг, — неожиданно возразила принцесса. — Это именно то, что увидел сейчас Джеральд. Это нечто... Бобби мне говорил, что вы сами не подозреваете... — Она смущенно осеклась. В обычных обстоятельствах она бы ни за что не стала разговаривать со мной таким образом. — Я хотела вас попросить, — продолжала она, с явным трудом взяв себя в руки, — сделать все, что в ваших силах, чтобы предотвратить всякого рода «несчастные случаи». Подумать, что именно может произойти, предупредить нас, что-то посоветовать. Нам нужен человек вроде вас, который способен представить себе...
    Она остановилась. Я прекрасно понимал, что она имеет в виду, но на всякий случай спросил:
    — А вы не думали обратиться в полицию?
    Она молча кивнула. Джеральд Грининг у меня за спиной сказал:
    — Как только принцесса Касилия рассказала мне, что произошло, я немедленно позвонил в полицию. Они ответили, что мое сообщение принято к сведению.
    — Но ничего не сделали? — предположил я.
    — Они сказали, что завалены уже совершенными преступлениями, но обещали следить за домом.
    — А вы добрались до большого начальства, не так ли?
    — До всех, кого смог застать сейчас, вечером.
    «На самом деле постоянно охранять человека, которого хотят убить, практически невозможно», — подумал я. Но вряд ли Анри Нантерр решится зайти так далеко — хотя бы потому, что вряд ли это принесет ему какую-то пользу. Скорее всего, он просто решил, что запугать старого паралитика и женщину несколько не от мира сего будет проще простого. Он недооценил мужество принцессы и безупречную порядочность ее мужа. Нантерру, человеку без принципов, их щепетильность должна была казаться не непреодолимым барьером, а всего лишь упрямством, которое легко будет сломить.
    Я сомневался, что он собирается устроить им «несчастный случай» прямо сейчас: наверняка он рассчитывает, что угрозы подействуют. Интересно, как скоро он обнаружит, что они не подействовали?
    — А сколько времени дал вам Нантерр? — спросил я у принцессы. Сказал ли он, когда именно собирается получить эту подпись?
    — Я не подпишу... — пробормотал Ролан де Бреску.
    — Да, месье, но Анри Нантерр этого еще не знает!
    — Он сказал, — слабым голосом ответила принцесса, — что подпись моего мужа должна быть заверена нотариусом. Он сказал, что когда он это устроит, то сообщит нам.
    — Нотариусом? Французским адвокатом?
    — Не знаю. С моими друзьями он говорил по-английски, но, когда они ушли, он перешел на французский. Я попросила его говорить по-английски. Я, конечно, говорю по-французски, но предпочитаю английский. Он ведь для меня второй родной, вы же знаете.
    Я кивнул. Даниэль мне говорила, что, поскольку ни принцесса, ни ее супруг не любят общаться друг с другом на родном языке другого, они оба предпочитают говорить между собой по-английски. Потому и поселились в Англии.
    — Как вы думаете, — спросил я у Грининга, — что сделает Нантерр, когда обнаружит, что теперь, кроме месье, прошение должны подписать еще три человека?
    Он посмотрел на меня своими блестящими глазами. «Контактные линзы», — подумал я ни к селу ни к городу.
    — Насколько я понимаю, — ответил он, — именно это и хотят узнать от вас.
    — Ну, — сказал я, — это зависит от того, насколько он богат, насколько он жаден, насколько стремится к власти, насколько решителен и насколько далеко способен зайти.
    — О боже, — воскликнула принцесса, — как это все ужасно!
    Я был полностью с ней согласен. Я, как и она, предпочел бы оказаться на открытом всем ветрам ипподроме, где самый большой мерзавец в худшем случае тебя лягнет или укусит.
    — Есть простой способ обеспечить вашей семье безопасность и сохранить свое доброе имя, — сказал я месье де Бреску.
    — И какой же? — спросил он.
    — Переменить название компании и продать свой пай.
    Де Бреску прикрыл глаза. Принцесса прижала руку к губам. Реакции Грининга я не видел — он стоял у меня за спиной.
    — К несчастью, — сказал наконец Ролан де Бреску, — я не могу сделать ни того, ни другого иначе как с согласия Анри Нантерра. Таково было изначальное условие соглашения.
    Он помолчал.
    — Конечно, возможно, он и согласится, если ему удастся организовать консорциум и самому стать его главой с правом решающего голоса. Тогда он сможет при желании производить оружие.
    — Да, это мне кажется вполне позитивным решением, — рассудительно заметил Джеральд Грининг. — Вы сразу избавитесь от всех проблем, месье. К тому же получите огромную сумму денег... Да, это предложение, несомненно, обдумать стоит.
    Ролан де Бреску внимательно посмотрел мне в глаза.
    — Скажите, — спросил он, — а вы сами сделали бы это на моем месте?
    Сделал ли бы я это? Если бы я был стар и разбит параличом? Если бы я знал, что в результате в мир, уже и так переполненный орудиями убийства, хлынет новая волна оружия? Если бы знал, что сделать это — значит поступиться своими принципами? Если бы я заботился о безопасности своей семьи?
    — Не знаю, месье, — ответил я.
    Он слабо улыбнулся и обернулся к принцессе:
    — А ты, дорогая? Ты бы так поступила?
    Но ответить принцесса не успела: ее прервало жужжание внутренней переговорной системы, недавнего нововведения, которое избавило всех домочадцев от лишней беготни. Принцесса сняла трубку и нажала на кнопку.
    — Да? — Она выслушала то, что ей сказали. — Подождите минутку.
    Она посмотрела на мужа.
    — Вы никого не ждете? Даусон говорит, пришли двое мужчин, которые сказали, что вы назначили им встречу. Он проводил их в библиотеку.
    Ролан де Бреску озадаченно покачал головой, и в это время в трубке раздался вопль, слышный даже нам.
    — Что? — спросила принцесса, снова поднося трубку к уху. — Что вы говорите, Даусон?
    Она прислушалась, но, похоже, ничего не услышала.
    — Он куда-то исчез, — удивленно сказала она. — Как вы думаете, что произошло?
    — Я пойду посмотрю, если хотите, — предложил я.
    — Да, Кит, пожалуйста!
    Я встал и успел подойти к двери. Как только я взялся за ручку, дверь резко распахнулась, и в комнату решительно вошли двое мужчин. Один из них явно был Анри Нантерр; на шаг позади него шел другой — бледный, остролицый молодой человек в зауженном черном пиджаке, с «дипломатом» в руках. Вслед за ними появился запыхавшийся Даусон, потрясенный столь бесцеремонным вторжением в свои владения.
    — Мадам, — беспомощно начал он, — они просто пробежали мимо меня...
    Анри Нантерр грубо захлопнул дверь, прервав излияния дворецкого, повернулся и окинул взглядом комнату, полную народа. Он, похоже, был обескуражен, увидев здесь Джеральда Грининга. На меня он бросил пронзительный взгляд, словно припоминая, где он мог со мной встречаться. Во всяком случае, мое присутствие его тоже не обрадовало. Видимо, он ожидал застать здесь только принцессу и ее мужа и рассчитывал на то, что они готовы сдаться.
    Его орлиный профиль на фоне этих темных стен смотрелся уже не столь внушительно, к тому же комната была значительно больше ложи, так что его агрессивность не была столь ощутимой, но все же Нантерр по-прежнему выглядел достаточно грозным, благодаря громкому голосу и полному отсутствию хороших манер, которые он, по идее, должен был унаследовать от своего отца.
    Он щелкнул пальцами, подавая знак своему спутнику. Тот достал из «дипломата» лист желтоватой бумаги и передал его Нантерру. Нантерр начал что-то громко говорить Ролану де Бреску по-французски — что-то явно неприятное. Его жертва откинулась назад в своем кресле, как бы желая защититься, и во время первой же паузы раздраженно вставила:
    — Говорите по-английски!
    Анри Нантерр в ответ взмахнул своей бумагой и выпалил очередную длинную тираду на французском, перебив де Бреску, который пытался возразить.
    Принцесса беспомощно развела руками, показывая мне, что с ней было то же самое.
    — Нантерр! — властно сказал Джеральд Грининг. Тот глянул в его сторону, но своей тирады не прервал. Я вернулся к своему креслу, уселся, положив ногу на ногу, и принялся покачивать ботинком. Это ужасно раздражало Нантерра — настолько, что он прервался и сказал мне нечто вроде «Et qui etes vous?» Кажется, это значит «А вы кто такой?», но я не уверен: все мои познания во французском приобретены на ипподромах Отея и Кан-сюр-Мер и ограничиваются в основном словами типа courants (рысаки), haies (препятствия) и piste (скаковая дорожка).
    Поэтому я мило улыбнулся Нантерру и продолжал болтать ногой.
    Грининг воспользовался кратким молчанием, чтобы достаточно напыщенно заявить:
    — Месье де Бреску не имеет полномочий подписывать какие бы то ни было бумаги.
    — Не дурите, ответил Нантерр, наконец-то перейдя на английский он изъяснялся на нем довольно бегло, как и большинство французских бизнесменов. — Он захватил стишком много власти. Он оторван от современного мира, и его вмешательство необходимо пресечь. Я требую от него утвердить решение, которое должно принести новую жизнь и процветание стареющей компании. Период строительства дорог подошел к концу. Надо осваивать новые рынки. Я нашел рынок, который позволяет найти великолепное применение давно освоенным нами пластиковым материалам. И никакие дурацкие старомодные идеи меня не остановят!
    — Месье де Бреску отказался от права единолично принимать решения, — сказал Грининг. — Теперь, помимо него и вас, под любым изменением, затрагивающим политику компании, должны подписываться еще три человека.
    — Это неправда! — воскликнул Нантерр. — Де Бреску всем распоряжается сам.
    — До сих пор это было так. Но он отказался от этого.
    Похоже, Нантерр был сбит с толку. Я уже подумал было, что временная дамба Грининга действительно сдержит напор воды. Но у него хватило глупости бросить самодовольный взгляд в сторону лежащей на столике папки. «Ну и дурак!» — подумал я: Нантерр проследил направление его взгляда и молниеносно ринулся к папке. Адвокат тоже метнулся к столику, но опоздал — и, надо сказать, мне его было ничуть не жаль.
    — Положите на место! — воскликнул Грининг, но Нантерр уже пробежал глазами документ и сунул его своему бледному спутнику.
    — Это законно? — осведомился он. Джеральд Грининг решительно направился к ним, чтобы вернуть себе свою собственность, но не представленный нам француз отступил назад, повернулся так, чтобы Грининг не мог дотянуться до папки, и углубился в чтение документа.
    — Oui, — сказал он наконец. — Да. Законно.
    — Ну, в таком случае ... — Нантерр выхватил папку у него из рук, выдрал из нее рукописные страницы и разорвал их начетверо. — Этого документа больше не существует.
    — Существует-существует! — сказал я. — Даже несмотря на то, что вы его изорвали. Он был подписан, и тому есть свидетели. Намерения, в нем изложенные, остаются фактом, а написать его можно и снова.
    Нантерр устремил пронзительный взгляд на меня.
    — Вы кто такой? — осведомился он.
    — Друг семьи.
    — Перестаньте болтать ногой!
    Я безмятежно продолжал покачивать ботинком.
    — Почему бы вам не смириться с фактом, что месье де Бреску никогда не допустит, чтобы его компания торговала оружием? — спросил я. — Если уж вам так хочется этим заняться, взяли бы да ликвидировали компанию, а потом производили себе оружие самостоятельно.
    Глаза Нантерра сузились. Все присутствующие ждали его ответа. Ответил он неохотно, но видно было, что он говорит правду. И Ролану де Бреску эта правда ничего хорошего не сулила.
    — Мне сказали, — ответил Нантерр с холодным гневом, — что дадут разрешение только в том случае, если прошение подаст лично месье де Бреску.
    Мне сказали, что необходима его поддержка.
    Я подумал, что, видимо, кто-то во Франции не хочет, чтобы Нантерр занимался производством оружия, и вместо того, чтобы отказать ему напрямик что может повлечь за собой определенные сложности, — решил мягко и дипломатично замять дело. Поставив условие, которое заведомо выполнено не будет, они тем самым возложили обязанность разрушить планы Нантерра на плечи де Бреску.
    — Поэтому, — угрожающе продолжал Нантерр, — де Бреску это прошение подпишет. Волей или неволей, а подпишет.
    Он взглянул на порванный документ, который по-прежнему сжимал в руках, и отдал его своему спутнику.
    — Пойдите найдите туалет, — сказал он. — И избавьтесь от этих бумажек. Потом возвращайтесь.
    Бледный молодой человек кивнул и удалился. Джеральд Грининг попытался было протестовать, но Нантерр не обратил на его возражения ни малейшего внимания. Судя по его лицу, ему в голову пришла какая-то неприятная мысль.
    Он прервал Грининга, спросив:
    — Где те люди, чьи имена стояли в этом документе?
    Грининг впервые проявил подобающую адвокату дипломатичность, сказав, что понятия не имеет.
    — Где они? — повторил Нантерр, обращаясь к Ролану де Бреску. В ответ тот только чисто по-галльски пожал плечами.
    Нантерр осведомился о том же у принцессы — она молча покачала головой, — потом у меня — с тем же результатом.
    — Где они?!
    Я подумал, что сейчас они, должно быть, внимают нежным гармониям Шопена. Интересно, они хоть знают о существовании этого соглашения?
    — Как их имена? — спросил Нантерр. Никто не ответил. Он подошел к двери и крикнул в коридор:
    — Валери! Идите сюда! Немедленно! Валери!
    Валери прибежал обратно с пустыми руками.
    — С соглашением покончено! — радостно заверил он. — Оно уже в канализации!
    — Вы ведь прочли имена, которые в нем стояли? — осведомился Нантерр. — Вы их помните?
    Валери сглотнул.
    — Я... э-э... — промямлил он. — Я их не запомнил... Первое имя было... э-э... принцесса Касилия...
    — А другие?
    Валери в отчаянии покачал головой. Он, как и Нантерр, сообразил, что они утопили в канализации сведения, которые могли бы им пригодиться, но было уже поздно. Невозможно оказывать давление, когда не знаешь, на кого давить. Разочарование Нантерра проявилось в новом приливе агрессивности. Он снова сунул прошение под нос Ролану де Бреску и потребовал, чтобы тот его подписал. Месье де Бреску не потрудился даже покачать головой. Я подумал, что Нантерр проиграл и сейчас уйдет; но не тут-то было.
    Он передал прошение Валери, сунул правую руку за пазуху и достал из спрятанной под пиджаком кобуры черный, делового вида пистолет. Плавно шагнул к принцессе и приставил дуло к ее виску, встав у нее за спиной и крепко держа ее голову левой рукой за подбородок.
    — Подписывайте! — бросил он де Бреску.

Глава 4

    — Не дурите, Нантерр, — сказал я ровным тоном.
    — Перестаньте болтать ногой! — яростно рявкнул он в ответ.
    Я перестал. Всему свое время.
    — Если вы убьете принцессу Касилию, месье де Бреску не подпишет прошение, — спокойно сказал я.
    Принцесса закрыла глаза. Месье де Бреску, казалось, был близок к обмороку. У Валери глаза так выпучились, что готовы были вылезти на лоб. Джеральд Грининг, стоявший у меня за спиной, выдохнул: «О боже!»
    Во рту у меня пересохло. Это было очень неприятно, но я сказал:
    — Если вы убьете принцессу Касилию, мы все будем свидетелями. Вам придется убить нас всех — включая Валери.
    Валери застонал.
    — Месье де Бреску уже не сможет подписать прошение, — продолжал я.
    — Вы окончите свои дни в тюрьме. Спрашивается, какой смысл?
    Нантерр уставился на меня горящими темными глазами, продолжая крепко сжимать голову принцессы. После паузы, которая тянулась, наверное, пару веков, он встряхнул голову принцессы и отпустил ее.
    — Пистолет не заряжен, — сказал он. Расстегнул пиджак и сунул пистолет обратно в кобуру. Злобно взглянул на меня, словно желая навеки запечатлеть мое лицо в своей памяти, и молча вышел из комнаты.
    Валери зажмурился, потом приоткрыл глаза, втянул голову в плечи и бросился следом за хозяином. Судя по всему, он предпочел бы находиться где угодно, только не здесь.
    Принцесса со стоном соскользнула с кресла, упала на колени рядом с коляской, обвила мужа руками, уткнулась лицом ему в шею, так что ее блестящие черные волосы упали ему на лицо. Он поднял худую руку, погладил жену по голове и мрачно взглянул на меня. — Я бы подписал, — сказал он.
    — Да, месье.
    Мне и самому было скверно, а уж им-то каково — этого я и представить не мог. Принцесса заметно вздрагивала. «Плачет», — подумал я. И встал.
    — Я подожду внизу, — сказал я. Де Бреску очень коротко кивнул, и я вышел следом за Нантерром. У лестницы я остановился, поджидая Грининга. Он вышел вслед за мной на негнущихся ногах, затворил дверь, и мы вместе спустились в гостиную, где я ждал до того.
    — Вы ведь не знали, что пистолет не заряжен, да? — хрипло спросят он.
    — Не знал.
    — Это был чудовищный риск! — Он направился прямо к подносу с бутылками и стаканами и трясущейся рукой налил себе бренди.
    — Вам налить?
    Я кивнул и опустился на один из обитых ситцем диванчиков. Колени у меня все-таки дрожали. Грининг отдал мне стакан и тоже рухнул на диван.
    — Никогда не любил оружия, — признался он.
    — Интересно, а он вообще собирался его доставать? — сказал я. — Он не думал воспользоваться им, иначе бы принес его заряженным.
    — Если нет, тогда зачем он его вообще с собой носит?
    — Ну, скажем, как образец, — предположил я. — Пластиковая «пушка»
    Нантерра, демонстрационная модель. Интересно, как ему удалось провезти его в Англию? Как его не заметили в аэропорту? Может, он его вез в разобранном виде?
    Грининг отхлебнул бренди и сказал:
    — Когда я встречался с ним во Франции, он показался мне напыщенным, но трезвым и практичным. Но эти угрозы... сегодняшнее поведение...
    — Да, я бы его назвал скорее нетрезвым, — заметил я. Он взглянул на меня.
    — Как вы думаете, он сдастся?
    — Нантерр? Боюсь, что нет. Он наверняка понял, что уже близок к победе. Я бы сказал, что он сделает еще одну попытку. Может быть, он пойдет другим путем.
    — Когда вас здесь не будет.
    Грининг сказал это так, словно это само собой разумелось. Все прежние сомнения были забыты. Я подумал, что так он может удариться в другую крайность. Он взглянул на часы и тяжко вздохнул.
    — А я сказал жене, что немножко задержусь. Немножко! А она меня ждет к ужину. — Он помолчал. — Я немного подожду и пойду, пожалуй. Вы им передадите мои извинения?
    — Ладно, — сказал я, немного удивившись. — А вы разве не собираетесь восстановить... э-э... временную дамбу?
    Он не сразу сообразил, что я имею в виду, а когда до него дошло, он сказал, что надо спросить у месье де Бреску, хочет ли он этого.
    — Но ведь это может защитить его, как вы и рассчитывали, не так ли?
    — спросил я. — Особенно пока Нантерр не знает, на кого еще следует давить. — Я взглянул на брошюрку «Мастер-класса». — А Даниэль и принц Литси знали, что их имена используют таким образом?
    Он покачал головой.
    — Принцесса Касилия не смогла вспомнить название отеля. На законность документа это не влияет. На этом этапе их согласия не требовалось.
    Но теперь, после той демонстрации силы, которую устроил Нантерр, пожалуй, было бы нечестно втягивать их в это дело без их согласия. Я уже собирался сказать об этом, когда дверь тихо отворилась, и вошла принцесса Касилия.
    — Джеральд, — сказала она более высоким и резким, чем обычно, голосом, — мы оба хотим поблагодарить вас за то, что вы пришли. Мы очень сожалеем, что вы опоздали к ужину.
    — Принцесса, мое время в вашем распоряжении! — возразил Грининг.
    — Мой муж спрашивает, не могли ли бы вы вернуться завтра утром?
    Грининг поморщился — видимо, прощался со своим субботним гольфом, спросил, устроит ли их, если он придет в десять, и, получив положительный ответ, удалился с видимым облегчением.
    — Кит... — принцесса обернулась ко мне. — Вы не могли бы сегодня переночевать здесь, в доме? На случай... Просто на всякий случай.
    — Хорошо, — сказал я. Она прикрыла глаза и открыла их снова. — Какой ужасный день! — Она помолчала. — Все какое-то, ненастоящее...
    — Может, вам налить бренди?
    — Нет. Попросите Даусона принести вам поесть. Скажите ему, что вы ночуете в «бамбуковой» комнате.
    Она посмотрела на меня невыразительным взглядом, слишком уставшая, чтобы испытывать какие-то эмоции.
    — Мой муж хочет с вами поговорить утром.
    — Только пораньше! — сказал я. — Мне же надо быть в Ньюбери к первой скачке.
    — Господи! Я совсем забыла! — Ее глаза слегка ожили. — Я даже не спросила, как выступил Котопакси.
    — Третьим пришел. Хорошо скакал.
    — Как давно это было!
    — На кассете посмотрите.
    Принцесса, как и многие владельцы лошадей, приобретала кассеты с записями скачек, чтобы вновь и вновь любоваться триумфами своих любимцев.
    — Да, это будет замечательно.
    Она сказала «спокойной ночи» так, словно это не ей полчаса назад приставляли дуло к виску, и уплыла наверх, прямая, как статуэтка.
    «Замечательная женщина!» — не в первый раз подумал я и спустился в цокольный этаж, чтобы найти Даусона. Он сидел без пиджака перед телевизором, попивая пиво. Дворецкий был несколько пристыжен тем, что незваным гостям удалось взять его владения приступом, и потому не стал возражать, когда я изъявил желание вместе с ним проверить надежность запоров. Ставни на окнах, входная дверь, дверь черного хода, дверь в цокольный этаж — все было заперто. Даусон сказал, что в десять придет Джон Гренди, санитар. Он уложит месье в постель, переночует в соседней комнате, а утром поможет ему принять ванну, побриться и одеться. Потом постирает белье месье и в одиннадцать уйдет.
    Еще Даусон сказал, что в доме живут только он и его жена (личная горничная принцессы). Остальная прислуга — приходящая. Принц Литси, который живет в комнатах для гостей на первом этаже, и мисс де Бреску, чья комната рядом с апартаментами принцессы, сейчас в отъезде — впрочем, это я и сам знал.
    Когда я сказал про «бамбуковую» комнату, Даусон изумленно вскинул брови; и, когда он отвез меня на лифте на третий этаж, я понял почему. Великолепная, отделанная голубым и кремовым с золотом комната была достойна самых благородных гостей. «Бамбуковой» она называлась потому, что занавески в ней были расписаны побегами бамбука, и она была обставлена светлой чиппендейловской мебелью в китайском стиле. Там стояла широкая двуспальная кровать, гардероб, имелась ванная, богатый бар и хороший телевизор, спрятанный за опускающейся дверцей.
    Даусон оставил меня там, и я воспользовался возможностью позвонить Уайкему — я звонил ему каждый вечер, — чтобы рассказать, как скакали его лошади. Уайкем сказал, что Котопакси он доволен. Но понимаю ли я, что сделал с Каскадом? Дасти доложил ему обо всем, что было на скачках, включая и то, как Мейнард Аллардек осматривал коня после финиша. Дасти был вне себя.
    — Как Каскад? — спросил я. — Мы его взвесили. Он потерял тридцать фунтов! Головы поднять не может! Ты нечасто возвращаешь мне лошадей в таком состоянии.
    — Извините, — сказал я.
    — Победы бывают разные! — раздраженно сказал он. — Теперь на Челтенхеме ему ничего не светит.
    — Извините, — с раскаянием повторил я. До Челтенхема было две с половиной недели. Разумеется, это было главное состязание года по скачкам с препятствиями. Престижные скачки, крупные призы... Конечно, Уайкем прежде всего хотел победить в них — как и я, как и любой жокей. «Проиграю, подумал я. — И поделом мне: нечего вымещать злость на лошади». Но Уайкема мне было искренне жаль.
    — Смотри не вздумай сотворить такого завтра с Каргули! — сурово сказал Уайкем.
    Я вздохнул. Каргули уже несколько лет как не было в живых. Уайкем иногда до такой степени путался в именах, что я не мог понять, о какой лошади он говорит.
    — Вы имеете в виду Кинли? — уточнил я. — Чего? Ну да, конечно, а я что говорю? Будь с ним осторожен, Кит!
    Ну, по крайней мере он знает, с кем разговаривает. По телефону он временами называл меня именем жокея, который ездил на его лошадях десять лет назад. Я заверил его, что с Кинли все будет в порядке.
    — Да, ну и, разумеется, выиграй скачку, — сказал он.
    — Ладно.
    Осторожность и победа не всегда сочетаются. Никто этого не знал лучше Каскада. Однако все горячо надеялись на то, что Кинли возьмет приз в Челтенхеме, а если он не одержит уверенной победы в Ньюбери, надежды поостынут.
    — Дасти говорит, принцесса не пришла на круг перед скачкой Котопакси и потом не выходила посмотреть на него. Он говорит, это потому, что она рассердилась из-за Каскада. — Старческий голос Уайкема был полон негодования. — Мы не можем позволить себе сердить принцессу!
    — Дасти ошибается, — сказал я. — Она не рассердилась. У нее просто были проблемы с... с одним посетителем в ее ложе. Она мне потом все объяснила и пригласила к себе, на Итон-сквер. Я отсюда и звоню.
    — О-о! — сказал он, смягчившись. — Ну, тогда ладно. Скачку с Кинли завтра будут показывать по телевизору! — предупредил он.
    — Я буду смотреть!
    — Замечательно!
    — Ну, пока. Спокойной ночи. Пол.
    — Спокойной ночи, Уайкем.
    Потом я неохотно позвонил к себе домой, но на автоответчике ничего важного не было. А тут пришел Даусон с заказанным мною ужином: куриный суп, холодная ветчина и банан.
    Позднее мы снова обошли дом и встретились с Джоном Гренди — шестидесятилетним вдовцом, — который направлялся в свою комнату. Гренди и Даусон оба заверили меня, что их ничуть не обеспокоит, если я несколько раз обойду дом среди ночи. Я действительно пару раз вставал и спускался вниз, но в доме стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Я беспокойно спал на полотняном белье под шелковым одеялом, в пижаме, предусмотрительно выделенной мне Даусоном, а утром меня пригласили к Ролану де Бреску.
    Он сидел один у себя в гостиной, одетый в костюм и белую рубашку с фуляровым галстуком. Черные ботинки начищены до блеска. Седые волосы аккуратно расчесаны. Невзирая на болезнь, невзирая на выходной.
    Его инвалидная коляска отличалась высокой спинкой. Я таких никогда не видел и всегда удивлялся почему: очень удобно откинуть голову, когда захочется подремать. В то утро он не спал, но голова его была откинута на спинку коляски.
    — Садитесь, пожалуйста, — любезно сказал он и проследил взглядом за тем, как я сажусь на то же место, где сидел накануне, — в темно-красное кожаное кресло. Он выглядел даже более болезненным, чем вчера, если это вообще было возможно. Под глазами набрякли мешки, а длинные руки, неподвижно лежавшие на мягких подлокотниках, казались какими-то прозрачными, словно кости были обтянуты не кожей, а бумагой.
    Мне стало почти стыдно за свою силу и здоровье, и я спросил, не нужно ли ему подать что-нибудь. Он отказался и чуть прищурился. Возможно, это была улыбка: он, видимо, привык к подобной реакции своих посетителей.
    — Я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли нам на помощь, сказал он. — За то, что вы помогли принцессе Касилии.
    В обычных обстоятельствах он никогда не называл ее «моя жена». И я, говоря о ней с ним, тоже всегда называл ее «принцесса Касилия». Его официальная манера речи была на удивление заразительна.
    — А кроме того, — продолжал он, едва я успел открыть рот, чтобы сказать «не за что», — за то, что вы дали мне время поразмыслить о том, что делать с Анри Нантерром. — Он облизнул сухие губы кончиком языка, тоже пересохшего. — Я всю ночь не спал... Я не могу рисковать тем, что принцессе Касилии или кому-то из наших близких могут причинить вред. Мне пора взять дело в свои руки. Назначить преемника... У меня нет детей, и вообще де Бреску осталось очень мало. Найти члена семьи, который займет мое место, будет не так-то просто.
    Казалось, сама мысль обо всех этих разговорах и решениях утомляла его.
    — Мне не хватает Луи, — неожиданно сказал он. — Я не могу работать без него. Мне пора на покой. Я должен был понять... когда умер Луи... что пора.
    Он, похоже, говорил не столько со мной, сколько с самим собой, чтобы разобраться в своих мыслях. Глаза его блуждали. Я издал неопределенный звук, не выражавший ничего, кроме сдержанного интереса. Однако я тоже был согласен с тем, что ему пора на покой. Казалось, де Бреску услышал мою мысль, потому что спокойно пояснил:
    — Моему деду было девяносто, а он все еще распоряжался компанией. Я тоже рассчитывал умереть, будучи во главе компании. Я ведь председатель...
    — Да, я понимаю. Его взгляд остановился на моем лице. — Принцесса Касилия сегодня поедет на скачки. Она надеется, что вы согласитесь поехать с ней, в ее машине. — Он помолчал. — Могу ли я просить вас... могу ли я надеяться, что вы в случае чего защитите ее?
    — Да, — ответил я как ни в чем не бывало. — Даже ценой собственной жизни.
    После событий вчерашнего вечера это даже не показалось театральным. И он, похоже, воспринял это как нормальный ответ. Только кивнул. Я подумал, что потом мне, наверно, будет ужасно стыдно за себя. Но ведь я действительно так думал, а правду не скроешь...
    Во всяком случае, это, похоже, было именно то, что он хотел услышать.
    Он снова пару раз медленно кивнул, как бы закрепляя договор, и я встал, чтобы уйти. И увидел «дипломат», торчащий из-под стула. Я поднял его и спросил у де Бреску, куда его положить.
    — Это не мой, — ответил де Бреску без особого интереса. — Должно быть, это Джеральд Грининг забыл. Он сегодня должен прийти.
    Мне внезапно вспомнилась скорбная фигура Валери, достающего бланк прошения из этого самого «дипломата». А когда он выходил из комнаты, в руках у него ничего не было. Когда я сказа об этом Ролану де Бреску, он попросил меня отнести «дипломат» вниз, в холл, чтобы, когда его владелец явится за ним, ему не пришлось подниматься наверх.
    Я унес «дипломат» с собой, но, не обладая щепетильностью и сдержанностью де Бреску, отправился не вниз, а в «бамбуковую» комнату.
    «Дипломат», неброский и удобный, черной кожи, оказался не заперт.
    Внутри не было ничего особо интересного: всего лишь какой-то бланк — похоже, дубликат того, который отказался подписывать Ролан де Бреску.
    Бланк был напечатан — плохо напечатан — на обычной желтоватой бумаге, в основном мелким курсивом и, разумеется, по-французски. И не скажешь, что эта бумажка стоит того шума, который из-за нее подняли! Насколько я мог разобрать, про оружие в ней ничего не говорилось, но в ней было много отточий, которые требовалось заполнить. В дубликате пустые места заполнены не были, хотя тот документ, который унес с собой Нантерр, видимо, был готов к подписи.
    Я сунул бланк в ящик тумбочки у кровати, а «дипломат» отнес вниз. По дороге я встретился с Джеральдом Гринингом. Мы поздоровались, заново ощутив напряжение предыдущей ночи. Грининг сказал, что не только составил свою «дамбу» заново, но и напечатал документ на машинке и поставил все нужные печати. Не буду ли я так любезен снова расписаться в качестве свидетеля? Мы вернулись к Ролану де Бреску, заново расписались в документе, и я опять заметил, что надо бы сообщить об этом Даниэль и принцу Литси. Я не мог не думать о них. Сейчас они, наверно, слушают про шедевры Леонардо... Ах, черт побери!
    — Да-да, — ответил Грининг. — Я так понимаю, что они возвращаются завтра вечером? Вот тогда и сообщите им.
    — Да, наверно...
    — А теперь, — сказал Грининг, — надо сообщить полиции последние новости.
    Он сел к телефону, дозвонился до вчерашнего высокого чина и еще выше, в отдел уголовного розыска. Он признался, что не знает, где теперь Нантерр.
    — Как только он появится, мы вам немедленно позвоним! — пообещал он. Я спросил себя, насколько «немедленно» он сможет об этом сообщить, если на этот раз Нантерр появится с заряженным пистолетом.
    Однако Ролан де Бреску выразил ему свое одобрение, и я оставил их обсуждать вопрос, как найти де Бреску преемника. Я собрался и вышел в холл, чтобы подождать принцессу. Вскоре она спустилась, чтобы ехать на скачки.
    Даусон нависал над ней. Томас, которому рассказали о вчерашних событиях по телефону, уже подгонял машину к подъезду. На принцессе на этот раз были не соболя, а пальто кремового цвета, в ушах — тяжелые золотые серьги, и шапки на ней тоже не было. Она выглядела абсолютно спокойной, но от меня все же не укрылся опасливый взгляд, каким она окинула улицу, сойдя с крыльца на тротуар.
    — Главное, — заметила она самым светским тоном, когда мы сели в машину и Томас запер все четыре двери, — это не позволять, чтобы опасность отвлекала тебя от удовольствий.
    — Хм... — уклончиво ответил я.
    — Вот ведь вас, Кит, она не отвлекает?
    — Ну, для меня-то это не просто удовольствие. Я этим живу.
    — Ну, значит, не позволять, чтобы опасность отвлекала тебя от исполнения твоего долга... — Принцесса вздохнула. — Вам не кажется, что это звучит чересчур уж напыщенно? По-моему, исполнение долга часто и есть удовольствие. Как вы думаете?
    Я подумал и решил, что она, пожалуй, права. Она по-своему была неплохим психологом...
    — Расскажите мне про Котопакси! — потребовала она и стала внимательно слушать, время от времени задавая вопросы. Потом мы поговорили про Кинли, ее блестящего молодого скакуна, а потом про другого ее коня, который должен был участвовать в сегодняшних скачках, — Хиллсборо. И только подъезжая к Ньюбери, я спросил ее, не стоит ли Томасу сопровождать ее на ипподроме и оставаться при ней весь день.
    — Томас? — удивилась она. — Но он же не любит скачек! Ему там скучно. Правда, Томас?
    — Обычно да, мадам, — ответил он.
    — Томас большой и сильный, — ответил я, хотя это и без того было очевидно. — А месье де Бреску просил меня проследить, чтобы с вами на скачках ничего не случилось.
    — О-о... — обескураженно протянула она. — А что... что вы сказали Томасу?
    — Чтобы я следят за французишкой с ястребиным носом и не давал ему задевать вас, мадам, — ответил Томас.
    Она успокоилась и улыбнулась. По-моему, она была рада этому. Не знаю, было ли ей известно о том, что Джон Гренди пожертвовал своим субботним отдыхом и остался при Ролане де Бреску, заучив на всякий случай номер телефона местного полицейского участка.
    — Они уже знают, что здесь что-то может случиться, — сказал я ему.
    — Если вы им позвоните, они сразу приедут.
    Джон Гренди, еще очень крепкий для своих лет, ответил только, что ему не раз приходилось иметь дело с буйными алкоголиками и что в случае чего он управится. Даусон, жена которого ушла в гости к сестре, клялся и божился, что никого чужого не впустит. Мне лично казалось маловероятным, чтобы Нантерр еще раз попытался силой прорваться в дом, и все же глупо было бы держать двери нараспашку.
    Томас со своими шестью футами тремя дюймами роста вполне мог сойти за телохранителя. Он весь день ходил за принцессой по пятам, она же как будто и не замечала своей тени. Она не захотела отменить свой ленч, на который было приглашено пятеро ее знакомых, и по моему совету попросила их оставаться при ней, что бы ни произошло, и не уходить, разве что она сама их попросит.
    Перед первой из ее двух скачек двое из них вышли в паддок вместе с ней, а позади них возвышался Томас. Все трое представляли собой достаточно надежный щит. Садясь на Хиллсборо и выезжая на дорожку, я с беспокойством подумал, что более вероятная мишень скорее всего не де Бреску, а именно принцесса: ее муж никогда не откажется от своей чести ради того, чтобы спасти свою жизнь, но ради спасения похищенной жены... вполне возможно.
    Он, конечно, может потом отказаться от документа, подписанного под давлением. Он может отказаться, может устроить скандал, может заявить, что не поддерживает этой инициативы... Тогда производство оружия будет предотвращено. Но это нанесет ущерб его здоровью, и его имя сделается притчей во языцех. «Во всяком случае, — подумал я, — всегда лучше предотвратить беду, чем потом ликвидировать последствия». Интересно, чего я еще не предусмотрел?
    Хиллсборо был как неживой. Я еще до старта понял, что сегодня от него толку не добьешься. Я не чувствовал сигналов, какие всегда подает лошадь, когда она готова к скачке. После старта я попытался его разгорячить, но он еле тащился, словно машина, которую забыли заправить.
    Он хорошо взял большинство препятствий, но терял время на том, что после препятствий не набирал скорость так быстро, как следовало бы, а на финишной прямой пропустил вперед еще двух лошадей и пришел восьмым из двенадцати.
    Ну что ж, ничего не поделаешь: всех скачек не выиграешь. Однако когда после скачки ко мне явился служащий ипподрома и сказал, что меня немедленно хотят видеть распорядители, я ощутил раздражение и последовал за ним в комнату распорядителей скорее с вызовом, чем с раскаянием. За столом, как я и ожидал, восседал Мейнард Аллардек вместе с двумя другими смотрителями. Мейнард выглядел беспристрастным и рассудительным, что твой святой. Распорядители сказали мне, что хотели бы знать, почему такой замечательный конь, как Хиллсборо, показал такой плохой результат. Они сказали, имеется мнение, что я недостаточно заставил лошадь выложиться и не стремился победить, и потребовали у меня объяснений.
    «Мнение» почти наверняка принадлежало Мейнарду, но говорил не он.
    Разговор начал человек, которого я уважал.
    — Мистер Филдинг, объясните, почему Хиллсборо пришел восьмым?
    В свое время он сам был жокеем-любителем, поэтому я ему сказал прямо, что мой конь был не в форме и не в настроении. Он еще до старта шел кое-как, а во время скачки я пару раз вообще подумывал сойти с дистанции.
    Распорядитель покосился на Аллардека и спросил:
    — А почему вы не воспользовались хлыстом после последнего препятствия?
    Мне тут же вспомнилась поговорка «погонять павшую лошадь», но я сказал только:
    — Я подавал ему команды прибавить скорость, но он просто не мог. От хлыста толку было бы мало.
    — Вы, похоже, слишком берегли коня, — заметил он, но без особой иронии или агрессивности. — Как вы это объясните?
    «Слишком беречь коня» — это эвфемизм, означающий, что жокей не старался выиграть или, хуже того, старался не выиграть. Это тоже пахнет лишением лицензии. Я ответил с некоторым нажимом:
    — Лошади принцессы Касилии и мистера Харлоу всегда выкладываются как могут. Хиллсборо делал все, что мог, просто он действительно был не в форме.
    В глазах распорядителя вспыхнула легкая улыбка. Он, как и все люди, имеющие отношение к скачкам, прекрасно знал, как обстоят дела между Филдингами и Аллардеками. Распорядителям в течение полувека приходилось разбирать пламенные обвинения отца Мейнарда в адрес моего деда и моего деда в адрес отца Мейнарда. Оба они были тренерами лошадей для гладких скачек в Ньюмаркете. Новым в этой старой вражде было лишь то, что теперь сила была на стороне Аллардека. Это, несомненно, очень забавляло всех — кроме меня.
    — Ваши объяснения приняты к сведению, — сухо сообщил распорядитель и сказал мне, что я могу идти. Я вышел, так и не взглянув в лицо Мейнарду.
    Вот уже дважды за эти два дня мне удалось вырваться из его когтей, и мне не хотелось, чтобы он думал, будто я над ним насмехаюсь. Я почти бегом вернулся в раздевалку и едва успел сменить цвета принцессы на цвета другого владельца и взвеситься. В паддок перед началом следующей скачки я все равно опоздал (а за это тоже можно лишиться лицензии).
    Я поспешно подбежал к маленькой группке с конем без жокея и увидел в каких-то тридцати футах от нее Анри Нантерра.

Глава 5

    Это, конечно, было неприятно, но мне пришлось отложить мысли о нем и отвечать на вопросы, которыми забрасывала меня чета тучных и исполненных энтузиазма супругов, чьи мечты я должен был оправдать в ближайшие десять минут. К тому же я надеялся, что принцесса на трибунах и под надежной охраной.
    Мечта — кобылу действительно звали Мечта — не раз брала призы в гладких скачках, но в скачках с препятствиями участвовала впервые. Она оказалась очень резвой, что да, то да; но прыгать не умела совершенно. За первые три препятствия она угрожающе цеплялась копытами, а в четвертое угодила ногой. Тут мы и расстались. Перепуганная Мечта ускакала, а я поднялся с травы, не особо пострадав, и принялся терпеливо ждать, когда меня подберет машина. Жокею приходится падать на каждый десятый-одиннадцатый раз, и в большинстве случаев отделываешься парой синяков. Травмы посерьезнее случаются раза два в год, и всегда неожиданно. Я прошел врачебный осмотр — это обязательно положено после падения, — и, переодеваясь к следующей скачке, заговорил с жокеем, который стоял вместе с Нантерром, — Джейми Фингаллом, давнишним моим коллегой.
    — Тот француз с крючковатым носом? Ну да, хозяин его представил, но я как-то не обратил внимания. Он, кажется, держит лошадей во Франции, что-то в этом духе.
    — Хм... Он разговаривал с твоим хозяином или с владельцами?
    — С владельцами, но хозяин, похоже, пытался уговорить французика, чтобы он прислал одну из своих лошадей сюда.
    — Ну, спасибо.
    — Заходите еще!
    Хозяин Джейми Фингалла, Бэзил Клаттер, держал конюшню в Ламборне, в миле от моего дома, но у меня не было времени разыскивать его перед следующей скачкой — трехмильным стипль-чезом. А после этого мне снова пришлось переодеваться и разыскивать в паддоке принцессу. Кинли уже ждал меня.
    Принцессу, как и прежде, хорошо охраняли. Она, похоже, была этим довольна. Я не знал, стоит ли тревожить ее вестями о Нантерре. В конце концов я сказал только Томасу:
    — Французишка здесь. Не отходи от нее.
    Он жестом показал, что все понял, и принял решительный вид. А решительный вид Томаса способен устрашить даже дикого гунна Аттилу.
    Кинли вознаградил меня за все сегодняшние неприятности, вознеся мою душу из бездны к головокружительным высотам.
    Связь между нами, установившаяся почти мгновенно еще во время его первой скачки в прошлом ноябре, настолько окрепла за последующие три выступления, что теперь, к февралю, он, казалось, заранее знал, что я от него хочу, и я тоже заранее знал, что он собирается делать. Это было лучшее, что есть в скачках, — необъяснимый синтез на каком-то подсознательном уровне.
    Мы делили и радость быстроты, и восторг победы.
    Кинли брал препятствия в таком неудержимом порыве, что в первый раз я чуть не вылетел из седла. И хотя с тех пор я знал, что сейчас будет, привыкнуть к этому я так и не смог и каждый раз заново переживал это радостное изумление. На первом препятствии я, как всегда, ахнул, а приближаясь к финишу, успел прикинуть, что мы обошли всех корпусов на двадцать. К финишу мы подошли небрежным легким галопом. Я надеялся, что Уайкем, который сейчас смотрит телевизор, порадуется хорошему выступлению и простит мне Каскада.
    «Даже Мейнарду Аллардеку придраться не к чему!» — угрюмо подумал я, шагом возвращаясь туда, где расседлывают лошадей. И осознал, что Мейнарду, Кинли и Нантерру наконец-то удалось отвлечь меня от мыслей о Боттичелли, Джорджоне, Тициане и Рафаэле.
    Синие глаза принцессы сияли. Вид у нее был такой, словно пистолетов вообще не существует в природе. Я соскользнул на землю. Мы обменялись торжествующими улыбками, и я с трудом подавил желание обнять ее.
    — Он готов к Челтенхему! — сказала она, похлопав перчаткой черный бок коня. — Он не хуже Сэра Кена!
    Сэр Кен был звездой пятидесятых годов. Он выиграл три скачки Чемпионов и множество других престижных барьерных скачек. Владеть такой лошадью, как Сэр Кен, было пределом мечтаний для многих, и принцесса часто упоминала о нем.
    — Ну, до этого еще далеко! — сказал я, расстегивая подпруги. — Он еще так молод...
    — О да! — весело ответила принцесса. — Но...
    И тут она ахнула и осеклась. Я взглянул на нее и увидел, что глаза ее расширились от ужаса. Взгляд ее был направлен куда-то мне за спину. Я резко развернулся. У меня за спиной стоял Анри Нантерр и пристально смотрел на принцессу.
    Я загородил ее собой. Томас и знакомые принцессы стояли позади нее и больше думали о том, чтобы разгорячившийся Кинли не лягнул их, чем о том, чтобы охранять свою подопечную. В конце концов, что может случиться здесь, в толпе?
    Анри Нантерр мельком взглянул мне в лицо. Потом вздрогнул и уставился на меня, разинув рот от изумления. Тогда, в паддоке, Нантерр смотрел на меня, и я подумал, что он меня узнал. Но сейчас я понял, что для него я был всего лишь жокеем принцессы. Похоже, он был ошеломлен, признав во мне вчерашнего наглеца.
    — Вы... — сказал он — на этот раз его решительность ему изменила.
    — Вы...
    — Да, это я, — ответил я. — Что вам надо?
    Он встряхнулся, пришел в себя, прищурился и, глядя на принцессу, отчетливо произнес:
    — С жокеем тоже может произойти несчастный случай...
    — Как и с человеком, который носит с собой пистолет, — ответил я. — Вы за тем и явились, чтобы нам это сообщить? — Похоже было, что да, именно за этим он и явился. — Убирайтесь! — сказал я тем же тоном, что он мне накануне, в ложе. И, к моему полнейшему изумлению, он убрался.
    — Эй! — возбужденно окликнул меня Томас. — Это... это и был... он?
    — Он самый, — ответил я, забрасывая подпруги на седло. — Теперь вы знаете, как он выглядит.
    — Мадам! — с раскаянием воскликнул Томас. — Откуда же он взялся?
    — Я не видела, — ответила она слегка дрожащим голосом. — Просто взял и появился...
    — Этот малый скользкий, как угорь, — заметил один из знакомых принцессы. В Нантерре и впрямь было что-то скользкое.
    — Ну что ж, мои дорогие, — сказала принцесса с несколько деланным смехом, — пойдемте отпразднуем эту замечательную победу! Вы тоже приходите, Кит.
    — Хорошо, принцесса.
    Я взвесился и, поскольку эта скачка была для меня сегодня последней, переоделся в обычную одежду. Потом зашел в денники, где седлали лошадей, Джейми сказал мне, что Бэзил Клаттер там, готовит свою лошадь к последней скачке.
    Тренерам перед скачкой разговаривать некогда, но Бэзил все же неохотно ответил на пару вопросов, надевая груз, попону с номером и седло на спину своего беспокойного питомца.
    — Француз? Да, Нантерр. Владеет лошадьми во Франции. Тренирует их Вийон. Какой-то предприниматель. Где остановился? А я откуда знаю? Спросите у Роквилей, он с ними пришел. Роквили? Слушайте, мне некогда. Позвоните мне сегодня вечером, ладно?
    — Ладно, — со вздохом ответил я и оставил его вытирать губкой морду коня — лошадь должна появиться на публике чистенькой, как игрушечка. Бэзил Клатгер много работал и все время суетился. Он экономил на том, что сам выполнял работу, которую у нас делал Дасти: сам был за главного конюха при своих лошадях.
    Я поднялся в ложу принцессы, выпил чаю с лимоном, заново обсудил с ней и ее знакомыми великолепную победу Кинли. Когда настало время уходить, принцесса спросила:
    — Вы поедете со мной, не так ли? — словно я каждый день провожал ее домой, и я ответил:
    — Да, конечно, — словно это и в самом деле было так.
    Я забрал из своей машины, стоявшей на прежнем месте, сумку с вещами, которую возил на случай, если придется заночевать в гостях, и мы без особых приключений вернулись обратно на Итон-сквер. Я поднялся в «бамбуковую» комнату и позвонил Уайкему. Уайкем сказал, что вполне доволен Кинли, но что там с Хиллсборо? Дасти ему доложил, что конь пришел в самом хвосте и что распорядители вызвали меня «на ковер». Что это вдруг со мной такое, что я два дня подряд нарываюсь на неприятности?
    Я подумал, как хорошо было бы придушить Дасти, и пересказал Уайкему все, что говорил распорядителям.
    — Они приняли мои объяснения, — сказал я. — Просто одним из распорядителей был Мейнард Аллардек, а он вечно ко мне цепляется.
    — А, ну да, конечно! — Уайкем здорово повеселел и даже хихикнул. Букмекеры уже принимают ставки на то, как скоро ему удастся тебя выжить со скачек и удастся ли ему это вообще.
    — Как смешно! — сказал я. Мне совсем не было смешно. — Если я понадоблюсь, я опять на Итон-сквер.
    — Да? Ну, хорошо. Спокойной ночи, Кит.
    — Спокойной ночи, Уайкем.
    Потом я перезвонил Бэзилу Клаттеру. Тот дал мне номер Роквилей, и я позвонил им. Они как раз вернулись из Ньюбери. Бернар Роквиль сказал, что, к сожалению, не знает, где остановился Анри Нантерр. Да, он с ним знаком, но не очень хорошо. Он встречался с ним в Париже на скачках в Лонгшаме, и Нантерр возобновил знакомство здесь, в Ньюбери, пригласив его с женой выпить. А зачем он нужен мне?
    Я сказал, что надеюсь найти Нантерра, пока он еще в Англии. Бернар Роквиль еще раз выразил сожаление, что ничем не может мне помочь, и на том мы простились.
    «След оборвался», — покорно подумал я, вешая трубку. Может быть, полиции повезет больше. Хотя вряд ли полиция так уж горячо ринется искать человека, чтобы погрозить ему пальчиком за то, что он показал пистолет какой-то иностранной принцессе.
    Я спустился вниз, в гостиную, и за рюмкой бренди обсудил с принцессой сегодняшний провал Хиллсборо. Потом мы с нею и Роланом де Бреску пообедали втроем в столовой. Нам прислуживал Даусон. И за время обеда я подумал о флорентийском банкете там, на севере, не больше двадцати раз.
    Только после десяти, перед тем как пожелать мне спокойной ночи, принцесса заговорила о Нантерре.
    — Он сказал, что с жокеем тоже может произойти несчастный случай...
    — Да, конечно. Такое бывает нередко.
    — Он ведь не это имел в виду...
    — Возможно.
    — Если с вами из-за меня что-то случится, я себе этого никогда не прощу!
    — Именно на это он и рассчитывает. Но я готов рискнуть — так же, как и Томас.
    А про себя я подумал, что, если ее муж не сломался сразу, увидев, как ей приставили к виску пистолет, вряд ли он сдастся ради кого-то из нас.
    — С кем-то из тех, кто мне дорог или работает на меня... — повторила она и содрогнулась.
    — Ерунда. Ничего он не сделает! — ободряюще сказал я.
    Принцесса тихо ответила, что надеется на это, и ушла спать. Я снова обошел большой дом, проверяя замки и раздумывая, чего я еще не предусмотрел.
    Наутро оказалось, что кое-чего я действительно не предусмотрел.
    В семь часов, когда зажужжал внутренний телефон, я уже проснулся. Даусон сонным голосом попросил меня подойти к городскому телефону, потому что мне звонят. Я взял трубку и услышал голос Уайкема.
    Конюшня по воскресеньям просыпается рано, как и в другие дни. Я привык к ранним звонкам Уайкема — он всегда вставал в пять. Однако сегодня голос у него был такой встревоженный, каким я его еще никогда не слышал.
    Поначалу я принялся даже мучительно соображать, что такого я мог натворить во сне.
    — Ты... ты понял, что я с-сказал? — Он даже заикался от волнения.
    — Две! Д-две лошади п-принцес-сы! М-мертвые!
    — Две?! — Я резко выпрямился и похолодел. — Как? То есть... которые?
    — Они лежат мертвые у себя в денниках. Уже окоченели. Должно быть, прошло несколько часов... — Которые? — со страхом повторил я. На том конце провода ответили не сразу. Уайкем и в лучшие времена плохо помнил клички лошадей, и сейчас, должно быть, у него в голове прокручивался длинный список героев былых времен.
    — Те две, что участвовали в скачках в пятницу, — сказал он наконец.
    Я онемел.
    — Эй, ты слушаешь? — окликнул он.
    — Д-да... Вы имеете в виду... Каскад и Котопакси?
    «Нет, — подумал я, — этого не может быть. Это неправда. Только не Котопакси! И перед самым Большим национальным!»
    — Каскад, — сказал он. — И Котопакси.
    — О нет... Что с ними? — спросил я.
    — Я позвал ветеринара, — сказал Уайкем. — Из постели вытащил. Сам не знаю как. Это его работа. Но две! Я понимаю, одна могла сдохнуть. Бывает. Но чтобы две!.. Скажи принцессе, Кит.
    — Это ваша работа! — возразил я.
    — Нет-нет. Ты уж там... Расскажи ей. Лучше так, чем по телефону. Они ведь для нее все равно как дети.
    «Те, кто ей дорог...» Господи Иисусе!
    — А Кинли? — настойчиво спросил я.
    — Чего?
    — Кинли... ну, тот, что вчера пришел первым.
    — А, этот! Этот в порядке. Мы всех лошадей проверили, когда нашли тех двух. У них ведь денники рядом были, ты, наверно, помнишь... Скажи принцессе, Кит, ладно? Нам ведь их убрать надо. Пусть она решит, что делать с тушами. Хотя если они отравленные...
    — Вы думаете, их отравили? — спросил я.
    — Не знаю. Скажи ей, Кит! — Он с треском швырнул трубку, и я отошел от телефона, готовый взорваться от бессильного гнева.
    Убивать лошадей! Если бы Анри Нантерр сейчас был здесь, я затолкал бы его пластиковый пистолет ему в глотку! Каскад и Котопакси... Я ведь их знал много лет! Я оплакивал их, словно друзей.
    Даусон согласился попросить свою жену разбудить принцессу и сказать, что я должен сообщить ей печальные новости о ее лошадях и буду ждать ее в гостиной. Я оделся и спустился вниз. Принцесса, встревоженная, вскоре вышла.
    — Что случилось? — спросила она. — С кем?
    Когда я сказал, ее ужас сменился мрачными раздумьями.
    — Он не мог этого сделать! — воскликнула она. — Вы ведь не думаете, что...
    — Если это он, — сказал я, — то он об этом пожалеет.
    Она решила, что нам следует немедленно поехать на конюшню к Уайкему.
    Я пытался ее отговорить, но она настаивала на своем.
    — Нет-нет, я должна поехать. Бедный Уайкем! Он нуждается в поддержке и утешении. Мне будет не по себе, если я не поеду.
    Сама она нуждалась в утешении куда больше Уайкема... Но, как бы то ни было, в половине девятого мы были уже в дороге. Принцесса успела накрасить губы. Томас лишился выходного, но, казалось, не возражал. Я предложил повести машину сам, но мое предложение было с негодованием отвергнуто.
    Конюшня Уайкема, в часе езды от Лондона, была расположена рядом с небольшой деревенькой на склонах суссекских холмов. Это был большой комплекс строений, беспорядочно расширявшийся и достраивавшийся в течение целого столетия. Владельцам здесь очень нравилось, потому что конюшня представляла собой целый лабиринт маленьких двориков, по восемь-десять денников в каждом, с кустами остролиста в красных кадках. Для работников этот живописный лабиринт означал много лишней беготни и уйму потерянного времени.
    Лошади принцессы стояли в пяти двориках, вперемешку с другими. Уайкем, как и многие тренеры, предпочитал ставить лошадей одного владельца не всех вместе, а рядом с чужими. И Каскад с Котопакси были единственными принадлежавшими принцессе лошадьми, которые стояли во дворе, ближайшем к въезду.
    Мы остановились у дома Харлоу и пошли пешком к арке, ведущей в соседний дворик. Услышав, что мы приехали, Уайкем вышел нам навстречу.
    «Постарел он за эту неделю», — с беспокойством подумал я, глядя, как он шаловливо целует ручку принцессе. Он всегда делал вид, что флиртует с ней, сверкая глазами и демонстрируя остатки былого мощного обаяния. Но в это утро он был рассеян. Когда он снял шляпу, его седые волосы разметались на ветру. Худые старческие руки дрожали.
    — Дорогой мой Уайкем! — встревоженно воскликнула принцесса. — Вы же простудитесь!
    — Идемте в дом, — сказал он, направляясь в ту сторону. — Так оно лучше будет.
    Принцесса заколебалась.
    — А мои бедные лошадки еще здесь?
    Уайкем кивнул с несчастным видом.
    — У них там ветеринар.
    — Тогда я, пожалуй, пойду посмотреть на них, — просто сказала она и решительно направилась во двор. Мы с Уайкемом потащились следом, даже не пытаясь ее отговорить.
    Двери двух денников были открыты. Внутри горели слабые электрические лампочки, хотя снаружи было совсем светло. Все прочие денники были заперты.
    — Мы оставили других лошадей в денниках, — говорил Уайкем. — Они вроде бы не беспокоятся, потому что крови нет... лошади крови боятся, знаете ли...
    Принцесса слушала вполуха. Подходя к денникам, где на темно-коричневой торфяной подстилке лежали ее лошади, она замедлила шаг. Их тела выглядели бесформенными грудами.
    Когда лошади погибли, они были в ночных попонах, но то ли ветеринар, то ли Уайкем, то ли конюхи сняли их и положили к стене. Мы молча смотрели на темную блестящую шкуру Каскада, на гнедого, словно припорошенного снегом Котопакси...
    Робин Кертис, долговязый ветеринар с мальчишеской физиономией, иногда встречался с принцессой. Со мной он виделся гораздо чаще. На нем был зеленый комбинезон. Он кивнул нам и извинился, что не может пожать руку — ему сперва надо помыться.
    Принцесса ответила на приветствие и сразу довольно хладнокровно спросила:
    — Пожалуйста, скажите... как они умерли?
    Робин взглянул на Уайкема, на меня, и поскольку мы не возражали, посмотрел на принцессу и сказал ей прямо:
    — Их пристрелили, мэм. Они даже ничего и понять не успели. Их убил человек, мэм. Из пистолета.

Глава 6

    — Его плохо видно, мэм, потому что лошадь черная, но вот тут, прямо под челкой, есть пятно.
    Он выпрямился, вытер руки платком.
    — Сразу и не заметишь, — сказал он. — Особенно если не знать, что искать.
    Принцесса отвернулась. В глазах ее блеснули слезы, но лицо оставалось спокойным. Отошла к соседнему деннику и некоторое время постояла в дверях.
    Котопакси лежал крупом к двери, головой к кормушке, так что головы не было видно.
    — У него то же самое, — сказал Робин Кертис. — Под челкой, почти незаметно. Это был специалист, мэм. Они даже ничего не почувствовали.
    Она кивнула, сглотнула. Говорить она не могла. Оперлась одной рукой на руку Уайкема, а другой махнула в сторону выхода со двора — ворот, в которых виднелся дом Уайкема. Мы с Робином Кертисом смотрели им вслед. Робин сочувственно вздохнул.
    — Бедняжка! Терять любимых животных всегда тяжело.
    — Не забывайте, что их убили, — сказал я. — От этого еще тяжелее.
    — Да, их убили, это точно. Уайкем вызвал полицию, хотя я ему говорил, что необходимости в этом нет. Насчет убийства животных никаких особых законов не предусмотрено. Но лошади, как-никак, принадлежащий принцессе Касилии, так что он, видимо, решил, что полицию вызвать все-таки стоит. И еще он требует, чтобы трупы как можно быстрее убрали, но ведь неизвестно, как у них там со страховкой, а по-моему, в первую очередь надо было сообщить в страховую компанию... хотя, с другой стороны, сегодня воскресенье... — Он прервал поток бессвязной болтовни и сказал уже более внятно:
    — А знаете, в наше время такие раны уже нечасто увидишь.
    — В смысле? — спросил я.
    — Тот, кто их пристрелил, использовал не обычный пистолет, а с возвратным ударником. Такими теперь почти никто не пользуется.
    — Что за «возвратный ударник»?
    — Ну, возвратным он называется потому, что в отличии от пули не отделяется от ствола, а только вылетает — и возвращается обратно. Впрочем, наверно, это вы и сами знаете...
    — Да. В смысле, я знаю, что ударник возвращается в ствол. Я видел такую штуку вблизи, много лет назад. Так они устарели? Я не знал... А чем же вы пользуетесь теперь?
    Ветеринар был ошарашен.
    — Да вы что же, никогда не видели, как лошадей пристреливают? На ипподроме, когда лошадь ломает ногу...
    — Со мной такое случалось лишь дважды, — пояснил я. — И оба раза я снимал с лошади седло и уходил. — Я задумался, подыскивая объяснения. Понимаете, только что вы были соратниками, и ты даже по-своему его любил, а сейчас его убьют... Поэтому мне не хотелось на это смотреть. Вам это может показаться странным, я ведь вырос на конюшне, но мне ни разу не случалось видеть, как убивают лошадей. Я всегда смутно представлял себе, что оружие приставляют к голове сбоку, к виску, как когда убивают человека.
    — Ну, тогда вам стоит узнать об этом побольше, — сказал ветеринар, все еще удивленный. Мое невежество его немного смешило. — Вам-то уж точно стоит! Вот, посмотрите на голову Котопакси.
    Он пробрался к голове лошади, переступая через окоченевшие ноги. Глаза Котопакси были полуоткрыты и затянуты молочно-белой мутью. На Робина Кертиса это не произвело ни малейшего впечатления, но для меня такое зрелище было внове, и мне сделалось немного не по себе.
    — Мозг у лошади невелик, не больше кулака, — ; сказал ветеринар. Это, надеюсь, вам известно?
    — Известно.
    Он кивнул.
    — Большая часть лошадиного черепа пуста, сплошные пазухи. Мозг расположен между ушами, над шеей. Кость в этом месте очень прочная. Есть только одно место, где ударник наверняка пройдет насквозь.
    Он приподнял челку Котопакси и указал на место, где светлые шерстинки были чуть взлохмачены.
    — Надо мысленно провести линию от левого уха к правому глазу и от правого уха к левому глазу, и целиться в точку, где эти линии пересекутся.
    Видите? Ударник вошел в голову Котопакси точно в нужном месте. Это сделал не какой-нибудь растяпа-дилетант. Тот, кто за это взялся, знал, что делает.
    — Ну, — задумчиво сказал я, — теперь, когда вы мне объяснили, я и сам знаю, что нужно делать.
    — Да, но не забывайте, что важно не только найти место, но еще и правильно рассчитать угол выстрела. Надо целиться в то место, где спинной мозг соединяется с головным. Тогда смерть наступает мгновенно. Видите, даже ни пятнышка крови...
    — Ну да, — насмешливо заметил я, — а лошадь будет спокойно стоять и ждать, когда ее пристрелят?
    — Как ни странно, обычно так и бывает. Хотя мне говорили, что невысоким людям трудно приставить пистолет в нужном месте под нужным углом, даже если лошадь не сопротивляется.
    — Да, наверно, — сказал я. Я еще раз взглянул на тело, недавно бывшее вместилищем боевого духа. Я сидел на этом коне, слышал его мысли, ощущал текучую мощь его мускулов, радовался его победам, выезжал его еще жеребенком, восхищался его растущей силой... «Если лошадь подо мной снова сломает ногу, я опять отойду в сторону», — подумал я.
    Я выбрался на свежий воздух, и Робин Кертис последовал за мной, продолжая на ходу свою лекцию, как будто это само собой разумелось.
    — Помимо того, что трудно правильно рассчитать место и угол, у пистолетов такого типа есть еще один недостаток: несмотря на то что ударник возвращается в ствол мгновенно, лошадь падает не менее быстро, и твердые кости черепа могут погнуть ударник, так что через некоторое время пистолет приходит в негодность.
    — Значит, теперь вы пользуетесь чем-то другим?
    Он кивнул.
    — Пистолетом с обычными пулями. Если хотите, я вам его покажу. У меня в машине есть такой.
    Мы не торопясь вышли из конюшни. Машина ветеринара стояла недалеко от «роллс-ройса» принцессы. Ветеринар открыл багажник, достал оттуда кейс, запертый на замок. В кейсе лежал предмет, завернутый в мешковину. Ветеринар развернул его.
    Это оказался автоматический пистолет системы «люгер», отличавшийся от обычного оружия только формой ствола. Вместо длинного и узкого дула у него была большая выпуклая штуковина с косым овальным отверстием на конце.
    — Внутри этого ствола пуля раскручивается по спирали, — пояснил Робин.
    — А пули годятся любые?
    — Нет, конечно, нужно, чтобы калибр был соответствующий, но в принципе любые, и оружие тоже может быть любым. Это очень удобно. Такое дуло можно привинтить к любому пистолету, который есть под рукой. Понимаете, пуля вылетает из ствола с большой скоростью, но из-за того, что она движется по спирали, первое же препятствие ее останавливает. Поэтому когда вам нужно пристрелить лошадь, вы можете быть уверены, что пуля застрянет в голове.
    Ну, не всегда, но как правило. — Он жизнерадостно улыбнулся. — По крайней мере, не обязательно так точно целиться, потому что вращающаяся пуля причиняет значительно более обширные повреждения.
    Я задумчиво посмотрел на ветеринара.
    — А почему вы так уверены, что эти две лошади были убиты пистолетом с возвратным ударником, а не из такого пистолета, как у вас?
    — Ну, видите ли... От выстрела из обычного пистолета на шкуре обязательно остаются ожоги от пороховых газов. Кроме того, из носа и изо рта лошади течет кровь. Иногда не очень сильно, но кровь течет всегда, из-за обширных внутренних повреждений, понимаете?
    — Понимаю, — вздохнул я.
    Ветеринар принялся заворачивать свой пистолет.
    — Скажите, а на него нужно разрешение? — спросил я.
    — А то как же! И на пистолет с возвратным ударником тоже.
    «Таких пистолетов, наверно, тысячи, — подумал я. — У любого ветеринара. На любой бойне. У многих фермеров. У охотников. У людей, которые имеют дело с полицейскими лошадьми... Короче, до черта».
    — Наверно, существуют тысячи таких устаревших пистолетов. Лежат и ждут своего часа.
    — Ну, все они хранятся в надежных местах, — возразил ветеринар.
    — Да, но сегодня ночью кто-то достал один из них.
    — Да.
    — А вы не могли бы определить, когда их убили?
    Ветеринар убрал свой пистолет в кейс.
    — В первой половине ночи, — уверенно сказал он. — До полуночи или сразу после. Ночь, конечно, была холодная, но все равно лошади не успели бы так окоченеть, если бы это случилось ближе к утру. На это потребовалось несколько часов, а их нашли в полшестого. — Он усмехнулся. — Живодеры терпеть не могут забирать лошадей, которые уже окоченели. Их трудно перемещать. Вытащить их из денника и то будет нелегко.
    Ветеринар стянул с себя рабочий комбинезон и сунул его в багажник.
    — А ведь еще и вскрытие делать придется. Страховая компания наверняка этого потребует. — Он захлопнул багажник. — Ну, пошли в дом.
    — А их так и оставим? — Я указал в сторону денников.
    — Ну, им уже не холодно! — сказал ветеринар, но все же пошел и запер двери денников — «чтобы не оскорбить нежных чувств владельцев, которые вздумают заявиться сюда в воскресное утро повидать своих любимцев», как выразился Робин. Нежные чувства самого Робина, видимо, мирно скончались в первую же неделю ветеринарной практики. Впрочем, это не мешало ему успешно заботиться о питомцах Уайкема. Мы вошли в дом Уайкема, такой же древний и запутанный, как конюшня. Уайкем с принцессой сидели в гостиной, утешаясь чаем и воспоминаниями. Принцесса была так же сдержанна, как всегда. Уайкем чуть расслабился и пришел в себя, но по-прежнему выглядел озадаченным.
    Когда мы вошли, он немедленно встал, взял меня под руку и увлек на кухню, неловко оправдываясь тем, что хочет показать, где у него лежат чай и кофе, хотя это мне было известно уже десять лет.
    — Не понимаю, — сказал он, затворив за нами дверь. — Почему она не спрашивает, кто мог их убить? Я бы на ее месте в первую очередь захотел узнать именно это. А она даже и не заикнулась. Сидит себе и беседует о скачках как ни в чем не бывало. Почему она не хочет знать, кто их убил?
    — Хм-м... Потому что у нее есть основания подозревать одного человека.
    — Чего?! Кит... Господи, помилуй, кто же это?
    Я колебался. Уайкем выглядел таким старым и дряхлым... Старческое лицо изрезано глубокими морщинами, на дряблой коже отчетливо выступили пигментные пятна.
    — Пусть она вам сама расскажет, — сказал я. — Это связано с бизнесом ее мужа. Не думаю, что вам стоит искать предателей среди своих. Но раз принцесса вам не сказала, кого она подозревает, значит, она этого никому не скажет, пока не обсудит все с мужем. И, возможно, они вообще решат никому ничего не говорить. Они очень не хотят попасть в газеты.
    — Газеты все равно пронюхают, — озабоченно сказал Уайкем. — Как же, один из главных фаворитов Большого национального застрелен в деннике...
    Тут уж никуда не денешься.
    Я заварил свежего чаю себе и Робину. Мне тоже не хотелось думать о грядущих заботах. А придется.
    — Так или, иначе, — сказал я, — главная проблема не в том, кто это сделал. Главная проблема в том, чтобы уберечь остальных.
    — Кит! — Уайкем был потрясен. Ему это, видимо, не приходило в голову. — Ч-черт возьми, Кит... Ты... ты что? — Он снова начал заикаться. Эт-этого не может быть!
    — Ну-у... — протянул я. Мне было жаль Уайкема, но надо смотреть правде в глаза. — По-моему, им всем грозит та же участь. Всем лошадям принцессы. Не сегодня. Но, если принцесса с мужем примут одно решение, которое они вполне могут принять, все ее лошади окажутся в опасности. И, возможно, в первую очередь Кинли. Так что надо принять меры.
    — Но, Кит...
    — Наймите сторожей с собаками.
    — Это дорого...
    — Принцесса богата, — заметил я. — Попросите у нее денег. На худой конец, если она откажется, я сам заплачу.
    У Уайкема отвисла челюсть. Я объяснил:
    — Я уже и так потерял лучший шанс выиграть Большой национальный, который у меня когда-либо был. Лошади принцессы дороги мне немногим меньше, чем ей самой. И я не позволю какому-то ублюдку отстреливать их, как кроликов! Поэтому наймите сторожей и позаботьтесь о том, чтобы в конюшне все время кто-то был.
    — Ладно, — медленно произнес Уайкем. — Я об этом позабочусь... Если бы я знал, кто это сделал, я бы его убил своими руками.
    Это прозвучало очень странно: Уайкем сказал это без малейшего гнева, просто констатируя факт. Я говорил об этом под воздействием эмоций, а Уайкем явно считал это нормальным выходом из ситуации. Впрочем, люди часто говорят такие вещи, но мало кто действительно так поступает. К тому же по сравнению с коршуном-Нантерром старик был не сильнее мышонка.
    Уайкем рассказывал мне, что в юности он был настоящим Геркулесом могучим гигантом, исполненным радости жизни.
    — Радость жизни — это то, что есть во мне и есть в тебе, — говорил он не раз. — А без нее ничего не добьешься. Надо любить жизнь и борьбу а иначе никак.
    В молодости Уайкем был известным жокеем-любителем и сумел вскружить голову дочке одного тренера средней руки. С того дня, как Уайкем впервые переступил порог конюшни, лошади этого тренера начали выигрывать. С тех пор прошло пятьдесят лет. Жена Уайкема умерла, дочери давно стали бабушками, и все, что у него осталось, — это бесценное искусство пробуждать в лошадях радость жизни и волю к борьбе. Он думал и заботился только о своих лошадях.
    По вечерам он обходил все денники и разговаривал с каждым конем, как с человеком: хвалил, ободрял, увещевал — и никого не оставлял без внимания.
    Я ездил на его лошадях с девятнадцати лет. Он часто упоминал об этом с некоторым самодовольством.
    — Надо ставить на молодежь! — говаривал он владельцам. — Вся штука в том, чтобы разглядеть способных. Я-то это умею!
    И он всегда относился ко мне так же, как к своим подопечным: доверял, давал возможность проявить себя и получить удовлетворение от работы.
    Его лошади дважды выигрывали Большой национальный, когда я еще учился в школе. Котопакси мог бы быть третьим. Я только теперь понял, как Уайкем мечтал об этом. Да, гибель Котопакси всем нам принесла невыносимое разочарование.
    — Если бы в конюшне случился пожар, Котопакси я вывел бы первым, сказал Уайкем. На этот раз он не спутал кличку...
    Мы с принцессой уехали в Лондон, не дожидаясь прибытия полиции, страховых агентов или живодеров. «Все это так неприятно...»
    Я ожидал, что она, как обычно, будет говорить в основном о лошадях, но оказалось, что она думает об Уайкеме.
    — Тридцать пять лет назад — еще до вашего рождения, — когда я впервые попала на скачки, Уайкем был величественнейшей фигурой. Он действительно был таким, как рассказывает: настоящий Геркулес, могучий, удачливый, необыкновенно обаятельный... Женщины сходили по нему с ума, их мужья бесились... — Эти воспоминания вызвали у нее улыбку. — Вам, Кит, наверно, трудно себе это представить — вы не знали его в молодости, — но он был великолепен. Впрочем, он и сейчас великолепен. Когда он согласился тренировать моих лошадей, я сочла это за большую честь...
    Я с удивлением взглянул на ее спокойное лицо. В прошлом они с Уайкемом всегда появлялись на скачках вместе. Она советовалась с ним, дружески похлопывала его по руке... Я и не подозревал, как ей не хватает его теперь, когда он не выезжает на скачки, как она сожалеет о том, что такой титан постарел и одряхлел...
    Уайкем, ровесник моего деда (и отца Мейнарда Аллардека), в те времена, когда предложил мне работу, уже был живой легендой. Я был ошеломлен, но согласился. В двадцать лет я уже был опытным жокеем благодаря требованиям и ответственности, которые Уайкем взвалил на мои плечи. Он доверил мне лошадей стоимостью в сотни тысяч и успех и репутацию конюшни. Уайкем не делал скидок на возраст. Он с самого начала недвусмысленно сообщил мне, что в конечном счете все зависит от искусства жокея, его хладнокровия и здравомыслия, и если я не оправдаю возложенных на меня надежд, что ж, очень жаль, но придется со мной расстаться.
    Я был потрясен до глубины души и обеими руками ухватился за предложенное. Такой шанс выпадает человеку только раз в жизни. И я сумел им воспользоваться.
    Мысли принцессы развивались примерно в том же направлении.
    — Когда Пол Пек получил эту ужасную травму и решил уйти на пенсию, — сказала она, — мы в самый разгар сезона остались без жокея, а все известные жокеи были заняты. И Уайкем сказал мне и прочим владельцам, что в Ньюмаркете есть молодой человек по фамилии Филдинг, который год как закончил школу и теперь работает жокеем-любителем. — Принцесса улыбнулась. Мы, конечно, сомневались. Но Уайкем сказал, что мы можем поверить его чутью: он, Уайкем, никогда не ошибается. Да, от скромности он не умрет! Она помолчала, вспоминая. — Когда же это было, а?
    — В прошлом октябре исполнилось десять лет.
    Она вздохнула.
    — Как время летит...
    Да. И чем старше мы становимся, тем быстрее оно убегает. Жизнь больше не кажется бесконечной, как в юности. Года через четыре-пять мое тело уже не сможет так быстро исцеляться от последствий падений, и настанет время уходить из спорта. А я не был готов принять неизбежное. Я страстно любил свое дело и не хотел расставаться с ним. Я был уверен, что после этого любая другая жизнь покажется невыносимо тоскливой и пресной.
    Принцесса некоторое время молчала. Она думала о Каскаде и Котопакси.
    — Этот пистолет... Приспособление для безболезненного умерщвления животных... — осторожно сказала она. — Мне не хотелось спрашивать у Робина... Как он выглядит?
    — Робин говорит, такие пистолеты сейчас вышли из употребления, сказал я, — но я один раз видел такой. Мне показывал ветеринар моего деда.
    Очень тяжелый пистолет с необыкновенно толстым дулом. Ударник — металлический стержень, который ходит внутри ствола, когда спускают курок, вылетает и тут же втягивается в ствол, потому что он сидит на пружине. — Я поразмыслил. — Сам ударник немного толще карандаша и выходит наружу примерно дюйма на четыре.
    — Такой маленький? — удивилась принцесса. — А я почему-то думала, что он должен быть гораздо больше... И я до сих пор не знала, что это делается спереди...
    Она внезапно осеклась и некоторое время сосредоточенно созерцала пейзаж за окном. Она без разговоров согласилась на то, чтобы нанять сторожа с собакой, и приказала Уайкему не скупиться. Принцесса прекрасно понимала, что другим лошадям грозит то же самое.
    — А я так ждала Большого национального, — сказала она. — Так надеялась...
    — Знаю. Я тоже.
    — Ничего, вы все равно будете участвовать. На чьей-нибудь еще лошади.
    — Это не то.
    Она похлопала меня по руке — почти машинально.
    — Так бессмысленно! — горячо сказала она. — Так глупо! Муж никогда не станет торговать оружием ради того, чтобы спасти моих лошадей. Никогда!
    Я даже просить не стану. Бедные мои лошадки...
    Некоторое время она боролась со слезами. Несколько раз всхлипнула, сглотнула, но в конце концов ей удалось справиться с собой. Когда мы приехали на Итон-сквер, она пригласила меня в гостиную выпить стаканчик виски, «чтобы поднять настроение».
    Однако нам пришлось пересмотреть свои планы. Гостиная была не пуста.
    В креслах сидели двое, которые встали, когда вошла принцесса: принц Литси и Даниэль.
    — Дорогая тетушка! — сказал принц. Он поклонился принцессе, поцеловал ей руку, потом в обе щеки. — Доброе утро.
    — Доброе утро, — ответила принцесса слабым голосом и поцеловала Даниэль. — А я думала, что вы вернетесь только поздно вечером.
    — Погода была ужасная, — ответил принц, пожимая руку мне. — Дождь.
    Туман. Холодно. Вчера вечером мы решили, что с нас довольно, и утром, еще до завтрака, уехали.
    Я поцеловал Даниэль в шелковистую щеку. Мне хотелось большего. Она коротко взглянула мне в глаза и сказала, что Даусон сообщил им, что я сейчас живу в особняке. Мне было плевать на Даусона. Я не виделся с ней три недели. Однако при принцессе эмоции приходилось сдерживать. И я помимо своей воли вежливо поинтересовался, как ей понравились лекции. — Лекции были классные!
    Принцесса предложила нам троим выпить по рюмочке, пока она сходит наверх, к мужу.
    — Разлейте, пожалуйста, — сказала она племяннику. — А вы, Кит, расскажите им, пожалуйста, обо всем, что произошло, хорошо? Видите ли, мои дорогие... такие ужасные новости...
    Она сделала неопределенный жест и удалилась, по-прежнему прямая и стройная.
    — Кит? — обратился ко мне принц.
    — Сэр...
    Мы стояли лицом к лицу, как бы оценивая друг друга. Он был старше на десять лет и повидал куда больше моего. Принц Литси был крупным мужчиной, с большой головой, полными губами, решительным профилем и умными светлыми глазами. Светло-каштановые волосы, на лбу отчетливо начинающие редеть, крепкая шея, выступающая из кремовой рубашки с открытым воротом. Да, память меня не обманула. Он действительно смотрелся впечатляюще. В последний раз мы виделись где-то год назад.
    Ну, а принц видел перед собой человека с курчавыми каштановыми волосами, светло-карими глазами и очень худого — жокей не может себе позволить набирать лишний вес. Возможно, он видел перед собой чудака, у которого он, принц Литси, отбил невесту, соблазнив ее радостями духа, доступными лишь посвященным. Но, если так, надо отдать ему должное: на его лице не отражалось ни триумфа, ни насмешки.
    — Давайте выпьем, — сказала вдруг Даниэль. Она присела в кресло. Литси...
    Он еще несколько мгновений смотрел на меня, потом отошел к бару и занялся бутылками. Я подумал, что разговаривать нам с ним доводилось только на ипподромах, и все наши разговоры ограничивались светской болтовней. А на самом деле мы друг друга почти не знали.
    Литси, не спрашивая, налил Даниэль белого вина, а нам с ним — шотландского виски.
    — Устроит? — спросил он, протягивая мне стакан.
    — Да, сэр.
    — Зовите меня просто Литси, — беспечно разрешил он. — Все эти церемонии... Среди своих я их опускаю. С тетей Касилией все иначе, но ведь я-то никогда не видел былых времен. Монархии больше нет. Королем я никогда не стану. Я живу в современном мире. Так что давайте по имени. Идет?
    — Да, если вы так хотите, — сказал я.
    Он кивнул и пригубил виски.
    — Однако тетю Касилию вы зовете «принцессой», — заметил он.
    — Она сама об этом попросила.
    — Ну и ладно, — он махнул рукой, показывая, что пора сменить тему.
    — Расскажите же, что у нас стряслось.
    Я посмотрел на Даниэль. На ней были черные брюки, белая рубашка и голубой свитер. Губы, как обычно, накрашены розовой помадой, пушистые темные волосы перехвачены голубой косынкой. Все такое родное и до боли знакомое!
    Мне отчаянно хотелось обнять ее, прижать к себе, ощутить тепло ее тела...
    Но она сидела в кресле, и кресло было рассчитано на одного. Мы лишь пару раз мельком встретились глазами. Она сосредоточилась на своем бокале. «Я ее теряю! — подумал я. — Я этого не вынесу...»
    — Кит! — окликнул меня принц, садясь в кресло. Я глубоко вздохнул, перевел взгляд на принца, тоже сел и принялся рассказывать обо всем по порядку, начиная с того, как Анри Нантерр ввалился в дом в пятницу вечером, и кончая убитыми лошадьми, которых нашли сегодня утром.
    Литси слушал меня с нарастающим беспокойством, Даниэль — с неприкрытым негодованием.
    — Ужас какой! — сказала она. — Бедная тетя Касилия!
    Она нахмурилась.
    — Нет, конечно, поддаваться угрозам — это плохо, но что дядя Ролан имеет против оружия? Все его делают, и ничего...
    — Во Франции, — объяснил Литси, — человек, обладающий положением Ролана, никогда не станет торговать оружием. Это не пользуется уважением.
    — Но он же не во Франции живет! — возразила Даниэль.
    — Он живет в своем собственном мире, — сказал Литси. Он взглянул на меня. — Вот вы. Кит, понимаете, почему он не может торговать оружием?
    — Понимаю, — ответил я.
    Литси кивнул. Даниэль посмотрела на меня, на него и вздохнула.
    — Видимо, это европейское мышление. В Америке торговля оружием не считается чем-то зазорным.
    Я подумал, что, возможно, и в Америке на это смотрят куда более косо, чем она думает. Судя по выражению лица Литси, он думал так же.
    — Скажите, а четыреста семейств потомков первопоселенцев позволят себе торговать оружием? — спросил он. Но, если Литси ожидал отрицательного ответа, он ошибся.
    — Наверно, да, — сказала Даниэль. — В смысле, а что такого?
    — Ну, как бы то ни было, а для Ролана это невозможно, — заключил Литси.
    Конец дискуссии положил громкий женский голос, раздавшийся на лестнице. Голос приближался.
    — А где все? Тут, что ли? — и в дверях гостиной показалась решительная дама. — Даусон говорит, что «бамбуковая» комната занята. Чушь какая! В «бамбуковой» комнате всегда живу я! Я сказала Даусону, чтобы он убрал оттуда вещи того, кто ее занял.
    Даусон бросил на меня беспомощный взгляд из-за плеча дамы и отправился наверх, неся в руке чемодан.
    — Ну вот, — сказало видение в дверях. — А теперь сделайте мне кто-нибудь «Кровавую Мэри». Этот чертов самолет опоздал на два часа!
    Мы встали, приветствуя новоприбывшую даму.
    — Господи! — еле слышно простонала Даниэль. — Тетя Беатрис!

Глава 7

    — Даниэль! — воскликнула Беатрис, вскинув брови. — Что ты здесь делаешь?
    — Я работаю в Англии, — Даниэль подошла к тетушке и вежливо чмокнула ее в щеку, — с прошлой осени.
    — А мне не сказали! Мне никогда ничего не говорят!
    На ней был шерстяной вязаный костюм — пальто Даусон унес наверх вместе с чемоданом, — и на груди сверкал тяжелый медальон на золотой цепочке. На пальцах у нее красовалась целая выставка золотых колец, каждое не меньше чем в унцию весом. Сумочка из натуральной крокодиловой кожи. Короче, тетя Беатрис была богата и не скрывала этого.
    Она явно собиралась поинтересоваться, кто такие мы с Литси, когда вошла принцесса. Я понял, что она спустилась вниз с рекордной скоростью.
    — Беатрис! — воскликнула она, приближаясь к той с распростертыми объятиями. — Какой приятный сюрприз!
    Она пожала Беатрис руки и поцеловала ее в обе щеки. Но глаза у нее были ледяными. Сюрприз явно был неприятный.
    — Сюрприз? — удивилась Беатрис, отступив назад. — Я звонила в пятницу и говорила с твоей секретаршей. Я сказала ей, чтобы она непременно тебе передала, она обещала оставить записку...
    — О-о! — принцесса наконец поняла, в чем дело. — Значит, записка внизу, в кабинете. Я, наверно, ее не заметила. У нас... мы были очень заняты.
    — Касилия, насчет «бамбуковой» комнаты... — решительно начала Беатрис, но принцесса ловко перебила ее:
    — Вы знакомы с моим племянником, Литси? — сказала она самым светским тоном. — Литси, это сестра Ролана, Беатрис де Бреску Бэнт. Вы к нам прямо с Палм-Бич, Беатрис? Майами так далеко...
    — Касилия, — снова начала Беатрис, пожимая руку Литси, — бамбу...
    — А это жених Даниэль, Крисмас Филдинг, — продолжала принцесса как ни в чем не бывало. — Вы с ним, кажется, тоже незнакомы? А теперь, дорогая Беатрис, вам, наверно, томатного сока с водкой?
    — Касилия! — упрямо повторила Беатрис. — В «бамбуковой» комнате всегда живу я!
    Я уже открыл было рот, чтобы вежливо сказать, что я могу и переехать, но напоролся на стальной взгляд принцессы и промолчал, сделав каменное лицо. Мне становилось все интереснее.
    — Беатрис, миссис Даусон распаковывает ваши вещи в «розовой» комнате, — твердо сказала принцесса. — Вам там будет очень уютно.
    Беатрис была в ярости, но поделать ничего не могла: ее ловко обошли.
    Она позволила радушному Литси смешать ей «Кровавую Мэри», снабдив его точными инструкциями относительно того, как именно следует взболтать томатный сок, сколько портить вустерширского соуса, сколько лимонного сока, сколько положить льда. Принцесса невозмутимо смотрела на все это с туманно-доброжелательным видом. Даниэль с трудом сдерживала смех.
    — А теперь объясните, — сказала Беатрис, когда ей наконец приготовили напиток, соответствующий ее тонкому вкусу, — что это там Ролан дурит?
    Почему он не хочет расширять бизнес?
    На несколько секунд принцесса застыла. Потом с достоинством опустилась в кресло, скрестив руки и ноги. Она старательно сдерживалась, хотя это явно давалось ей с трудом. Беатрис повторила свой вопрос. Я подумал, что эта дамочка из тех, кто никогда не сдается. Литси любезно подвинул ей кресло, усадил, подложил подушки — короче, дал принцессе время собраться с мыслями. Сам Литси сел в третье кресло, предупредительно подавшись в сторону Беатрис. Мы с Даниэль уселись на диван. Но между нами по-прежнему была целая миля ситца в цветочек.
    — Ролан ведет себя как последний тупица! Я приехала сказать ему, что я возмущена. Он должен немедленно согласиться! Надо следовать веяниям времени. Сейчас нужно осваивать новые рынки.
    Принцесса взглянула на меня. Я кивнул. То же самое говорил в пятницу Анри Нантерр. Почти теми же словами.
    — А откуда вы знаете о деловых предложениях, которые делают моему мужу? — спросила принцесса.
    — Разумеется, от этого энергичного молодого человека, сына Луи Нантерра. Он специально приехал повидаться со мной и обо всем рассказал. Он просил меня убедить Ролана вернуться в двадцатый век, если уж он не может жить в двадцать первом. И я решила приехать сюда и лично настоять на этом.
    — А вам известно, что он собирается производить оружие на экспорт?
    — спросил я.
    — Конечно! — сказала она. — Но ведь это только пластиковые детали.
    Ролан старомоден. У меня в Палм-Бич есть хорошая подруга, так предприятие ее мужа делает ракеты для министерства обороны. А какая разница? — Она помолчала. — И вообще, а вам какое дело?
    Она перевела взгляд на Даниэль и только тогда вспомнила.
    — Ах да, вы помолвлены с Даниэль... Тогда, пожалуй, это вас действительно касается. А я и не знала, что Даниэль помолвлена. Мне никогда ничего не говорят.
    «Пожалуй, Анри Нантерр сказал ей даже слишком много», — подумал я.
    — Беатрис, — сказала принцесса, — вам, наверно, хочется умыться с дороги... Даусон готовит второй завтрак. Правда, мы не знали, что в доме будет так много гостей...
    — Я хочу поговорить с Роланом! — упрямо сказала Беатрис.
    — Хорошо. Но потом. Сейчас он отдыхает.
    Принцесса встала. Мы тоже поднялись. Как будто тетушке Беатрис можно было помешать подняться наверх с помощью одних только хороших манер. И, что самое интересное, тетушка действительно сдалась. Она поставила на стол недопитый коктейль и отправилась умываться, по дороге ворча, что надеется, что ее не позже завтрашнего дня вселят в «бамбуковую» комнату".
    — От нее не отвяжешься, — сказала Даниэль, когда голос тети Беатрис затих в отдалении. — Она всегда добивается того, чего хочет. А потом, в «бамбуковой» комнате ведь все равно сейчас никто не живет. Как странно, что тетя Касилия ей отказала...
    — Вчера и позавчера там ночевал я, — объяснил я.
    — В самом деле? — удивился Литси. — Надо же, как вас устроили!
    Лучше, чем принца!
    — Это нечестно! — сказала ему Даниэль. — Вы ведь сами говорили, что предпочитаете жить внизу, чтобы никого не беспокоить.
    Литси ласково посмотрел на нее.
    — Так оно и есть. Я просто хотел сказать, что тетя Касилия, видимо, очень ценит вашего жениха.
    — Да, очень, — сказала Даниэль, неловко взглянув на меня.
    Мы все снова сели. Но Даниэль не подвинулась ко мне.
    — Зачем Анри Нантерр натравил на Ролана вашу тетю Беатрис? — спросил Литси. — Она ведь все равно не сумеет заставить его изменить решение.
    — Она живет на деньги де Бреску, — неожиданно ответила Даниэль. Мои родители тоже, с тех пор как моего блудного батюшку приняли обратно в лоно семьи. Дядя Ролан выделил крупные суммы всем членам семьи из доходов со своих земель. Но тетушка всегда, сколько я ее знаю, жаловалась, что он мог бы давать ей больше.
    — Сколько вы ее знаете? — переспросил Литси. — А разве вы с ней не с детства знакомы?
    Даниэль покачала головой.
    — Она недолюбливала папу. Он уехал из дому при очень неприятных обстоятельствах, хотя, при каких именно, он мне никогда не рассказывал. Когда я спрашиваю, он только смеется. Но, должно быть, дело действительно было серьезное. Мама говорит, что ему приходилось выбирать между тюрьмой и изгнанием, и он предпочел уехать в Калифорнию. Мы с ней появились значительно позже. Во всяком случае, лет восемь тому назад на нас неожиданно свалилась тетя Беатрис: решила посмотреть, что стало с ее опальным братцем. И с тех пор я ее несколько раз видела. Она когда-то давным-давно вышла замуж за американского бизнесмена и, когда он умер, решила разыскать папу. Ей на это понадобилось два года: США — страна большая, но тетушка считает настойчивость главной добродетелью. Она живет в Палм-Бич, в чудном доме в испанском стиле — я однажды проводила там весенние каникулы, — то и дело ездит в Нью-Йорк, а каждое лето приезжает в Европу, чтобы провести некоторое время в "нашем chateau[1]", как она его называет.
    Литси кивнул.
    — Тетя Касилия иногда приезжала ко мне в Париж, если ее золовка задерживалась в замке чересчур надолго. Тетя Касилия и Ролан ездят в замок каждое лето в июле — августе, месяца на полтора, подышать деревенским воздухом и исполнить долг землевладельцев, — пояснил он без всякой необходимости. — Вы не знали?
    — Они иногда упоминают об этом, — сказал я.
    — А как выглядит этот замок? — поинтересовалась Даниэль.
    — Не как в диснеевских мультфильмах, — улыбнулся Литси. — Он больше похож на большой загородный дом эпохи короля Георга. Светлые каменные стены, ставни на всех окнах. Шато де Бреску, к югу от Бордо... Соседний поселок почти целиком выстроен на землях Ролана, и Ролан считает долгом чести заботиться о его благополучии. На самом деле он и без своей строительной компании мог бы основать малые Олимпийские игры на те деньги, что получает в качестве ренты. А его земли управляются не хуже, чем его компания: у него очень опытные и добросовестные служащие.
    — Короче, торговать оружием он не станет, — заключил я.
    Даниэль вздохнула.
    — Понимаю. Со всеми этими аристократическими понятиями о чести, он и подумать о таком не может.
    — Что меня удивляет, — сказал я, — так это то, что Беатрис относится к этому так спокойно. Я-то думал, что она должна разделять чувства своего брата...
    — Держу пари, — предположила Даниэль, — что Анри Нантерр пообещал ей миллион долларов, если она заставит дядю Ролана передумать.
    — Ну, в таком случае, твой дядя может предложить ей вдвое больше за то, чтобы она вернулась в Палм-Бич и не лезла не в свое дело, — вкрадчиво заметил я. Даниэль была шокирована.
    — Но это же нехорошо!
    — Да, конечно, — согласился я. — Это совершенно неэтично. Но с практической точки зрения — самый надежный выход.
    Литси смотрел на меня задумчиво.
    — Вы что, полагаете, что она представляет собой такую серьезную угрозу?
    — Мне кажется, она подобна каплям воды, которые долбят камень. Знаете, была такая пытка: человеку капали на макушку холодной водой, и через некоторое время он сходил с ума.
    — Знаю, — кивнул Литси. — Я читал, что через некоторое время начинает казаться, будто тебе вколачивают в голову раскаленный гвоздь.
    — Вот она такая и есть, — сказала Даниэль. На некоторое время наступило молчание. Мы размышляли о пробивных способностях Беатрис де Бреску Бэнт. Потом Литси задумчиво произнес:
    — Возможно, стоит ей сказать о том документе, который вы подписали как свидетель. Сказать, что теперь требуется согласие не только Ролана, а всех четверых, и заверить ее, что, если она заставит Ролана сдаться, ей еще придется иметь дело со мной.
    — Ой, не надо! — взмолилась Даниэль. — Она же нас всех изведет!
    Они ничего не имели против того, что их имена включили в этот документ, не спросив согласия. Напротив, они были польщены.
    — Теперь мы действительно одна семья, — сказала Даниэль. А я был всего лишь свидетель и чувствовал себя отторгнутым. Поразмыслив, я сказал:
    — У меня наверху лежит какая-то бумага. Подозреваю, что это дубликат того бланка, который Анри Нантерр подсовывал месье де Бреску. Он на французском. Хотите взглянуть?
    — Еще бы! — ответил Литси. — Сейчас принесу.
    Я отправился наверх и обнаружил в своей комнате Беатрис Бэнт.
    — Что вы здесь делаете? — осведомилась она. — Пришел забрать одну вещь.
    Она держала в руках голубые спортивные трусы, в которых я обычно сплю. Утром я сунул их в тумбочку, поверх бланка Нантерра. Теперь тумбочка была открыта. Оставалось надеяться, что бумага по-прежнему на месте.
    — Так это ваше? — с изумлением спросила она. — Значит, это вы тут живете?
    — Я.
    Я подошел к ней, взял у нее свои трусы и сунул на вместо. Бланк, слава богу, действительно был в ящике.
    — А, ну тогда все в порядке! — торжествующе сказала она. — Я поселюсь в этой комнате, а вам дадут другую. Я всегда живу здесь, это само собой разумеется! Там, в ванной, какие-то ваши вещи. Вам не понадобится много времени, чтобы их убрать.
    Входя, я оставил дверь открытой. Принцесса, видимо, проходила мимо, услышала наш разговор и зашла.
    — Касилия, я сказала этому молодому человеку, чтобы он переселился, — сообщила Беатрис. — Это ведь моя комната!
    — Жених Даниэль, — спокойно ответила принцесса, — останется здесь до тех пор, пока он живет в этом доме. Не волнуйтесь, Беатрис, «розовая» комната тоже очень уютная, вот увидите.
    — Но она ведь в два раза меньше, и в ней нет гардеробной!
    Принцесса невозмутимо смотрела на нее — я еще раз восхитился тем, как умело она скрывает свое раздражение.
    — Когда Кит уедет, вы сможете переселиться в «бамбуковую» комнату.
    — Кит? Кажется, вы говорили, что его зовут Крисмас[2]!
    — Его зовут Крисмас. Он родился в рождественское утро. Ну а теперь идемте завтракать. Ленч давно уже на столе.
    И принцесса решительно выпроводила свою золовку в коридор. Секундой позже она еще раз заглянула в комнату.
    — Оставайтесь здесь, пока она не уедет! — сказала принцесса. Это был отчасти приказ, отчасти мольба.
    После ленча мы с Литси и Даниэль отправились наверх, в мою комнату, сделавшуюся яблоком раздора, чтобы взглянуть на бланк. Литси предложил заключить пари на то, что Беатрис выкинет меня из этих апартаментов самое позднее завтра к вечеру.
    — Видели, какие убийственные взгляды метала она в вашу сторону за ленчем?
    — Еще бы!
    — А все эти тонкие намеки относительно хороших манер, уважения к старшим и прочего?
    Принцесса вела себя так, словно ничего не слышала. Она расспрашивала Беатрис о здоровье, о ее собачках и о том, какая погода бывает во Флориде в феврале. Ролан де Бреску завтракал у себя наверху. Такое бывало часто. Я не сомневался, что он еще и забаррикадировался. А принцесса мягко, но решительно защищала все подступы к его комнате.
    — Вот этот бланк, — сказал я. Я вытащил его из-под своих трусов и вручил Литси. Тот уселся на удобный стул у окна и принялся внимательно читать бланк. Он обладал врожденной представительностью и скрытой силой. Он нравился мне и внушал страх — из-за Даниэль. Но, несмотря на эти противоречивые чувства, в целом я доверял ему — он выглядел человеком добродушным и толковым. Мы с Даниэль подошли к нему. Через некоторое время Литси поднял голову и нахмурился.
    — Во-первых, — сказал он, — это не прошение о лицензии на изготовление и экспорт оружия. Вы уверены, что это именно та бумага, о которой говорил Нантерр?
    Я поразмыслил, припоминая.
    — Насколько я помню, адвокат Джеральд Грининг сказал, что это официальный бланк предварительного прошения о выдаче лицензии. Я так понял, что это именно та бумага, о которой Анри Нантерр говорил принцессе на ипподроме в Ньюбери.
    — Так вот, никакое это не прошение. Это обычный бланк, который любой может использовать для составления всякого рода контрактов. — Он помолчал.
    — Вот, например, в Англии в любом магазине — канцтоваров можно купить готовый бланк завещания. В нем уже стоят все официальные формулы, подтверждающие, что завещание законно и действительно. Остается только вписать в пустые места то, что вы хотите оставить своим наследникам: автомобиль, там, или дом. Самое важное — именно то, что вписано в пустые места. Ну вот, эта бумага — из того же разряда. Здесь напечатаны официальные формулы, так что, если она будет подписана и должным образом засвидетельствована, это будет официальный документ.
    Литси взглянул на бумагу.
    — Конечно, сказать, что именно Анри Нантерр вписал в пустые места, невозможно, но, подозреваю, здесь просто говорилось о том, что стороны, поименованные в контракте, согласны с содержанием прилагающихся документов.
    Полагаю, этот договор должен был быть приложен в качестве первой страницы к пакету документов, в которых будут содержаться всякие данные о производительности фабрики, оптовых ценах за рубежом, предварительных заказах и видах производимого оружия. В общем, все подробности. Но этот простейший договор с подписью Ролана придаст силу всему пакету документов. Любое официальное учреждение примет его всерьез, он будет считаться выражением воли Ролана. Имея на руках этот контракт, Анри Нантерр сможет немедленно подать прошение о выдаче лицензии.
    — И получить ее, — сказал я. — Он в этом абсолютно уверен.
    — Да.
    — Но ведь дядя Ролан всегда может сказать, что его заставили подписать этот документ силой! — возразила Даниэль. — Он может отказаться признать его, разве не так?
    — Аннулировать прошение достаточно просто. С контрактом дело обстоит куда сложнее. Ролан может заявить о том, что ему угрожали и докучали настойчивыми требованиями, но суд вполне способен решить, что, раз уж он сдался, идти на попятный поздно.
    — А если он все-таки добьется того, что контракт аннулируют, — задумчиво заметил я, — никто ведь не помешает Анри Нантерру начать все сначала. И так будет продолжаться, пока месье де Бреску не подпишет контракт заново.
    — Но ведь теперь контракт должны подписывать все четверо, — сказала Даниэль. — А если мы скажем, что не согласны?
    — Я думаю, что если твой дядя согласится подписать контракт, то и вы все тоже подпишете, — ответил я. Литси кивнул.
    — Да, это лишь позволит оттянуть время. Но это не выход.
    — А где же выход? — с тоской спросила Даниэль. Литси посмотрел на меня.
    — Предоставьте это Киту, — улыбнулся он. — Даниэль рассказывала, что в том ноябре вы скрутили в бараний рог целую когорту весьма серьезных противников. Неужели вы не сможете сделать это теперь?
    — Там ситуация была несколько другая, — возразил я.
    — А что, собственно, произошло? — спросил Литси. — Даниэль не рассказывала мне подробностей.
    — Одна газета развязала кампанию против моей сестры Холли и ее мужа.
    Это грозило им крупными неприятностями: муж Холли тренирует скаковых лошадей, а в газете говорилось, что он находится на грани банкротства. Ну, и в конце концов мне удалось заставить газету напечатать опровержение и выплатить Бобби компенсацию.
    — И еще этот жуткий папаша Бобби, — сказала Даниэль. — Расскажи про него, Кит.
    Сейчас она смотрела на меня так, словно между нами все было по-прежнему. Я попытался скрыть, как меня тревожат наши пошатнувшиеся отношения, боюсь, мне это плохо удалось, — и принялся рассказывать.
    — На самом деле, эти нападки на Бобби были нацелены против его отца, который пытался захватить газету в свои руки. Отец Бобби, Мейнард Аллардек, рассчитывал получить рыцарский титул, а газета стремилась скомпрометировать его. Этот Мейнард настоящий мерзавец и сильно отравлял Бобби жизнь. Ну, и... в общем, мне удалось от него избавиться.
    — Каким образом? — с любопытством спросил Литси.
    — Мейнард сделал состояние на том, что одалживал крупные суммы предприятиям, находящимся в сложном положении. Он выжидал, пока они встанут на ноги, а потом требовал деньги обратно. Владельцы так сразу вернуть деньги не могли, и тогда он забирал в уплату само предприятие и через некоторое время его перепродавал. Улыбающаяся акула глотала благодарных рыбешек с потрохами, а они понимали, в чем дело, только когда оказывались в брюхе.
    — И что же вы сделали? — спросил Литси.
    — Ну... я взял интервью кое у кого из тех, кого он разорит, и заснял их на пленку. Зрелище было весьма впечатляющее. Пожилая пара, у которых он обманом выманил великолепную скаковую лошадь, человек, чей сын покончил жизнь самоубийством, когда его предприятие разорилось, мальчишка, которого Мейнард втянул в игру на тотализаторе, и парень продул половину своего наследства...
    — Я видела этот фильм, — сказала Даниэль. — Меня словно обухом огрели... Я плакала горючими слезами. Кит пригрозил отправить копии кассеты всем официальным лицам, если Мейнард предпримет еще что-нибудь. И ты еще забыл сказать, — обратилась она ко мне, — что Мейнард пытался заставить Бобби убить тебя.
    Литси вскинул брови.
    — Убить?..
    — Хм... — сказал я. — Видите ли, Мейнарда бесит то, что Бобби женился на моей сестре. Он с рождения ненавидит всех Филдингов. Его так воспитывали. Когда Бобби был маленьким, Мейнард пугал его Филдингами.
    И я рассказал о древней вражде между нашими семействами.
    — Нам с Бобби удалось уладить это дело, и теперь мы друзья, но для его отца это нож острый.
    — Бобби думает, — сказала мне Даниэль, — что для Мейнарда нож острый еще и то, что ты добился успеха. Если бы ты был паршивым жокеем, он бы так не злился.
    — Мейнард — член Жокейского клуба, — объяснил я Литси. — И теперь он довольно часто бывает распорядителем. Он был бы очень рад, если бы я лишился лицензии.
    — А добиться этого нечестным путем он не может, потому что существует фильм, — задумчиво сказал Литси.
    — Это ничья, — спокойно согласился я.
    — Ну ладно, — сказал Литси, — а как насчет того, чтобы добиться ничьей с Анри Нантерром?
    — Я про него слишком мало знаю, — возразил я. — Мейнарда-то я знаю с детства. А об оружии и о тех, кто им торгует, у меня нет никакой информации.
    Литси задумчиво поджал губы.
    — Полагаю, это можно уладить... — сказал он.

Глава 8

    — А что, в самом деле морозит? — спросил я. Это было бы неприятно: в мороз грунт делается твердым, скользким и опасным, и скачки обычно отменяются.
    — Да нет, плюс два на улице.
    Уайкем держали термометр на улице, над водопроводными кранами. В мороз он включал подогрев, чтобы вода не замерзала. За годы работы он успел оборудовать свою конюшню всяческими полезными приспособлениями, вроде инфракрасных ламп в денниках, чтобы лошади не мерзли и не простужались.
    — Приходил полицейский, — сказал Уайкем. — Детектив. Он сказал, что, возможно, это подростки нашалили. Представляешь? Я сказал, что умело пристрелить двух лошадей — это не детская шалость. Но он ответил, что мальчишки способны на такое, что иной раз только диву даешься. Он, мол, видывал вещи и похуже. Например, пони, которым хулиганы выкалывали глаза.
    П-психи ненормальные! Я сказал, что Котопакси не пони, что он был одним из фаворитов Большого национального, а констебль сказал, что... что очень жаль и он с-сочувствует владельцу...
    — Но он обещал что-нибудь предпринять?
    — Он обещал вернуться завтра и взять показания у конюхов, но вряд ли они что-то знают. Пит, который ухаживал за Котопакси, разрыдался. Все остальные были в возмущении. Для них это даже хуже, чем когда лошадь получает травму и ее приходится пристрелить...
    — Это для всех хуже, — сказал я.
    — Да, — вздохнул Уайкем. — А потом еще приехали живодеры и битый час вытаскивали их из денников... Я не мог на это смотреть. Я... я их так любил обеих...
    Разумеется, для живодеров убитые лошади — всего-навсего падаль. Возможно, это самый разумный взгляд на вещи, не отягощенный излишними эмоциями, но для Уайкема, который любил лошадей, разговаривал с ними, строил планы, жил их жизнью, это было неприемлемо. Тренеры стиплеров обычно держат своих питомцев дольше, чем тренеры лошадей, участвующих в гладких скачках: не три-четыре года, а лет десять, а то и больше. И когда Уайкем говорил, что любит лошадь, это действительно было правдой.
    Я подумал, что к Кинли он еще не успел так привязаться. Кинли был восходящей звездой, яркой и ослепительной. Кинли пока был новой игрушкой, а не старым другом.
    — Берегите Кинли, — сказал я.
    — Я его перевел. Он теперь в угловом деннике.
    Угловые денники обычно занимали в последнюю очередь. В них входили не через двор, а через соседний денник. Это было очень неудобно для конюхов, — но зато это самое безопасное место во всей конюшне.
    — Замечательно! — с облегчением сказал я. — А теперь, что гам насчет завтрашних скачек?
    — Завтрашних скачек?
    — Ну да, в Пламптоне.
    Уайкем некоторое время молчал, собираясь с мыслями. На крупные скачки в Пламптон он всегда посылал много лошадей, потому что это был один из ближайших ипподромов. Насколько я знал, завтра мне предстояло шесть заездов.
    — У Дасти есть список, — сказал наконец Уайкем.
    — Ладно.
    — Управляйся с ними как сочтешь нужным. — Хорошо.
    — Ну, спокойной ночи, Кит.
    — Спокойной ночи, Уайкем.
    Вешая трубку, я подумал, что он снова правильно назвал мое имя. Быть может, в Пламптон привезут тех лошадей, каких нужно.
    На следующее утро я отправятся в Пламптон поездом. По мере того как увеличивалось расстояние, отделявшее меня от дома на Итон-сквер, я испытывал все большее облегчение. Несмотря на присутствие принцессы, Литси и Даниэль, вечер, проведенный в обществе Беатрис де Бреску, оказался сущей пыткой. Я очень рано извинился и отправился спать, сопровождаемый укоризненными взглядами остальных, но и во сне мне продолжал мерещиться настойчивый плаксивый голос тети Беатрис.
    Утром, когда я уходил, Литси сказал, что после того, как Джон Гренди уйдет, он сам будет сидеть с Роланом. А принцесса и Даниэль должны были занимать Беатрис. Даниэль вечером работала у себя на телевидении, поэтому после половины шестого этот тяжкий труд целиком ложился на плечи принцессы.
    Я пообещал вернуться из Пламптона как можно раньше, но обнаружил в раздевалке записку, которая давала мне повод не возвращаться. Честно говоря, я был этому очень рад. Записка была от директора ипподрома в Ньюбери, который просил меня убрать свою машину, потому что это место срочно нужно им для других целей.
    Я позвонят на Итон-сквер. К телефону подошла Даниэль. Я объяснил насчет машины.
    — Попрошу кого-нибудь подбросить меня из Пламптона в Ньюбери. А ночевать, пожалуй, поеду домой, в Ламборн. У меня завтра скачки в Девоне. Ты уж извинись за меня перед принцессой. Скажи, что я приеду завтра после скачек, если надо.
    — Дезертир! — сказала Даниэль. — Голос у тебя подозрительно радостный.
    — Но так же действительно ближе!
    — Расскажи это своей бабушке!
    — Ладно, ты там осторожнее, — сказал я.
    Она немного помолчала, потом со вздохом ответила: «Ладно» и повесила трубку. Временами казалось, что между нами все идет по-прежнему, а потом раз! — и опять все не так. Я без особого энтузиазма отправился разыскивать Дасти. Дасти привез тех лошадей, каких надо, привез мне куртку нужного цвета и резко отрицательное мнение о детективе, который сдуру попытался допрашивать конюхов за работой. Дасти сказал, что все равно никто ничего не знает, а парни были готовы линчевать любого чужака, шатающегося возле конюшен.
    Главный конюх (не Дасти, а другой; Дасти был главным конюхом, который ездит с лошадьми) в субботу вечером, как всегда, обошел конюшни часов в одиннадцать, и все было тихо. Конечно, во все восемьдесят денников он не заглядывают — проверил только пару лошадей, которые приболели. Ни к Каскаду, ни к Котопакси он не заходил. Заглянул к Кинли и Хиллсборо, чтобы убедиться, что они нормально поели после скачки, и пошел домой спать.
    — А что еще он мог сделать? — воинственно поинтересовался Дасти.
    — Так ведь никто его и не обвиняет, — сказал я.
    — Пока нет, — мрачно ответил Дасти и взял мое седло, чтобы седлать лошадь, которой предстояло участвовать в первом заезде.
    Дальше все шло как обычно: Дасти выводил и седлал лошадей, я на них ездил, оба мы разговаривали с владельцами — поздравляли, сочувствовали, объяснялись и извинялись. День был обычный: две победы, одно второе место, два непризовых и одно падение. Падение было мягким и не доставило мне особых проблем.
    — Спасибо, Дасти, — сказал я после последнего забега. — За все спасибо.
    — Ты о чем? — недоверчиво спросил он.
    — Ну, просто так. Сегодня у тебя был тяжелый день — шесть скачек как-никак. И все было хорошо.
    — Все было бы еще лучше, если бы ты не свалился в пятом забеге, кисло ответил Дасти.
    Я вовсе не свалился. Это лошадь упала подо мной. На попоне с номером остались пятна зелени. И Дасти это отлично знал.
    — Ну, все равно спасибо, — сказал я. Он кивнул без улыбки и поспешно ушел. Вот так оно и будет: и завтра в Ньютон-Абботе, и послезавтра в Аскоте. Сотрудничество, но не дружба.
    Двое других жокеев, живших в Ламборне, подвезли меня до Ньюбери. Я забрал с ипподрома свою застоявшуюся машину и поехал домой.
    Дома я разжег камин, чтобы хоть чуть-чуть поднять настроение, поужинал жареной курицей и позвонил Уайкему.
    У него был утомительный день. Страховой агент утверждал, что он не принял должных мер по охране, детективы окончательно достали всех конюхов, а сторожа главный конюх, пришедший на конюшню в шесть утра, нашел спящим на сеновале. Уайкем сообщил о гибели лошадей в Уэзерби, в секретариат Жокейского клуба (это была обычная процедура), а весь день его изводили звонками из газет. Репортеры желали знать, действительно ли лошадей убили. В конце концов позвонила принцесса и сказала, что отменила свой визит к друзьям в Ньютон-Аббот и не поедет на ипподром. И еще просила Уайкема передать Киту, что он действительно очень нужен на Итонсквер и пусть возвращается, чем раньше, тем лучше.
    — Что у них там стряслось? — спросил Уайкем без особого интереса.
    — Она была прямо сама не своя.
    — На них неожиданно свалилась ее золовка.
    — Да? — Уайкем не стал развивать эту тему. — Ты сегодня молодец.
    Две победы — это неплохо.
    — Спасибо, — ответил я, ожидая, что сейчас последуют упреки за падение. Дасти наверняка наябедничал. Но я был несправедлив к старому склочнику.
    — Дасти говорит, что Торкиль в пятой скачке упал. Ты как там? Цел?
    — Ни царапины! — ответил я.
    — Ну и хорошо. Так вот, насчет завтрашнего дня...
    Мы обсудили завтрашних лошадей и наконец простились. Он снова назвал меня Китом. Это уже два раза подряд... «Я буду знать, что все в порядке, когда Уайкем опять начнет называть меня Полом», — подумал я.
    Я прослушал все сообщения на своем автоответчике. Большая часть повторяла то, о чем рассказывал мне Уайкем: целая толпа репортеров желала знать, какие чувства я испытываю в связи с гибелью Котопакси. «Хорошо, что меня дома не было, — подумал я, — а то бы я им такого наговорил...» Один тренер из Девона спрашивал, не смогу ли я выступить на его лошадях в Ньютон-Абботе. Его жокей получил травму. Я заглянул в каталог, позвонил тренеру, чтобы сказать, что я согласен, и спокойно улегся спать. Где-то в половине третьего меня разбудил телефонный звонок. Я посмотрел на часы и поморщился.
    — Алло! — сонно сказал я. — Кто это?
    — Кит...
    Я тут же проснулся. Это был голос Даниэль, и с ней явно что-то было не так.
    — Ты откуда? — спросил я. — Я... мне надо... Я в магазине.
    — Где-где?
    — В магазине! — Она шумно сглотнула. — Что случилось? Переведи дух и рассказывай по порядку.
    — Я вышла из студии в десять минут третьего... и поехала домой...
    Даниэль осеклась. Она всегда заканчивала в два. В это время их бюро закрывалось, и американские репортеры разъезжались по домам. Даниэль возвращалась на своем маленьком «Форде» в гараж недалеко от Итон-сквер, где стоял и «роллс-ройс» Томаса.
    — Ну и дальше? — спросил я.
    — За мной ехала какая-то машина. Потом у меня лопнула шина. Мне пришлось остановиться. Я... — Даниэль снова сглотнула, — я обнаружила, что у меня спущены целых две шины. А другая машина остановилась рядом, и из нее вышел мужчина. Он был в каком-то... каком-то капюшоне...
    «Господи Иисусе!» — подумал я.
    — Я побежала, — продолжала Даниэль. Она явно была близка к истерике. — А он погнался за мной. Я бежала, бежала... увидела этот магазин... круглосуточный... и забежала сюда. Но хозяину это не нравится. Он позволил мне позвонить... но у меня нет денег. Я оставила кошелек и пальто в машине... Я не знаю, что делать...
    — Вот что, — сказал я, — сиди там и никуда не выходи. Я за тобой приеду.
    — Да, но... хозяин не разрешает... А снаружи он, этот... Я не могу... я просто не могу выйти! Это так глупо... но я боюсь...
    — Еще бы! Я сейчас приеду. Передай трубку хозяину. И не бойся. Через час я буду там.
    — Хорошо... — слабо ответила она, и после паузы в трубке послышался голос с азиатским акцентом:
    — Алло!
    — Моей даме нужна помощь, — сказал я. — Согрейте ее, дайте ей горячего питья и устройте ее у себя. Я приеду и заплачу вам.
    — Наличными, — лаконично уточнил он.
    — Наличными.
    — Пятьдесят фунтов.
    — За это вам придется действительно хорошо о ней позаботиться, сказал я. — А теперь скажите ваш адрес и как вас найти.
    Он объяснил мне, как к нему доехать, и очень серьезно сказал, чтобы я не торопился, за дамой он присмотрит, и чтобы я непременно привез деньги. Я еще раз заверил его, что обязательно привезу. Я оделся, сунул в сумку кое-какую запасную одежду, запер дом и помчался в Лондон, нарушая все мыслимые ограничения скорости. Пару раз я свернул не туда, но наконец угрюмый и неразговорчивый ночной прохожий объяснил мне, как доехать, и я нашел нужную улицу и ряд темных магазинов, среди которых один, расположенный с краю, рядом со станцией метро, был ярко освещен. Я резко затормозил у края тротуара и вошел в магазин.
    Это был крохотный мини-маркет. У двери располагался небольшой киоск, где продавались горячие блюда на вынос, а все остальное пространство было до потолка забито продуктами, и тонко пахло пряностями. Двое покупателей стояли у киоска с горячими блюдами, третий в глубине магазинчика выбирал консервы. Даниэль нигде не было видно. Продавец, азиат с гладким круглым лицом, рыхлым телом и раскосыми глазами, коротко глянул на меня, ворвавшегося внутрь, и продолжал методично обслуживать покупателей.
    — Молодая дама... — сказал я. Он словно и не услышал. Завернул покупки и принялся отсчитывать сдачу.
    — Где она? — настойчиво спросил я. Но с тем же успехом мог бы обращаться к шкафу. Азиат переговорил с покупателями на неизвестном мне языке, рассчитался и дождался, пока они уйдут.
    — Где она? — повторил я. Мне стало не по себе.
    — Деньги. — Судя по его глазам, деньги ему были очень нужны. — С ней все в порядке.
    — Где она?
    — В кладовке, вон за той дверью. Давайте деньги.
    Я отдал ему пятьдесят фунтов, оставил его пересчитывать их, а сам ринулся в указанном направлении. Задняя стена была заставлена от пола до потолка. Я успел всерьез разозлиться, но тут заметил дверь, наполовину загороженную полками.
    Между пачек с кофе торчала ручка. Я повернул ее и толкнул дверь. За ней оказалась комната, тоже заставленная картонными коробками. На крохотном пятачке стояли стол и стул. Под потолком висела лампочка без абажура.
    Даниэль сидела на стуле, кутаясь в большое мужское пальто, протянув руки к слабенькому обогревателю и тупо глядя в пространство.
    — Привет! — сказал я.
    Огромное облегчение, отразившееся на лице Даниэль, пожалуй, стоило страстного поцелуя, которого я, впрочем, так и не получил. Она вскочила и прижалась ко мне, словно вернувшись домой. Я крепко обнял ее, почти не чувствуя ее тела под этим толстым пальто, ощущая мускусный восточный аромат, которым была пропитана темная ткань, поглаживая темные волосы Даниэль, и мне было хорошо. Я мог бы стоять так часами, но вскоре Даниэль отстранилась от меня.
    — Ты, наверно, думаешь, что я дура, — сказала она дрожащим голосом, хлюпая носом и вытирая глаза кулаком. — Все это так глупо...
    — Ничего подобного.
    — Я так рада, что ты здесь!
    Это было сказано от чистого сердца.
    — Ну, пошли, — сказал я, успокоившись. — Идем домой.
    Даниэль выскользнула из огромного пальто и положила его на стул. Она немного дрожала в своей рубашке и свитере. «Это от нервов», — подумал я: в магазине и в кладовке было не так уж холодно.
    — У меня в машине есть плед, — сказал я. — А потом мы заберем твое пальто.
    Она кивнула, и мы направились через магазин к двери, ведущей на улицу.
    — Спасибо, — сказал я азиату.
    — Лампочку выключили? — спросил он. Я покачал головой. Азиат поморщился.
    — Спокойной ночи, — сказал я, а Даниэль добавила:
    — Спасибо вам.
    Он ничего не ответил и проводил нас своими раскосыми глазами. Мы вышли на улицу и подошли к машине.
    — На самом деле, он был довольно любезен, — сказала Даниэль, когда я накидывал плед ей на плечи. — Он налил мне кофе и предложил поесть, но я не могла взять в рот ни крошки.
    Я усадил ее на пассажирское место, захлопнул дверцу и сел за руль рядом с ней.
    — Где твоя машина? — спросил я.
    Она вспомнила не сразу — это и неудивительно, принимая во внимание ее паническое бегство.
    — По-моему, я не успела проехать и двух миль, как обнаружила, что шина спускает. Я свернула... Наверно, если мы поедем к телецентру, мы ее увидим... Но на самом деле я не помню...
    — Ничего, найдем, — сказал я. — Ты не могла убежать далеко.
    И мы в самом деле довольно легко нашли «Форд»: он стоял к нам задом в каком-то зачуханном переулке.
    Я оставил Даниэль в машине и вышел посмотреть. Пальто и сумочка пропали, вместе с «дворниками» и радиоприемником. Самое странное, что сама машина все еще была на месте. Правда, у нее были спущены две шины, но ключи торчали в зажигании. Я вытащил их, запер дверцы и вернулся к Даниэль, чтобы сообщить ей две новости, одну хорошую, другую плохую.
    — Машина цела, но, если ее оставить здесь, к утру ее «разденут», а могут и вообще угнать.
    Даниэль равнодушно кивнула. Мы нашли круглосуточный гараж. Я снова вышел, а она осталась в машине. Я попросил их прислать аварийку. «Ага», лениво ответили мне, взяв ключи от машины и записав номер и местонахождение. Все будет в порядке. Они привезут машину, поменяют шины, поставят новые «дворники». К утру все будет готово.
    Только по дороге на Итон-сквер Даниэль согласилась рассказать подробнее о человеке, который пытался на нее напасть. И то говорила очень неохотно.
    — Ты думаешь, это был насильник? — напряженно спросила она.
    — Н-ну... по крайней мере, похоже на то.
    Я попытался представить себе этого человека.
    — Во что он был одет? Что это был за капюшон?
    — Я не заметила... — начала было Даниэль, но обнаружила, что помнит больше, чем думала. — Он был в костюме. В обычном костюме. И в лакированных ботинках. Они блестели в свете фонарей, и я слышала, как они топают по тротуару. Так странно... А капюшон... Это был не капюшон. Темная шляпа с опущенными полями и с дырками для глаз и для рта.
    — Жуть какая! — сочувственно сказал я.
    — Наверно, он ждал, когда я выйду из студии... — Ее передернуло. Как ты думаешь, это он проколол мне шины?
    — Две шины одновременно лопнуть не могли. — И что мне теперь делать?
    — Может, обратиться в полицию? — предположил я. — Нет, только не это! В полиции считают, что молодая женщина, которая ночью ездит по городу одна, сама напрашивается на неприятности. — И все-таки...
    — Ты знаешь, подруга моей подруги, тоже американка, ехала по Лондону и абсолютно ничего такого не делала, как вдруг ее останавливает полицейский и отводит в участок. Ее раздели и обыскали! Можешь себе представить? Они сказали, что ищут наркотики или бомбы... тогда как раз был разгар борьбы с терроризмом, и им не понравился ее акцент. Ей пришлось среди ночи будить своих знакомых, которые могли бы подтвердить, что она действительно возвращалась домой с работы. После этого у нее нервы сделались ни к черту, и ей пришлось уйти со службы.
    — Не может быть!
    — И тем не менее.
    — Ну, не все же полицейские такие, — мягко заметил я.
    — Мне очень жаль, что я заставила тебя тащиться в такую даль, сказала Даниэль. Но по ее голосу не было заметно, что она об этом жалеет.
    — Но в полицию мне обращаться не хотелось, а иначе пришлось бы будить Даусона и вызывать кого-нибудь из дома... Я была совершенно не в себе... Я знала, что ты приедешь.
    — Угу.
    Она вздохнула. Голос у нее наконец-то перестал дрожать.
    — Хорошо еще, что кошелек был почти пустой. Губная помада, расческа и немного денег. Кредитных карточек там не было. Я никогда не ношу их с собой на работу.
    — А ключи?
    — Ой...
    — Ключ от входной двери дома на Итон-сквер?
    — Да... — Даниэль была расстроена. — И от задней двери студии, через которую входят служащие. Надо будет позвонить им утром, когда дневная смена придет на работу.
    — Там было что-нибудь с адресом дома на Итон-сквер?
    — Нет, — уверенно сказала Даниэль. — Я вечером убрала все, что было в машине, — на самом деле я просто искала предлог отвязаться от тети Беатрис, — и поменяла кошелек. При мне не было ни писем, ничего такого.
    — Уже кое-что, — сказал я.
    — Ты такой практичный!
    — Я бы все-таки обратился в полицию, — сказал я ровным тоном.
    — Нет. Ты не женщина, тебе не понять.
    На это отвечать было нечего. Я не стал ее уговаривать. Я подъехал к особняку на Итон-сквер, как делал уже много раз, привозя Даниэль домой с работы. И только остановившись у подъезда, я подумал, что, возможно, человек в шляпе был вовсе не насильник, а Анри Нантерр.
    Верилось в это с трудом, но, принимая во внимание сопутствующие обстоятельства, над этим стоило поразмыслить. Если это было частью кампании по организации неприятных сюрпризов и несчастных случаев, то мы об этом еще услышим. И о лошадях тоже. Террор не имеет смысла, если террорист не похвалится содеянным.
    Даниэль никогда прежде не видела Анри Нантерра и не могла его узнать.
    Но и он не мог появиться в Чизике, если не знал, что она в Англии. Он мог вообще не подозревать о ее существовании.
    — Что-то ты вдруг замолчал, — сказала Даниэль. Голос у нее был уже не испуганный, а сонный. — О чем ты думаешь?
    Я посмотрел на ее смягчившееся лицо. Следы напряжения сгладились. Раза три-четыре, в минуты сильного душевного подъема, нам случалось угадывать мысли друг друга — такое бывает между людьми, которые хорошо друг друга знают. Но это случалось редко, а в последнее время и вовсе прекратилось.
    Сейчас я был рад, что она не может знать, о чем я думаю. Вряд ли мои мысли ее бы успокоили.
    — Пусть завтра вечером Томас отвезет тебя на работу, — сказал я. В Девон он все равно не едет. А с работы я тебя заберу.
    — Но ведь ты будешь в Девоне, на скачках.
    — Я поеду туда и обратно поездом. К девяти буду на Итон-сквер.
    — Ну, тогда ладно... Спасибо.
    Я поставил машину там, где обычно стоял ее «Форд», достал из багажника сумку и вместе с Даниэль, которая куталась в плед, точно в огромную шаль, поднялся на крыльцо особняка.
    — Надеюсь, у тебя есть ключ? — спросила она, зевая. — А то будем ломиться в дом, как цыгане...
    — Да, есть. Даусон мне одолжил.
    — Это хорошо... Ой, я прямо на ходу засыпаю!
    Мы вошли в дом и тихо поднялись по лестнице. Когда мы очутились на ее этаже, я обнял ее прямо поверх пледа и снова прижал к себе. Но на этот раз она не прижалась ко мне в ответ, и когда я наклонился поцеловать ее, она подставила щеку, а не губы.
    — Спокойной ночи, — сказал я. — Ты как, в порядке?
    — Да... — Она избегала моего взгляда. — Я тебе действительно благодарна.
    — Ты мне ничем не обязана, — сказал я.
    — Но...
    Она удивленно посмотрела мне в глаза. Потом сбросила с плеч плед, в который куталась, точно защищаясь от меня, обняла меня за шею и поцеловала.
    Это хоть отчасти напоминало былые времена, хотя поцелуй пришелся не в губы, а куда-то в подбородок.
    — Спокойной ночи! — сказала и ушла по коридору не оборачиваясь. Я взял свою сумку и плед и пошел наверх, чувствуя себя значительно лучше, чем накануне. Отворяя дверь «бамбуковой» комнаты, я почти ожидал увидеть на кровати храпящую Беатрис. Но постель была свободна, и я на целых два часа погрузятся в мир сновидений.

Глава 9

    — Кто там?
    — Кит.
    Пауза, потом:
    — Ну, входите.
    В комнате было темно. Литси приподнялся на локте и включил лампу у кровати. Свет озарил просторную комнату, отделанную дубовыми панелями, с огромной кроватью, парчовыми занавесками и портретами предков на стенах. «В самый раз для Литси», — подумал я.
    — А я думал, вас нет, — сказал Литси, протирая глаза. — Какой сегодня день?
    — Вторник. Я приехал ночью, в пятом часу. Собственно, из-за этого я к вам и пришел.
    Слушая мой рассказ, Литси постепенно поднимался и наконец сел прямо.
    — Вы в самом деле думаете, что это Нантерр? — спросил он, когда я закончил. — Если да, то, возможно, он хотел только поймать и напугать ее... сказать ей, что будет, если ее дядя не уступит. Наверно, этот человек — кто бы он ни был — не ожидал, что она побежит так быстро. Даниэль ходит на работу в кроссовках... и к тому же она в хорошей форме. Может быть, он просто не сумел ее догнать.
    — Ну, если он хочет нам что-то сообщить, он еще объявится.
    — Да. И насчет лошадей тоже.
    — Если это действительно он, то у него не все дома, — сказал Литси.
    — Во всяком случае, — сказал я, — я счел нужным вас предупредить.
    Я рассказал ему и о том, что у Даниэль пропала сумочка.
    — Если это был обычный вор, тогда еще ничего: он не знает адреса; но если это был Нантерр, то теперь у него есть ключ от входной двери особняка.
    Наверно, стоит сказать об этом принцессе и попросить поменять замок, как вы думаете? Я сейчас еду в Девон, у меня там несколько заездов. К вечеру вернусь сюда. Я заберу Даниэль с работы, но, если я вдруг опоздаю на поезд и не приеду, не могли бы вы привезти ее домой? Если нужна машина, можете взять мою.
    — Вы все-таки постарайтесь не опоздать на поезд.
    — Конечно, но...
    Он приподнял и опустил брови.
    — Ну, давайте ключи.
    Я отдал ему ключи от машины.
    — И попробуйте узнать, не говорила ли Даниэль тете Беатрис, где она работает и во сколько уходит с работы.
    Литси недоумевающе поморгал.
    — У Анри Нантерра в этом доме есть шпион, — напомнил я.
    — Ладно, идите. Ни пуха, ни пера!
    Я улыбнулся, вышел и поехал на вокзал. Глупо, конечно, доверять Даниэль Литси, но она нуждается в защите, а одна поездка в моем «мерседесе», который будет вести Литси, ничего не решит.
    Несмотря на высокие скорости и постоянный риск падения, жокеистиплеры гибнут сравнительно редко — мытье окон, к примеру, куда опаснее. И все-таки бывают дни, когда тебя с ипподрома увозят в госпиталь, и всегда это случается в самый неподходящий момент. Нельзя сказать, чтобы в тот день в Ньютон-Абботе я ездил с особой осторожностью, но все же и не с той отчаянной отвагой, что в последние две недели.
    Может быть, в конце концов Даниэль вернется ко мне, а может быть, и нет; но, во всяком случае, у меня будет больше шансов, если я буду рядом с ней, а не в больнице за две сотни миль от Лондона.
    На ипподроме со мной весь день только и говорили, что об убийстве Каскада и Котопакси. Я прочел заметки об этом на спортивных страницах двух газет, пока ехал в поезде, а в раздевалке увидел еще две. Во всех этих заметках было больше эмоций и домыслов, чем конкретных фактов. Все, с кем я говорил, забрасывали меня любопытными и сочувственными вопросами. Но я не мог сообщить им ничего нового. Да, я своими глазами видел убитых лошадей в денниках. Да, конечно, принцесса была очень расстроена. Да, я надеюсь, что буду участвовать в Большом национальном на другой лошади.
    Судя по тому, что Дасти был мрачнее тучи, к нему приставали с теми же расспросами. Когда одна из лошадей принцессы выиграла, он слегка смягчился.
    Наша победа была встречена аплодисментами и восторженными криками, что говорило о популярности принцессы. Директор ипподрома и председатель совета директоров пригласили меня в директорский кабинет — на этот раз не затем, чтобы устроить мне выволочку, а затем, чтобы выразить сочувствие и попросить передать их соболезнования принцессе и Уайкему. Меня грубовато-дружески похлопали по плечу и налили шампанского. Мейнарда Аллардека на горизонте не наблюдалось.
    Я успел на лондонский поезд, пообедал сандвичем в вокзальном буфете и к девяти вернулся на Итон-сквер. Меня впустил Даусон: замок действительно поменяли. Я отправился в гостиную. Там сидели принцесса, Литси и Беатрис Бэнт. Все трое напряженно молчали, словно были накрыты вакуумными колпаками и не могли слышать друг друга.
    — Добрый вечер! — сказал я. Мой голос показался неуместно громким.
    Беатрис Бэнт подскочила: она сидела спиной к двери и не видела, как я вошел. Лицо принцессы просветлело. Литси тоже ожил, словно по мановению волшебной палочки.
    — Вы вернулись! — воскликнул он. — И на том спасибо!
    — Что случилось? — спросил я. Но отвечать никто не торопился.
    — С Даниэль все в порядке?
    Принцесса несколько удивилась.
    — Да, конечно! Томас отвез ее на работу...
    Она сидела на диване выпрямившись, высоко держа голову, вся напряженная, точно приготовилась к обороне.
    — Присаживайтесь, — она похлопала по дивану рядом с собой. — Расскажите, как там мои лошадки.
    Я знал, что это было ее единственным убежищем от жизненных невзгод: в самые тяжелые моменты она всегда говорила о своих лошадях, цепляясь за них, точно за единственную надежную опору в рушащемся мире.
    Я сел рядом с ней и принялся добросовестно подыгрывать.
    — Бернина была в самой лучшей форме и выиграла барьерную скачку. Ей, похоже, нравится в Девоне — она там уже в третий раз выигрывает.
    — Расскажите, как она скакала? — сказала принцесса. Она выглядела довольной и в то же время по-прежнему какой-то растерянной. Я подробно рассказал ей о скачке, но выражение ее лица так и не изменилось. Я покосился на Литси и увидел, что он слушает с таким же рассеянным видом. Беатрис, похоже, вовсе не слушала.
    Я передал принцессе соболезнования директоров и рассказал, как довольна была публика тем, что ее лошадь выиграла.
    — Они так добры... — пробормотала принцесса.
    — Так что все-таки случилось? — снова спросил я. И Литси наконец ответил:
    — Анри Нантерр звонил. Час назад. Он хотел поговорить с Роланом, но Ролан отказался, и тогда он спросил меня. По имени.
    Я вскинул брови.
    — Он сказал, что я — один из тех троих, которые должны теперь подписывать все деловые документы вместе с Роланом. Он сказал, что двое других — это Даниэль и принцесса. Его нотариус это вспомнил.
    Я нахмурился.
    — Он мог вспомнить это только в том случае, если кто-то сообщил ему ваши имена. Услышал и вспомнил.
    Литси кивнул.
    — Нантерр сказал, что его нотариус забыл в гостиной Ролана свой «дипломат». И что в «дипломате» лежит бланк контракта со свободными местами для подписей сторон и свидетелей. Он говорит, что мы, все четверо, должны подписать этот контракт в присутствии его нотариуса, в том месте, которое он укажет. Сказал, что будет звонить нам каждое утро, пока все четверо не согласятся.
    — А в противном случае?.. — спросил я.
    — Он заметил, — продолжал Литси ровным тоном, — что будет очень жаль, если принцесса так по-глупому потеряет еще нескольких лошадей, и что девушкам опасно ходить по ночам одним. Еще он сказал, — Литси насмешливо вскинул бровь, — что принцы тоже не застрахованы от несчастных случаев и что некоему жокею стоит убраться из этого дома и не лезть не в свое дело, если он, жокей, хочет остаться целым и невредимым.
    — Так и сказал? — с интересом спросил я.
    Литси покачал головой.
    — Он говорил по-французски.
    — Мы спрашивали у Беатрис, — сказала принцесса с подчеркнутой вежливостью, — не разговаривала ли она с Анри Нантерром с тех пор, как приехала сюда в воскресенье, но она говорит, что понятия не имеет, где он.
    Я посмотрел на Беатрис. Та ответила мне враждебным и решительным взглядом. На самом деле совершенно не обязательно знать, где именно находится человек, чтобы позвонить ему по телефону, но вряд ли стоило заставлять Беатрис переходить от уклончивости к откровенной лжи. Ее дерзкий взгляд убедил меня в том, что солгать она не постесняется.
    Принцесса сказала, что ее муж хотел поговорить со мной, когда я вернусь, и предложила сходить к нему сейчас. Я встал и вышел, чувствуя, как все трое снова напряглись и застыли в своих вакуумных колпаках. Я поднялся наверх и постучал в дверь де Бреску.
    Он пригласил меня входить и садиться и с искусно изображаемым интересом спросил о том, как прошел день. Я ответил, что Бернина выиграла. «Это хорошо», — машинально сказал он, явно соображая, что говорить дальше. Я заметил, что сегодня он выглядел уже не таким хрупким, как в пятницу или в субботу, но зато и не таким решительным.
    — Мне потребуется время на то, чтобы организовать свой уход на пенсию, — сказал он. — А как только я предприму какие-либо шаги в этом направлении, Анри Нантерр об этом узнает. Джеральд Грининг полагает, что, когда Нантерр узнает о моих намерениях, он потребует отменить мое решение и снова пустит в ход угрозы и насильственные действия... — Де Бреску помолчал. — Литси рассказал вам о звонке Нантерра?
    — Да, месье.
    — Лошади... Даниэль... моя жена... Литси... вы сами... Я не могу подставить вас всех под удар. Джеральд Грининг советует мне подписать контракт, а потом, как только Нантерр получит лицензию, продать свой пакет акций. Нантерр должен согласиться. Я поставлю такое условие перед тем, как подписать контракт. И все поймут, что я продал свои акции из-за оружия. Так мне удастся хотя бы отчасти спасти свою репутацию... — Его губы горько скривились. — Этот контракт внушает мне величайшее отвращение, но иного пути я не вижу.
    Он умолк, но в этом молчании чувствовался невысказанный вопрос, и, выждав некоторое время, я на него ответил:
    — Не подписывайте, месье.
    Он задумчиво посмотрел на меня, и на его лице впервые появился намек на улыбку.
    — Литси предупреждал, что вы так скажете.
    — В самом деле? А что сказал сам Литси?
    — А вы как думаете?
    — "Не подписывайте".
    — Вы и Литси... — На его губах опять промелькнула улыбка. — Такие разные — и такие похожие! Он про вас сказал, что вы «крепкий орешек и с головой». Это он сказал, а не я! И еще попросил дать вам с ним время придумать, как избавиться от Нантерра раз и навсегда. Он просил меня не подписывать контракт, пока вы оба не сдадитесь и не признаете своего поражения.
    — И вы... вы согласились?
    — Ну, если вы сами того хотите, я соглашусь.
    Я подумал, что нападение — лучшая защита. Подумал о лошадях, о принцессе, о Даниэль... Отступать было некуда.
    — Да, — сказал я.
    — Очень хорошо... Впрочем, надеюсь, ничего страшного больше не случится. Я сказал, что мы сделаем все возможное, чтобы это предотвратить, и спросил, не хочет ли он нанять человека, который будет охранять дом в отсутствие Джона Гренди.
    — Охранять дом? — нахмурился де Бреску.
    — Нет, месье, не ваши комнаты. Он будет просто находиться в доме. Вы его даже видеть не будете. Но он даст вам рацию, чтобы вы в случае нужды могли его позвать. И, пожалуй, стоит еще поставить телефон с записывающим устройством.
    Он приподнял исхудалую руку и снова уронил ее на подлокотник.
    — Делайте что сочтете нужным, — сказал он. Потом улыбнулся, почти лукаво — это был первый проблеск более светлой стороны его личности, который мне довелось увидеть, — и спросил:
    — Ну что, Беатрис еще не выжила вас из «бамбуковой» комнаты?
    — Нет, месье, — я тоже улыбнулся.
    — Сегодня утром она явилась ко мне и потребовала, чтобы я вас выселил, — сказал он, продолжая улыбаться. — Она требовала также, чтобы я предоставил Нантерру управлять предприятием как он сочтет нужным, но я так и не понял, чего она хочет больше: она то и дело перескакивала с одной темы на другую. — Он помолчал. — Если вам удастся переупрямить мою сестру, с Нантерром вы справитесь легче легкого!
    На следующее утро я отправился покупать телефон с записывающим устройством. Кроме того, в доме появился охранник, который, впрочем, был совсем не похож на охранника: это был шустрый парнишка лет двадцати, который чуть ли не с колыбели занимался карате.
    Беатрис, разумеется, не одобряла как саму идею нанять охранника, так и этого парнишку лично, особенно после того, как он едва не сшиб ее с ног на лестнице, доказывая, что может добежать с цокольного этажа в мансарду быстрее лифта.
    Он сказал мне, что на этой неделе его зовут Робби. Принцесса произвела на него неизгладимое впечатление. Он упорно называл ее «ваше королевское высочество», над чем она втихомолку добродушно посмеивалась.
    — Вы уверены, что он?.. — осторожно спросила принцесса у меня, когда Робби не мог нас слышать.
    — Ему дали самые лучшие рекомендации, — заверил я. — Его шеф говорит, что Робби способен выбить у человека пистолет прежде, чем тот успеет выстрелить.
    Полтергейст по имени Робби слегка развеселил принцессу, и она решительно объявила, что все мы — и Беатрис, разумеется, тоже — непременно должны поехать на скачки в Аскот. Ленч в Аскоте уже заказан, а месье де Бреску останется на попечении Робби. Принцессу охватило веселье, которое иногда появляется у людей, идущих на риск. И она сумела заразить своим весельем Литси и Даниэль. Беатрис угрюмо ныла, что терпеть не может скачек.
    Когда она узнала, что я профессиональный жокей, ее мнение обо мне упало ниже Марианской впадины. Я слышал, как она с негодованием говорила принцессе:
    — Но это же чернорабочий! Что у вас, нет комнат в мансарде?
    В мансарде была расположена детская, холодная, пыльная и заброшенная, с мебелью в чехлах. Я обнаружил это во время своих ночных обходов. На самом деле меня могли бы поселить в комнате, расположенной рядом с «розовой». У нее была общая ванная с «розовой» комнатой, и мебель там тоже стояла в Чехлах.
    — Беатрис, дорогая, мы же не знали, что вы приедете, — напомнила ей принцесса. — А он — жених Даниэль.
    — Но, на самом деле...
    Однако Беатрис отправилась на скачки, хотя и неохотно. Видимо, на том основании, что, если бы даже ей и удалось прорваться к брату и довести его до изнеможения, подписать контракт он все равно бы не смог, во-первых, потому, что у него не было бланка (он теперь хранился в комнате Литси на случай, если Беатрис возьмет «бамбуковую» комнату приступом), и, во-вторых, оставалось еще трое людей, которых тоже надо было убедить. После звонка Нантерра, перед тем как я вернулся из Девона, осторожный Литси сказал ей, что бланка контракта у нас нет.
    — А где же он? — осведомилась Беатрис.
    — Дорогая моя Беатрис, — сказал ей Литси с самым честным видом, понятия не имею! «Дипломат» нотариуса и сейчас в холле, ждет, когда его заберут, но никаких бумаг в нем нет.
    Он рассказал мне об их беседе перед тем, как мы отправились спать, и я решил отнести бумагу к нему, от греха подальше.
    Беатрис поехала в Аскот в «роллс-ройсе» принцессы. Даниэль и Литси отправились со мной.
    Притихшая Даниэль сидела на заднем сиденье. Вчера, когда я вез ее домой с работы, она всю дорогу молчала и изредка вздрагивала, хотя в машине было тепло. Я рассказал ей о звонке Нантерра и о решении ее дяди. Глаза Даниэль расширились от страха, но она сказала только:
    — Пожалуйста, будь осторожен... Будьте осторожны оба...
    В Аскоте Литси взял ее под руку и повел в сторону ложи принцессы, а мне надо было идти, так сказать, на работу. Я смотрел им вслед с неприкрытой ревностью.
    Мне предстояло четыре скачки: одна лошадь принцессы, две лошади других владельцев Уайкема и одна — тренера из Ламборна. Дасти был в дурном настроении, распорядителем опять оказался Мейнард Аллардек, а помощник сообщил, что на моем любимом седле полетела лука. Вдобавок стоял собачий холод, и в довершение всего я обнаружил, что каким-то образом ухитрился набрать лишний фунт. Вероятно, из-за того вокзального сандвича.
    Первая из лошадей Уайкема была четырехлетним жеребцом, который раньше участвовал в гладких скачках. Это было его первое выступление в стипль-чезе. Я несколько раз тренировал его, но вселить в него храбрость было выше моих сил. Он всю дорогу упрямо сообщал мне, что прыгать ему не нравится, и я так и не смог сообщить его владельцам ничего утешительного. Лошадь, которой не нравятся скачки, — это пустая трата времени, денег и нервов. Лучше ее продать и купить другую. Я сказал это владельцам как можно тактичнее, но они покачали головой и ответили, что спросят у Уайкема.
    Второй из скакунов Уайкема тоже пришел в хвосте — на этот раз не из-за того, что не старался. Это был добросовестный и твердый на ногу конь, но он сильно уступал соперникам в резвости.
    В следующей скачке участвовала лошадь принцессы. Я был донельзя мрачен. И вид смеющейся Даниэль, вышедшей в паддок под руку с Литси, моего настроения ничуть не улучшил.
    Принцесса, которая спустилась в паддок раньше их, как только увидела, что ее лошадь седлают, проследила направление моего взгляда и мягко похлопала меня поруке.
    — Она сейчас сама не знает, чего хочет, — внятно сказала она. Дайте ей время разобраться в своих чувствах.
    Я взглянул в голубые глаза принцессы, как всегда, полускрытые ресницами. Видимо, она очень остро почувствовала, что я нуждаюсь в совете, иначе никогда бы его не дала.
    — Хорошо, — ответил я сквозь зубы. Принцесса коротко кивнула и обернулась к остальным.
    — А где Беатрис? — спросила она; — Она что, не пришла?
    — Беатрис говорит, что сейчас слишком холодно. Она осталась в ложе, — ответил Литси и спросил у меня:
    — Ну что, стоит ли нам ставить на вашу лошадь?
    Коль, жеребец принцессы, бродил по паддоку в своей синей с золотом попоне. Ему явно было скучно. Коль не обладал пламенным энтузиазмом, и ездить на нем было трудно: вырвавшись вперед слишком рано, он терял интерес к скачке и замедлял ход. А если промедлить на финишной прямой и не выйти вперед вовремя, проиграешь скачку и будешь выглядеть и чувствовать себя полным идиотом.
    — Не надо, — сказал я. Сегодня был неудачный день.
    — Ставьте-ставьте! — неожиданно сказала принцесса.
    — Ну и что же нам делать? — рассмеялся Литси.
    Коль был темно-рыжим с белой проточиной на морде и тремя белыми чулками. Как и большая часть лошадей, от которых Уайкем ожидал победы в Челтенхеме, Коль достигнет пика формы не раньше, чем к Национальному охотничьему призу, через две недели. Но к Аскоту он должен был быть более или менее готов: там дистанция менее сложная. На скачках в Челтенхеме он должен был участвовать в Золотом кубке, главной скачке дня. Он не был одним из главных фаворитов, как Котопакси в Большом национальном, но тем не менее у него были реальные шансы на призовое место.
    — Постарайтесь сделать все возможное, — как обычно, сказала принцесса, и я, как обычно, обещал, что постараюсь. Дасти подсадил меня в седло, и я направил Коля к старту легким галопом, пытаясь хоть чуть-чуть разогреть его и себя самого. Мрачному жокею и унылой лошади можно вообще не выходить на старт.
    К тому времени, как мы стартовали, я успел сказать ему, что впереди у нас серьезная работа и что этим надо гордиться. Эти увещевания опять же предназначались не только Колю, но и мне самому. И к третьему из двадцати двух препятствий мы оба действительно ощутили слабый прилив сил, обещавший вырасти в нечто большее.
    Один из главных секретов стипль-чеза состоит в том, чтобы подвести коня к препятствию так, чтобы он мог взять его, не замедляя скорости. Коль был один из тех редких коней, которые сами умеют рассчитывать расстояние, так что жокею остается позаботиться лишь о тактике. Но зато Коль никогда не прибавлял скорость, если его не заставлять. Не было в нем спортивного духа.
    Я достаточно часто ездил на нем и нередко выигрывал, так что я знал, что ему нужно, и понимал, что под конец мне придется увлечь его диким порывом, который, быть может, сумеет пробудить его флегматичную душу.
    Головой ручаюсь, что с трибун этого заметно не было. Мне казалось, что Коль еле тащится, но на самом деле скакал он довольно резво. Большую часть трехмильной дистанции мы прошли четвертыми или пятыми, а к последнему повороту двое из лидеров устали, и мы оказались третьими.
    Впереди было еще три препятствия и еще двести сорок ярдов финишной прямой. Одна из идущих впереди лошадей все еще была полна сил и энергии чтобы выиграть, Колю придется ее обогнать. Жокей другой лошади уже схватился за хлыст — видимо, почувствовал, что лошадь начинает выдыхаться. Я самую малость придержал Коля, чтобы первое из трех препятствий на прямой линии он миновал по-прежнему третьим. Препятствие он взял чисто, следующее тоже, а перед третьим, и последним, мы обошли жокея с хлыстом.
    «Слишком свободно», — подумал я. Коль идеально брал препятствия, когда впереди еще оставалось два-три соперника. Однако он взял последнее препятствие мощным прыжком. После этого будет не так уж трудно пробудить в нем волю к победе и убедить его, что вот сейчас — именно сейчас! — самое время...
    Коль коснулся ногой земли, и внезапно она подломилась. Он ткнулся мордой в землю. Я отпустил повод на всю длину, откинулся назад и отчаянно стиснул коленями бока лошади, стараясь не упасть. Каким-то чудом его вторая передняя нога твердо встала на землю, и, навалившись всем своим полутонным весом на эту хрупкую опору, Коль поднялся и продолжал скакать.
    Я подобрал повод. Мы, конечно, проиграли. Но укротить боевой дух, разбуженный с таким трудом, было не так-то просто. "Скачи, скачи, скотина!
    — говорил я ему. — Пора! Давай, борись! Вперед! Покажи мне, покажи им всем, на что ты способен!"
    И Коль, словно поняв каждое слово, вытянул шею и понесся вперед в том удивительном финишном рывке, благодаря которому иногда в последнюю секунду одерживаются самые невероятные, невозможные победы.
    И на этот раз мы почти выиграли — почти... Коль сумел отыграть потерянные ярды. Я гнал его почти так же, как Каскада, но без той ярости, что тогда. Мы поравнялись с крупом лидера, с седлом, с шеей... Еще бы три скачка! Но мимо уже промелькнул финишный столб.
    Принцесса сказала, что спустится туда, где расседлывают лошадей, только в том случае, если мы выиграем, а то из ее ложи очень далеко идти.
    А вот Мейнард был уже тут как тут. Когда я соскользнул на землю, он злобно уставился на меня. Глаза его были полны ненависти. Я не мог понять, зачем он явился сюда. Если бы я так кого-то ненавидел, как он меня, я бы, наоборот, постарался как можно реже встречаться с этим человеком. Сам я испытывал к Мейнарду отвращение за то, что он промывал мозги своему родному сыну, пытаясь заставить его убить человека.
    Дасти накрыл поводящего боками Коля попоной, подчеркнуто не высказывая своего мнения о результатах скачки, и я пошел взвешиваться. Сегодняшнее уныние никуда не делось и по-прежнему окутывало меня тяжелым облаком.
    В следующей скачке я ехал на лошади тренера из Ламборна и финишировал третьим, сильно отстав от лидеров. Я переоделся в уличную одежду с тяжким чувством, что день прошел впустую.
    Когда я вышел из весовой, по дороге к ложе принцессы меня окликнули.
    Я обернулся и увидел догоняющего меня Бэзила Клатгера.
    — Вы по-прежнему разыскиваете Анри Нантерра? — спросил он, поравнявшись со мной.
    — Разыскиваю.
    Я остановился. Он тоже остановился, но все время переминался с ноги на ногу, точно стоять ему было неловко.
    — Роквили сегодня здесь — их лошадь участвовала в первом заезде. И с ними женщина, которая хорошо знает Нантерра. Они говорят, может, вам стоит с ней пообщаться.
    — Да, пожалуй. Он взглянул на часы.
    — Я обещал сейчас зайти к ним в бар для владельцев и тренеров выпить рюмочку. Идемте вместе.
    — Спасибо большое, — сказал я.
    Мы пришли в бар, я взял рюмку портвейна и подсел к Роквилям. Меня представили их знакомой — невысокой женщине, типичной француженке, одевающейся под сорванца, хотя в ее возрасте это уже смотрелось несколько неуместно. На мальчишеской рожице появились морщинки, в стриженных ежиком волосах пробивалась седина. На ней были черные сапоги на высоких каблуках и брючный костюм из блестящей черной кожи, с шелковым платком на шее, повязанным на ковбойский манер.
    Однако говор у нее был вполне наш, за версту отдающий английским ипподромом. Ее представили мне как Мадлен Дарси, англичанку, жену французского тренера.
    — Анри Нантерр? — с отвращением переспросила она. — Знаю я этого ублюдка! Еще бы мне его не знать. Мы тренировали его лошадей, а он вдруг ни с того ни с сего забрал их и отправил к Вийону!

Глава 10

    — Он петух, которому непременно надо кукарекать громче всех. Мы его давно знаем, еще с тех пор, когда лошади принадлежали его отцу, Луи. Это был очень приятный человек, настоящий джентльмен.
    — Так Анри получил лошадей по наследству? — спросил я.
    — Ну да, конечно. Вместе со всем остальным. Луи был придурок: он свято верил, что его сыночек не способен сделать ничего плохого. Идиот!
    Этот Анри — жадная скотина, и хам к тому же. Поделом Вийону.
    — Жадная скотина? А в чем это проявляется? — спросил я.
    Она вскинула свои выщипанные бровки.
    — Мы купили годовалую кобылку с хорошей родословной. Рассчитывали выставить ее на скачки от себя, а потом пустить на племя. Анри увидел ее в загоне — он вечно шлялся по конюшням — и сказал, что хочет ее купить. Мы ответили, что лошадь не продается, и тогда он пригрозил, что заберет своих лошадей. У него было восемь лошадей, мы не хотели их терять. Мы были просто вне себя! Он заставил нас продать кобылку по той же цене, за которую мы ее купили... а мы ее держали уже несколько месяцев! А через пару недель он вечером звонит и говорит, что утром прибудет коневозка за его лошадьми. Вот так просто!
    — А что стало с кобылкой? — спросил я.
    Мадлен торжествующе улыбалась.
    — У нее начался костный шпат, и пришлось ее забить, бедняжку. И знаете, что сделал этот ублюдок?
    Она выдержала паузу. Человека четыре, включая меня, нетерпеливо спросили:
    — Что?
    — Это Вийон нам рассказал. Он был в возмущении. Нантерр сказал, что не доверяет живодерам, что они могут накачать лошадь болеутоляющими, продать и нажиться за его счет, и потребовал, чтобы лошадь забили в его присутствии. Это сделали на земле Вийона, и Нантерр смотрел.
    Миссис Роквиль побледнела. К тому же она явно была разочарована.
    — Надо же! А когда мы встречались с ним в Лонгшаме и потом в Ньюбери, он произвел такое приятное впечатление!
    — Наверно, маркиз де Сад на ипподроме тоже показался бы весьма обаятельным, — вкрадчиво заметила Мадден. — На ипподроме любой может выглядеть джентльменом.
    Наступило продолжительное молчание. Наконец я спросил:
    — Вы ничего не знаете о его предпринимательской деятельности?
    — Предпринимательской деятельности? — Мадден наморщила нос. — Какая-то там строительная компания «Бреску и Нантерр». Я ничего не знаю о его делах, только о его лошадях. Но я бы с ним дела вести не стала. Как человек относится к тренеру своих лошадей, так же он будет вести себя и с партнером. Честный человек всегда честен. А сквалыга и хам так и останется сквалыгой и хамом.
    — А... а вы не знаете, где его можно найти в Англии?
    — На вашем месте я бы не стала его разыскивать. — Мадлен дружелюбно улыбнулась мне. — От него ничего, кроме неприятностей, не дождешься.
    Я поднялся в ложу принцессы и передал наш разговор Литси и Даниэль.
    — А что такое шпат? — спросил Литси.
    — Костное заболевание, поражающее суставы. Лошадь просто не может ходить.
    — Этот Нантерр — настоящий дикарь! — с отвращением сказала Даниэль.
    Принцесса и Беатрис стояли у выхода на балкон и беседовали с высоким плотным мужчиной с добродушным лицом и очень светлыми глазами.
    — Лорд Вонли, — сказал Литси, увидев, куда направлен мой взгляд. Пришел выразить тете Касилии сожаление по поводу того, что Коль не стал первым. Вы с ним незнакомы? Он, кажется, имеет какое-то отношение к издательскому делу.
    — Угу, — сказал я безразличным тоном. — Он владелец газеты «Глашатай».
    — Вот как? — Литси мгновенно сопоставил известные ему факты. — Эта не та газета, которая развязала кампанию против... против Бобби?
    — Нет, то было «Знамя».
    — А-а... — Литси был несколько разочарован. — Значит, он не из тех газетных баронов, с которыми вы воевали?
    — Из тех, из тех.
    В это время лорд Вонли обернулся в мою сторону.
    — Я вам как-нибудь потом расскажу, — сказал я Литси.
    Лорд Вонли, как всегда, колебался, не зная, стоит ли протягивать мне руку. Но он ведь не мог не знать, что я здесь буду: ему было прекрасно известно, что после скачек я всегда захожу в ложу к принцессе. Наконец он набрался смелости.
    — Великолепная скачка. Кит, — выдавил он. — Жаль, что вам не повезло...
    — Бывает, — сказал я.
    — Ну, будем надеяться, что на Золотом кубке вам повезет больше.
    — Это было бы хорошо.
    — Не могу ли я чем-нибудь быть вам полезен?
    Литси страшно удивился — я заметил это краем глаза, но ничего удивительного в этом не было: лорд Вонли задавал мне этот вопрос при каждой встрече. Обычно я отвечал: «Спасибо, нет», но на этот раз решил, что закинуть удочку не повредит. В конце концов, если не спрашивать, так ничего и не узнаешь.
    — На самом деле, нет, — сказал я, — разве что... Имя Анри Нантерра вам ничего не говорит?
    Он задумался. Все выжидающе смотрели на него: принцесса — с внезапно пробудившимся интересом, Литси и Даниэль — просто с любопытством, Беатрис — с тревогой. Лорд Вонли оглядел всех нас, застывших в ожидании, нахмурился и наконец ответил на вопрос вопросом:
    — А кто это такой?
    — Деловой партнер моего мужа, — сказала принцесса. — Дорогой лорд Вонли, вы о нем ничего не слышали?
    Лорд Вонли озадаченно покачал своей большой головой.
    — Не припоминаю...
    — А не могли бы вы... э-э... узнать, нет ли в «Глашатае» досье на него? — спросил я.
    Он безропотно улыбнулся и кивнул.
    — Напишите имя, — сказал он. — Печатными буквами.
    Я достал из кармана ручку и блокнотик, написал имя Нантерра и название строительной компании печатными буквами, как просил лорд Вонли.
    — Он француз, — сказал я. — Держит лошадей. О нем могли писать либо в колонке спортивных новостей, либо в новостях бизнеса. А может быть, и в колонке сплетен.
    — Вы хотите узнать что-то конкретно? — спросил лорд Вонли все с той же улыбкой.
    — Сейчас он в Англии. Идеально было бы выяснить, где он остановился.
    Беатрис открыла было рот — и решительно захлопнула его. «Она знает, как его найти, — подумал я. — Это точно». Быть может, мы сумеем воспользоваться этим, когда составим план.
    Лорд Вонли сунул листок с именем во внутренний карман и пообещал, что сегодня же запустит имя Нантерра в компьютер и посмотрит, нет ли каких-нибудь материалов по нему, если принцессе это действительно нужно.
    — Очень! — с чувством сказала она.
    — Любая мелочь может пригодиться, — сказал я.
    — Хорошо.
    Лорд Вонли поцеловал руку принцессе, простился со всеми остальными и на прощание спросил у меня:
    — Что, вы снова отправились в крестовый поход?
    — Боюсь, что да.
    — Ну, тогда да поможет бог этому вашему Нантерру!
    — Что он имел в виду? — осведомилась Беатрис, когда лорд Вонли вышел.
    Принцесса мягко ответила, что это слишком долгая история, а сейчас она хочет, чтобы я рассказал ей о скачке Коля. Она добавила, что лорд Вонли — ее хороший знакомый, они часто видятся на скачках, и нет ничего удивительного в том, что он согласился оказать ей услугу.
    Беатрис, надо отдать ей должное, после вчерашнего звонка Нантерра сильно поутихла. Она отказывалась поверить в то, что это он пристрелил лошадей («Полиция же говорит, что это были какие-то вандалы!»), до тех пор, пока сам Нантерр не признался в этом. И хотя она по-прежнему продолжала неумолимо настаивать на том, что Ролан должен предоставить Нантерру действовать по своему усмотрению, похвал достоинствам Нантерра мы больше не слышали.
    Однако ее враждебность ко мне только усилилась. Когда я рассказал о скачке, она безапелляционно выразила свое мнение:
    — Чепуха все это! Вы проиграли вовсе не у последнего препятствия! Вы все время отставали. Это все видели.
    Она взяла со стола маленький бутерброд и вгрызлась в него так решительно, словно это была моя голова, которую она хотела откусить.
    Никто не стал с нею спорить. Она, осмелев, обернулась к Даниэль и ядовито заметила:
    — Этот жокей, который охотится за твоим состоянием, даже своего дела как следует не знает!
    — Беатрис, — немедленно сказала принцесса, оставшаяся невозмутимой, — у Кита есть свое состояние, и он должен получить наследство от деда, который довольно богат.
    И коротко взглянула на меня, предупреждая, чтобы я не вздумал оспаривать ее слова. На самом-то деле все мое состояние было накоплено мной самим, а что до дедовского наследства — его конюшня в Ньюмаркете стоила сущие гроши.
    — А потом, тетя Беатрис, — сказала Даниэль, слегка покраснев, — я ведь вовсе не богата.
    Беатрис молча ела свой бутерброд, но взгляд ее был достаточно красноречив. Я машинально отметил, что ее бледно-оранжевые волосы в точности соответствуют тону обоев.
    Шестая, и последняя, скачка уже началась. Снаружи доносился усиленный громкоговорителем голос комментатора. Все, кроме несчастной Беатрис, вышли на балкон смотреть скачку. Я спросил себя, стоит ли так мучиться за какой-то паршивый миллион долларов. «Добрым людям живется лучше», — говаривала нам с Холли наша бабушка, и еще: «От злости мозги гниют». Дедушка, когда ему случалось услышать такую ересь, выходил из себя и пытался нейтрализовать эти поучения, вбивая нам в головы ненависть к Аллардекам, но под конец бабушка все же взяла верх. Холли вышла замуж за Бобби, а я, даже учитывая мои нынешние проблемы с Даниэль и прочие удары судьбы, в целом был-таки счастливым человеком. А потому, несмотря на все меха и дорогие побрякушки Беатрис и дом в испанском стиле в штате Флорида я бы с ней нипочем не поменялся.
    Когда пришла пора отправляться домой, Беатрис снова поехала с принцессой в «Роллс-Ройсе». Я надеялся, что Литси присоединится к ним: я должен был заехать в Чизик, отвезти Даниэль на работу, — но он взял Даниэль под руку и, весело болтая, направился вместе с нею к стоянке для машин жокеев, как будто это само собой разумелось. Литси, как и его тетушка, обладал бесценным искусством вежливо и незаметно добиваться своего. Я кисло подумал, что, если бы судьба повернулась иначе, из него мог бы выйти неплохой король.
    Мы высадили Даниэль у студии (она помахала рукой нам обоим и не поцеловала ни меня, ни его) и поехали на Итон-сквер. Разговор само собой зашел о Беатрис.
    — Вы были шокированы, когда она сказала, что вы охотитесь за состоянием Даниэль! — с улыбкой сказал Литси. — Вы об этом даже не думали, да?
    — Она сказала, что я не знаю своего дела! — возразил я.
    — О да, конечно! — Литси хмыкнул. — Вы настоящий пуританин. Трудоголик.
    — Даниэль сама зарабатывает себе на жизнь, — сказал я. — И я тоже.
    — Даниэль — племянница Ролана, — сказал Литси наставительным тоном. — Ролан и тетя Касилия очень ее любят, а своих детей у них нет.
    — Не сказать, чтобы меня это очень радовало.
    Он хмыкнул и не стал развивать эту тему. Через некоторое время я спросил:
    — Вы не знаете, почему у них нет детей? Они не хотели их заводить или это из-за его болезни? Или просто так получилось?
    — Я всегда думал, что из-за болезни. У них я не спрашивал. Когда они поженились, ему было около сорока — он лет на пятнадцать старше ее; а вскоре после свадьбы он подхватил этот вирус. Я никогда не видел его на ногах. Но в свое время он, говорят, был хорошим лыжником.
    — Надо же, какая беда! — сказал я. Он кивнул.
    — Хотя Ролану еще повезло. От этой болезни — слава богу, она довольно редкая — иногда еще и руки отнимаются. Хотя они, конечно, стараются не говорить об этом.
    — Ну и как же мы будем спасать честь месье де Бреску?
    — Ну, — лениво сказал Литси, — вы что-нибудь придумаете, а я буду за мальчика на побегушках.
    — Дайте мне точку опоры... — задумчиво сказал я.
    Литси со вкусом потянулся.
    — У вас уже есть какие-нибудь идеи?
    — Одна-две. Довольно смутные.
    — Не поделитесь?
    — Рано еще. Надо сперва все это хорошенько обдумать.
    Я рассказал ему о телефоне с записывающим устройством, купленном сегодня утром.
    — Когда вернемся, надо будет подключить его и ждать.
    — Он сказал, что сегодня вечером позвонит снова. Уточнять, кто такой «он», не было необходимости.
    — Угу, — сказал я. — Этот телефон оборудован еще и динамиком, который позволяет всем, кто находится в комнате, слышать, что говорят на том конце провода. Так что, если он позвонит и вы будете с ним разговаривать, не могли бы вы заставить его говорить по-английски?
    — Может, лучше вам подойти к телефону самому, тогда ему поневоле придется говорить по-английски?
    — Ладно. А что мы ему скажем? Что у него не выгорит?
    — А просто поводить его за нос не выйдет?
    — Может, и выйдет, — сказал я. — Но чтобы разделаться с ним раз и навсегда, надо его найти, а он может быть где угодно. Беатрис знает, где он, или, по крайней мере, знает, как до него добраться. Если бы нам удалось получить улики... — Я помолчал. — На самом деле нам нужна коза для приманки.
    — Да? — насмешливо спросил Литси. — И кому же вы поручите эту малоприятную должность?
    Я улыбнулся.
    — Чучело козы, с блеянием, записанным на магнитофон. А всех живых коз следует стеречь как зеницу ока, или они сами должны поостеречься.
    — Тетю Касилию, Ролана и Даниэль охраняют.
    — И лошадей, — напомнил я.
    — Да, и лошадей тоже. Ну а мы с вами...
    Я кивнул:
    — А мы с вами будем бдительны. Нантерр открыто пообещал, что следующими мишенями будем мы все, но об этом мы говорить не стали — какой смысл? Вряд ли он действительно попытается убить кого-то из нас, но для того, чтобы шантаж подействовал, угроза должна быть посерьезнее булавочного укола...
    — Какой он из себя? — спросил Литси. — Вы с ним встречались, а я его никогда не видел. Врага надо знать — это первое плавило любых военных действий.
    — Ну, я думаю, он затеял все это дело, не успев его хорошенько обдумать, — сказал я. — В прошлую пятницу он был уверен, что стоит как следует запугать принцессу — и Ролан смягчится. Собственно, он был недалек от истины.
    — Насколько я понимаю, этого не произошло благодаря вам.
    — Не знаю. Во всяком случае, в тот вечер, когда он выхватил свой незаряженный пистолет... По-моему, это был типичный для него поступок. Он действует по первому побуждению, не задумываясь о последствиях. Он привык брать нахрапом. Привык, что ему подчиняются. С тех пор как умер его отец а отец ему во всем потакал, — он управлял строительной компанией как его левая нога захочет. По-моему, он уже просто не может себе представить, что кто-то посмеет его ослушаться. Тем более если этот кто-то — пожилой инвалид, давно уже оторванный от мира. Когда Ролан прислал ему письмо с отказом, Нантерр приехал сюда, видимо, полагая, что в его присутствии ему отказать не посмеют. Наверное, в нем много ребяческого, но от этого он не менее опасен. Скорее наоборот.
    Я сделал паузу, но Литси ничего не сказал.
    — Опять же это нападение на Даниэль, — продолжал я. — Нантерр снова думал, что все выйдет так, как он рассчитывал. Он был в костюме и лакированных ботинках. Само собой разумелось, что он бегает быстрее, и вообще он сильнее и круче всех. Если бы он сомневался в этом, он бы, пожалуй, надел спортивный костюм и кроссовки.
    — А лошади? — спросил Литси. О лошадях мне думать не хотелось.
    — Лошади беззащитны, — сказал я. — И к тому же он знал, как их убивать. Не представляю, где он достал тот пистолет с возвратным ударником, хотя... Носит же он с собой обыкновенный. Его тянет к оружию иначе бы он не захотел заниматься его производством Люди обычно делают то, к чему их тянет, верно ведь. Похоже, ему действительно нравится смотреть на смерть Боязнь, что живодеры его надуют, — это только предлог, оправдывающий куда более темное желание. Люди всегда выдумывают благовидные предлоги для того, чтобы скрыть, чего им хочется на самом деле.
    — И вы тоже? — с любопытством спросил Литси.
    — А как же! Я говорю, что участвую в скачках ради денег.
    — А на самом деле?
    — На самом деле я охотно делал бы это и бесплатно. Но, конечно, деньги еще никому не мешали.
    Литси кивнул. Он меня сразу понял.
    — Ну, так чего же нам ждать от Нантерра? — спросил он.
    — Очередной непродуманной атаки. Он слишком порывист, чтобы просчитать все вперед на несколько ходов, но все же может доставить нам немало неприятностей.
    — Чудесно! — сказал Литси. — Не ходите в темные переулки на встречи с незнакомыми людьми.
    — Ну, этого я никогда не делал!
    Я осторожно спросил его, чем он занимается у себя в Париже.
    — Боюсь, почти ничем, — сказал он. — Я совладелец картинной галереи. Большую часть своей жизни я провел, созерцая картины. Тот эксперт из Лувра, которого мы с Даниэль ездили слушать, — мой старый знакомый. Я был уверен, что ей понравится... — Он осекся. — Ей в самом деле понравилось, — сказал он, помолчав.
    — Да.
    Он развернулся на своем сиденье, чтобы лучше меня видеть.
    — Там было много народу, — сказал он.
    — Мы были не одни.
    — Да, я знаю.
    Литси не стал развивать эту тему. Вместо этого он неожиданно сообщил:
    — Я был женат, но мы разошлись. Официально я все еще женат. Так что если кто-то из нас захочет вступить в новый брак, нам придется сперва развестись. Но у нее есть любовники, и у меня тоже... — Он пожал плечами. Во Франции это обычное дело.
    — Спасибо, — сказал я после паузы. Он кивнул, и больше мы об этом не говорили.
    — Я хотел бы стать художником, — сказал он через некоторое время.
    — Я много лет учился... Я узнаю гениальное произведение, когда вижу его, но сам... Я просто малюю холсты краской, а настоящего дара у меня нет. Друг мой Кит, вам чертовски повезло, что вы можете и умеете делать то, что любите!
    Я ничего не сказал — не знал, что сказать. Ездить верхом я умел с рождения — я даже не помню, когда я этому научился, и никогда не задумывался о том, каково мне было бы жить без всего этого. Я внезапно посмотрел на жизнь глазами Литси и понял: мне действительно чертовски повезло, именно поэтому я и счастлив, и мне следует смиренно благодарить провидение за эту милость.
    Когда мы приехали на Итон-сквер, я предложил высадить его у подъезда, но Литси сказал, что проводит меня до гаража. Он напомнил мне про темные переулки и про осторожность.
    — Ну ладно, — сказал я, а сам подумал, что в половине второго, когда я поеду за Даниэль, мне придется снова идти в тот самый темный переулок, и тогда мне будет угрожать куда большая опасность.
    Мы с Литси вошли в дом. Даусон встретил нас в холле и сообщил, что принцесса и Беатрис разошлись по своим комнатам переодеться и отдохнуть.
    — А Робби где? — спросил я. Даусон с легким неодобрением сообщил, что Робби слоняется по всему дому и нигде не задерживается дольше, чем на минуту. Я пошел наверх за новым телефоном и увидел, что Робби спускается с верхнего этажа.
    — А вы знаете, что там, наверху, есть еще одна кухня? — спросил он.
    — Да, я туда заглядывал.
    — И еще пара слуховых окон. Я там устроил несколько ловушечек. Так что, если услышите, как наверху стреляют, берите людей и бегите туда.
    Я заверил его, что непременно так и сделаю, и повел его вниз, показывать, как работает новый телефон.
    Система телефонов в этом доме была простая и в то же время довольно запутанная: всего один номер, на котором висело с десяток аппаратов.
    Звонили только три из них: тот, что стоял в гостиной, телефон в кабинете, где днем работала миссис Дженкинс, и телефон в цокольном этаже. Когда телефон звонил, тот, кто находился поблизости от одного из этих трех аппаратов, снимал трубку и, если спрашивали кого-то другого, связывался с нужным человеком по внутреннему переговорнику. Например, именно так Даусон в воскресенье сообщил мне, что меня спрашивает Уайкем. Все это было устроено затем, чтобы на каждый звонок к телефону не подходили человек по шесть одновременно. Из комнат для гостей можно было звонить в город напрямую, так же, как и из апартаментов принцессы и ее мужа. Даусон сказал, что в доме редко бывает так много народу, как теперь, и поэтому телефон занят не так уж часто. Так что обычно система работала гладко.
    Я объяснил, как пользоваться новым телефоном. Подключить его было легко: выдернуть из розетки старый и включить новый.
    — Если нажать вот эту кнопку, — объяснял я, — ваш разговор будет записан на пленку. А если нажать на эту, вашего собеседника будет слышно на всю комнату.
    Я установил это маленькое чудо техники в гостиной.
    — Пока мы все здесь, пусть он лучше стоит в гостиной. Днем, если в доме никого не будет, как сегодня, можно переставлять его в кабинет миссис Дженкинс, а ночью, если Даусон не будет возражать, в цокольный этаж. Записывать надо все звонки, даже случайные. Стереть их потом ничего не стоит.
    Но записывать надо все, чтобы это вошло в привычку.
    Все кивнули.
    — Такой неотесанный человек! — заметил Даусон. — Я этого крикуна где угодно узнаю.
    — Жалко, что нельзя прослушивать телефон Беатрис и записывать ее разговоры, — сказал Литси, когда Даусон и Робби вышли из комнаты.
    — Когда она наверху, как сейчас, мы можем просто снять трубку и слушать.
    Мы сняли трубку, но сейчас во всем доме никто не разговаривал. Можно было сидеть и слушать часами, но тогда нам не смогут дозвониться из города.
    Литси с сожалением повесил трубку и сказал, что будет проверять каждые несколько минут; но к тому времени, когда Беатрис спустилась вниз к обеду, его бдение никаких результатов не дало.
    А я тем временем поговорил с Уайкемом и прослушал записи на своем автоответчике. Ни то, ни другое не заняло много времени. Возможно, кто-нибудь в это время и снимал трубку с других аппаратов, но я никаких щелчков не слышал.
    Беатрис спустилась вниз и потребовала свою «Кровавую Мэри». На ней было веселенькое белое платье с подсолнухами. Литси радушно ухаживал за нею, не смущаясь ее открытой неприязнью.
    — Я знаю, вы все хотите, чтобы я уехала, — напрямик заявила Беатрис, — но, пока Ролан не подпишет контракт, я останусь здесь!
    Принцесса тоже спустилась к обеду, а Ролан остался у себя. Когда мы вернулись в гостиную. Литси ловко рассадил всех так, что я оказался у самого телефона. Сам он спокойно прихлебывал свой кофе и улыбался. Все сидели и ждали.
    Когда телефон наконец зазвонил, Беатрис вздрогнула.
    Я поднял трубку, включив одновременно запись и динамик, и в комнате раздался голос, говоривший по-французски.

Глава 11

    — Это не Нантерр! — сказал он.
    Литси взял трубку, отключил громкоговоритель и принялся разговаривать по-французски.
    Он повесил трубку, и телефон почти тут же зазвонил снова. Литси снова поднял трубку, послушал, поморщился, включил запись и громкоговоритель и передал трубку мне.
    — Это он! — шепнул Литси, но мы и без того узнали знакомый надменный голос, произносивший слова ни одного из которых я не понимал.
    — Пожалуйста, говорите по-английски! — попросил я.
    — Я говорю, — повторил Нантерр по-английски, — что хочу поговорить с принцем Литси и чтобы его немедленно позвали к телефону.
    — Его нет, — сказал я. — Что ему передать?
    — А вы кто такой? — спросил Нантерр. — А, знаю! Тот жокей.
    — Да.
    — Я же приказал, чтобы вас убрали из дома!
    — А почему я должен слушаться ваших приказов?
    — Вы об этом пожалеете!
    — Почему? — спросил я, но переходить к конкретным угрозам он не собирался. Скорее всего, потому, что просто еще не придумал, что со мной делать.
    — Мой нотариус приедет завтра, в десять утра, — сказал он. — Пусть его проводят в библиотеку, как в прошлый раз. Он будет ждать там. Когда он приедет, Ролан де Бреску и принцесса Касилия должны спуститься вниз. Принц Литси и Даниэль тоже. Все они должны подписать бланк, который был в «дипломате» нотариуса. Нотариус засвидетельствует каждую подпись и унесет документ в своем «дипломате». Ясно?
    — Ясно, — спокойно сказал я. — Только этого не будет.
    — Будет!
    — В «дипломате» нет никаких бланков.
    Это его не обескуражило.
    — Нотариус принесет готовый документ того же содержания. Пусть подписывают документ нотариуса.
    — Они не собираются его подписывать, — сказал я.
    — Я вас предупреждал, что будет, если документ не будет подписан!
    — И что же будет? — спросил я. — Вы не можете заставить людей действовать вопреки совести.
    — Всякая совесть имеет свою цену! — отрезал Нантерр и бросил трубку.
    Телефон несколько раз щелкнул, а потом раздались гудки, и я тоже повесил трубку, чтобы телефон заткнулся. Литси вздохнул и покачал головой.
    — Осторожничает! Он не сказал ничего, что можно было бы представить в полицию в качестве прямой угрозы.
    — Ну что вам стоит подписать этот документ! — обиженно сказала Беатрис. — Нет, надо было устроить эту дурацкую обструкцию, мешать расширению поля деятельности...
    Спорить с ней никто не стал — этот вопрос обсуждался уже неоднократно. Литси спросил у принцессы, не будет ли она возражать, если мы с ним выйдем пройтись. Робби все еще был здесь — он должен был оставаться в доме до прихода Джона Гренди, — а я успею вернуться вовремя, чтобы съездить за Даниэль.
    Принцесса согласилась, хотя явно была не в восторге от перспективы провести еще несколько часов наедине с Беатрис. Уходя, я испытывал легкие угрызения совести — и огромное облегчение.
    — Возьмем такси, — сказал Литси, — и поедем в гостиницу «Марильбон-Плаза».
    — Неужели вы бываете в таких местах? — нарочито удивился я.
    — Нам надо встретиться с человеком, который в таких местах бывает.
    — А кто это?
    — Человек, который может рассказать вам о торговле оружием.
    — В самом деле? — заинтересовался я. — А что за человек?
    — Точно не знаю. Мы должны зайти в номер два и поговорить с мистером Мохаммедом. Это не настоящее его имя. Настоящего он предпочитает не называть. Мне сказали, что он может сообщить много ценного.
    — А как вы его нашли?
    Литси улыбнулся.
    — Нашел его не я. Я просто спросил одного своего знакомого во Франции, который мог знать... который мог рассказать мне, какая сейчас: ситуация на рынке оружия. И он направил меня к мистеру Мохаммеду. Этого достаточно?
    — Вполне.
    — Вас зовут Смит, — сказал Литси.
    — А меня — Джонс.
    — Чертовски оригинально!
    Гостиница «Марильбон-Плаза», с географической точки зрения, находилась в трех милях от Итон-сквер, а с экономической — на другой планете.
    Это была откровенная ночлежка для безденежных путешественников, огромная, безликая, убежище, где при необходимости ничего не стоило затеряться. Я довольно часто проезжал мимо нее, но порога ее ни разу не переступал. Литси, судя по всему, тоже. Однако мы смело пересекли холл, вымощенный серыми в крапинку плитами, вошли в лифт и поднялись на одиннадцатый этаж.
    Наверху были узкие коридоры, застеленные, однако, ковровыми дорожками. Освещение было весьма скупым — на электричестве, видно, экономили. Мы нашли номер два и постучали. Открыл нам смуглолицый мужчина в хорошем костюме и белой рубашке с золотыми запонками. Лицо у него было непроницаемое.
    — Мистер Джонс и мистер Смит, — представился Литси.
    Человек отворил дверь шире и жестом пригласил нас войти. В номере мы увидели другого человека в похожем костюме, только на пальце у него было еще тяжелое золотое кольцо с квадратом из четырех бриллиантов.
    — Мохаммед, — представился он, протянув нам руку с кольцом. Он кивнул своему товарищу, и тот молча вышел, прикрыв за собой дверь.
    Мохаммед был несколько старше меня, но моложе Литси. Черные волосы, темные глаза, оливковая кожа, густые черные усы. Помимо кольца, о его богатстве говорил роскошный кожаный чемодан, лежащий на кровати, и наручные часы, браслет которых состоял из скрепленных в цепочку золотых самородков.
    Он был в хорошем настроении и извинился за то, что принимает нас в таком месте, «где нас никто не узнает».
    — Я торгую оружием в законном порядке, — заверил он нас. — Я расскажу вам все, что вы хотите знать, но с условием: на меня не ссылаться.
    Он еще раз извинился за то, что в комнате только один стул, и предложил его Литси. Я прислонился к столу, Мохаммед сел на кровать. На окне были розовые занавески, на полу — коричневый ковер с узором, кровать застелена полосатым покрывалом, все чистое и добротное.
    — Через час я уезжаю, — сказал Мохаммед, поглядев на часы с самородками. — Вы хотели поговорить о пластиковом оружии. Пожалуйста, задавайте вопросы.
    — Э-э... — сказал Литси.
    — Кто его производит? — спросил я.
    Мохаммед перевел взгляд на меня.
    — Самая известная фирма, — сказал он, — это «Глок» в Австрии.
    «Глок-7». — Он не спеша протянул руку к чемодану и расстегнул замки. — Я специально привез один, чтобы показать вам.
    Он говорил по-английски очень правильно, но с легким акцентом. Что за акцент, я определить не мог. Может, араб. Явно откуда-то из Средиземноморья, но точно не итальянец. Возможно, француз.
    — "Глок-7", — говорил Мохаммед, — состоит в основном из пластика, но в нем есть металлические детали. В будущем оружие такого типа будет делаться целиком из пластика. Вся проблема в том, чтобы создать подходящий пластик. — Он достал из чемодана аккуратную черную коробочку.
    — На этот пистолет у меня имеется лицензия, — сказал он. — Не обращайте внимания на обстоятельства нашей встречи. У меня хорошая репутация.
    Мы заверили его, что в этом и не сомневались. Он с удовлетворением кивнул и открыл футляр. Внутри, в мягких ячейках, словно игрушки, лежали черный пистолет, обойма и восемнадцать золотистых патронов, гильзами вверх, так что пули были не видны, аккуратно уложенные в три горизонтальных ряда по шесть штук.
    Мохаммед достал пистолет из футляра.
    — У этого оружия очень много преимуществ. Оно легкое, оно дешевле и проще в изготовлении, чем цельнометаллические пистолеты, и к тому же бьет точнее.
    Он сделал паузу, как и полагается хорошему торговцу, чтобы позволить нам переварить полученную информацию.
    — Он разбирается. — Мохаммед показал, как это делается: снял всю верхнюю часть пистолета и показал металлическую трубку, находящуюся внутри.
    — Это ствол. — Мохаммед вынул ствол. — Здесь еще есть металлическая пружина. Патроны тоже металлические. Рукоятка и обойма — пластиковые. Собирается он так же легко, как и разбирается.
    И он быстро снова собрал пистолет, со щелчком поставив крышку на место.
    — Как видите, все очень просто. В обойме девять патронов. Люди, которые пользуются такими пистолетами, включая полицейских, считают их большим шагом вперед, первой ласточкой нового этапа в производстве ручного огнестрельного оружия.
    — Но ведь, кажется, в Америке собираются их запретить? — спросил Литси.
    — Да, — Мохаммед пожал плечами. — Поправка 494 к восемнадцатой статье, запрещающая импорт, изготовление и продажу любого пластикового оружия, произведенного после января 1986 года. Это из-за того, что пластиковое оружие не улавливается рентгеновскими детекторами. Все боятся, что террористы станут проносить такое оружие в самолеты и правительственные здания.
    — А что, не будут? — поинтересовался я. Мохаммед пожал плечами.
    — Возможно, и будут. В Америке около двух миллионов частных лиц владеют оружием. Они верят в право на ношение оружия. Этот пистолет — начало новой эры. Возможно, это кончится с созданием детекторов, улавливающих пластик. А может, с запрещением на провоз любого ручного багажа, кроме дамских сумочек и плоских кейсов, которые ничего не стоит проверить вручную.
    Он пристально посмотрел на нас.
    — Вас интересует проблема терроризма?
    — Нет, — ответил Литси. — Не совсем.
    Мохаммед вздохнул с облегчением.
    — Этот пистолет создавался не как оружие для террористов, — сказал он. — Это на самом деле хорошее оружие. Оно превосходит цельнометаллическое во всех отношениях.
    — Это понятно, — сказал я. — А насколько оно выгодно?
    — Для кого?
    — Для производителя.
    — А-а! — Он прокашлялся. — Ну, это зависит от многих факторов...
    — Он задумался. — Производство этого оружия обходится дешевле. Соответственно и стоит оно меньше металлического. Общая разница не столь велика, но, конечно, все зависит от оборотов. — Он улыбнулся. — Например, подсчитано, что большая часть двух миллионов американцев, владеющих оружием, хотели бы приобрести новое, более удобное и современное. Новое оружие лучше, престижнее и так далее. Кроме того, полицейские тоже предпочли бы иметь новое оружие. И вообще миру необходимо оружие. Понимаете, американцы-то в основном держат у себя оружие по традиции, для забавы, по прихоти, для самоутверждения, а вовсе не потому, что собираются кого-то убивать. А во многих странах люди покупают оружие именно затем, чтобы убивать. Для убийства, безопасности, самозащиты. Так что рынок открыт для дешевого и добротного нового оружия. И до тех пор, пока он не переполнится, производители оружия могут быстро сделать на этом большие деньги даже честным путем.
    Мы с Литси слушали его с почтением.
    — А не честным? — спросил я.
    Он осекся, но всего лишь на мгновение.
    — Это зависит от того, о ком идет речь.
    — Опять же о производителе.
    — А-а. Корпорация?
    — Частная компания, во главе которой стоит один человек.
    Мохаммед улыбнулся с видом знатока, давно уже расставшегося со всеми иллюзиями.
    — Ну, для такого человека это будет настоящее золотое дно.
    — А каким образом это можно сделать? — спросил я.
    — Ну, самое простое — это поставлять товар двумя отдельными партиями. — Он снова разобрал пистолет. — Скажем, вы упаковываете пистолет в футляр, ; так как этот, но без ствола. Ствол, например, сделан из специального пластика, который не расплавится и не покоробится от жара, возникающего в результате трения пули.
    Он взглянул на нас, как бы проверяя, понимаем ли мы такие простые вещи, потом кивнул и продолжал:
    — Производитель отправляет обе партии по отдельности. Он говорит, что это предосторожность на случай, если одна из партий пропадет — то есть попросту будет украдена. Тогда кража окажется бесполезной. Собрать пистолеты можно будет только в том случае, если обе партии благополучно прибудут по назначению. Логично?
    — Логично, — ответили мы.
    — Производитель заполняет все бумаги. К каждой партии прилагается документ об уплате таможенных пошлин, груз представляет собой именно то, что написано в документах, все законно. Ну а следующий шаг зависит от того, насколько сильно заказчику нужны эти пистолеты.
    — То есть? — спросил Литси.
    — Предположим, — с удовольствием принялся объяснять Мохаммед, оружие заказчику нужно очень, причем срочно. Производитель присылает пистолеты без стволов. Заказчик платит. Производитель присылает стволы. Правильно?
    Мы кивнули.
    — Но производитель может сказать заказчику, чтобы он перевел деньги на счет компании, кроме этого, перевел еще некоторую сумму на другой банковский счет — номер и название банка прилагаются, — и что стволы он получит, только когда названная сумма будет в том банке. А она целиком окажется в распоряжении производителя, и никто об этом не узнает.
    — Как просто! — сказал я.
    — Конечно. Очень распространенная практика. Такое делается во всем мире. Деньги вперед, заключается официальный договор, а потом еще неофициально получается некая сумма, не облагаемая налогом.
    — Взятки, — сказал я.
    — Ну конечно! Во многих странах это принято. Не подмажешь — не поедешь... — Он пожал плечами. — Ваш производитель цельнопластиковых пистолетов, достаточно дешевых и при этом надежных, может вполне официально получить хорошую прибыль и втихомолку прикарманить состояние. — Мохаммед ловко собрал пистолет и протянул мне.
    — Подержите его в руках, — сказал он. — Цельнопластиковый пистолет будет еще легче.
    Я взял пистолет, посмотрел на матово-черный блеск, на решительные контуры, на металлический конец ствола... Он действительно был удивительно легким. А цельнопластиковый, наверно, вообще детская игрушка...
    Внутренне содрогнувшись, я передал его Литси. Уже второй раз за последние четыре дня мне демонстрировали оружие. Мне в свое время приходилось стрелять, но стрелком я был никудышным, и вряд ли мне когда-нибудь случится попрактиковаться вновь.
    Литси задумчиво взвесил пистолет на ладони и вернул хозяину.
    — Вас интересует какой-то конкретный производитель? — осведомился Мохаммед.
    — Нас интересует человек, который намерен получить лицензию на производство и экспорт пластикового оружия, — сказал я. — Раньше он торговлей оружием не занимался.
    Мохаммед вскинул брови.
    — Во Франции?
    — Да, — без удивления ответил Литси.
    Я сообразил, что просьбу о встрече Мохаммеду передали по французским каналам, так что он должен был знать, даже если это и не он сам звонил Литси по телефону. Мохаммед задумчиво поджал губы.
    — Чтобы этому производителю дали лицензию, у него должна быть очень хорошая репутация. Очень. Такие лицензии не раздают направо и налево. Конечно, у него должны быть соответствующие производственные мощности, то есть, попросту говоря, фабрика, образец будущей продукции, возможно, заказы от потребителей, но прежде всего у него должно быть доброе имя.
    — Мы вам очень обязаны, — сказал Литси.
    Мохаммед одарил нас лучезарной улыбкой.
    — А каким образом производитель продает свой товар? — спросил я. Он его рекламирует?
    — Конечно. В военных и деловых журналах во всем мире. А еще он может нанять агента — такого, как я. — Мохаммед улыбнулся. — Я работаю. Меня хорошо знают. Люди, которым нужно оружие, приходят ко мне и спрашивают:
    «Что нам подойдет? Сколько это стоит? Как скоро можно заключить сделку?» Я посредник! — Мохаммед развел руками. — Без меня не обойтись... — Он взглянул на часы. — Что-нибудь еще?
    Я, повинуясь внезапному порыву, спросил:
    — Скажите, а если кому-нибудь понадобился бы пистолет, вы могли бы его достать? Такой, знаете, с возвратным ударником?
    — Они устарели, — не задумываясь ответил Мохаммед. — В Англии их производила фирма «Экклс энд Шелвок» в Бирмингеме. Вы их имеете в виду? Дуло калибра 0.405?
    — Наверно, — сказал я. — Я не знаю.
    — Такими вещами я не торгую. Это слишком специализированный товар.
    Я, конечно, мог бы найти вам такой пистолет, но это потребовало бы слишком много времени и денег. На самом деле таких пистолетов довольно много. Я бы на вашем месте поспрашивал старых ветеринаров. Они их с удовольствием продадут. Но на такой пистолет, разумеется, тоже нужна лицензия. — Он помолчал. — Хотя, господа, если быть откровенным, я предпочитаю иметь дело с клиентами, которых не волнует наличие лицензии.
    — Скажите, — начал я, — только, пожалуйста, не обижайтесь, я вовсе не хочу вас оскорбить, — скажите, можете ли вы представить себе человека, которому вы откажетесь продать оружие?
    Мохаммед не обиделся.
    — Только если я буду видеть, что он не сможет или не захочет заплатить. Но не по этическим соображениям. Я не спрашиваю, зачем им оружие. Если бы меня это волновало, я бы торговал чем-нибудь другим. Я продаю вещь, а как ее используют — это уже не мое дело.
    У нас с Литси вопросов больше не было. Мохаммед снова убрал пистолет в футляр, где тот аккуратно лег в свое гнездо рядом с ровными рядами патронов. Мохаммед закрыл футляр и убрал его в чемодан.
    — Не забывайте, — сказал он, по-прежнему улыбаясь, — что нападение и защита существовали еще на заре человеческой расы. Несколько тысяч лет назад я бы, вероятно, продавал хорошо отточенные кремневые наконечники.
    — Спасибо вам большое, мистер Мохаммед, — сказал я.
    Он любезно кивнул. Литси встал, пожал ему руку с бриллиантовым кольцом. Я сделал то же самое. Мохаммед предупредил, что, если мы увидим в коридоре его приятеля, нам не надо беспокоиться и не надо заговаривать с ним: он вернется в номер, когда мы уйдем.
    Мы не стали заговаривать с приятелем Мохаммеда, который сшивался у лифтов, и без приключений спустились на первый этаж. Мы нарушили молчание лишь в такси по дороге на Итон-сквер.
    — Оправдывается, — сказал Литси. — Все так делают. Это естественное желание.
    Литси обернулся ко мне:
    — В смысле?
    — А иначе человек предастся самообвинениям и впадет в отчаяние. Самооправдание может быть иллюзией, но оно не дает тебе покончить жизнь самоубийством.
    — Самоубийство тоже можно оправдать.
    Я улыбнулся.
    — Естественно.
    — Нантерр, — сказал Литси, — испытывает непреодолимую тягу к кремневым наконечникам.
    — Угу. «Великолепные наконечники, легкие, дешевые, острые как бритва!» — И с печатью де Бреску.
    — Я вдруг представил себе, — сказал я, — как Ролан пожимает руку Мохаммеду, заключая с ним сделку.
    Литси расхохотался.
    — Надо избавить его от необходимости оправдываться.
    — Как вы нашли этого Мохаммеда? — спросил я.
    — Чем хорошо быть принцем, — сказал Литси, — так это тем, что, если попросишь, тебе обычно не отказывают. И еще тем, что ты поневоле знакомишься с уймой людей. Я просто нажал на несколько рычагов — кстати, так же, как вы вчера с лордом Вонли. — Он помолчал. — А почему человек, которого вы победили, так стремится вам помочь?
    — Ну... потому, что я его еще и спас. Мейнард Аллардек намеревался захватить его газету. Законным путем, но при этом на редкость подло. Я дал лорду Вонли возможность остановить его раз и навсегда — с помощью той кассеты.
    — Поня-атно, — насмешливо протянул Литси. — Значит, он действительно кое-чем вам обязан.
    — А потом, — продолжал я, — тот парень, который под влиянием Мейнарда Аллардека проиграл половину своего наследства, был Хью Вонли, сын лорда Вонли. И лорд Вонли заставил Мейнарда вернуть наследство, угрожая в противном случае сделать фильм достоянием гласности. А наследство, между прочим, состояло в акциях «Глашатая».
    — Какой изящный шантаж! Ваша идея?
    — Н-ну... в общем, да.
    Литси хмыкнул.
    — Пожалуй, мне следовало бы выразить свое негодование. Это же незаконно!
    — Закон и справедливость — не всегда одно и то же. Жертва обычно проигрывает. Закон слишком часто только наказывает, а исправить ничего не может.
    — А вы полагаете, что важнее всего исправить зло, причиненное жертве?
    — Да, когда это возможно.
    — И вы готовы ради этого нарушить закон?
    — Литси, — сказал я, — поздновато сейчас для допросов с пристрастием, вы не находите? К тому же мы уже приехали.
    Мы поднялись наверх в гостиную. Принцесса и Беатрис уже отправились спать, так что мы спокойно распили по рюмочке бренди на сон грядущий. Литси все больше и больше нравятся мне как человек, и мне все больше и больше хотелось, чтобы он находился не здесь, а где-нибудь на краю света. И, глядя на то, как Литси глядит на меня, я подумал, что он, возможно, размышляет о том же самом.
    — Что вы делаете завтра? — спросил Литси.
    — У меня скачки в Брэдбери.
    — Где это?
    — На полпути к Девону.
    — И где вы только силы берете! — Литси зевнул. — Я всего один день побродил по ипподрому в Аскоте и то вымотался.
    Крупный, лощеный, он допил свое бренди, мы отключили записывающий телефон, перенесли его в цокольный этаж и установили в большой комнате. Потом поднялись на первый этаж и ненадолго остановились перед дверью комнаты Литси.
    — Спокойной ночи, — сказал я.
    — Спокойной ночи.
    Он поколебался, потом протянул мне руку. Я пожал ее.
    — Дурацкий обычай, — сказал он с усмешкой, — но что поделаешь?
    Он небрежно махнул мне рукой и вошел в комнату, а я отправился наверх выяснять, по-прежнему ли «бамбуковая» комната остается в моем распоряжении.
    Оказалось, пока да.
    Я часик подремал на неразобранной кровати, потом встал и вышел на улицу, к машине, чтобы ехать за Даниэль.
    Тихо шагая по темному пустынному переулку, я подумал, что это на самом деле превосходное место для засады...

Глава 12

    Это был вымощенный булыжником тупичок шириной футов в двадцать и длиной в сотню ярдов. В дальнем конце он немного расширялся, чтобы можно было развернуться. Со всех сторон над ним, словно стены каньона, нависали задние фасады высоких зданий. В переулок выходили только ворота гаражей. Сами гаражи были встроены в нижние этажи зданий, и в отличие от многих других гаражей которые изначально строились как конюшни и каретные сараи, у них не было входа напрямую из домов.
    Днем в переулке бывало шумно и оживленно: в нескольких гаражах размещалась ремонтная мастерская, где чинили машины всех владельцев, проживавших в окрестностях. Но по ночам, когда рабочие уходили домой, в переулке становилось тихо и пустынно. Сплошные ряды запертых ворот, освещенных лишь светом, падавшим из окон домов.
    Гараж, где стоял «Ролле-Ройс» Томаса, был ближе к дальнему концу переулка. Следом находился гараж, принадлежащий ремонтной мастерской. Томас уговорил механиков на время сдать его принцессе, чтобы поставить туда машину Даниэль (сейчас она снова была на месте — Томас забрал ее из мастерской). Мой «мерседес» стоял на улице, рядом с воротами гаража Даниэль. Возле многих других гаражей тоже стояли машины. Если у семьи две машины, одну обычно держат в гараже под надежным замком, а вторую поневоле оставляют на улице. Так что спрятаться здесь было где...
    Я подумал, что стоило захватить фонарик. Завтра надо будет купить.
    Здесь меня бог весть кто может подстеречь, а Беатрис знает, во сколько я отправляюсь в Чизик за Даниэль...
    Я шел по середине переулка, стараясь держаться подальше от машин, и сердце у меня отчаянно колотилось, хотя накануне ночью я был абсолютно спокоен. «Воображение!» — кисло подумал я. Ничто не таилось в зарослях, поджидая меня. Тигр не пришел поохотиться на козу.
    Машина выглядела совершенно так же, как я ее оставил, но я на всякий случай все же проверил проводку под капотом и под приборной доской, прежде чем включить зажигание. Проверил, нет ли утечки масла в моторе, в порядке ли шины, испытал тормоза, разогнавшись и резко затормозив, прежде чем выехать на улицу.
    Наконец, удовлетворившись проверкой, я отправился в путь и без помех доехал до Чизика. В два часа ночи я забрал Даниэль. Она устала после долгого дня и почти не разговаривала со мной, сказав лишь, что они весь вечер занимались репортажем о снежных и ледяных домиках, хотя, с ее точки зрения, это пустая трата времени.
    — Что за дома такие? — спросил я скорее для поддержания разговора.
    — Что-то вроде конкурса. Ребята снимали фильм о них. Вроде песочных замков, только из снега и льда. Некоторые очень красивые и даже с освещением. Только внутри очень холодно. Все, конечно, занятно, но это нельзя назвать событием мирового масштаба.
    Даниэль зевнула и умолкла. А вскоре мы были уже у гаражей: ночью машин мало, и потому ехать недолго.
    — Ты не можешь все время приезжать за мной, — сказала Даниэль по дороге к особняку.
    — А мне нравится.
    — Литси сказал, что этот человек в шляпе был Анри Нантерр. — Ее передернуло. — Я даже не знаю, что хуже — если это был он или если нет. Во всяком случае, в пятницу я не работаю и в субботу и воскресенье тоже. Так что завтра ты сможешь спокойно выспаться.
    Мы отперли дверь новым ключом и снова попрощались на площадке ее этажа. Нам еще не приходилось спать вместе в этом доме, так что мне не пришлось бороться со счастливыми воспоминаниями; и все же, когда я поднимался к себе наверх, мне отчаянно хотелось, чтобы Даниэль была со мной. Но просить ее об этом я не решился: ее прощальный поцелуй не был обещанием и снова пришелся куда угодно, только не в губы.
    «Дайте ей время...» Время приносило лишь томительную тревогу и ничего не сулило в будущем.
    В столовой, находившейся напротив спальни Литси, каждое утро можно было найти завтрак, тепло и свежие газеты. Я спустился туда около девяти и сидел, прихлебывая апельсиновый сок и читая о лошадях, которые должны участвовать в сегодняшних скачках в Брэдбери, когда зажужжал внутренний телефон и голос Даусона сообщил, что меня спрашивает мистер Харлоу.
    Я снял трубку городского телефона с некоторым страхом.
    — Уайкем?
    — А, Кит! Слушай, я подумал, что, пожалуй, надо тебе сказать, только ты принцессе не говори, не стоит ее тревожить... У нас сегодня ночью побывали гости.
    — Лошади целы? Кинли как?
    — Целы, целы. Собственно, ничего не случилось. Сторож сказал, что его собака беспокоилась, словно чуяла кого-то. Он говорит, пес добрых полчаса был настороже и тихонько поскуливал. Они дважды обошли все конюшни, но никого не нашли, а через некоторое время собака успокоилась. Ну и что ты об этом думаешь?
    — Хорошо, что там была собака!
    — Да... Все это очень неприятно.
    — А когда это было?
    — Около полуночи. Я-то, разумеется, давно уже спал, и сторож не стал меня будить, потому что ничего не случилось. И никаких следов не нашли.
    — Пусть конюшню караулят каждую ночь. И смотрите, чтобы вам не прислали снова того мужика, который дрых на сеновале.
    — Нет, я им сказал, чтобы его больше не присылали. Новый сторож вполне добросовестен.
    Мы поговорили о двух лошадях, которых Уайкем посылал в Брэдбери. Обе они принадлежали не принцессе. Уайкем временами посылал в Брэдбери самых медлительных коняг, с тем расчетом, что если они не сумеют выиграть там, то в другом месте они тем более не выиграют. А обычно он старался туда лошадей не посылать. Это был маленький провинциальный ипподром, с плоским скаковым кругом не более мили длиной. Скакать на нем было проще простого, если все время держаться внутренней стороны дорожки.
    — Ты там позаботься о Мелиссанде.
    — Хорошо, Уайкем. — Мелиссанду я уже не застал. — Вы имеете в виду Пинкай?
    — А? Ну да, конечно. — Уайкем прокашлялся. — Долго ты еще будешь жить на Итон-сквер?
    — Не знаю. Я вам скажу, когда соберусь уезжать отсюда.
    Мы расстались. Я сунул в тостер ломтик хлеба с отрубями и принялся размышлять о ночных гостях. Вошел Литси, налил себе кофе.
    — Я подумал, — сказал он мимоходом, накладывая себе кукурузных хлопьев и заливая их сливками, — что, может быть, поеду сегодня на скачки.
    — В Брэдбери? — удивился я. — Там довольно неуютно.
    — Вы не хотите, чтобы я ехал с вами?
    — Да нет, просто предупреждаю.
    Он сел за стол и сочувственно посмотрел, как я ем тост без джема и без масла.
    — Какая жуткая диета!
    — Ничего, я привык.
    Я проглотил таблетку, запил ее кофе.
    — А это что? — спросил Литси.
    — Витамины.
    Он со вздохом покачал головой и принялся уничтожать свой чрезмерно калорийный завтрак. Вошла Даниэль, отдохнувшая, посвежевшая, в мешковатом белом свитере.
    — Привет! — сказала она, ни к кому в особенности не обращаясь. — А я вас ищу. Что вы сегодня делаете?
    — Едем на скачки, — сказал Литси.
    — В самом деле? — Она с удивлением уставилась на него. — С Китом?
    — Ну да, конечно.
    — А-а... А можно... можно я тогда тоже поеду?
    Она обвела нас взглядом, явно рассчитывая приятно провести время.
    — Через полчаса! — улыбнулся я.
    — Легко!
    И мы отправились на скачки в Брэдбери втроем, попрощавшись в холле с принцессой, которая спустилась вниз, чтобы поработать с миссис Дженкинс, и с завистью смотрела на нас, и с Беатрис, которая также спустилась вниз, но чтобы выведать последние новости. Беатрис уставилась на меня.
    — Вы сюда вернетесь? — осведомилась она.
    — Вернется, — мягко ответила принцесса. — А завтра мы все вместе поедем в Сандаун. Там скачут две мои лошади. Не правда ли, это чудесно?
    Беатрис, похоже, не сразу сообразила, каким образом одно вытекает из другого. А тем временем мы с Литси и Даниэль откланялись.
    Прибыв в Брэдбери, мы обнаружили, что ипподром находится в состоянии обширной реконструкции. Повсюду стояли машины, лежали кучи строительных материалов и висели объявления с извинениями за временные неудобства. Посреди дешевых мест возвышались обнесенные лесами новые трибуны, а большая часть верхнего яруса дорогих трибун была превращена в большой зал для зрителей с окнами во всю стену, столами, стульями и барами. Там же строилась выходящая на противоположную сторону галерея, откуда открывался вид на паддок.
    На столе перед весовой стоял макет, показывающий, как все это будет выглядеть после реконструкции. Служащие ипподрома с улыбками принимали комплименты и поздравления.
    Литси с Даниэль отправились выпить и перекусить в старый, еще не благоустроенный бар, и я, натягивая бриджи и сапоги, изо всех сил старался не думать об этом. Потом я надел куртку, и мой помощник аккуратно повязал мне на шею белый шарф. Потом я надел мягкий жилет, защищающий спину и почки при падениях, а поверх этого — куртку с цветами первого из своих сегодняшних владельцев. Шлем, очки, хлыст, номер, попона с грузом, седло; я проверил, все ли на месте, взвесился, передал Дасти все, что нужно, Дасти отправился седлать лошадь, а я накинул анорак — день был холодный — и вышел на улицу.
    Сегодня я как раз с удовольствием постоял бы на трибунах вместе с Даниэль, как все нормальные люди. Мне захотелось съесть сандвич, выпить, сыграть на тотализаторе... Когда я выехал на дорожку, они улыбнулись мне и помахали, и я помахал в ответ. Сейчас мне хотелось очутиться рядом с ними.
    Моя лошадь выиграла скачку. Это удивит и порадует Уайкема, но не искупит вчерашнего проигрыша Коля.
    Кроме двух лошадей Уайкема, я должен был ехать еще на трех. Во второй скачке мы пришли в хвосте, и я переоделся в цвета владельцев Пинкай к третьей скачки, снова накинул теплый анорак и вышел в паддок, чтобы поговорить с самыми придирчивыми и беспокойными из всех владельцев Уайкема.
    Но до паддока я не дошел. Сверху донесся вопль «Помогите!», и я вместе со всеми, кто был вокруг, поднял голову, чтобы узнать, что случилось.
    На новой галерее, высоко над трибунами, висел на одной руке человек.
    Крупный мужчина в темном пальто. Литси!
    Я в ужасе смотрел, как он медленно развернулся на руке, зацепился второй... Но он был слишком тяжелым, чтобы подтянуться. А внизу — пятьдесят футов и твердый асфальт.
    Я опрометью бросился туда, сорвал с себя анорак и бросил на землю под тем местом, над которым повис Литси.
    — Снимайте куртку! — сказал я тому, кто стоял ближе всех. — Бросайте на землю!
    — Кто-то должен подняться туда и помочь ему, — сказал он. — Кто-нибудь должен...
    — Снимайте куртку! — И я обернулся к какой-то женщине:
    — Снимайте пальто! Бросайте его на землю. Скорее, скорее, бросайте одежду!
    Она смотрела на меня невидящим взглядом. На ней была длинная, дорогая шуба. Женщина стянула ее с себя, бросила поверх моего анорака и сказала стоявшему рядом мужчине:
    — Снимайте куртку! Снимайте же!
    Я бегал от человека к человеку.
    — Снимайте куртки, пальто, скорее, скорее! Снимайте куртки!
    Вокруг собралась огромная толпа людей, которые, возвращались на трибуны перед следующей скачкой. Все смотрели вверх. Я услышал, как люди стали повторять:
    — Снимайте куртки! Снимайте куртки!
    «Господи, Литси, — молил я, — подержись еще чуть-чуть!»
    — Держись! Держись! — кричали ему, один-два идиота что-то орали, и мне казалось, что вокруг очень шумно, хотя большинство людей молчали.
    Мальчонка с огромными глазищами расстегнул свой маленький голубой анорак, стянул узорчатый свитерок и швырнул их в растущую кучу одежды, оставшись в одной яркой хлопчатобумажной футболке. И нырнул в толпу. Я слышал, как он кричит:
    — Скорей, скорей, снимайте куртки!
    Дело пошло. Куртки летели в кучу десятками, их передавали из задних рядов, кое-как укладывали, пока не получилось что-то вроде огромного тюфяка, достаточно толстого, чтобы смягчить удар. Но он мог бы быть и толще...
    Никто не поднялся на галерею, чтобы помочь Литси. Куртки летели, как листья на ветру.
    — Снимайте куртки... снимайте куртки... скорее, скорее... — кругами расходилось по толпе.
    Когда Литси наконец сорвался и упал, он был похож на еще одну летящую куртку, но только он упал стремительно, словно пушечное ядро. Только что висел, цепляясь за ограду галереи, а в следующее мгновение уже был внизу.
    Поначалу он падал прямо, потом мощные плечи перевесили назад, и упал он почти на спину.
    Он тяжело подпрыгнул на куче курток и скатился с них. Голова его осталась на одной из курток, а тело оказалось на асфальте, перевалившись на бок, обмякшее, словно тряпка.
    Я бросился к нему, опустился на колени и сразу увидел, что, хотя Литси оглушен падением, он, несомненно, жив. Множество рук протянулось к нему, чтобы помочь ему встать, но он был еще не готов к этому, и я попросил:
    — Не трогайте его... пусть сам встанет... осторожнее...
    Все, кто бывает на скачках, знают, как опасны повреждения позвоночника, и о том, что упавшего жокея нельзя поднимать сразу; а рядом был я, в своей жокейской форме, и мое присутствие напоминало об этом. Люди стояли вокруг, готовые помочь, но не трогали упавшего.
    Я поднял голову и оглядел толпу. Они стояли вокруг, в одних рубашках, дрожащие от холода... Некоторые плакали, особенно та женщина, которая первой сняла свою шубу. Я снова опустил взгляд и увидел, что глаза Литси постепенно начинают снова приобретать осмысленное выражение.
    — Литси! — сказал я. — Литси, как вы?
    — Я... я что, упал?
    Он шевельнул рукой, потом ногой, и вся толпа вздохнула с облегчением.
    — Да, вы упали, — сказал я. — Полежите еще немного. Все отлично.
    Сверху кто-то крикнул:
    — Эй, с ним все в порядке?
    На галерее стояли двое мужчин, которые, видимо, бежали наверх, чтобы помочь Литси, но опоздали. Толпа в один голос ответила:
    — Да! — и все дружно зааплодировали, и в этом приподнятом настроении принялись разбирать свои куртки из кучи. Курток было, наверно, сотни две, и не только курток. Анораки, эскимоски, твидовые пиджаки, просто пиджаки от костюмов, плащи, шубы, свитера, даже лошадиная попона. На то, чтобы разобрать огромную кучу, ушло куда больше времени, чем на то, чтобы собрать все это.
    Глазастый мальчишка надел свитер и застегнул анорак, не отводя от меня взгляда. Я обнял его.
    — Как тебя зовут? — спросил я.
    — Мэтью.
    — Ты классный парень, Мэтью!
    — Это папина куртка, — сказал Мэтью, — которая у дяди под головой.
    — Попроси его, пусть он оставит ее тут еще ненадолго.
    Кто-то успел сбегать в медпункт. Пришли санитары с носилками.
    — Со мной все в порядке, — сказал Литси слабым голосом, но он все еще не пришел в себя и не стал возражать, когда его положили на носилки.
    Рядом с носилками появилась Даниэль, белая как мел.
    — Литси... Литси... О господи!
    Она взглянула на меня.
    — Я его ждала... кто-то сказал, что человек упал с галереи... с ним все в порядке?
    — Все в порядке, — сказал я. — Все будет отлично.
    — О господи...
    Я обнял ее.
    — Все в порядке, Даниэль. Правда! У него, похоже, ничего не болит, он просто ушибся.
    Даниэль медленно высвободилась и пошита вслед за носилками, которые поставили на каталку. Я услышал, как санитар спросил:
    — Вы его жена?
    — Нет... Знакомая...
    Отец мальчика поднял свою куртку и пожал мне руку. Женщина подобрала свою перепачканную шубу, отряхнула ее и чмокнула меня в щеку. Ко мне подошел распорядитель и вежливо попросил садиться в седло и отправляться к старту, потому что скачка уже и так задержана. Я взглянул на часы на здании ипподрома и с изумлением обнаружил, что с тех пор, как я вышел из весовой, прошло не более пятнадцати минут.
    Все кони, владельцы и тренеры по-прежнему были в паддоке, словно время остановилось, но теперь жокеи садились в седла. Смерть удалось остановить, и жизнь снова вступала в свои права.
    Я подобрал свой анорак. Все разобрали свои куртки, и он лежал на асфальте один, а под ним — мой хлыст. Я поднял голову и посмотрел на галерею. Галерея была высоко и выглядела пустой и совершенно непримечательной.
    Внезапно все происшедшее показалось мне дурным сном. А ведь я еще даже не начал задавать вопросы! Зачем Литси туда понесло? Как вышло, что он сорвался и повис на волосок от смерти? Какую промашку он допустил?
    Литси лежал на кровати в медпункте до конца скачек, но потом настоял, что он полностью оправился и готов вернуться в Лондон. Он извинился перед служащими ипподрома за то, что по глупости полез на галерею, хотел взглянуть на ипподром с птичьего полета, и сказал, что упал исключительно по собственной неуклюжести: споткнулся о какие-то доски и потерял равновесие.
    Когда его спросили, как его зовут, он назвал укороченную версию своей фамилии, опустив титул принца, и выразил надежду, что его дурацкое поведение не наделает слишком много шуму. Мы уселись в машину и поехали обратно в Лондон. Литси сидел на заднем сиденье вместе с Даниэль и рассказывал нам обо всем этом.
    — Как вышло, что вы споткнулись? — спросил я, время от времени поглядывая на него в зеркало заднего вида. — Что, там действительно было так много хлама?
    — Ну да, доски и все такое... — Голос его звучал озадаченно. — На самом деле я даже не знаю, как я ухитрился упасть. Я на что-то наступил, оно зашаталось, я протянул руку, чтобы опереться, а она провалилась в пустоту, за ограждение. Это произошло так быстро... Я попросту оступился.
    — А вас никто не толкнул? — спросил я.
    — Кит! — в ужасе воскликнула Даниэль. Но не учитывать эту возможность было нельзя. Литси, похоже, уже думал об этом.
    — Я весь день лежал и размышлял о том, как же все-таки это получимтесь, — медленно произнес он. — Там, наверху, я никого не видел, это точно. Я наступил на какую-то штуку, она зашаталась у меня под ногами, как качели, и я потерял равновесие. Нет, я не могу сказать, что меня толкнули.
    — Ладно, — задумчиво сказал я. — Послушайте, как насчет того, чтобы вернуться? Надо было мне сразу после скачки подняться наверх, чтобы все там осмотреть.
    — Служащие ипподрома поднимались туда, — сообщил Литси. — Они мне сказали, что ничего особенно опасного там не было, но, конечно, лазить туда не стоило.
    — Давайте вернемся, — сказал я, и, хотя Даниэль возражала, говоря, что опоздает на работу, мы все же повернули обратно.
    Я оставил Литси и Даниэль внизу, в машине, а сам вошел в ворота и поднялся на трибуну. Как и на большинстве ипподромов, наверх вели довольно узкие лестницы. Понятно, почему люди, бросившиеся наверх, на помощь Литси, опоздали. Они просто не смогли пробиться сквозь толпу зрителей, поднимающихся на трибуны, чтобы смотреть скачку.
    Широкие ряды главного яруса спускались до самой земли, и подняться на них можно было где угодно, но на верхний ярус вели только две лестницы, по одной с каждой стороны.
    Я направился к той лестнице, которая была ближе к весовой — Литси говорил, что он поднимался наверх именно по ней. Если смотреть со стороны паддока, это место было расположено у края галереи, слева.
    Лестница вела сперва к верхним рядам главного яруса и потом поднималась дальше наверх. Я дошел до верхней площадки, где должен был вскоре открыться бар. Все помещения были застеклены, открытой оставалась лишь галерея. Она шла вдоль задней стены бара, из которого на нее выходило несколько стеклянных дверей, сейчас запертых. И в баре, и снаружи — повсюду были навалены груды стройматериалов, доски, банки с краской, стремянки...
    Я осторожно вышел на холодную, открытую всем ветрам галерею, к тому месту, где Литси потерял равновесие, и увидел, как это должно было произойти. Вдоль всего короткого коридорчика, ведущего на галерею, в несколько рядов лежали доски, и, если идти по ним, ты оказывался выше ограждения. Нормально ограждение было по грудь, а когда я шел по доскам, оно оказалось мне по пояс, а Литси был дюйма на четыре меня выше...
    Не знаю, что там зашаталось под ногами у Литси — теперь там ничего не шаталось, — но у стены стояло торчком еще несколько досок. Я пробрался мимо них, чувствуя, как они поддаются под рукой, когда я опираюсь на них, и вышел к тому месту, откуда упал Литси.
    Убедившись, что у меня под ногами твердый пол, я выглянул наружу. Отсюда был превосходно виден паддок, а за ним — великолепные холмы. Да, эта галерея выглядела очень привлекательно. И была совершенно безопасной — до тех пор, пока ты стоишь на полу.
    Я прошел вдоль галереи, намереваясь спуститься по другой лестнице, но обнаружил, что лестницы нет: там реконструкция была в самом разгаре. Я вернулся к тому концу, откуда вошел, осторожно пробрался по доскам и спустился вниз.
    — Ну? — спросил Литси, когда я сел в машину. — Что вы думаете?
    — Эти доски выглядят очень ненадежными.
    — Да... — виновато вздохнул он.
    Я завел машину и выехал с ипподрома.
    — Когда я упал и ухитрился как-то зацепиться за ограждение, — продолжал Литси, — я подумал, что, если сумею продержаться достаточно долго, кто-нибудь придет и меня вытащит, но, вы понимаете... пальцы просто разжались... Я не нарочно упал. Когда я падал, я подумал, что сейчас разобьюсь... Я бы и разбился... Это просто удивительно, как всем этим людям пришло в голову снять куртки... — Он помолчал. — Жалко, что я не могу поблагодарить их.
    — А я никак не могла понять, куда же вы делись, — задумчиво сказала Даниэль. — Я зашла в дамскую комнату, а потом ждала вас на трибунах, где мы договорились. Я просто не могу себе представить.
    — Как? — удивился Литси. — Я же потому и поднялся на галерею, что мы должны были встретиться там с вами, Даниэль!
    Я резко затормозил.
    — А ну, повторите еще раз! — сказал я.

Глава 13

    — Я вам ничего не передавала, — растерянно сказала Даниэль. — Я ждала там, откуда мы смотрели предыдущую скачку, как мы и договаривались.
    — Кто вам это передал? — спросил я у Литси.
    — Человек какой-то...
    — Как он выглядел?
    — Ну-у... обыкновенно. Немолодой. В руках у него была «Спортивная жизнь» и что-то вроде каталога — он еще заложил страницу пальцем, — и бинокль...
    — А голос какой?
    — Ну... и голос обычный.
    Я со вздохом отпустил педаль тормоза и поехал дальше к Чизику. Литси угодил в ловушку, которая должна была либо напугать, либо погубить его.
    Никто, кроме Анри Нантерра, этого устроить не мог. Я Нантерра на ипподроме не видел, а Литси и Даниэль не знали его в лицо.
    Если эту ловушку действительно расставил Нантерр, он должен был знать, где сегодня будет находиться Литси, а выяснить это он мог только одним способом: через Беатрис. Я не мог поверить, что она знала, какие последствия будет иметь ее мелкий шпионаж. И мне пришло в голову, что пока ей об этом говорить не стоит. Мне было необходимо, чтобы Беатрис продолжала докладывать Нантерру обо всем, что происходит в доме.
    Литси и Даниэль молча сидели на заднем сиденье, несомненно, размышляя о том же самом. Однако когда я попросил их не говорить Беатрис о ложном сообщении, они запротестовали.
    — Нет, она должна знать! — решительно заявила Даниэль. — Тогда она поймет, что это надо прекратить! Она увидит, что этот человек — настоящий убийца...
    — Я пока не хочу, чтобы она это прекращала, — сказал я. — Потерпи до вторника.
    — Почему до вторника?
    — Давайте слушаться Кита, — сказал Литси. — Я скажу Беатрис то же самое, что говорил служащим ипподрома: что я поднялся наверх полюбоваться пейзажем.
    — Она же опасна! — возразила Даниэль.
    — Да, но без нее нам Нантерра не поймать, — сказал я. — Так что будь умницей.
    Не знаю, что именно ее убедило, но больше Даниэль не возражала. Некоторое время мы ехали, не говоря ничего существенного. У Литси болели руки и плечи от напряжения, и он время от время покряхтывал и ерзал на сиденье. Я снова принялся размышлять о том человеке, который передал Литси ложную информацию. Спросил у Литси, уверен ли он, что тот человек упоминал Даниэль.
    — Уверен, — не задумываясь ответил Литси. — Первое, что он мне сказал: «Вы не знаете женщину по имени Даниэль?» И когда я сказал, что знаю, он мне сказал, что она зовет меня на галерею полюбоваться пейзажем. И показал наверх. Ну, я и пошел.
    — Ладно, — сказал я. — Тогда мы кое-что предпримем.
    У меня, как почти у любого человека, имеющего отношение к скачкам, в машине был телефон. Я позвонил в «Глашатай» и спросил спортивный отдел. Я не был уверен, что Банти Айрленд, их спортивный обозреватель, освещавший скачки, в этот час будет в редакции, но он оказался на месте. Банти не ездил в Брэдбери: он бывал только на крупных состязаниях, а в другие дни писал свою колонку, не выходя из офиса.
    — Мне нужно заказать рекламу, — сказал я. — Она должна быть напечатана в спортивном отделе, на видном месте.
    — Ты что, ищешь работу? — насмешливо спросил Банти. — «Жокей ищет лошадь, участвующую в Большом национальном, седло свое, согласен на дальние поездки». Так, что ли?
    — Ага, — сказал я. — Очень смешно.
    Чувство юмора у Банти не тоньше, чем кожа у бегемота, но в душе он человек добрый.
    — Запиши, пожалуйста, слово в слово и убеди вашего спортивного редактора напечатать это крупными буквами, чтоб заметно было.
    — Ну, давай, выкладывай.
    — "Предлагается крупное вознаграждение человеку, передавшему послание от Даниэль в четверг на скачках в Брэдбери", — медленно продиктовал я и назвал номер, телефона на Итон-сквер.
    Я прямо кожей ощутил, как озадачен Банти.
    — Это лучше поместить в колонку частных объявлений! — сказал он.
    — Нет-нет! На спортивной странице. Повтори!
    Он зачитал объявление слово в слово.
    — Эй, кстати! — сказал он. — Ты ведь был на скачках в Брэдбери. Ты не слышал этой странной истории о каком-то мужике, который упал с галереи на груду курток? Нас разыгрывают или это и вправду было? Стоит ли это печатать?
    — Вправду было, — сказал я.
    — А ты видел?
    — Видел.
    — И мужик не разбился?
    — Нет, — сказал я. — Слушай, Банти, попроси рассказать тебе об этом кого-нибудь другого, ладно? Я у себя в машине, и мне еще нужно дать такое же объявление в «Спортивной жизни» и в «Конном спорте», прежде чем они пойдут в печать. Ты не мог бы дать мне их телефоны?
    — Погоди, сейчас.
    Я положил трубку на колени и передал ручку и блокнот назад, Даниэль.
    Когда Банти вернулся с телефонами, я продиктовал их Даниэль.
    — Слушай, Кит, — сказал Банти, — скажи мне, как ты оцениваешь шансы Абсайля в завтрашней скачке?
    — Не могу, Банти, ты же знаешь. Уайкем Харлоу этого не любит.
    — Ах, ну да! Вот старый пердун, совершенно не желает сотрудничать!
    — Не забудь поместить мое объявление, — сказал я.
    Банти пообещал лично позаботиться об этом, и я позвонил с той же просьбой еще в две спортивные газеты.
    — Завтра и в субботу, — сказал я. — Крупным жирным шрифтом, на первой странице.
    — Это будет дорого стоить, — сказали мне.
    — Пришлите мне счет.
    Даниэль и Литси слушали эти переговоры молча. Когда я положил трубку, Литси с сомнением спросил:
    — Думаете, что-нибудь выйдет?
    — Заранее никогда не известно. Попытка не пытка.
    — Это твой девиз? — спросила Даниэль.
    — Неплохой девиз, — заметил Литси. Мы высадили Даниэль у студии как раз вовремя и вернулись на Итон-сквер. Литси решил вообще ничего не говорить о своем чудесном спасении и спросил, что помогает от растянутых мышц.
    — Сауна и массаж, — ответил я. — На худой конец, подольше полежать в горячей ванне и съесть несколько таблеток аспирина. И попросите Джона Гренди сделать вам массаж завтра утром.
    Он решил прибегнуть к домашним средствам и немедленно исчез в своих комнатах. Я поднялся наверх, в «бамбуковую» комнату, все еще не захваченную противником, и принялся за обычные вечерние дела: позвонил Уайкему и прослушал записи, оставленные на моем автоответчике.
    Уайкем сказал, что владельцы Пинкай были весьма раздражены тем, что скачка задержалась, и жаловались ему, что я был бесцеремонен после скачки.
    — Но Пинкай же выиграла! — сказал я. Эту скачку я прошел на автопилоте, словно вел машину по давно знакомой дороге, будучи погружен в размышления, и после финиша не мог припомнить ни одной подробности. Пролетев мимо финишного столба, я не помнил даже, как брал препятствия.
    — Ну, ты ведь знаешь, какие они! — сказал Уайкем. — Никогда не бывают довольны, даже если выиграют.
    — Угу, — сказал я. — Лошадь в порядке?
    Уайкем сообщил, что все лошади в порядке и что Абсайль буквально из кожи вон лезет и завтра должен быть в отличной форме.
    — Замечательно! — сказал я. — Ну, Уайкем, спокойной ночи.
    — Спокойной ночи, Пол.
    «Ну вот, — с улыбкой подумал я, кладя трубку, — наконец-то все возвращается на круги своя!»
    За ужином все держались натянуто, вели вежливую светскую беседу, и Ролан де Бреску с отрешенным видом восседал во главе стала в своей коляске.
    Беатрис некоторое время жаловалась на то, что в «Хэрродс», лучший лондонский супермаркет, теперь, ходить невозможно — «стада туристов, Касилия, буквально стада!» — и что в «Фортнэмс» тоже слишком много народу, а ее любимый меховой магазин закрылся и исчез. Прогулка Беатрис по магазинам включала также визит к парикмахеру, в результате чего персиковый оттенок ее волос стал заметно интенсивнее. Видимо, все удовольствия Беатрис представляли собой тупое убивание времени, никакой иной цели не имеющее. Такое бессмысленное времяпрепровождение, должно быть, ужасно угнетает. Неудивительно, что она жалуется на жизнь! Беатрис, очевидно, почувствовала, что я на нее смотрю, и внезапно сказала с нескрываемой злобой:
    — Это вы стоите на пути прогресса! Не пытайтесь отрицать, я это знаю! Ролан сам признался сегодня утром. Я уверена, он давно бы поддержал планы Анри, если бы не вы. Он признался, что вы против этого. Это все ваше влияние! Вы негодяй!
    — Беатрис! — с упреком сказала принцесса. — Кит наш гость!
    — А мне плевать! — энергично бросила Беатрис. — Ему не следует здесь находиться! Это он все время встает мне поперек дороги!
    — Вам, Беатрис? — вкрадчиво переспросил Ролан. Беатрис заколебалась.
    — Ну, он же занял мою комнату! — сказала она наконец.
    — Да, действительно, — мягко, без злобы ответил я. — Я против того, чтобы месье де Бреску подписывал документ вопреки своей совести.
    — Я от вас избавлюсь! — сказала она.
    — Нет, Беатрис, в самом деле, это уже чересчур! — воскликнула принцесса. — Кит, пожалуйста, примите мои извинения...
    — Все в порядке! — искренне заверил ее я. — Все в полном порядке.
    Я действительно встал миссис Бэнт поперек дороги. И буду стоять, пока речь идет о том, что месье может поступить против совести.
    Литси смотрел на меня задумчиво. Это было весьма провокационное заявление, можно сказать, открытое объявление войны, и он, похоже, размышлял, сознаю ли я это. А я был только рад, что мне представилась такая возможность. При случае я бы охотно повторил это снова.
    — Вы охотитесь за деньгами Даниэль! — яростно выпалила Беатрис.
    — У нее нет денег, вы же знаете.
    — За наследством, которое она должна получить от Ролана!
    Принцесса и Ролан оба были ошеломлены. Пожалуй, эта изысканная столовая еще никогда прежде не видела подобных стычек.
    — Напротив, — вежливо ответил я. — Если бы я охотился за этим мифическим наследством, я, наоборот, должен был бы уговаривать месье подписать контракт — ведь торговля оружием должна принести ему большую прибыль, не так ли?
    Она уставилась на меня, на время заткнувшись. Я продолжал сохранять на лице самое нейтральное выражение — привычка, усвоенная за время вражды с Мейнардом Аллардеком, — и вел себя так, словно это была обычная застольная беседа.
    — И вообще, — сказал я самым любезным тоном, — я всегда буду стараться помешать тем, кто намеревается добиться своего угрозами и насилием.
    Анри Нантерр ведет себя как уличный громила, и пока я здесь, я сделаю все возможное, чтобы у него ничего не вышло.
    Литси открыл было рот, но передумал и промолчал. Однако задумчивое выражение на его лице сменилось неопределенным беспокойством.
    — Ну... — сказала Беатрис. — Ну...
    — Пожалуй, нам стоит расставить все точки над "и", не правда ли? заметил я, так же мягко, как прежде. — Вы ведь этого хотели, миссис Бэнт?
    В тот момент мы как раз ели жареную камбалу. Беатрис внезапно решила, что в рыбе слишком много костей, требующих самого напряженного внимания.
    Литси спокойно сообщил, что в среду он приглашен на открытие новой картинной галереи, и поинтересовался, не желает ли тетя Касилия составить ему компанию.
    — В среду? — Принцесса посмотрела на меня. — Какие скачки будут в среду?
    — Фолкстон, — сказал я.
    Принцесса приняла приглашение Литси — в Фолкстон она обычно не ездила. Они с Литси обменялись несколькими незначащими фразами, чтобы загладить возникшую неловкость. Когда мы перешли в гостиную, Литси снова позаботился о том, чтобы я оказался рядом с телефоном, но телефон весь вечер молчал.
    Угрозы и нападки Нантерра временно прекратились. Но надеяться, что он свернул шатры и отбыл, явно не стоило.
    Когда Ролан, принцесса и Беатрис наконец ушли спать, Литси, поднявшийся, чтобы последовать их примеру, спросил:
    — Вы что, решили сами сделаться приманкой?
    — Ничего, мною он подавится, — улыбнулся я.
    — Смотрите, не лазьте ни на какие галереи!
    — Не буду, — пообещал я. — Доброй ночи.
    Я обошел дом, но все вроде бы было спокойно. Когда подошло время, я отправился к гаражам, чтобы ехать за Даниэль.
    В переулке было все так же темно и неуютно. Я осмотрел машину еще внимательнее, чем в прошлый раз, но не нашел ничего подозрительного и благополучно доехал до Чизика. Даниэль выглядела бледной и усталой.
    — Совершенно сумасшедший вечер, — сказала она. Ее работа координатора состояла в том, чтобы решать, в каком объеме следует освещать те или иные события и отправлять соответствующие съемочные группы на место происшествия. Я несколько раз бывают у нее в студии и видел, как она работает, а потому знал, какая уйма энергии требуется, чтобы достичь успеха в этой работе. За смену она выкладывалась полностью, и эмоциональный подъем сменялся усталым молчанием.
    Однако это уже не было то теплое, дружеское молчание, как когда-то.
    Теперь молчание сделалось неловким, словно между чужими. В ноябре, декабре и январе мы встречались по выходным и были счастливы. А потом радость в ней начала угасать с каждой неделей.
    Я ехал на Итон-сквер, размышляя о том, как я ее люблю и как мне хочется, чтобы она вновь стала такой, как прежде. И, остановив машину перед гаражом, я, повинуясь внезапному порыву, сказал, когда она уже открывала дверцу, чтобы выйти:
    — Даниэль, пожалуйста... пожалуйста, объясни мне, что случилось...
    Это вышло ужасно неуклюже. Чистый приступ отчаяния. Надо было послушаться принцессу. Едва сказав это, я тут же пожалел о своих словах: меньше всего мне хотелось, чтобы Даниэль сообщила, что любит Литси. Я подумал, что мой вопрос может даже подтолкнуть ее к этому, и в панике поспешно добавил:
    — Не надо, не отвечай! Это не важно. Не отвечай.
    Она повернула голову, посмотрела на меня, потом снова отвернулась.
    — Вначале все было прекрасно, верно? — сказала она. — Это произошло так быстро... Как... как в сказке.
    Я не мог этого слышать. Я открыл дверцу и начал выбираться наружу.
    — Подожди! — сказала Даниэль. — Я уже начала — теперь мне надо договорить.
    — Не надо! — сказал я.
    Но ее уже было не остановить. Все, что она так долго носила в себе, выплеснулось наружу неудержимым потоком.
    — С месяц тому назад, после этого ужасного падения в Кемптоне, когда я увидела тебя лежащим без сознания на носилках — тебя загружали в машину «Скорой помощи»... у меня начался понос от страха, я так боялась, что ты умрешь... И я внезапно осознала, как опасна твоя жизнь... и сколько в ней боли... и я вдруг представила, каково это будет — всю жизнь прожить здесь, в чужой стране... Одно дело — приятный романчик, а другое — жить вдали от дома и каждый день бояться... И я не знала, что тут так холодно и сыро... я выросла в Калифорнии... А потом приехал Литси... Он так много знает... и с ним так просто... с ним можно ходить в спокойные, безопасные места: на выставки, в картинные галереи и не дрожать от страха каждую секунду... Я слышала тревогу в твоем голосе, когда мы разговаривали по телефону, я видела ее в твоих глазах на этой неделе, но никак не могла тебе признаться... Она ненадолго умолкла. — Я рассказала тете Касилии. И спросила, что мне делать...
    Я оттянул воротник куртки.
    — И что она сказала?
    — Сказала, что за меня никто решить не может. Я спросила, как она думает, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к тому, что мне всю жизнь придется жить в чужой стране — она ведь привыкла — и к мысли, что ты можешь погибнуть или покалечиться... Только не говори, что такого не бывает! Вон, на той неделе жокей погиб... Я спросила у нее, может, все это глупости...
    — Даниэль сглотнула. — Она сказала, что тебя не переделаешь, ты такой, какой есть, и я должна отчетливо представлять себе, с кем имею дело. Сказала, что вопрос не в том, смогу ли я жить здесь с тобой, а в том, смогу ли я жить где бы то ни было без тебя.
    Она снова помолчала.
    — Я ей рассказала, как мне спокойно с Литси... Тетя сказала, что Литси — прекрасный человек... и что со временем я сама увижу... пойму... чего я хочу больше всего. Она говорит, для того, чтобы разобраться в себе, нужно время... Она сказала, ты терпеливый, и она права, да... Но я не могу тянуть так до бесконечности, это ведь нечестно! Я ездила на скачки вчера и сегодня, чтобы проверить, смогу ли я вернуться... Нет, не смогу. Я почти не смотрела скачки. Я стараюсь не думать о том, что ты делаешь... что ты там. Я обещала тете Касилии, что попробую... но я только болтаю с Литси и...
    Она не договорила и умолкла, устало и печально.
    — Я тебя очень люблю, — медленно произнес я. — Хочешь, я брошу скачки?
    — Тетя Касилия сказала, что, если я попрошу тебя об этом, и ты согласишься, и мы поженимся, это будет ужасно. Лет через пять мы разведемся.
    Она говорила об этом очень решительно. Сказала, что я не должна просить тебя об этом, что это будет нечестно, что я погублю тебя из-за того, что мне не хватает мужества.
    Даниэль судорожно сглотнула, и глаза ее наполнились слезами.
    Я посмотрел на темные гаражи и подумал о страхе и опасности. Для меня это были старые друзья, совсем ручные. Нельзя научить другого человека жить с этим — это должно идти изнутри. Конечно, со временем к этому привыкаешь, как и ко всему остальному, но зато эта привычка может испариться в одночасье. Отвага приходит и уходит: всякой выносливости есть предел.
    — Ладно, пошли, — сказал я. — Холодно. — Помолчав, добавил: Спасибо, что объяснила.
    — А что... что ты будешь делать?
    — Пойду домой и лягу спать.
    — Да нет! — Она рассмеялась было и туг же всхлипнула. — С этим, о чем я тебе говорила.
    — Буду ждать, как советовала принцесса Касилия.
    — Советовала? — переспросила Даниэль. — Ты что, с ней разговаривал?
    — Нет. Она сама сказала мне об этом, в паддоке в Аскоте, совершенно неожиданно.
    — А-а... — тихо протянула Даниэль. — Я говорила с ней во вторник, когда ты был в Девоне.
    Мы вышли из машины, и я запер дверцы. Конечно, то, что сказала Даниэль, было достаточно плохо, но все же было бы хуже, если бы она призналась, что любит Литси. Пока она не снимет обручальное кольцо, которое все еще носит, у меня есть хоть какая-то, но надежда.
    Возвращаясь к особняку, мы шли рядом. Войдя в дом, снова коротко попрощались на лестничной площадке. Я поднялся наверх и лег в постель. Меня терзала боль, от которой аспирин не помогает.
    Когда я спустился к завтраку, Литси и Даниэль были уже там. Он сидел за столом и читал «Спортивную жизнь», она заглядывала ему через плечо.
    — Напечатали? — спросил я.
    — Что напечатали? — спросил Литси, погруженный в чтение.
    — Объявление для того человека, который к вам подходил.
    — Напечатали, — сказал Литси. — Тут ваша фотография.
    Я налил себе грейпфрутового сока. Фотография так фотография. В первый раз, что ли? Работа такая...
    — Здесь написано, что знаменитый жокей Кит Филдинг спас жизнь человеку, заставив людей снять куртки... — Литси опустил газету и пристально посмотрел на меня. — А вы и не сказали, что это была ваша идея!
    Даниэль тоже смотрела на меня.
    — Почему ты нам не сказал?
    — Приступ скромности, — сказал я, прихлебывая сок.
    Литси рассмеялся.
    — Ну, тогда я вас и благодарить не стану!
    — Ну и не надо!
    — Поджарить тебе тост? — спросила Даниэль.
    — Да... да, пожалуйста.
    Она подошла к буфету, отрезала ломтик хлеба с отрубями и положила его в тостер. Я смотрел, как она это делает, а Литси, оказывается, в это время следил за мной. Я встретился с ним глазами, но так и не догадался, о чем он думает. Интересно, о многом ли можно догадаться по выражению моего лица?
    — Как мышцы? — спросил я.
    — Одеревенели.
    Я кивнул. Мой ломтик хлеба вылетел из тостера, Даниэль положила его на тарелку, принесла и поставила передо мной.
    — Спасибо, — сказал я.
    — Пожалуйста.
    Она сказала это легко и беспечно, но возврата к тем ноябрьским дням не было. Я принялся есть тост, пока он был еще горячим, благодаря судьбу хотя бы за эти маленькие милости.
    — Вы сегодня заняты? — спросил Литси.
    — Пять заездов, — сказал я. — Вы едете?
    — Тетя Касилия говорила, что мы все едем.
    — Ах, ну да! — я поразмыслил, вспоминая утренний разговор в холле. Знаешь что, — обратился я к Даниэль, — пожалуй, тебе стоит мимоходом упомянуть при Беатрис, что на той неделе ты работаешь в вечернюю смену только в понедельник.
    — Но это же неправда! — удивилась Даниэль. — Я работаю как обычно...
    — Да, но я хочу, чтобы Беатрис думала, что понедельник будет последний день, когда ты возвращаешься домой поздно.
    — Зачем? — спросила Даниэль. — Нет, я, конечно, сделаю, как ты просишь, но зачем?
    Литси по-прежнему смотрел на меня, не отводя глаз.
    — А что еще? — спросил он.
    — Ну, — небрежно сказал я, — пожалуй, стоит закинуть удочку с несколькими крючками с наживкой. Если даже рыбка и не клюнет, мы ничего не потеряем.
    — А если клюнет?
    — Подцепим.
    — А что за наживка? — поинтересовалась Даниэль.
    — Подходящее время и место для того, чтобы удалить непреодолимое препятствие.
    — Вы понимаете, о чем это он? — спросила Даниэль у Литси.
    — Боюсь, что да, — ответил Литси. — Вчера вечером Кит сказал Беатрис, что, пока он здесь, Ролан этот контракт нипочем не подпишет. Кроме того, Кит — единственный из нас, на кого Нантерр еще ни разу не покушался, хотя уже дважды обещал это сделать. Кит хочет указать ему время и место, куда он непременно явится. А мы это используем в своих целях. Время, я так понимаю, ночь на вторник, когда Кит выходит из дома, чтобы ехать за вами на работу.
    — А место? — Глаза у Даниэль расширились от страха. Литси покосился на меня.
    — Место есть, и очень удобное. Мы все его знаем.
    После мгновенной паузы Даниэль сказала ровным тоном:
    — Переулок.
    Я кивнул.
    — Сегодня, когда Томас повезет принцессу и Беатрис на скачки, он скажет, что забыл в гараже одну нужную вещь. Томас проедет весь переулок до разворота, чтобы показать его Беатрис, а на обратном пути остановится у гаража рядом с моим «мерседесом». Скажет что-нибудь насчет того, как темно и пустынно здесь ночью, заметит, что этот «мерседес» мой, и упомянет, что на нем-то я и езжу за тобой каждую ночь. Если Беатрис действительно шпионит за нами, есть шанс, что Нантерр таки явится. Ну а если не явится, мы действительно ничего не теряем.
    — А ты пойдешь туда, в переулок? — спросила Даниэль и ответила себе сама:
    — Дурацкий вопрос.
    — Я найму шофера с машиной, чтобы он доставил тебя из Чизика домой, — сказал я. — А разве Томас не может?..
    — Томас сказал, что не пропустит такой цирк ни за что на свете. Они с Робби оба будут там. Я не собираюсь идти в переулок в гордом одиночестве.
    — Я просто не смогу работать! — сказала Даниэль. — Я, пожалуй, не пойду на работу.
    — Нет, вы должны пойти, — возразил Литси. — Все должно быть как обычно.
    — А что, если он придет? — спросила Даниэль. — Если вы его поймаете, что тогда?
    — Тогда я сделаю ему предложение, перед которым он не устоит, — сказал я. Они оба захотели узнать, что за предложение, но я решил им пока не говорить.

Глава 14

    Новый телефон на сей раз поставили в офис к миссис Дженкинс, распорядившись, что, если кто-нибудь позвонит по поводу послания от Даниэль, весь разговор следует записать и узнать у звонившего телефон или адрес, по которому его можно найти.
    — Он может спросить насчет вознаграждения, — сказал я хрупкой, как былиночка, секретарше, а также Даусону и Робби. — Если спросит, скажите, что вознаграждение он непременно получит.
    И все трое кивнули, не задавая вопросов. Мы с Литси и Даниэль задержались в доме до тех пор, пока Томас не уехал с принцессой и Беатрис, которая шумно жаловалась, что ей не нравится ездить на скачки по два раза в неделю. Захлопнув за ней заднюю дверцу, Томас лукаво подмигнул мне перед тем, как сесть за руль. Я подумал, какие все-таки верные и надежные у Касилии слуги: они выполняют любые просьбы, даже не понимая их смысла, стоит им сказать, что так нужно принцессе.
    Когда мы подошли к гаражам, «роллс-ройса» уже не было. Я снова тщательно проверил свою машину, чем немало встревожил Литси и Даниэль. Я позаимствовал у механиков зеркальце на колесиках, которое используется для того, чтобы быстро осмотреть днище машины, но никаких взрывчатых сюрпризов не нашел. Однако я позволил Литси и Даниэль сесть в машину только после того, как завел ее, проехал несколько ярдов и резко затормозил.
    — Вы что, делаете это каждый раз, как собираетесь куда-то ехать? задумчиво спросил Литси, когда они наконец сели в машину.
    — Пока что да.
    — А почему бы тебе не оставлять машину где-нибудь еще? — спросила Даниэль.
    — Я об этом думал. Но чем искать другую стоянку, проще все же каждый раз проверять машину.
    — А кроме того, — сказал Литси, — вы хотите, чтобы Нантерр знал, где вы держите машину. Если он этого еще не знает.
    — Как бы я хотела, чтобы всего этого не было! — вздохнула Даниэль.
    Мы приехали на ипподром. Литси с Даниэль снова отправились на ленч, а я на работу. Литси удалось избежать огласки, но мое имя было во всех газетах, и так много совершенно незнакомых людей пожимали мне руку, что меня это достало до печенок.
    Но больше всего это всеобщее восхищение раздражало не меня, а, разумеется, Мейнарда Аллардека. Он ходил за мной по пятам, видимо, надеясь поймать на каком-нибудь нарушении правил.
    Сегодня он не был официальным распорядителем, делать ему было нечего, и потому он торчал в паддоке, следя за каждым моим шагом, и всякий раз, возвращаясь в весовую, я встречал его на пороге. Глаза его были полны ненависти.
    Разумеется, он выглядел таким же благородным, как всегда: столп общества, истинный джентльмен, который не имеет ни малейшего представления о каких-то там займах и активах. Когда я вышел в паддок перед третьей из моих скачек, в которой участвовал Абсайль, лошадь принцессы, принцесса сразу отметила, что в нескольких ярдах от нас торчит Мейнард.
    — На вас очень пристально смотрит мистер Аллардек, — сказала она, когда я подошел к ним. Литси, Даниэль и Беатрис тоже были здесь.
    — Я знаю, — ответил я.
    — А кто такой мистер Аллардек? — тут же встряла Беатрис.
    — Отец мужа сестры Кита, — коротко ответила Даниэль. Ее тетушке это ничего не говорило.
    — Неприятно, — заметил Литси.
    Я кивнул.
    — Наверно, он на то и рассчитывает. Он весь день на меня пялится.
    — Но вас, похоже, это нисколько не смущает.
    — А почему я должен смущаться? Да, кстати, — обратился я к принцессе, — все собираюсь спросить: что он сказал на той неделе, когда я выиграл на Каскаде?
    Принцесса слегка нахмурилась при упоминании о погибшей лошади, но ответила:
    — Он утверждал, что вы нещадно хлестали лошадь. Это его собственные слова. Если бы он нашел на Каскаде хоть один след хлыста... — Она пожала плечами. — Он хотел, чтобы я подтвердила, что вы обращались с лошадью с особой жестокостью.
    — Спасибо, что вы этого не сделали.
    Она кивнула, зная, что я говорю всерьез.
    — С Абсайлем я постараюсь быть помягче, — пообещал я.
    — Ну, только не перестарайтесь, — улыбнулась принцесса. — Мне хотелось бы выиграть.
    — А этот все смотрит! — сказала Даниэль. — Если бы взглядом можно было убивать, ты бы давно был покойником.
    Принцесса решила перейти в наступление. Она сделала вид, что именно теперь вдруг заметила Мейнарда, вскинула обе руки в приветственном жесте и воскликнула:
    — А, мистер Аллардек! Какой чудесный сегодня день, не правда ли?
    И приблизилась к нему на несколько шагов, чтобы удобнее было вести беседу.
    Мейнард снял шляпу, поклонился ей и довольно хриплым для него голосом подтвердил, что да, день сегодня чудесный. Принцесса сказала, как хорошо после стольких пасмурных дней снова увидеть солнышко, и Мейнард с ней согласился. Принцесса сказала, что да, конечно, сегодня холодно, но ведь в это время года всегда холодно. И Мейнард сказал «да».
    Принцесса покосилась на нас и сказала Мейнарду:
    — Мне в Сандауне очень нравится, а вам? И, что самое приятное, все мои лошади всегда выступают здесь очень хорошо.
    Это замечание, с виду такое безобидное, заставило Мейнарда взглянуть в мою сторону еще пристальнее, чем раньше. Взгляд был действительно убийственный.
    — Слушайте, — шепотом спросил Литси, — почему это его так разозлило?
    — Сейчас не могу объяснить, — ответил я тоже шепотом.
    — А потом?
    — Может быть.
    Жокеям подали сигнал садиться в седло, и принцесса, мило улыбаясь, пожелала Мейнарду всего хорошего и, прежде чем я отправился туда, где стоял Абсайль, тихо сказала мне:
    — Желаю вернуться целым и невредимым.
    — Спасибо, принцесса, — ответил я.
    Она стрельнула глазами в сторону Даниэль, и я только тут понял, что она имела в виду: если со мной что-то случится, моя любимая будет потеряна для меня навсегда.
    — И постарайтесь выиграть, — спокойно сказала принцесса, хотя это несколько противоречило ее предыдущему высказыванию. Я кивнул и легким галопом направился на Абсайле к старту, думая о том, что, конечно, я могу во время этой скачки думать преимущественно о безопасности — на самом деле, я всю неделю только и думаю, что о безопасности, — но, если я собираюсь поступать, так все время, мне лучше сразу уйти на пенсию. Осторожность и победа несовместимы. Слишком осторожный жокей потеряет репутацию, лишится своих владельцев, погубит карьеру — и вдобавок потеряет самоуважение.
    По крайней мере в моем случае. Суровый выбор между Даниэль и карьерой, не разрешенный мною за всю ночь, давил на меня уже во время двух предыдущих заездов, барьерных скачек, не требовавших особого усердия. И я ни на миг не забывал о том, что она сейчас смотрит на меня с трибун — именно потому, что знал о ее страхах.
    Абсайль, серый стиплер восьми лет, был подвижным конем с мягким, плавным ходом, довольно резвым, но не слишком выносливым. Мы выиграли вместе несколько скачек, но чаще приходили вторыми, третьими или четвертыми, потому что у него вечно не хватало сил на финишный рывок. Единственным его преимуществом было то, что Абсайль совершенно не боялся препятствий. И если я буду его сдерживать, он притащится в самом хвосте.
    Сандаунский ипподром, расположенный на холмах, с семью близко поставленными препятствиями в дальнем конце, был местом, идеально приспособленным для хороших прыгунов. Я очень любил ездить здесь, и для Абсайля этот ипподром очень подходил, хотя подъем на финишной прямой мог его доконать. Поэтому для того, чтобы победить, его надо было вывести вперед после последнего поворота и взять три последних препятствия с максимальной скоростью. Тогда, даже если он выдохнется на финишной прямой, нам, быть может, удастся удержать первенство до финиша.
    Сам Абсайль действительно явно рвался в бой, отчетливо сообщая мне о своем нетерпении. Грех было этим не воспользоваться: в Челтенхеме он все равно выступать не будет, не тот класс.
    Старт стипль-чеза на дистанцию две мили пять фарлонгов находился посередине дальней стороны ипподрома, позади канавы с водой. В тот день было восемь участников, и Абсайль был вторым фаворитом.
    Мы стартовали не спеша, плотной группой — идти первым никому не хотелось, — и мне не стоило большого труда быть осторожным на первых трех препятствиях, тех самых, которые в конце скачки будут последними.
    Но, когда мы свернули направо и вышли на второй круг, передо мной во весь рост встал выбор. Либо, не сбавляя хода, взять очередное препятствие с перепадом высот, могилу стольких надежд, либо придержать коня, взять препятствие осторожно, потеряв на этом, быть может, корпуса четыре...
    Абсайль рванулся вперед. Я не стал его сдерживать. Мы перелетели через препятствие, обогнав на прыжке двух лошадей, приземлились на уходящем вниз склоне аккуратно и, не теряя скорости, миновали поворот и вышли на прямую уже вторыми.
    Семь препятствий на этой прямой были расставлены так, что, правильно взяв первое из них, ты автоматически правильно подходил ко всем остальным, все равно как со светофорами на шоссе. Вся штука была в том, чтобы заранее правильно рассчитать подход к первому препятствию и вовремя придержать или выслать лошадь, так чтобы на подходе ко второму препятствию ей уже не приходилось замедлять или ускорять ход. Все толковые жокеи учатся этому искусству с младых ногтей. Абсайль понял мой намек, чуть сократил ход, радостно помчался дальше и великолепно взял первое из семи препятствий.
    Решение было принято почти бессознательно. Я просто не мог ничего поделать. Передо мной маячила победа, и я не мог отказаться от нее, даже ради Даниэль.
    Абсайль обошел фаворита на втором из семи препятствий. Я мысленно твердил ему: «Давай, давай скачи, не останавливайся, так и надо, это твой шанс, я такой, какой есть, и с этим ничего не поделаешь, такова жизнь... скачи, лети!»
    Он перелетел открытую канаву, потом водное препятствие. Проплыл над последними тремя препятствиями на дальней стороне. На последнем повороте он все время шел впереди, с отрывом ярдов на тридцать. Еще три препятствия.
    Абсайль прижимал уши. Он был доволен собой. Осторожность давно проиграла эту битву, как в его душе, так и в моей. Он взял первое из препятствий на всем скаку, потом второе, потом третье — я почти лежал у него на шее, перенеся вес вперед, голова к голове.
    На подъеме Абсайль очень быстро выбился из сил, как я и боялся. Надо было не давать ему сбавлять ход, но я чувствовал, как он начинает слабеть, колебаться и всеми средствами сообщать мне, что дальше он скакать не может.
    «Давай, давай, держись, мы уже почти пришли, ты только держись, держись, ты, старый пень, мы не можем проиграть теперь, победа уже близко, держись...»
    Я слышал рев толпы, хотя обычно его не слышно. Я слышал топот копыт другой лошади, нагоняющей нас. Я видел эту лошадь боковым зрением, жокей размахивал хлыстом, почуяв, что Абсайль выдохся... и мимо промелькнул финишный столб. Как раз вовремя. Еще три скачка, и было бы поздно.
    Абсайль гордился собой. Еще бы! Он это заслужил. Я от души похлопал его по шее и сказал, что он молодец, что он отлично потрудился, что он замечательный парень. И он рысью направился туда, где расседлывают лошадей.
    Уши у него все еще были прижаты, и щетки на копытах топорщились.
    Принцесса раскраснелась, как всегда, когда исход скачки бывал неизвестен до последнего момента. Я соскользнул на землю, улыбнулся принцессе и стал расстегивать подпруги.
    — Это у вас называется «быть помягче»? — без обиняков спросила она.
    — Работа такая! — вздохнул я.
    Абсайль буквально кланялся толпе — он понимал, что эти овации предназначаются ему. Я снова похлопал его по шее, благодаря. Он встряхнул своей серой головой, повернулся так, чтобы видеть меня обоими глазами, фыркнул и снова кивнул.
    — Они с вами разговаривают, — заметила принцесса.
    — Некоторые — да.
    Я забросил подпруги на седло, повернулся, чтобы идти взвешиваться, и обнаружил, что на пути у меня стоит Мейнард Аллардек — прямо как Анри Нантерр тогда, в Ньюбери. И от него разило ненавистью.
    Я остановился. Мне никогда не нравилось разговаривать с ним, потому что все, что бы я ни сказал, Мейнард воспринимал как личное оскорбление.
    Кто-то из нас должен был уступить дорогу, и этим кем-то буду я, потому что в любой стычке между распорядителем и жокеем проигравшим оказывается жокей.
    — А, мистер Аллардек! — сказала принцесса, подходя ко мне. — Вы пришли меня поздравить? Великолепная победа, не правда ли?
    Мейнард снял шляпу и мужественно ответил, что очень рад, что ей так повезло, тем более что ее жокей вырвался вперед слишком рано и едва не проиграл скачку на финишной прямой.
    — Но, мистер Аллардек, — говорила принцесса, в то время как я вежливо обошел его и направился к двери весовой, — если бы он не вырвался так далеко вперед, он бы тем более не продержался на подъеме.
    «Она не только замечательная леди, — с благодарностью подумал я, садясь на весы, — она еще и понимает, что происходит во время скачки! Немногие владельцы могут этим похвастаться».
    Однако Мейнард меня тревожил. Было очень похоже на то, что он нарывается на драку. Так что надо все время быть настороже, чтобы по возможности избежать стычки. Снятый мною фильм о Мейнарде вполне может погубить его репутацию, но это крайнее средство, и не следует прибегать к нему из-за таких пустяков: он охраняет от разрушительных последствий одержимости Мейнарда не только меня, но и Бобби с Холли, что важнее. Конечно, если я пущу в ход этот фильм, карьере Мейнарда придет конец, но зато его злоба вырвется на волю. Терять ему будет больше нечего, и тогда всем нам будет угрожать серьезная опасность.
    Ну а тем временем мне, как всегда, предстояло еще две скачки. Я еще два раза покрыл расстояние между стартом и финишем, не думая об осторожности, и по милости богов ни разу не упал. Мейнард по-прежнему злобно пялился на меня, я по-прежнему был предельно учтив, и мне таки удалось дожить до чая целым и невредимым.
    Я переоделся и отправился в ложу принцессы. Кроме нее, там были лорд Вонли, Литси и Даниэль. Беатрис не было.
    — Дорогой мой, — воскликнул лорд Вонли, лучась доброжелательностью, — какая скачка! Я как раз зашел, чтобы поздравить принцессу Касилию. Замечательно, друг мой, просто замечательно! Какой тонкий расчет!
    — Благодарю вас, — вежливо ответил я.
    — А вчера? Это было сделано великолепно! Высший класс!
    — Мои лошади вчера не участвовали, — с улыбкой заметила принцесса.
    — Да нет, я не о скачке, а о том, как он спас жизнь тому остолопу в Брэдбери.
    — Какому остолопу? — удивилась принцесса.
    — Ну, какой-то дурень полез куда его не просили и свалился с галереи. Как, Кит вам не рассказывал? Хотя да, пожалуй, — задумчиво сказал лорд Вонли, — это не в его духе. Во всяком случае, сегодня на ипподроме только и было разговоров, что об этом происшествии. Об этом писали почти во всех газетах.
    — Я не читала сегодняшних газет, — объяснила принцесса.
    Лорд Вонли любезно пересказал ей из вторых рук повествование о вчерашних событиях. В общем и целом оно соответствовало действительности. Литси с Даниэль усердно глазели в окна, а я жалел о том, что не могу съесть пирожное с кремом. Наконец запас восторженных эпитетов у лорда Вонли иссяк.
    — Да, кстати! — сказал он мне, взяв с чайного столика лежавший на нем большой коричневый конверт и протянув его мне. — Это вам. Все, что у нас нашлось. Надеюсь, вам это пригодится.
    — Спасибо большое! — сказал я, взяв конверт.
    — Пожалуйста! — ответил лорд Вонли, лучезарно улыбаясь. — Принцесса Касилия, благодарю за чай! И еще раз поздравляю!
    И он удалился, источая благожелательность, оставив принцессу ошеломленной.
    — Вы же были в Брэдбери! — сказала принцесса Литси и Даниэль. — Вы видели, как это произошло?
    — Нет, не видели, — ответила Даниэль. — Мы прочли об этом сегодня утром, в «Спортивной жизни».
    — А почему же вы мне не сказали?
    — Кит не хотел огласки...
    Принцесса посмотрела на меня. Я пожал плечами:
    — Да, не хотел. И я вам буду очень признателен, принцесса, если вы не скажете об этом миссис Бэнт.
    Она не успела спросить почему, потому что в этот момент появилась сама Беатрис. Легка на помине. Она вошла в ложу с довольной ухмылкой, которая еще больше расширилась при виде меня. Не сводя с меня глаз, Беатрис с аппетитом слопала пирожное с кремом, словно мой голодный вид доставлял ей особое удовольствие. Я слегка усмехнулся про себя. Если бы это было единственным несчастьем, свалившимся на меня за сегодняшний день, я был бы счастливым человеком!
    Принцесса сказала Беатрис, что пора уезжать, потому что последняя скачка давно окончилась, и увела ее к «роллс-ройсу». Нечего было и надеяться, что Литси поедет с ними, даже если бы он этого хотел: Даниэль цеплялась за его руку всю дорогу до автостоянки. Ей не хотелось оставаться со мной наедине после вчерашнего объяснения, и я понял, что без его поддержки она бы вообще не решилась приехать. Впрочем, наверно, я знал это с самого начала. Завтра скачки снова будут в Сандауне, и я начинал думать, что, возможно, если Даниэль на них не поедет, всем будет спокойнее.
    Когда мы добрались до машины. Литси по настоянию Даниэль сел на переднее сиденье, а сама она устроилась сзади. Прежде чем завести машину, я открыл коричневый конверт, который вручил мне лорд Вонли.
    Внутри оказалась маленькая вырезка из газеты, еще одна вырезка, побольше, из иллюстрированного журнала, черно-белая фотография восемь на десять и записка от лорда Вонли с комплиментами и просьбой вернуть все это в «Глашатай», потому что у них остались только ксероксы.
    — Что это? — спросил Литси.
    Я передал ему черно-белую фотографию, на которой была изображена церемония вручения приза после скачки. Даниэль заглянула Литси через плечо и спросила:
    — Что это за люди?
    — Человек, которому вручают кубок, — это Нантерр.
    Оба сказали «Ох ты!» и вгляделись повнимательнее.
    — Рядом с ним — французский тренер Вийон. Дело происходит, я так понимаю, на ипподроме в Лонгшаме. Посмотрите на обороте, там должна быть какая-то информация.
    Литси перевернул фотографию.
    — Тут написано просто: «После скачки на При-де-ля-Сите: Вийон, Нантерр, Дюваль».
    — Дюваль — это жокей, — пояснил я.
    — Так вот как выглядит этот Нантерр... — задумчиво протянул Литси.
    — Да, его ни с кем не спутаешь.
    Он передал фотографию Даниэль.
    — Ну, что там у нас еще?
    — Статья из прошлогоднего английского журнала, посвященная грядущему Дерби. В нем должна была участвовать одна из лошадей Вийона, как там сказано, «после недавнего триумфа в Лонгшаме». Нантерр упоминается в качестве одного из владельцев. Газетная вырезка, тоже английская, оказалась не более содержательной. Прюдом, жеребец французского предпринимателя Анри Нантерра (тренер Вийон), прибыл в Англию, чтобы участвовать в скачках в Нью-маркете, но при выгрузке из самолета умер от сердечного приступа. Все.
    — А кто фотограф? — спросил я, обернувшись к Даниэль. — Там не написано?
    — "Все права принадлежат «Глашатаю», — прочла она на обороте. Я пожал плечами.
    — Наверно, они ездили в Париж на какую-то большую скачку. Скорее всего, на Триумфальную арку.
    Я забрал фотографию и сунул все вместе обратно в конверт.
    — Какое решительное лицо! — сказала Даниэль, имея в виду Нантерра.
    — И голос тоже решительный.
    — А мы ни на шаг не продвинулись, — вздохнул Литси.
    Я завел машину и двинулся к Лондону. На Итон-сквер ничего интересного не произошло, и Робби начинал скучать.
    — Ничего, — сказал я ему, — ты отрабатываешь свой хлеб самим своим присутствием.
    — Слушай, мужик, а что толку? Все равно же никто не знает, что я здесь!
    — Не беспокойся, — сухо сказал я. — Все, что происходит в доме, становится известно человеку, от которого ты этот дом охраняешь. Так что не расслабляйся.
    — Я и не расслабляюсь! — обиделся Робби.
    — Вот и хорошо.
    Я показал ему фото из «Глашатая».
    — Вот этот человек, — сказал я ему, ткнув пальцем в фотографию. Если увидишь его, будь осторожен. Он носит пистолет. Возможно, пистолет заряжен, а возможно, и нет. И у него вечно в запасе какие-нибудь пакости.
    Робби долго и внимательно смотрел на фотографию. И наконец сказал:
    — Я его запомнил.
    Я отнес приношения лорда Вонли в «бамбуковую» комнату, позвонил Уайкему, прослушал сообщения с автоответчика, разобрался с ними — обычные вечерние дела. Когда я спустился в гостиную выпить рюмочку перед ужином. Литси, Даниэль и принцесса обсуждали французских импрессионистов, выставлявшихся в Париже около 1880 года.
    Сезан... Ренуар... Дега... Про этих я хотя бы слышал. Я подошел к подносу с напитками и выбрал шотландское виски.
    — А Берт Моризо? — сказал Литси, обращаясь ко всем присутствующим одновременно. — Это же само совершенство! Не правда ли?
    — А что он писал? — спросил я, открывая бутылку.
    — Не он, а она, — поправил Литси.
    Я хмыкнул и налил себе немного виски.
    — Ну, она так она. Так что же она писала?
    — Девушек, младенцев, освещенные мастерские...
    Я уселся в кресло и принялся прихлебывать виски, глядя на Литси. «Он, по крайней мере, не выставляется передо мной», — подумал я.
    — Их трудно увидеть, — продолжал Литси. — Большинство ее работ хранится в частных коллекциях, есть собрание в Париже, некоторые — в «Национальной галерее искусств» в Вашингтоне...
    Я подумал, что вряд ли стану охотиться за ними.
    — Изумительные картины! — сказала принцесса. — Они прямо светятся...
    — И еще Мэри Кассат, — заметила Даниэль. — Блестящая художница!
    Она была американка, но училась у Дега в Париже, — пояснила она для меня.
    Я подумал, что, если ей так хочется, я готов ходить с ней по картинным галереям.
    — Когда-нибудь, — сказал я мимоходом, — ты мне обо всем этом расскажешь.
    Она резко отвернулась, словно вот-вот расплачется. Мне этого совсем не хотелось. Так что, может, и к лучшему, что в это время явилась Беатрис за своей «Кровавой Мэри».
    Беатрис была оскорблена в лучших чувствах. Робби опять носился по лестницам, налетел на нее и не нашел ничего лучшего, как сказать: «Старушка, снимись с тормоза!»
    Я не смог сдержать улыбки. Беатрис ее заметила, и ей это, разумеется, очень не понравилось. Литси спрятал усмешку в своем бокале. Принцесса, покусывая губы, чтобы не рассмеяться, заверила золовку, что попросит Робби быть осторожнее. Беатрис заявила, что во всем я виноват: притащил в дом этого хулигана. Происшествие немало подняло нам всем настроение, и вечер прошел куда веселее, чем предыдущие. Но тем не менее на объявления так никто и не ответил, и Нантерр тоже не звонил.
    А на следующее утро Даусон разбудил меня, когда не было еще и семи, сказав, что мне звонит Уайкем Харлоу.
    Я мгновенно проснулся и поднял трубку.
    — Уайкем?
    — К-к-кит! — Он отчаянно заикался. — П-п-при-езжай. Пприезжай... н-немедленно!

Глава 15

    Голос его дрожал от потрясения. К тому времени, как я добрался до конюшни, к потрясению добавился бессильный гнев. Уайкем буквально трясся.
    Когда я въехал во двор, он стоял там с Робином Кертисом, ветеринаром.
    — Что случилось? — спросил я, выбираясь из машины.
    Робин беспомощно развел руками, а Уайкем яростно бросил:
    — Иди п-посмотри!
    Он провел меня во дворик, соседний с тем, где стояли Каскад и Котопакси. У Уайкема дрожали колени, но злость заставляла его держаться прямо.
    Он подошел к одной из закрытых дверей и хлопнул по ней ладонью.
    — Тут! — сказал он.
    Дверь была закрыта, но не заперта. Запирать ее больше незачем — лошадь, стоявшая здесь, уже не сбежит.
    Я отворил обе половинки двери, верхнюю и нижнюю, и увидел труп на торфяной подстилке. Темно-рыжий, три белых чулка, белая проточина... Коль.
    Я молча повернулся к Уайкему с Робином. Я испытывал тот же гнев, что и Уайкем, и еще — отчаяние. Расторопен Нантерр, расторопен... Пожалуй, ему не понадобится много времени, чтобы заставить Ролана де Бреску сдаться.
    — Так же, как и в прошлый раз, — сказал Робин. Он наклонился, приподнял рыжую челку и показал мне темное пятно на белой проточине. — В ране много масла... С прошлого раза пистолет смазали... — Он опустил челку и выпрямился. — Лошадь успела совсем закоченеть. Это было сделано довольно давно — скорее всего еще до полуночи. Коль... так замечательно державшийся в Аскоте, готовившийся к Челтенхему, к Золотому кубку...
    — А где был сторож? — спросил я, обретя наконец дар речи.
    — Здесь он был, — сказал Уайкем. — В смысле, не в этом дворе, а вообще в конюшне.
    — Он уже ушел?
    — Нет, я ему сказал подождать тебя. Он на кухне.
    — Кроме Коля, никого... никого не тронули, да ведь?
    Робин кивнул.
    — И то слава богу.
    «Утешение небольшое», — подумал я. Котопакси и Коль были двумя из трех лучших лошадей принцессы, и то, что жертвами сделались именно они, не могло быть случайностью.
    — А Кинли? — спросил я у Уайкема. — Вы к нему заходили?
    — Да, прямо отсюда. Он по-прежнему в угловом деннике, в соседнем дворе.
    — Страховой компании это не понравится, — сказал Робин, глядя на убитую лошадь. — Смерть двух лошадей могла быть случайностью. Но на этот раз... — Он пожал плечами. — Впрочем, это не мои проблемы.
    — Но как он узнал, где их искать? — спросил я, обращаясь не столько к Робину с Уайкемом, сколько к себе самому. — Коль всегда здесь стоял?
    — Да, — сказал Уайкем. — Наверно, теперь надо будет их всех поменять местами. Какой бардак будет в конюшне...
    — Абсайль в порядке? — спросил я.
    — Кто-кто?
    — Вчерашний победитель.
    Уайкем сразу вспомнил, о ком идет речь.
    — Да-да, он в порядке!
    Я думал о том, что Абсайль такой же приметный, как остальные. Не гнедой и не темный, как Каскад, а серый, с черной гривой и хвостом...
    — Где он? — спросил я.
    — В последнем дворе, у самого дома.
    Я довольно часто бывал у Уайкема, но мне почти никогда не приходилось выводить или ставить лошадей в конюшню. И хотя я знал, где стоят некоторые из них — в частности, Котопакси, — большинство я бы найти не смог.
    Я потрогал переднюю ногу Коля. Она была ледяной и твердой, как камень. Та самая нога, которая спасла нас обоих от падения, приняв на себя весь его вес...
    — Надо сообщить принцессе, — уныло сказал Уайкем. — Или ты сам ей передашь, Кит?
    — Передам, — пообещал я. — В Сандауне.
    Он слабо кивнул.
    — Какие там лошади участвуют? — спросил он.
    — Геликон принцессы и еще три другие.
    — Ну да, список у Дасти...
    — Ага.
    Уайкем бросил прощальный взгляд на погибшее великолепие, лежавшее в деннике.
    — Я убью засранца, который это сделал, — сказал он. — Пристрелю из его собственного пистолета.
    Робин вздохнул и затворил двери денника, сказав, что позвонит живодерам, если Уайкем, конечно, не возражает.
    Уайкем молча кивнул, и мы все вместе направились к дому Уайкема. Робин зашел в кабинет позвонить по телефону. Сторож с собакой по-прежнему сидел на кухне, хотя ждать ему явно надоело. Его пес, большой черный доберман, лежал у ног хозяина и зевал.
    — Расскажите Киту Филдингу то, что вы говорили мне, — сказал Уайкем.
    Тон был вызывающий — видимо, он чувствовал себя виноватым. Я уселся за стол напротив него и спросил, как ему удалось проворонить пришельца, который застрелил Коля.
    — А че я мог сделать? — возмутился сторож. — Когда тут бонбы взрываются!
    — Какие бомбы? — Я покосился на Уайкема. Он, видимо, уже слышал эту историю. — Господи, какие еще бомбы?
    У сторожа были усы, и он все время приглаживал их большим и указательным пальцами.
    — А я че, знал, что они не настоящие? — сказал он. — Грохоту с них было...
    — Начните, пожалуйста, с начала, — попросил я. — С того момента, как вы пришли на дежурство. И... э... это вы были здесь все предыдущие ночи?
    — Ага, — сказал он. — С понедельника по пятницу, пять ночей.
    — Хорошо, — сказал я. — Опишите прошлую ночь.
    — Ну, прихожу я на дежурство около шести, когда, значить, главный конюх кормить закончит. Сажусь тута, на кухне, и каждые полчаса делаю обход. Стандартная процедура.
    — Сколько времени занимает обход?
    — Минут так пятнадцать, а может, и больше. Сейчас по ночам холодрыга жуткая...
    — И вы заходите в каждый двор?
    — Ни одного не пропускаю! — сказал он с видом оскорбленной невинности.
    — А еще куда?
    — На сеновал, в сарай, на зады, где трактор с бороной стоят, к навозной куче — везде, короче.
    — Продолжайте, пожалуйста, — сказал я. — И сколько же обходов вы сделали к тому времени, как услышали взрыв?
    Он посчитал на пальцах.
    — Ну, скажем, девять. Заходил тут главный конюх, проверить все напоследок, как всегда, и все было тихо. Прихожу я сюда, значить, погреться маленько, и выхожу на обход где-то, ну, скажем, в полодиннадцатого. Пошел я вокруг конюшни и вдруг слышу на задах взрыв. Ну, я и побежал туда с Рейнджером, — он кивнул на свою собаку. — А че было делать-то? Это ж само собой...
    — Да, конечно, — сказал я. — А где именно на задах?
    — Я сперва не разглядел, потому как там темно было и воняло, знаете, гарью, аж в глотке першило, а потом футах в десяти от меня взорвалась вторая. У меня едва барабанные перепонки не полопались!
    — Так где все-таки были эти бомбы? — снова спросил я.
    — Одна — точнехонько позади навозной кучи. Я потом посветил фонариком и нашел то, что от нее осталось.
    — Но вы не все время пользуетесь фонариком?
    — В конюшне-то он не нужен. Почти во всех дворах свет есть.
    — Угу. Ладно. А вторая где была?
    — Под бороной.
    Уайкем, как и многие тренеры, время от времени выравнивал свои загоны бороной.
    — И что, борона тоже взорвалась? — спросил я, нахмурившись.
    — Не, это была не такая бонба.
    — А что это была за бомба?
    — Она взорвалась под бороной и рассыпалась дождем искр. Золотых таких, мелких и горячих. На меня попало несколько штук. Петарда это была. Я потом нашел пустые коробки. Они малость обгорели, но на них было написано:
    «Бонба».
    — А сейчас они где?
    — Там и лежат, где взорвались. Я их не трогал, только перевернул, чтобы прочесть, что на них написано.
    — А как вел себя ваш пес?
    Сторож выглядел разочарованным.
    — Я его с поводка не спускал. Я его всегда на поводке вожу, как положено. Он испугался — то ли взрывов, то ли искр, то ли вони. Он вроде как приучен не бояться пальбы, но петард он испугался. Гавкал как оглашенный и пытался удрать.
    — Он пытался побежать в другую сторону, но вы ему не дали?
    — Ну да.
    — Возможно, он пытался погнаться за человеком, который застрелил лошадь...
    У сторожа отвисла челюсть, потом он опять захлопнул рот. Погладил усы и сделался заметно агрессивнее.
    — Он на бонбы гавкал!
    Я кивнул. Спорить не имело смысла — все равно теперь уже поздно.
    — И вы, наверно, не слышали других звуков, в отдалении... Я имею в виду, вы не слышали выстрела?
    — Не, не слышал. У меня в ушах звенело, и Рейнджер рвался с поводка...
    — А что вы сделали потом?
    — Да ничего, — сказал сторож. — Я подумал, это конюхи развлекаются. Настоящие мартышки... Пошел дальше с обходом, как обычно. И все было в порядке... ну, то есть я ничего такого не приметил.
    Я обернулся к Уайкему. Тот мрачно слушал.
    — А вы слышали эти взрывы? — спросил я.
    — Нет, я спал. — Поколебавшись, он добавил:
    — Понимаешь, у меня бессонница... А все эти дни я вообще не мог спать без таблеток. Четыре ночи подряд все было спокойно, и я почти не спал. А вчера как раз принял таблетку...
    Я вздохнул. Даже если бы Уайкем и не спал, он бы тоже прибежал на шум, так что ничего бы не изменилось.
    — Это вы были здесь в среду, когда на конюшню кто-то забрел? спросил я у сторожа.
    — Да, я. Рейнджер скулил, но я никого не нашел.
    «Нантерр, — подумал я, — приходил сюда ночью в среду, собираясь снова убить кого-то из лошадей, но собака ему помешала. И две ночи спустя он предпринял отвлекающий маневр...»
    Наверно, он был в Аскоте и запомнил Коля. Но я его там не видел. И в Брэдбери тоже. Впрочем, нет ничего удивительного: на ипподроме была толпа народу, а я почти все время был занят... Я посмотрел на Рейнджера.
    — Скажите, — спросил я, — когда кто-то приходит — вот, как я, например, — как Рейнджер реагирует?
    — Встает, подходит к двери и поскуливает. Он вообще пес тихий. Почти не гавкает. Потому я и понял, что он гавкал на бонбы.
    — Скажите, а что вы делаете, когда... э-э... отдыхаете на кухне?
    — Чай пью. Перекусываю. Отдыхаю. Читаю чего-нибудь. Телик смотрю. Он снова пригладил усы. Я со своими вопросами ему явно не нравился. — Не дрых я, если вы это имеете в виду!
    Именно это я и имел в виду. И скорее всего именно это он и делает время от времени. Впрочем, после четырех долгих холодных ночей, за которые ничего не произошло, это вполне понятно. Хотя и непростительно.
    — В выходные, — сказал я Уайкему, — надо удвоить караул. Может, даже утроить. И не только в выходные.
    Он кивнул.
    — Придется.
    — В полицию сообщили?
    — Нет еще. Сейчас позвоню. — Он с отвращением взглянул на сторожа.
    — Они захотят услышать то, что вы рассказали.
    Но сторож встал, заявил, что его дежурство уже час как кончилось, и если полиции он понадобится, пусть ищут его через фирму, а он пошел спать.
    Уайкем проводил его тяжелым взглядом и спросил:
    — Что за чертовщина творится, Кит? Принцесса знает, кто их всех убил, и ты тоже знаешь. Объясни!
    Я подумал, что нечестно ничего ему не говорить, и примерно изложил ситуацию: один человек преследует семью Ролана, чтобы тот подписал контракт.
    — Но это же... терроризм! — произнес Уайкем с таким брезгливым видом, словно само существование этого слова его оскорбляло.
    — Да, мелкий терроризм, — согласился я.
    — Мелкий? — воскликнул Уайкем. — Убить трех великолепных лошадей — это разве мелочь?
    Нет, конечно, не мелочь. Мне становилось дурно при одной мысли об этих бессмысленных смертях. С точки зрения мировых масштабов терроризма, это действительно была мелочь, но она росла из той же подлой уверенности, что можно достичь своей цели, убивая невинных.
    Я очнулся от своих мыслей.
    — Покажите мне, где стоят все лошади принцессы, — попросил я Уайкема. И мы вместе снова вышли на улицу и пошли в обход конюшен.
    Денники Каскада и Котопакси по-прежнему оставались пустыми, и других лошадей принцессы в первом дворе не было. Во втором стоял только Коль. В следующем — Хиллсборо и Бернина, и там же, в глубине конюшни, в угловом деннике стоял Кинли.
    Примерно треть обитателей конюшни сейчас тренировались на Холмах.
    Когда мы выходили из двора Кинли, они как раз возвращались, цокая копытами.
    Вся конюшня наполнилась шумом и движением, конюхи спешивались и заводили лошадей в денники, чистили своих подопечных, выгребали навоз, наполняли поилки, набивали кормушки сеном, клали седла рядом с денниками, запирали двери и уходили завтракать. Мы с Уайкемом пробирались через сутолоку.
    Я увидел всех старых друзей у них дома: Норт-Фейс, Даулагири, Айсберг и Ледник, и молодой Геликон, четырехлетний конь, который сегодня вечером отправлялся в Сандаун. Уайкем помнил по имени не больше половины и каждый раз выжидал, когда я сам назову тех, кого он забыл. Однако он до мелочей помнил карьеру каждого и все подробности биографии: они были так близки Уайкему, что ему не требовалось ярлычков с именами. А его секретарь давно научился угадывать, кого именно Уайкем имеет в виду, когда обсуждает списки тех, кого надо послать на скачки.
    Абсайль стоял в последнем дворе. Мы открыли верхнюю половинку его двери. Абсайль вышел на свет и выставил голову наружу, выяснить, в чем дело. _ Я погладил его серую морду, придвинулся лицом и подышал ему в ноздри.
    Он пару раз потерся носом о мою щеку и поднял голову — поздоровались, и будет.
    Уайкем не обратил на это особого внимания. Он и сам временами разговаривал так с лошадьми — с теми, с которыми можно так разговаривать. С некоторыми не стоит: не успеешь оглянуться, как тебе нос откусят.
    Уайкем угостил Абсайля морковкой, которую достал из глубокого кармана, и снова затворил дверь.
    Он хлопнул ладонью по двери следующего денника.
    — Обычно тут стоит Кинли. Сейчас тут никого нет. Не нравится мне держать его в угловом — там темно, и он скучает.
    — Надеюсь, это ненадолго, — утешил его я и предложит сходить посмотреть на эти «бонбы».
    Уайкем уже видел их и показал мне. Как я и думал, это оказались остатки квадратных картонных коробочек, дюйма четыре в ширину. Верхние части сгорели. Обе коробочки были одинаковые, на обугленных стенках еще виднелись яркие красно-желтые языки пламени, и на той, которая валялась под бороной, надпись крупными разноцветными буквами: «Золотая бомба».
    — Пожалуй, стоит оставить их здесь, для полиции, — сказал я.
    Уайкем согласился, но заметил, что петарды только еще больше убедят полицию, что это мальчишки хулиганят.
    Мы вернулись в дом. Уайкем позвонил в полицию. Они пообещали приехать. Я позвонил Даусону и попросил передать принцессе, что я у Уайкема и поеду в Сандаун прямо отсюда.
    Мы с Уайкемом позавтракали и отправились на Холмы в его пикапе, посмотреть, как тренируют вторую партию лошадей. И тут он меня удивил. Стоя на ветру, под высоким куполом холодного неба, он вдруг ни с того ни с сего сообщит, что подумывает снова нанять помощника. Я знал, что раньше он время от времени нанимал помощников, но они у него подолгу не задерживались. При мне Уайкем всегда обходился сам.
    — В самом деле? — удивился я. — А я думал, вы терпеть не можете помощников...
    — Да, конечно, — вздохнул Уайкем. — Они страшно бестолковые. Но я старею... Надо найти человека, который устроит принцессу. И чтобы ты тоже мог с ним сойтись. Так что, если что-нибудь придумаешь на этот счет, дай мне знать. Я нынешних людей плохо знаю.
    — Ладно, — сказал я, хотя мне это было не по душе. Уайкем, несмотря на все его странности, был незаменим. — Но вы ведь не собираетесь уйти на покой?
    — Нет, что ты! Ни за что. Я хотел бы так и умереть здесь, на Холмах, глядя на скачущих лошадей... — Он внезапно расхохотался, и в глазах у него вспыхнула былая мощь, которая некогда, еще не так давно, полыхала там постоянно, во времена, когда он был титаном. — Я прожил замечательную жизнь, знаешь ли. Одну из лучших, какие можно придумать.
    — Вы только держитесь, — сказал я.
    Он кивнул.
    — Может быть, на тот год мы выиграем Большой национальный, — сказал он.
    Четыре лошади Уайкема участвовали в первых трех и в пятом заезде.
    Принцессу я увидел только тогда, когда она спустилась в паддок перед скачкой Геликона, третьей по счету.
    С ней были и Беатрис, и Литси, и Даниэль. Даниэль обменялась со мной лишь коротким приветствием, а потом тщательно игнорировала меня, внимательно разглядывая кружащих по паддоку лошадей. И все-таки она еще здесь, она еще пытается смириться с моей работой... Это уже кое-что.
    — Доброе утро, — сказала принцесса, когда я поклонился ей.
    — Даусон сообщил, что Уайкем звонил рано утром... Что, опять?
    На лице принцессы отражалось беспокойство. Когда она увидела мое лицо, беспокойство сменилось страхом.
    Она отошла немного в сторону, и я последовал за ней.
    — Опять?! — спросила она, не в силах поверить этому. — Кто?!
    — Только один, — ответил я. — Коль.
    Она опустила ресницы, скрывая свое потрясение.
    — Так же, как... как в прошлый раз?
    — Да.
    — Бедная моя лошадка!
    — Мне очень жаль...
    — Мужу я говорить не буду, — сказала она. — И им тоже. И вы, пожалуйста, никому не говорите, Кит.
    — Все равно это будет в газетах, либо завтра, либо в понедельник, сказал я. — И, боюсь, еще хуже, чем в прошлый раз.
    — Ох!
    Эта перспектива потрясла ее, пожалуй, не меньше, чем сама смерть Коля.
    — Нет, я не стану содействовать тому, кто давит на моего мужа! решительно сказала она. — Он не может подписать этот проклятый контракт!
    Знаете, если он это сделает, он просто погибнет! Он не переживет бесчестья.
    Он захочет умереть... так же, как все эти годы, несмотря на свое мучительное состояние, он всегда хотел жить. — Она посмотрела мне в глаза. Он... он очень дорог мне. Кит.
    Мне вспомнилось, как моя бабушка говорила о моем задиристом деде:
    «Люблю я этого старого мерзавца, Кит!» А ведь, пожалуй, моего деда любить было так же трудно, как и инвалида де Бреску...
    То, что принцесса призналась мне в этом, казалось делом почти невозможным — но все же не настолько невозможным, как до всей этой истории с Нантерром. Я понял, что за последние восемь дней наши отношения сильно изменились.
    Спасти его честь, спасти ему жизнь, спасти их семью... Господи, ну и задачка! Ей супермен нужен, а не Кит Филдинг!
    — Не говорите ему про Коля, — еще раз попросила она.
    — Не скажу.
    Она покосилась на Беатрис.
    — Я никому не скажу, — пообещал я. — Но на ипподроме все равно станет известно. Дасти и прочие конюхи Уайкема знают и молчать не станут.
    Так что, боюсь, это разойдется.
    Она чуть заметно кивнула с несчастным видом и перенесла внимание с Беатрис на Геликона, которого как раз проводили мимо. Несколько секунд она провожала его взглядом.
    — Что вы о нем думаете? — спросила она, машинально включив свой защитный механизм. — Чего мне ждать?
    — Он все еще немного горяч, — сказал я, — но, если мне удастся его обуздать, у нас будут хорошие шансы.
    — Но не новый Кинли? — спросила она.
    — Пока нет.
    — Вы уж постарайтесь...
    Я, как обычно, ответил, что постараюсь, и мы присоединились к прочим, как будто только и говорили, что о Геликоне.
    — А Аллардек на тебя опять смотрит, — сказала Даниэль. Я ответил, что давно это заметил — он с меня весь день глаз не сводит.
    — И как это тебе на нервы не действует? — спросила Даниэль.
    — Да что вы, какие у него нервы! — усмехнулся Литси.
    — Вы о мистере Аллардеке? — вмешалась Беатрис. — Никак не могу понять, за что вы его так не любите! Очень приятный джентльмен!
    «Очень приятный джентльмен» неутомимо пялился в мою сторону, всем своим видом демонстрируя, что я «вторгся на его территорию». Мне снова сделалось не по себе. Мозги у него явно не в порядке. «Дурной глаз, — подумал я, — и защититься от него нечем».
    Пришло время садиться в седло, и мы с чересчур горячим Геликоном выехали на дорожку. Геликон был конь порывистый и к тому же нервный — короче, не подарок. По пути к старту я пытался заставить его хоть чуть-чуть расслабиться, но проще было бы заставить расслабиться моток колючей проволоки.
    Принцесса купила его годовичком и возлагала на него большие надежды, но, хотя препятствия он брал неплохо, нам с Уайкемом пока так и не удалось выправить его заскоки.
    Это была барьерная скачка. В ней участвовало около двадцати лошадей, и мы с Геликоном встали впереди, потому что, если на него кто-то наткнется, он может так напугаться, что откажется скакать. Однако мне все равно приходилось держать ухо востро: он мог неожиданно сбросить меня и сбежать. Конечно, он, как обычно, потряс головой и похрапел, протестуя против такого насилия, но в конце концов я его урезонил, и скакали мы вполне прилично. К третьему ряду барьеров я уже уверился, что худшее позади и скачка пройдет сносно.
    Но у Геликона был неудачный день. На четвертом препятствии шедшая прямо перед нами лошадь попала ногой в барьер и рухнула на бок, проехавшись по земле. Геликон споткнулся об нее и тоже полетел на землю, сбросив меня.
    Дальнейшего я не видел, но, видимо, эта свалка была из тех, что случается только в густом тумане на оживленной автостраде. Потом я узнал, что в тот момент препятствие брали одновременно еще пять лошадей. Одна из них приземлилась прямехонько на меня. Очень не полезно для здоровья.

Глава 16

    Я в сознании. Чувствую себя как раздавленный жук, но ноги целы. Я всегда больше всего боялся сломать ногу.
    Один из жокеев, тоже угодивших в эту кучу-малу, присел на корточки возле меня и спросил, все ли со мной в порядке. Но я пока не мог ему ответить: дыхания не хватало.
    — Никак не отдышится, — сказал мой коллега кому-то, кто стоял позади меня. «Ну надо же, прямо как Литси в Брэдбери!» — подумал я. Кто-то расстегнул мой шлем и снял его, а я даже не мог его поблагодарить.
    Наконец я снова смог дышать. Так всегда бывает. К тому времени, как подъехала санитарная машина с врачом, я пришел к утешительному заключению, что у меня вообще ничего не сломано и пора вставать на ноги. Встав, я обнаружил, что голова у меня кружится и тело в нескольких местах болит, но с этим надо было смириться. В целом можно было считать, что я дешево отделался.
    Одному из жокеев повезло куда меньше. Он лежал пластом, бледный и тихий. Санитары первым делом бросились к нему. По дороге к зданию ипподрома он немного пришел в себя и принялся громко стонать. Это тревожило санитаров, но было отчасти утешительно: раз стонет, значит, живой.
    Когда мы подъехали к медпункту и санитары распахнули заднюю дверцу машины, я выбрался первым и увидел жену того жокея, беременную, хорошенькую, вне себя от тревоги.
    — С Джо все в порядке? — спросила она у меня и тут же увидела, как его вытаскивают на носилках, и поняла, что с ним далеко не все в порядке. Я увидел, как исказилось и побелело ее лицо... Это была действительно смертная мука.
    «Вот то же самое произошло и с Даниэль», — подумал я. Вот что она увидела, вот что она чувствовала.
    Я обнял жену Джо за плечи и прижал ее к себе, и сказал, что с Джо все будет нормально, честное слово, хотя ни она, ни я не знали, правда ли это.
    Джо внесли в медпункт, дверь за ним закрылась, но через некоторое время вышел сердобольный врач и сказал жене Джо, что его отправят в больницу, как только приедет городская машина «скорой помощи».
    — Можете поехать, с ним, если хотите, — сказал он ей, а у меня спросил:
    — Ну а вы собираетесь заходить или как?
    Я вошел, он осмотрел меня и осведомился:
    — Ну-с, что вы от меня скрываете?
    — Ничего.
    — Знаю я вас, жокеев, — сказал он. — Где ни дотронешься, вы морщитесь.
    — Ну тогда ой! — сказал я.
    — Где именно «ой»?
    — В основном в лодыжке.
    Он стянул с меня сапог, и я сказал «ой» еще громче, но, как я и думал, переломов не оказалось. Доктор прописал мне тугую повязку и покой и добавил, что в понедельник я могу участвовать в скачках, если смогу ходить и если у меня хватит дури.
    Доктор снова взялся за Джо. В дверь постучали. Одна из сиделок вышла на стук, вернулась и сказала, что меня спрашивают. Я снова надел сапог, пригладил взъерошенные волосы и вышел. Меня ждали Литси и Даниэль.
    Литси обнимал Даниэль за плечи, а у нее был такой вид, словно она мечтала очутиться за тысячу миль отсюда.
    Я сразу вспомнил, что вид у меня сейчас довольно жалкий, что я заметно прихрамываю, одежда в пятнах зелени и бриджи на левом бедре порваны.
    Литси оценил мой внешний вид. Я чуть заметно улыбнулся.
    — Грубая реальность!
    — Вижу-вижу... — Литси выглядел задумчивым. — Тетя Касилия прислала нас посмотреть... посмотреть, как вы тут.
    Я подумал, что Даниэль понадобилось немало мужества, чтобы снова решиться встретиться лицом к лицу с тем, что так потрясло ее тогда, в январе.
    — Пожалуйста, передайте ей, что со мной все в порядке, — сказал я.
    Обращался я к Литси, но смотрел на Даниэль. — В понедельник я буду участвовать в скачке.
    — Как же ты будешь скакать? — с ужасом спросила Даниэль.
    — Ну, как «как»? Сяду в седло, суну ноги в стремена, возьму повод...
    — Не валяй дурака! Как ты можешь шутить?.. Нет, не надо, не отвечай.
    Я наперед знаю, что ты скажешь. «Легко» либо «с трудом» — смотря что тебе покажется забавнее!
    Она внезапно рассмеялась, но смех был отчасти истерический, и она уткнулась лицом в могучее плечо Литси.
    — Я приду в ложу, — сказал я ему, и он кивнул, но, когда они оба уже собрались уйти, дверь медпункта отворилась, и на крыльцо вышла жена Джо.
    — А, Кит! — с облегчением сказала она, увидев, что я еще здесь. Мне в туалет надо... у меня все нутро наизнанку выворачивается... мне сказали, что я могу поехать с Джо в больницу, но, если они приедут, пока меня не будет, его могут увезти без меня... Ты не мог бы подождать тут и сказать им, чтобы без меня не уезжали?
    — Ладно, — сказал я.
    Она с трудом выдавила «спасибо» и почти бегом бросилась в сторону туалета. Даниэль смотрела ей вслед большими глазами.
    — Но ведь она же... точь-в-точь как я! А ее муж... он сильно пострадал?
    — Сейчас, пожалуй, наверняка ничего сказать нельзя.
    — Ну как она может выносить все это?!
    — Не знаю, — сказал я. — Правда, не знаю. С точки зрения Джо... и с моей тоже... все куда проще.
    — Пойду посмотрю, может, ей помочь надо, — сказала вдруг Даниэль и, оторвавшись от Литси, направилась велел за женой Джо — Нет, серьезно, — спросил Литси, — как вы можете над этим смеяться?
    — Серьезно? Если серьезно, я не могу смеяться над Джо или над его женой, а над собой — почему бы и нет?
    — Но... стоит ли игра свеч?
    — Скажите, если бы вы могли рисовать так, как вам хочется, разве не смирились бы вы с мелкими неудобствами?
    Он улыбнулся, приподняв брови.
    — Да, пожалуй.
    — Ну вот, и у меня то же самое. Самовыражение.
    Мы находились в тихой заводи. Трибуны бурлили, готовясь к очередной скачке, а здесь все было спокойно. Прибежал Дасти и с подозрением уставился на меня.
    — Я лодыжку растянул, — сказал я ему. — Попроси Джейми участвовать в пятой скачке, я знаю, что он свободен. Но в понедельник я смогу ехать.
    Геликон в порядке?
    Он пару раз резко кивнул и, не тратя лишних слов, убежал.
    — Удивительно, что вы так легко отделались, — сказал Литси. — Со стороны это выглядело ужасающе. Тетя Касилия смотрела в бинокль и очень тревожилась, пока не увидела, как вы встаете. После этого она сказала, что вы готовы идти на риск и что время от времени такое бывает.
    — Она права, — сказал я.
    Литси, в своем приличном цивильном костюме, окинул взглядом грязные пятна на куртке цветов принцессы, мои порванные бриджи, посмотрел, как я стою, стараясь не опираться на поврежденную ногу...
    — И как вы решаетесь идти на такое, снова и снова? — спросил он и, увидев, что я улыбаюсь, добавил:
    — "Легко" или «с трудом», смотря что покажется забавнее.
    Я рассмеялся.
    — Ну, для начала, я этого никогда не жду. Это всегда бывает неприятным сюрпризом.
    — А когда это все-таки случается?
    — Думаю о чем-нибудь другом. Принимаю кучу таблеток аспирина и сосредоточиваюсь на том, что надо как можно быстрее снова прийти в форму. Не люблю я, когда другие жокеи ездят на моих лошадях, вот как сейчас. Я хочу ездить на них сам. Я их учил, я их знаю, они мои.
    — И вам нравится побеждать.
    — Да, мне нравится побеждать.
    «Скорая помощь» приехала всего за несколько секунд до того, как возвратились Даниэль с женой Джо. Мы с Литси и Даниэль стояли вместе с женой Джо и смотрели, как его загружают в машину. Он все еще находился в полубессознательном состоянии, все еще стонал, все еще был бледно-сероватого цвета.
    Медики помогли его жене забраться в машину вслед за носилками, и мы напоследок еще раз увидели ее лицо, юное и перепуганное. А потом двери захлопнулись, и машина медленно уехала.
    Литси и Даниэль посмотрели на меня, я посмотрел на них... Сказать нам было нечего.
    Литси обнял Даниэль за плечи, они развернулись и пошли прочь. Я похромал в весовую, принял душ, переоделся... Еще одно падение, еще один обычный день...
    Когда я вышел из весовой, чтобы идти в ложу принцессы, дорогу мне преградил Мейнард Аллардек. Как всегда, одетый с иголочки, истинный английский джентльмен, от модельной шляпы до пошитых вручную туфель. Шелковый галстук в полосочку, перчатки свиной кожи, а глаза — безумнее, чем когда бы то ни было.
    Я остановился. Сердце у меня упало. Перед весовой была крытая веранда, на которой мы сейчас и стояли. Три широкие ступени вели к месту, где расседлывают лошадей, занявших призовые места. Через газон вела асфальтированная дорожка.
    Лошадей, участвовавших в пятой скачке, расседлали и увели. Вокруг было несколько человек, но не сказать чтобы толпа.
    Мейнард преграждал мне путь к ступенькам, и, чтобы не столкнуться с ним, мне нужно было свернуть и обойти его.
    — Ф-филдинг! — прошипел он. Это звучало не как обращение, а как проклятие. Уже многие поколения Аллардеков произносили это имя именно так.
    Он проклинал моих предков и само мое существование, средневековая ненависть кипела желчью у него на губах, он целиком поддался безрассудной злобе.
    Он был выше меня дюйма на четыре и тяжелее фунтов на пятьдесят, но зато на двадцать лет старше и в плохой форме. Если бы не растянутая лодыжка, я бы легко от него увернулся, но сейчас, стоило мне сделать шаг в сторону, он шагнул вместе со мной.
    — Мистер Аллардек, — сказал я ровным тоном, — меня ждет принцесса Касилия.
    Он сделал вид, что не слышит, но, когда я снова шагнул в сторону, он не шевельнулся. Я спокойно прошел мимо, но, когда я сделал еще два шага и оказался на краю верхней ступени, он сильно толкнул меня в спину.
    Я потерял равновесие, пролетел по ступенькам и с размаху грянулся на асфальтовую дорожку. Я перекатился, ожидая, что Мейнард бросится на меня, но он стоял на верхней ступеньке, пристально на меня глядя. Потом отвернулся, сделал несколько шагов и присоединился к небольшой группке похожих на него людей.
    Ко мне подошел тренер, на которого я иногда работал, взял под локоть, помог встать.
    — Он вас толкнул! — с изумлением сказал он. — Я сам видел! Я просто глазам своим не поверил! Этот человек подошел к вам сзади и толкнул!
    Я стоял, перенеся весь вес на одну ногу, и отряхивался.
    — Спасибо, — сказал я.
    — Но он же вас толкнул! Разве вы не собираетесь подать жалобу?
    — Кому?
    — Но, Кит... — До него постепенно доходила вся щекотливость ситуации. — Это Мейнард Аллардек...
    — Ага.
    — Но нельзя же позволить ему безнаказанно на вас нападать! И вы еще ногу повредили...
    — Это уже не его вина, — сказал я. — Это я упал в третьей скачке.
    — Нет, это недопустимо... — Он смотрел на меня с сомнением. — Если вы соберетесь подать жалобу, я подтвержу, что видел это.
    Я снова поблагодарил его и сказал, что не стану беспокоиться на этот счет. Он счел это необъяснимым. Я покосился на Мейнарда, который к тому времени давно уже стоял ко мне спиной, словно забыв о моем существовании, и с трудом заковылял дальше в сторону ложи принцессы.
    Сам этот тычок не представлял собой ничего серьезного, но при злобной натуре Мейнарда можно было рассматривать его как маленькое убийство, попытку спустить пар, чтобы не дать взорваться кипящему котлу.
    Я с беспокойством думал о том, что только фильм удерживает этот котел под контролем. Пожалуй, я бы смирился с такими «выбросами пара», если бы мог быть уверен, что они позволяют уменьшить давление. Лучше я лишний раз слечу с лестницы. Но, с другой стороны, смотреть надо, куда идешь.
    Когда я добрался до ложи, принцесса в одиночестве сидела на балконе, закутавшись в меха.
    Я сел рядом с ней и обнаружил, что она смотрит на ипподром невидящим взглядом. Мысли у нее явно были невеселые.
    — Принцесса! — окликнул я.
    Она повернула голову и посмотрела на меня.
    — Не сдавайтесь, — сказал я.
    — Не сдамся.
    Она встряхнулась и выпрямилась, как бы желая прогнать самую мысль об этом.
    — С Геликоном все в порядке? — спросила она.
    — Дасти говорит, что да.
    — Это хорошо. — Она вздохнула. — Вы не помните, что там у нас будет на следующей неделе? Совершенно вылетело из головы...
    У меня тоже.
    — В четверг Ледник участвует в скачках в Лингфилде.
    — Как вышло, что Геликон упал? — спросила принцесса. Я рассказал ей, что конь не виноват, его толкнули.
    — А так он хорошо шел, — сказал я. — Он растет. И управляться с ним стало попроще. Как-нибудь на той неделе надо будет с ним поработать, чтобы вернуть ему уверенность в себе.
    Принцесса улыбнулась — впервые за этот нерадостный день. Она не стала спрашивать, как я себя чувствую, потому что вообще никогда об этом не спрашивала: принцесса полагала, что последствия падений — мое частное дело и соваться в него не следует. Она сама не терпела, чтобы ей лезли в душу, и я ничего не имел против такого отношения. Наоборот, ценил. Не выношу, когда вокруг меня суетятся.
    Мы вернулись в ложу выпить чаю, присоединившись к Даниэль, Литси и Беатрис, и вскоре появился лорд Вонли — он заходил к принцессе более или менее регулярно.
    На лице его отражалось легкое беспокойство, которое исчезло, когда он увидел, что я сижу и пью чай. Через несколько минут он улучил минутку и отвел меня в сторону.
    Я поблагодарил его за вчерашний конверт.
    — Что? Ах, да! Пожалуйста, пожалуйста! Но я хотел поговорить совсем о другом. Боюсь, произошла утечка информации... очень неудобно вышло...
    — Что за утечка? — удивился я.
    — Насчет вашего фильма о Мейнарде Аллардеке.
    По спине у меня пробежал холодок. Мне было совершенно необходимо, чтобы этот фильм оставался тайной!
    — Боюсь, Аллардеку стало известно, что вы отослали копию фильма на Даунинг-стрит, в отдел государственных наград. Он знает, что его больше никогда не представят к рыцарскому титулу. — Вонли улыбнулся с некоторой тревогой, но все же не устоял и выдал журналистский комментарий:
    — Не бывать ему ни сэром Мейнардом, ни лордом Аллардеком, а все по милости Кита Филдинга!
    — Черт побери, как же он пронюхал?
    — Не знаю... — неловко ответил лорд Вонли. — Не через меня, могу вас заверить. Я ни единой душе не говорил. Но каким-то образом пошли слухи.
    Видимо, кто-то из отдела... ну, вы знаете, как это бывает.
    Я смотрел на него со страхом.
    — И давно он узнал?
    — Наверное, на прошлой неделе. — Он виновато покачал головой. — Я услышал об этом сегодня утром на собрании совета благотворительной организации, в которой состоим мы с Аллардеком. Он, разумеется, председатель. Ну, помните, помощь семьям больных и нуждающихся чиновников...
    Еще бы мне не помнить! Именно с помощью этой благотворительности Мейнард рассчитывал прорваться к рыцарскому титулу...
    — Но ведь никто из вашей организации этого фильма не видел? — с тревогой спросил я.
    — Нет-нет, что вы! Они просто слышали о его существовании. И, видимо, кто-то из них спросил об этом у самого Аллардека.
    «О господи! — подумал я. — И как оно просочилось?»
    — Я подумал, что вам стоит знать, — сказал лорд Вонли. — И, не забывайте, я заинтересован в этом фильме не менее вас. Если он разойдется, мы утратим контроль над ситуацией.
    — А Мейнард утратит репутацию праведника.
    — Он прекрасно обойдется и без нее.
    — Единственные копии, — сказал я, — это те, которые я отдал вам и в отдел государственных наград, и те три, что лежат в банке. Если вы и люди из отдела наград его никому не покажете... Я просто не могу поверить, что они это сделают! — воскликнул я, не сдержавшись. — Они ведь сами так старались, чтобы все было тихо...
    — Я подумал, что стоит вас предупредить.
    — Да, хорошо, что вы это сделали.
    Я подумал, что это объясняет многое в нынешнем поведении Мейнарда.
    Учитывая то, как он должен сейчас беситься, удивительно, что он всего лишь столкнул меня с лестницы...
    Но, с другой стороны... Фильм по-прежнему у меня и пока еще не стал достоянием широкой аудитории. Вряд ли Мейнард захочет, чтобы этот фильм разошелся, несмотря на то, что он уже многое из-за него потерял.
    Лорд Вонли извинился перед принцессой за то, что захватил ее жокея, и спросил, интересует ли меня новая информация о Нантерре.
    — Да, пожалуйста! — сказал я.
    Он кивнул и сказал, что поиск в базах данных продолжается.
    — Какие-то проблемы? — спросил Литси у меня из-за плеча, когда лорд Вонли ушел.
    — Это проблемы с Аллардеком, а не с Нантерром, — улыбнулся я. Улыбка вышла кривая. — У Филдингов уже несколько веков проблемы с Аллардеками. Нантерр — дело более срочное.
    Мы посмотрели последнюю скачку. Лично я смотрел ее довольно невнимательно. Потом в должном порядке отправились на автостоянку. Литси с Даниэль дезертировали из «роллс-ройса», сказали, что поедут со мной.
    По дороге к автостоянке я несколько раз останавливался, чтобы дать отдохнуть больной ноге. Никто ничего по этому поводу не говорил, но, когда мы подошли к машине, Даниэль решительно заявила:
    — За руль сяду я. А ты будешь говорить, куда ехать.
    — Тут левая нога не нужна, коробка передач автоматическая, — заметил я.
    — За руль сяду я! — повторила Даниэль. — Я уже водила твою машину.
    В подобных же обстоятельствах.
    Я не стал спорить и послушно уселся на пассажирское место. Через некоторое время я попросил ее остановиться у аптеки.
    — Что тебе? — отрывисто спросила она, затормозив. — Я сама куплю.
    — Перевязочный пакет и минеральной воды.
    — А аспирин?
    — Аспирин у меня есть в «бардачке».
    Она вошла в аптеку, хлопнув дверью, потом вернулась и бросила мне на колени бумажный пакет.
    — Хотите, я вам расскажу, что будет дальше? — обратилась она к Литси со сдерживаемым негодованием, заводя мотор и продолжая путь к Лондону.
    — Сейчас он перевяжет себе ногу, обложит ее пузырями со льдом, чтобы не опухла, и будет так сидеть. К утру на нем проступят синяки в форме копыта, и все тело у него будет болеть. Он будет стараться, чтобы никто не заметил, что наступать на эту ногу ему очень больно. Если вы его спросите, как он себя чувствует, он ответит, что чувствует нервными окончаниями. Он не любит, когда ему сочувствуют. Вопросы на эту тему его раздражают, и он делает все, чтобы их избежать.
    Когда она сделала паузу, Литси вставил:
    — Видно, вы его очень хорошо знаете.
    Это заставило Даниэль замолчать. Но она вела машину, по-прежнему с трудом сдерживая гнев, и расслабиться ей удалось далеко не сразу.
    Я проглотил несколько таблеток аспирина, запил их минеральной водой и задумался над тем, что сказала Даниэль. Да, пожалуй. Литси прав: она действительно меня знает. К сожалению, говорила она таким тоном, словно предпочла бы меня не знать.
    — Кит, — сказал Литси через некоторое время, — вы ведь так и не рассказали мне, почему Мейнард Аллардек был так недоволен, когда принцесса сказала, что ее лошади всегда выступают в Сандауне хорошо. Что в этом может быть плохого?
    — Я бы рассказал, да скромность не позволяет, — улыбнулся я.
    — А вы все-таки постарайтесь!
    — Это был комплимент в мой адрес, и Мейнарду Аллардеку он был неприятен.
    — Вы хотите сказать, что ее лошади выступают хорошо благодаря вашему искусству?
    — Скорее благодаря опыту или чему-то вроде этого.
    — Он просто одержимый, — сказал Литси.
    «Он еще и опасен, — подумал я. — Есть ведь такое явление, как наемные убийцы...» Но об этом мне думать не хотелось совсем. Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, я спросил Даниэль, удалось ли ей сообщить Беатрис, что в понедельник она в последний раз работает в вечернюю смену.
    После долгой паузы Даниэль ответила, что нет, она ничего не говорила.
    — Жаль, — сказал я, встревоженный. — Ты ведь обещала!
    — Не могу я... А что, если Нантерр подстережет тебя и убьет?
    — Не убьет, — сказал я. — А вот если мы его не поймаем... — Я помолчал. — Принцесса мне сегодня сказала, что, если Ролан подпишет контракт на производство оружия, чтобы спасти нас всех, он умрет от стыда. Буквально. Просто не захочет больше жить. Она очень боится, что он сдастся... она его любит... она не хочет, чтобы он умер. Поэтому нам надо остановить Нантерра; и чем скорей, тем лучше.
    Даниэль молчала еще две-три мили. В конце концов молчание нарушил Литси.
    — Я сам скажу Беатрис, — твердо пообещал он.
    — Нет! — воскликнула Даниэль.
    — Прошлой ночью, — сказал я, — Нантерр убил еще одну из лошадей принцессы. Принцесса не хочет, чтобы Ролан об этом знал... и чтобы об этом знала Беатрис, потому что она ему скажет.
    Они оба ахнули.
    — Неудивительно, что она была так печальна, — сказал Литси. — Значит, это не только из-за того, что Геликон упал.
    — Какую лошадь? — спросила Даниэль.
    — Коля. Того, на котором я ездил в Аскоте.
    — Того, что едва не выиграл? — уточнил Литси.
    — Да, — сказала Даниэль. — Он должен был участвовать в Золотом кубке.
    Она сглотнула.
    — Если Литси скажет Беатрис, что в понедельник у меня последний день, я не стану это отрицать.
    Мы провели еще один вечер, способный внушит клаустрофобию. Ролан спустился к ужину. Разговор был несколько напряженный из-за того, что все боялись сказать то, чего говорить не следует.
    Литси удалось ловко и непринужденно сообщит Беатрис, что в понедельник мне в последний раз придется забирать Даниэль после работы, потому что он больше не будет работать по вечерам. Принцесса очень удивилась.
    Беатрис приняла информацию именно так, как; рассчитывал: стрельнула глазами в мою сторону и явно принялась лихорадочно прикидывать место и время.
    Интересно, сознает ли Беатрис, что она, в сущности, намеревается подстроить? Похоже, она готовила мне засаду без малейших сомнений и угрызений совести. Хотя, с другой стороны, она не знает о происшествии с Литси и о гибели Коля. Сообщить ей об этом мы никак не можем, потому что она немедленно использует эту информацию, чтобы усилить влияние на брата, или же в ней проснется совесть, и она вообще не станет устраивать засаду... Да, Беатрис — настоящая темная лошадка. Либо мы выиграем, либо проиграем.
    Нантерр снова не позвонил. И человек из Брэдбери тоже не позвонил насчет вознаграждения.
    Объявления появлялись в газетах уже два дня, но человек, передавший послание, либо не видел их, либо решил, что не стоит связываться.
    «Ну что ж, — разочарованно думал я, с некоторым трудом укладываясь в постель, — тогда мне показалось, что это неплохая идея, как сказала Ева Адаму, когда они съели яблоко».
    В воскресенье утром мне позвонил по переговорнику Даусон. Не было еще и семи. Он сказал, что мне звонят.
    «Опять!!! — с ужасом подумал я. — О господи, только не это!»
    Я поднял трубку с самыми мрачными предчувствиями, изо всех сил стараясь не дрожать.
    — Слушайте, — сказали мне, — я насчет того послания от Даниэль. Я не хочу нарываться на неприятности, но... то, что там было написано насчет вознаграждения, остается в силе?

Глава 17

    — А сколько?
    Я судорожно вздохнул. Я не верил своим ушам. Сердце у меня отчаянно колотилось.
    — Довольно много. Зависит от того, что именно вы можете мне рассказать. Послушайте, я хотел бы встретиться с вами лично...
    — Ну, это я не знаю... — ворчливо сказал мой собеседник.
    — Тогда я заплачу больше. Деньги я привезу с собой.
    Сердце поуспокоилось, и руки перестали дрожать.
    — Я не хочу нарываться на неприятности, — повторил он.
    — Неприятностей не будет. Скажите, где вас можно найти, и я приеду.
    — Как вас зовут? — осведомился он. Я чуть поколебался...
    — Крисмас.
    — Ну так вот, мистер Крисмас, я с вами меньше чем за сотню встречаться не стану!
    Он был настроен одновременно воинственно, подозрительно и настороженно.
    — Ладно, — медленно ответил я. — Я согласен.
    — Деньги вперед, на бочку!
    — Ладно, ладно.
    — А если я вам расскажу то, что вам надо, то еще столько же!
    — Хорошо. При условии, что вы расскажете мне правду.
    — Угу... — кисло сказал он. — Ладно. Тогда, значит... Вы ведь в Лондоне, да? Номер-то лондонский...
    — Да.
    — Встретимся в Брэдбери, — сказал он. — Не на ипподроме, а в городе. Приезжайте в Брэдбери к двенадцати, я буду ждать вас в пабе... «Голова короля», на Хай-стриг, примерно посередине.
    — Хорошо, я буду, — сказал я. — Как мне вас узнать?
    Он долго размышлял, сопя в трубку.
    — У меня будет «Спортивная жизнь» с вашим объявлением.
    — Хорошо. А как... э-э... а как вас зовут? — спросил я.
    — Джон Смит, — ответил он не раздумывая. — Ну что, мистер Крисмас, до встречи?
    — До встречи, — сказал я.
    Он повесил трубку. Я снова лег, скорее встревоженный, чем довольный.
    Рыбка еще не попалась. Он приглядывается к наживке, но осторожничает. Я всей душой надеялся, что он действительно явится в назначенное время в назначенное место и что это действительно будет тот самый человек.
    Выговор у него был провинциальный, самый обычный беркширский говорок, какой я каждый день слышал в Ламборне. Он казался не особенно умным и хитрым, а сумма, которую он потребовал, много говорила о его нуждах и доходах.
    Крупное вознаграждение... Когда я не стал возражать против ста фунтов, он удвоил сумму. Но двести фунтов для него уже много.
    Игрок: Литси говорил, что в руках у него была спортивная газета, каталог и бинокль. А теперь стало ясно, что играет он по маленькой, и сто фунтов для него — крупный выигрыш. Хорошо, что он не ставит по сотне! Тогда бы он запросил тысячу.
    Я еще раз вздохнул с облегчением и попытался встать. На следующее утро после падения это всегда нелегкая задача. Вчерашние пузыри со льдом давно растаяли, но зато моя лодыжка, накануне вечером раздувшаяся чуть не вдвое, выглядела более-менее нормально. Я снял повязку, осмотрел чернеющий синяк и снова плотно замотал ногу. Ботинок налез. Это очень хорошо.
    Я надел брюки, рубашку и свитер, спустился на лифте в цокольный этаж, достал из морозилки еще горсть ледяных кубиков, положил их в пакеты и затолкал в носок. Даусон вышел в халате посмотреть, что происходит, и только поднял брови, как и накануне, когда я выгреб все запасы льда, что были в доме.
    — Я правильно сделал, что разбудил вас? — спросил он.
    — Конечно.
    — Он сказал, что звонит по объявлению, и очень спешил, потому что звонил из автомата.
    — В самом деле?
    Я опустил штанину, чувствуя, как холод пробирается сквозь повязку.
    — Да, — сказал Даусон. — Я слышал характерные гудки. Послушайте, вы так не застудитесь?
    — Пока еще ни разу не застужался.
    Он с легким вздохом сказал, что завтрак будет подан через полчаса в столовую. Я поблагодарил его и отправился к Литси. Литси, сонно моргая, сообщил мне, что по воскресеньям он привык вставать не раньше десяти.
    — Рыбка клюнула, — сказал я ему и рассказал о Джоне Смите.
    — А вы уверены, что это не ловушка Нантерра? — спросил Литси, окончательно проснувшись. — Не забывайте, Нантерр тоже мог видеть это объявление. Возможно, это он вас ловит, а не вы его. Но вы, наверно, уже об этом подумали?
    — Подумал. Но, по-моему, этот Джон Смит не врал. Если бы он хотел заманить меня в ловушку, он держался бы иначе, более уверенно.
    Литси нахмурился.
    — Я поеду с вами, — сказал он. Я покачал головой.
    — Я бы не против, но у Робби сегодня выходной, поскольку все мы дома, и если мы оба уедем.
    — Ладно, — сказал Литси. — Только не лезьте на галереи, ладно? Как ваша нога? Или об этом лучше не спрашивать?
    — Уже лучше, — сказал я. — А насчет «не спрашивать» Даниэль преувеличивает.
    — Не особенно. — Он провел рукой по волосам. — У вас денег хватит заплатить этому Джону Смиту?
    — Да, у меня есть деньги дома. Я по дороге туда заеду. Вернусь где-нибудь после ленча.
    — Если все пойдет нормально, — сухо заметил он. После особенно тщательного осмотра машины я поехал в Ламборн. Возможно, Джон Смит действительно заманивает меня в ловушку, хотя я этому не очень-то верил. Вряд ли Нантерру удалось найти актера, который сумел так удачно изобразить простоватого беркширца, а сам он вряд ли мог подделать голос. Единственное, чего я боялся, — это что Джон Смит на самом деле ничего не знает, а просто рассчитывает захапать награду. Он вполне может быть мелким мошенником, но никак не смертельной ловушкой.
    В доме у меня было холодно и пусто. Я прочел все письма, накопившиеся с понедельника, забрал важные с собой, остальные запихнул в мусорную корзину вместе с несколькими непрочитанными газетами. Воскресные газеты я пролистал и нашел в колонках новостей и в спортивных разделах два-три сообщения об убийстве Коля. Во всех заметках упоминалось о Каскаде и Котопакси, но никто не задавался вопросом, зачем это было сделано, а что до того, кто их убил, это оставалось загадкой. Я ни разу не видел, чтобы Беатрис читала английские газеты, и надеялся, что она не заглянет в них и сегодня.
    Я взял кое-что, что могло мне пригодиться: чистую одежду, деньги, стопку писчей бумаги, карманный диктофон, несколько чистых кассет и несколько фотографий, наугад выуженных из ящика.
    Еще я положил в машину видеокамеру, которой в свое время снимал материалы для фильма о Мейнарде, несколько чистых видеокассет и запасные батарейки, но больше на всякий случай, чем с какой-то определенной целью. А еще я захватил с кухни купленное в Нью-Йорке приспособление, позволяющее заводить машину на расстоянии. Радиосигнал передается на приемник в машине, который включает зажигание и заводит стартер. Я люблю всякие мелкие приборчики, а этот весьма полезен в холодную погоду: он позволяет завести машину, находясь в доме, и не ждать в холодном салоне, пока мотор прогреется.
    Я проверил автоответчик, разобрался с сообщениями, набил в носок свежих ледяных кубиков и наконец отправился в Брэдбери. Когда я приехал туда, в запасе у меня было еще десять минут.
    «Голова короля» оказался квадратным кирпичным домиком, сравнительно новым и существующим исключительно ради пива. Не было в нем уюта старых пабов: шипящих на плите сковородок, дубовых балок, красных абажуров, оловянных кружек. Автостоянки при нем тоже не было. Вот в «Доспехах Брэдбери», расположенном напротив, через улицу, всего этого было в избытке.
    Я оставил машину на улице и вошел сперва в паб. Мишень для дротиков, несколько скамеек, низкие столы, сизалевые циновки, унылая стойка со скудным ассортиментом. И никого.
    Я ткнулся в бар. Там стояли супермодные стеклянные столики и сравнительно удобные деревянные кресла. Я сел в одно из них и стал ждать.
    За стойкой появился бармен и спросил, что мне угодно. Я заказал полпинты слабого пива. Он налил, я заплатил.
    На столик перед собой я положил большой коричневый конверт, в котором лорд Вонли принес мне фотографию Нантерра. Сейчас в конверте лежали также диктофон, еще четыре фотографии, две пачки денег в отдельных конвертиках и несколько листов бумаги. Все, что нужно для встречи с Джоном Смитом, было готово, но сам Джон Смит все не появлялся.
    Время от времени в бар заходили местные жители, видимо, давно знакомые бармену, заказывали «как обычно» и усаживались за столики, косясь на чужака. Газет в руках ни у кого не было. Кроме того, я с удивлением отметил, что среди них не было ни одной женщины.
    До меня доносился стук дротиков — в пабе играли. Я взял конверт и пошел туда.
    В пабе было трое посетителей. Двое метали дротики, а третий сидел на краешке скамейки и поглядывал на часы.
    На скамейке рядом с ним лежала вчерашняя «Спортивная жизнь», развернутая на напечатанном жирным шрифтом объявлении.
    Я вздохнул с облегчением, подошел, сел на скамейку рядом с ним, так что газета осталась между нами, и спросил:
    — Мистер Смит?
    Он нервно дернулся, несмотря на то, что видел, как я подхожу и сажусь рядом.
    Ему было под пятьдесят. Он носил светло-коричневую куртку на «молнии» и имел вид смирившегося со своей судьбой неудачника. Волосы, все еще черные, аккуратно зачесаны поверх лысины, кончик носа уныло отвисает книзу, словно за него когда-то потянули, да так и оставили.
    — Меня зовут Крисмас, — сказал я. Он опасливо посмотрел на меня и нахмурился.
    — Я вас где-то видел, а?
    — Может быть, — ответил я. — Я вам привез деньги. Выпить хотите?
    — Я сам возьму! — ответил он, поспешно встал, отошел к бару и оттуда принялся недоверчиво меня изучать. Я сунул руку в конверт, незаметно включил диктофон и достал один из конвертиков с деньгами, положив его на стол рядом со своим стаканом.
    Наконец он вернулся с пинтой пива и жадно отпил сразу треть кружки.
    — А чего вы хромаете? — спросил он, ставя кружку на стол.
    — Ногу подвернул.
    — Вы тот самый жокей! — сказал он. — Кит Филдинг.
    Я почувствовал, как в нем вспыхнула тревога, и подвинул к нему конверт с деньгами — а то сбежит еще!
    — Сотня вперед, — сказал я.
    — Я не виноват! — агрессивно выпалил он, явно желая оправдаться.
    — Я знаю. Возьмите деньги.
    Он протянул узловатую руку, схватил свою добычу, пересчитал и сунул во внутренний карман.
    — Расскажите мне, как это было, — попросил я. Однако он не был готов к этому. Его охватило беспокойство, и ему сперва надо было справиться с ним.
    — Слушайте, не хочу я во все это ввязываться, — нервно сказал он.
    — Я все никак не мог решиться... увидел в пятницу ваше объявление и... Но на самом-то деле мне ведь не следовало быть на скачках. Я вам-то сказал, что я там был, но я не хочу, чтобы это пошло дальше.
    Я промычал что-то неопределенное.
    — Но деньжонки-то ведь мне нужны, а кому они не нужны, верно? И я подумал, что ежели вы готовы за это заплатить две сотни, так я, пожалуй, расскажу...
    — Остальное — здесь, — сказал я, указывая на коричневый конверт.
    — Просто расскажите мне, как все было.
    — Понимаете, я ведь должен был быть на работе. Я сделал вид, что заболел. Конечно, если шеф узнает, ничего мне не будет, разве что нагоняй устроит, но я не хочу, чтобы жена пронюхала, понимаете? Она-то думала, что я на работе. Домой я вернулся как обычно. Если она узнает, она ж меня со свету сживет. Она терпеть не может азартных игр, понимаете?
    — А вам нравится играть по маленькой.
    — А что такого? — воинственно осведомился он.
    — Да нет, ничего.
    — Жена не знает, что я тут, — сказал он. — Я ведь не здешний. Я ей сказал, что поеду в Брэдбери за запчастью для машины. У меня маслосборник забивается, фильтр новый нужен. Она не должна узнать, что я тут был, ясно?
    Я вам сегодня утром из автомата звонил, когда с собакой вышел. Так что, сами понимаете, мне никак нельзя, чтобы это разошлось.
    Я подумал о своем диктофончике. Я не испытывал ни малейших угрызений совести, но, если бы мистер Смит о нем догадался, я бы из него больше ни слова не вытянул. Впрочем, он явно был не из тех людей, которые способны заподозрить, что их записывают.
    — Не волнуйтесь, мистер Смит, не разойдется, — утешил его я. Он снова вздрогнул.
    — Слушайте, меня ведь на самом деле вовсе не Смитом зовут. Вы, наверно, и сами догадались, да? Просто, если вы не будете знать, мне так спокойней будет, понимаете?
    — Понимаю, — сказал я.
    Он выпил большую часть пива и вытер губы платком — белым с коричневыми полосками и клеточками по кайме. Люди, метавшие дротики, доиграли и вернулись в бар, оставив нас наедине в этой спартанской обстановке.
    — Я посмотрел на лошадей в паддоке, — сказал он, — а потом пошел к букмекерам, а тут этот мужик подходит и предлагает мне пятерку за то, чтобы я передал кой-кому пару слов.
    — Пятерку...
    — Ага. Ну, понимаете, я сразу сказал: «Гоните десятку, и сочтемся».
    — Он фыркнул. — Ему это, конечно, не понравилось. Посмотрел на меня этак нехорошо, но под конец раскошелился. Выдал десяточку. Это значило, что на эту скачку я буду ставить бесплатно, понимаете?
    — Понимаю, — сказал я.
    — Ну вот, он и говорит, что, мол, все, что от меня требуется, — это подойти к человеку, которого он укажет, и сказать, что Даниэль ждет его на галерее, чтобы полюбоваться пейзажем.
    — Так и сказал?
    — Он меня два раза повторить заставил. Потом дал две пятерки и показал высокого мужчину в темном пальто, очень порядочного на вид. А когда я обернулся, он уже исчез, этот мужик. Ну, он ведь мне заплатил за то, чтобы я передал, я и передал. Я ничего такого не подумал, понимаете? В смысле, все это выглядело совершенно безобидно. Я, конечно, знал, что галерея закрыта, но если он хочет туда подняться, так что ж такого, понимаете?
    — Понимаю.
    — Ну вот, я и передал, и тот порядочный на вид джентльмен меня поблагодарил, и я пошел к букмекерам и поставил две пятерки на Эпплджека.
    «Как есть неудачник!» — подумал я. Эпплджек пришел вторым — я обошел его на Пинкай.
    — Вы не пьете... — заметил он, жадно глядя на мой стакан, все еще нетронутый. От пива толстеют...
    — Можете выпить, если хотите, — разрешил я. Он без лишних церемоний взял мой стакан и отпил.
    — Слушайте... — сказал он, — вы мне сразу скажите, тот, которому я передал послание, это ведь и был тот самый... ну, который упал с галереи?
    Глаза у него были озабоченные, буквально умоляющие, чтобы я ответил «нет».
    — Боюсь, что да, — сказал я.
    — Ну вот, так я и думал! Я и не видал, как он свалился, я был с другой стороны, у букмекеров, понимаете? А потом я услыхал, как люди говорят о куртках и обо всем прочем... Я и не знал, к чему они все это, а потом на следующий день в газетах напечатали... — Он покачал головой. — Но ведь я не мог никому ничего рассказать, потому что тогда пришлось бы признаться, что я был на скачках, понимаете?
    — Да, это сложно, — согласился я.
    — И потом, не виноват же я, что он свалился с галереи! — обиженно продолжал он. — И я подумал: ну что толку кому-то говорить про это послание? И держал язык за зубами. А может, эта самая Даниэль его и столкнула.
    Может, это ее муж был, а ее любовник заставил меня послать его на балкон, чтобы она могла его столкнуть. Понимаете?
    Я с трудом сдержал улыбку и снова сказал, что да, понимаю.
    — Не хотел я связываться с полицией, понимаете? В смысле, он ведь не убился благодаря вам, так что все в порядке, верно?
    — Верно, — сказал я. — И никто его не толкал. Он потерял равновесие на досках, которые оставили там строители. Он мне сам объяснил, как это вышло.
    — А-а! — Мистер Смит-Инкогнито явно испытывал одновременно облегчение и разочарование по поводу того, что не оказался замешан в предполагаемую мелодраму. — Поня-атно.
    — Но он хочет разузнать насчет послания, — продолжал я. — Ему хотелось бы знать, кто попросил вас ему это передать. Вот мы и решили поместить в газете объявление.
    — А, так вы с ним знакомы? — растерянно спросил он.
    — Тогда и познакомился, — ответил я.
    — А-а! — Он кивнул.
    — Не помните ли вы, как выглядел тот человек, что просил вас передать послание? — как можно небрежнее спросил я. Я изо всех сил старался дышать ровно, и тем не менее мистер Смит почуял, что вопрос очень важный, и многозначительно посмотрел на конверт, где должна была находиться вторая половина денег.
    — Если сумеете его описать, — сказал я, — вторая сотня ваша.
    — Это был не англичанин, — сказал мистер Смит, решившись. — Волевой такой, голос резкий, крупный нос...
    — Вы его хорошо помните? — спросил я, внутренне расслабившись. Могли бы вы его узнать?
    — Я о нем с четверга думаю, — просто ответил он. — Ручаюсь, что мог бы.
    Я не спеша достал из конверта пять фотографий, все восемь на десять, черно-белые, глянцевые, на всех запечатлена церемония вручения призов после скачек. Правда, на четырех из пяти снимков жокеем-победителем был Филдинг, но на двух из них я стоял спиной к камере, так что опознание было настолько честным, насколько я мог устроить за такое короткое время.
    — Посмотрите на эти фотографии, — попросил я, — и скажите, нет ли здесь этого человека?
    Он достал очки и нацепил их на нос. В очках он по-прежнему выглядел довольно бестолковым, но уже не таким несчастным.
    Он взял фотографии и проглядел их одну за другой. Фотографию с Нантерром я положил четвертой. Он взглянул на нее, как и на все прочие, потом посмотрел на пятую и положил их все на стол. Я надеялся, что он не заметит, сколь глубоко мое разочарование.
    — Ну да, с расстановкой сказал он, — этот мужик тут есть.
    Я смотрел на него, затаив дыхание, и ждал. Если он действительно узнает Нантерра, я для него все, что угодно, сделаю!
    — Слушайте, — сказал он, словно сам напуганный своей дерзостью. Вы ведь действительно Кит Филдинг, да? У вас ведь деньжата-то водятся, а? И тот мужик, который с галереи свалился, тоже явно не бедный. Понимаете? Накиньте еще пятьдесят, и я вам его покажу.
    Я перевел дух и постарался сделать вид, что платить мне неохота. Наконец сказал:
    — Ну ладно, так и быть, накину.
    Смит перебрал фотографии и безошибочно указал на Нантерра.
    — Этот!
    — Вы заработали эти деньги, — сказал я ему. И отдал второй конвертик. — Здесь сотня.
    Я вытянул из кармана бумажник и отсчитал еще пятьдесят.
    — Спасибо, — сказал я.
    Он кивнул и пересчитал деньги так же тщательно, как в прошлый раз.
    — Мистер Смит! — спросил я. — А не хотите ли заработать еще сотню?
    Он уставился на меня сквозь очки, в целом — с надеждой.
    — В смысле?
    — Я напишу на листке бумаги одну фразу, а вы под ней подпишетесь.
    Идет? Можете подписаться «Джон Смит», меня это устроит.
    — А какую фразу? — Он снова насторожился.
    — Я напишу, — сказал я, а вы сами смотрите, согласитесь ли вы под ней расписаться, или нет.
    — За сотню?
    — За сотню.
    Я достал из конверта лист писчей бумаги, ручку и написал:
    «На скачках в Брэдбери такого-то числа (я поставил дату) я передал одному человеку послание, в котором сообщалось, что Даниэль просит его подняться на галерею. Я опознал на фотографии человека, который попросил меня передать это послание».
    Я передал бумагу мистеру Смиту. Он прочел. Он явно не знал, чем это может ему грозить, но, с другой стороны, сотня фунтов...
    — Так и подписывать — «Джон Смит»?
    — Да. С завитушкой, как обычно расписываетесь.
    Я протянул ему ручку, и он, почти без колебаний, подписал.
    — Замечательно! — сказал я, складывая бумагу и убирая ее в конверт вместе с фотографиями. Снова достал бумажник, отсчитал ему еще сто фунтов и отметил, как алчно он смотрит на те деньги, что там еще оставались. Я показал ему бумажник.
    — Тут еще сто пятьдесят. Вместе с теми, что вы уже получили, это будет пятьсот.
    Похоже, эта игра нравилась ему все больше и больше.
    — А что вы хотите за это?
    — Напишите мне, пожалуйста, свое настоящее имя и домашний адрес на отдельном листке бумаги, — любезно сказал я. — Это чтобы мне не пришлось провожать вас до самого дома.
    Я достал из конверта чистый лист.
    — Моя ручка все еще у вас. Напишите, будьте так добры!
    Вид у него был такой, словно я огрел его по голове.
    — Я... я на автобусе приехал, — слабо промямлил он.
    — Мне не составит труда выследить автобус.
    Ему явно стало нехорошо.
    — Я не стану говорить вашей жене, что вы были на скачках, — пообещал я. — Но только в том случае, если вы напишете свое имя, чтобы мне не пришлось вас выслеживать.
    — За полторы сотни? — переспросил он слабым голосом.
    — Да.
    И он крупными буквами написал: «А.В. ХОДЖС, ВИДДЕРЛАУН, РЯДОМ С БРЭДБЕРИ, КАРЛТОН-АВЕНЮ, 44»
    — А что значит «А.В.»? — поинтересовался я.
    — Арнольд Винсент, — честно ответил он.
    — Ладно, — сказал я. — Вот остальные деньги. — Я отсчитал ему деньги. — Не вздумайте проиграть их все за раз!
    Он удивился, потом стыдливо рассмеялся.
    — Да ведь я не так часто могу себе позволить ездить на скачки, понимаете? Жена ведь знает, сколько я получаю.
    — Ну, про эти деньги она ничего не знает! — весело ответил я. Спасибо вам большое, мистер Смит!

Глава 18

    «Джон Смит» вышел из автобуса и отправился пешком на Карлтон-авеню.
    Номер 44 оказался ухоженным муниципальным домиком на две семьи. «Джон Смит» открыл дверь своим ключом.
    Полностью удовлетворенный, я поехал обратно в Лондон. Когда я вошел в холл особняка, навстречу мне из библиотеки вышел Литси.
    — Я увидел, как вы подъехали, — лениво сообщил он. Окна библиотеки выходили на улицу. — Рад, что вернулись благополучно.
    «Он меня ждал», — подумал я.
    — Это была не ловушка.
    — Вижу.
    Я невольно расплылся в улыбке.
    — Ну прямо кот, наевшийся сметаны! — сказал Литси.
    Я кивнул в сторону библиотеки.
    — Идемте туда, я вам все расскажу.
    Я внес свою сумку с вещами и большой конверт в библиотеку — длинную комнату со стенами, обшитыми деревянными панелями, с книжными шкафами с решетчатыми дверцами, с персидскими коврами, с тюлевыми и красными бархатными занавесками. В этой элегантной комнате чаще всего принимали гостей, недостаточно близких, чтобы приглашать их наверх, и мне она казалась шикарным, но неуютным залом ожидания. Литси взглянул на мои ноги.
    — Вы что, ноги промочили? — удивился он.
    — Угу.
    Я поставил сумку, положил конверт и стащил левый ботинок. Один из пакетов со льдом протек.
    На глазах у ошарашенного Литси я вытащил из носка пакет, оставшийся целым, и опорожнил его в очень кстати подвернувшийся цветочный горшок. Второй пакет опорожнился сам, и я отправил его в мусорную корзину вслед за первым. Потом снял промокший носок, повесил его на сумку и надел мокрый ботинок на босу ногу.
    — А-а, понял! — сказал Литси. — Это задумывалось как холодный компресс.
    — Совершенно верно.
    — А я слышал, что при растяжении нужно тепло... — задумчиво произнес он.
    — Холод помогает быстрее.
    Я отнес конверт на столик с лампой, по сторонам которого стояли два кресла, включил лампу и сел. Литси сел в другое кресло. В библиотеке всегда царил полумрак; дневной свет не мог проникнуть сквозь складки кремового тюля на окнах.
    — Пусть мистер «Смит» говорит сам за себя, — сказал я.
    Я положил диктофончик на стол, отмотал кассету назад и включил запись. Литси, «порядочный на вид джентльмен», с опасливым интересом слушал историю того, как его заманили в ловушку. А под конец его брови поползли вверх. У него это было признаком того, что он ничего не понимает.
    Я показал ему бумагу, подписанную «Джоном Смитом», и обвел ручкой лицо Нантерра на фотографии.
    — Мистер «Смит» действительно живет там, где сказал. Я на всякий случай проводил его до дома.
    — Но, если вы все равно выследили его, зачем же вы дали ему еще полтораста фунтов? — удивился Литси.
    — Ну... э-э... это избавило меня от необходимости узнавать его имя у соседей. — Литси хмыкнул. — В конце концов, он это заслужил.
    — Ну и что вы будете делать со всем этим? — осведомился он.
    — Ну, если нам чуть-чуть повезет...
    И я изложил ему свой план. Хорошо, что в доме был лифт! Я поднялся на третий этаж в «бамбуковую» комнату, положил вещи, принял душ, переоделся, намотал сухую повязку и решил, что льда больше не надо.
    Я все больше начинал чувствовать себя в этой роскошной комнате как дома. Беатрис, похоже, отказалась от попыток насильственного вторжения, однако я не питал иллюзий по поводу ее отношения ко мне. И чем больше мне нравилось здесь, тем больше я понимал, почему она так разозлилась.
    Когда я спустился вниз, в гостиной ее не было. Там сидели только Даниэль и принцесса. Литси разливал напитки.
    Я слегка поклонился принцессе — мы сегодня еще не виделись — и поцеловал Даниэль в щеку.
    — Где ты был? — спокойно спросила она.
    — Рыбку ловил, — ответил я в рифму.
    — И что поймал?
    — Живца для акулы.
    Она взглянула на меня смеющимися глазами. На миг передо мной мелькнула прежняя, любящая Даниэль — мелькнула и снова исчезла. Я взял стакан, в который Литси плеснул немного виски, и отхлебнул, стараясь не сожалеть о прошлом. И тут в гостиную вошла — не вошла, а ввалилась — Беатрис. Глаза у нее были совершенно круглые. Она остановилась посреди комнаты, словно не зная, что теперь делать.
    Литси принялся смешивать ей «Кровавую Мэри». «Да, — подумал я, король из него вышел бы неплохой, а бармен еще лучше». Мне нравилось смотреть, как он управляется с напитками. Беатрис проковыляла к дивану, где сидела принцесса, и рухнула рядом с ней, будто ноги ее не держали.
    — Вот, пожалуйста, Беатрис, — весело сказал Литси, ставя на низкий столик стакан с красной жидкостью. — Чуточку соуса, капельку лимонного сока, все, как вы любите!
    Беатрис уставилась на стакан невидящим взором.
    — Касилия, — сказала она с таким видом, словно слова жгли ей язык, — какая же я была дура!
    — Дорогая Беатрис... — начала принцесса. Беатрис внезапно заплакала навзрыд, с громогласными охами, переходящими в стоны.
    Принцессе явно стало неловко. На помощь Беатрис бросился Литси. Он сунул ей большой белый платок и забормотал что-то утешительное.
    — Скажите нам, что случилось, — предложил он, — и мы непременно сможем вам помочь!
    — О-ох! — снова простонала Беатрис, кривя разинутый рот, и крепко прижала к глазам платок Литси.
    — Беатрис, дорогая, постарайтесь взять себя в руки! — сказала принцесса несколько суховато. — Если вы не объясните, в чем дело, мы вам ничем помочь не сможем.
    Несколько театральные рыдания Беатрис смолкли. Впрочем, ее страдания были неподдельными. Возможно, она переигрывала, ища сочувствия, но ей действительно требовалась помощь.
    — Я просто ничего не могу с собой поделать! — всхлипнула она, вытирая глаза. Она сложила платочек и краешком аккуратно промокала накрашенные ресницы, оставляя на платке черные полосочки. «Не-ет, — подумал я, — когда человек действительно себя не помнит, он о макияже не заботится!»
    — Какая я была дура! — повторила она.
    — В каком отношении, дорогая? — осведомилась принцесса тоном, неопровержимо свидетельствующим, что в том, что ее дорогая золовка — дура, в принципе она не сомневалась.
    — Я... я говорила с Нантерром... — выдавила Беатрис.
    — Когда? — быстро спросил Литси.
    — Только что. Наверху, у себя в комнате...
    Мы с Литси воззрились на телефон с записывающим устройством. Все-таки ни Литси, ни я так и не подняли трубку в нужное время...
    — Вы ему звонили? — спросил Литси.
    — Да, конечно! — ответила Беатрис, но тут сообразила, что сказала что-то не то. — То есть я...
    Но Литси предпочел замять эту тему.
    — И что же он сказал такого, что вас настолько расстроило?
    — Я... я... Он был так обаятелен, когда приехал ко мне в Палм-Бич, но я ошиблась... я ужасно ошиблась...
    — Что он сказал сейчас? — настаивал Литси.
    — Он сказал... — Беатрис взглянула на Литси несколько очумевшими глазами, — он сказал, он думал, что Ролан сломается, когда вы едва не погибли... и спросил, почему этого не произошло. А я... я даже не знала, что вы едва не погибли. Я сказала, что ничего про это не слышала, и уверена, что Ролан с Касилией тоже не слышали, и он ужасно разозлился. Он принялся на меня орать! — Она потрясла головой. — Мне пришлось отодвинуть трубку от уха... я чуть не оглохла.
    Принцесса была ошеломлена.
    — Литси! Что же произошло? Вы мне ничего не сказали...
    — Анри хвастался, — продолжала Беатрис с несчастным видом, — что он подстроил несчастный случай для Литси, и все вышло бы великолепно, если бы не этот... этот... — Она решительно не знала, как меня назвать, и решила ограничиться местоимением:
    — Если бы он не спас Литси жизнь. — Беатрис шумно сглотнула. — Я никогда не думала... никогда, никогда! — что он решится на такой ужасный поступок... что он действительно посмеет причинить кому-то вред. И он сказал... он сказал... он думал, что Ролан с Касилией не захотят, чтобы снова гибли лошади, и спросил, что Касилия сказала по поводу своей лошади, которую звали Коль... а когда я ему сказала, что ничего про это не знаю, он та-ак разъярился... Он спросил, знает ли Ролан, а я сказала, что не знаю... Он орал в трубку... он был в такой ярости... Он сказал, он не думал, что они продержатся так долго... Он сказал, это тянется слишком долго, и он намерен усилить давление...
    Беатрис действительно была потрясена до глубины души.
    — Он сказал, что жокей все время стоит ему поперек дороги и мешает: нанимает охранников, покупает записывающие телефоны, и что поэтому в первую очередь он избавится от жокея. А потом он лишит Даниэль ее красоты — и тогда никто не станет отговаривать Ролана подписать контракт. Он сказал, глаза у нее уже высохли, но по-прежнему оставались круглыми, — что я должна передать его угрозы Ролану. И чтобы я сказала, что это он сам сюда звонил и я подошла к телефону.
    Принцесса была в ужасе, но держалась по-прежнему прямо.
    — Беатрис, — сказала она, — я вам не позволю ничего говорить Ролану!
    — Анри бросил трубку, — продолжала Беатрис, — а я сидела и думала, что он не может говорить серьезно, он не может изуродовать Даниэль... она ведь не только Ролану племянница, но и мне... я этого не хочу, ни за какие деньги... Я пыталась убедить себя, что это всего лишь угроза, но ведь он же гнался за ней тогда вечером, и он действительно застрелил лошадей — он сам хвастался... И я не хотела верить, что он действительно пытался убить Литси... убить! Подумать только! Это просто невозможно... Но он был такой злой... Ни за что бы не поверила, что он может быть таким!
    Она с умоляющим видом повернулась к принцессе.
    — Касилия, я, наверно, вела себя глупо, но я ведь незлая!
    Я выслушивал эти излияния с тревогой. Ее запоздалое раскаяние пришлось ужасно некстати! Оно могло опрокинуть все тщательно разработанные планы... Я бы предпочел, чтобы она продолжала упорствовать во грехе.
    — Вы ему не перезванивали? — спросил я. Беатрис явно не желала беседовать со мной и ответила, только когда тот же вопрос задал Литси.
    — Я перезвонила, — горячо ответила она, рассчитывая на снисхождение, — но он уже ушел.
    — Уже? — переспросил Литси.
    — Он сказал, что его по этому номеру больше не будет, — сказала Беатрис гораздо тише. — Его все равно половину времени там не бывало. В смысле...
    — Сколько раз вы с ним разговаривали? — мягко спросил Литси. — И в какое время?
    Беатрис поколебалась, но ответила:
    — Сегодня и вчера, около шести, и в четверг утром, и... — она порылась в памяти, — и, кажется, в среду, в шесть вечера, и в понедельник, два раза, после того, как узнала... — Она умолкла, видимо, испугавшись сознаваться.
    — Что именно вы узнали? — спросил Литси без тени осуждения в голосе.
    — Марку и цвет машины Даниэль, — ответила Беатрис с несчастным видом. — Он просил узнать... Я же понятия не имела, что он собирается на нее напасть! — внезапно заскулила она. — Я просто ушам своим не поверила, когда он сказал по телефону... когда он сказал Литси... сказал, что девушкам не следует ездить по ночам одним. Даниэль, — умоляюще проговорила она, — я не хотела тебе ничего плохого!
    — Но в четверг вы ему сказали, что мы с Даниэль едем на скачки в Брэдбери, — заметил Литси.
    — Да, но ведь он же просил сообщать ему о таких вещах! — Беатрис даже возмутилась. — Он каждый раз расспрашивал обо всех подробностях, обо всем, что происходит... Он говорил, что для меня важно помочь ему добиться своего и поэтому я должна сообщать ему все до последней мелочи.
    Я спросил тем же ровным, нейтральным тоном, что и Литси:
    — Миссис Бэнт, а насколько это было важно для вас?
    И тем не менее она оскорбилась: злобно глянула на меня и ничего не ответила.
    Литси сформулировал вопрос иначе:
    — Быть может, Анри обещал вам что-нибудь... какой-нибудь подарок, если он добьется своего?
    Беатрис неуверенно посмотрела на принцессу. Принцесса сидела, сложив руки на коленях и опустив глаза, лицо у нее было суровое. Принцесса ни за какие блага не взялась бы шпионить в пользу врага хозяина дома, где она находится в гостях, врага своего брата, и теперь она, видимо, изо всех сил сдерживала отвращение.
    Оправдываясь, Беатрис ответила Литси:
    — Понимаете, у меня, конечно, есть те деньги, что выделил Ролан, но в Палм-Бич так сложно поддерживать достойное положение... Мои приемы ничего особенного, так, для сорока-пятидесяти близких друзей... слуги просто семейная пара... мне едва хватает... А Анри сказал... Анри обещал...
    Она замешкалась.
    — Миллион долларов? — предположил Литси.
    — Нет, что вы! — запротестовала она. — Совсем не так много! Он сказал, что, когда производство пистолетов наладится и он заключит первую крупную сделку — а это должно произойти где-то в течение года, — он пришлет мне в подарок двести пятьдесят тысяч... И потом по сто тысяч каждый год в течение трех лет. Совсем не так много... но мне эти деньги очень пригодятся, понимаете?
    «Ну да, — ехидно подумал я, — можно будет устроить прием на сто человек. И немного повысить свой статус среди местных богатеев. Больше полумиллиона долларов! Да, разница существенная...»
    — И я не видела ничего дурного в том, чтобы помочь убедить Ролана, сказала она. — Когда я сюда приехала, я была уверена, что мне это удастся и я получу денежки Анри...
    — Он с вами контракт подписал? — поинтересовался я.
    — Нет, конечно, — ответила Беатрис, забыв, что она со мной не разговаривает, — но ведь он мне обещал! Он же джентльмен!
    Но даже она, сказав это, тут же сообразила, что Нантерр может быть кем угодно, от аристократа до предпринимателя, но только не джентльменом.
    — Он ведь обещал... — повторила она. Беатрис явно почувствовала себя увереннее, как будто покаяние смыло все ее грехи.
    Мне нужно было знать, что именно она успела передать Нантерру, прежде чем «осознала» свою ошибку и раздумала с ним сотрудничать. Если она не сказала ему о том, на что мы рассчитывали, большая часть наших планов вылетит в трубу.
    — Миссис Бэнт, — робко осведомился я, — Анри Нантерр вам говорил, что он намерен избавиться от жокея, а он не сказал, как именно он собирается это сделать? Когда? Где?
    — Нет, не говорил! — поспешно ответила она, глядя на меня с неприязнью.
    — Но ведь вы, наверно, говорили ему, когда и куда я поеду, так же, как про Даниэль и Литси?
    Беатрис уставилась на меня и молчала как рыба. Литси догадался, что я хочу узнать, и сказал:
    — Беатрис, если вы сообщили Нантерру, когда и где Кита можно будет застать врасплох, вы должны теперь сказать об этом нам. Это очень серьезно!
    Беатрис ощетинилась.
    — Это все из-за него! — начала она, имея в виду меня. — Это из-за него Ролан не согласился с планами Анри. Ролан мне сам говорил. И он тоже!
    — Она мотнула головой в мою сторону. — Он прямо сказал тогда, за обедом... вы все это сами слышали... что, пока он здесь, Ролан ничего не подпишет... Он такую власть забрал... вы его все слушаетесь... Анри уверен, если бы не он, все было бы улажено в первый же день, еще до моего приезда.
    Это он во всем виноват, он! Это он вынудил Анри делать все эти ужасные вещи! Это из-за него я могу не получить денег! И поэтому, когда Анри спросил, не могу ли я узнать, когда и где этого жокея можно застать одного, я сказала, что я... я узнаю. И с большим удовольствием, вот!
    — Тетя Беатрис! — воскликнула Даниэль. — Ну как вы могли!
    — Он живет в моей комнате! — выпалила Беатрис. — В моей комнате!!!
    Наступила короткая напряженная пауза. Потом я мягко сказал:
    — Если вы расскажете нам, что именно вы сказали Анри Нантерру, тогда я не пойду в то место... ну, которое вы назвали.
    — Вы должны нам это сказать! — решительно произнесла принцесса. Беатрис, если по вашей милости с Китом что-то случится, я никогда больше не буду принимать вас ни в этом доме, ни в замке!
    Эта ужасная угроза буквально раздавила Беатрис.
    — Более того, — веско добавил Литси, — мне вы не сестра и не тетушка. Я к вам никаких семейных чувств не испытываю. Вы сообщили этому человеку сведения, из-за которых я мог погибнуть. Если вы устроили то же самое Киту — а похоже, что это так и есть, — и если Нантерру удастся его убить, вы будете виновны в сотрудничестве с убийцей и я сообщу об этом в полицию.
    Беатрис сломалась. Все это было куда серьезнее, чем она полагала. Угроза Литси сулила ей судебное преследование, а для нее это было совершенно немыслимо.
    — Я сказала Анри, куда он ставит машину, когда бывает здесь, — сказала она Литси, несколько надувшись. — А сегодня вечером я ему сообщила, что завтра он в последний раз поедет за Даниэль вечером... и что он выходит из дому около половины второго ночи. Анри сказал, что это замечательно... но потом он заговорил об этом происшествии в Брэдбери... и об убитых лошадях... и начал орать... и я поняла... поняла, как он воспользовался моим доверием...
    Она скривилась, словно собираясь снова заплакать, но, видимо, поняла, что никто ее утешать не собирается, а потому быстренько осушка слезы и обвела нас взглядом, ища сочувствия.
    Литси был исполнен тихого торжества. Я и сам ощущал примерно то же.
    Однако принцесса была шокирована.
    — Эти темные гаражи! — воскликнула она. — Кит, не ходите туда!
    — Конечно, не пойду, — заверил я ее. — Оставлю машину где-нибудь в другом месте.
    Это простое решение ее успокоило. Даниэль угрюмо взглянула на меня, зная, что я этого не сделаю. Я ей подмигнул. Она почти рассмеялась.
    — Нет, ну как ты можешь? — воскликнула она. — Как ты можешь шутить?
    Только не говори «легко», пожалуйста!
    Принцесса и Беатрис ничего не поняли, но не обратили особого внимания.
    — Вы уверены, что больше не сможете связаться с Нантерром? — спросил я у Беатрис.
    — Уверена, — неуверенно ответила она и нервно взглянула на Литси.
    — Но... но...
    — Что «но», Беатрис?
    — Он собирается позвонить сюда сегодня вечером. Он хотел, чтобы я рассказала Ролану о происшествии с вами и о том, что Коля он тоже убил, и будет звонить, чтобы узнать, не согласится ли Ролан подписать контракт, а если нет... — Она заерзала на диване. — Я не хочу, чтобы он изуродовал Даниэль! Это невозможно!
    Глаза ее остановились на забытом ею коктейле. Она протянула к нему руку с алым маникюром, увешанную кольцами, словно путник, заблудившийся в пустыне, которому протягивают стакан воды. Принцесса была просто не в силах смотреть на свою золовку. Она встала и направилась к двери, сделав мне знак следовать за ней.
    Она проводила меня в столовую, где уже накрыли к обеду, и попросила затворить дверь. Я повиновался.
    — Ничего ведь не изменилось от того, что нам сказала Беатрис? озабоченно спросила принцесса.
    — Нет, — сказал я. Слава богу, что она не слышала!
    — Так дальше продолжаться не может. Мы не можем рисковать лицом Даниэль. И вы не можете так рисковать...
    Дилемма была ужасной. Нантерр на это и рассчитывал.
    — Да, я не могу так рисковать, — согласился я. — Но дайте мне время до вторника. И сделайте так, чтобы месье до тех пор не узнал об угрозах.
    У нас есть план. Мы уже нашли средство, но надо что-то посильнее. Мы избавимся от Нантерра, — пообещал я, — дайте нам только время!
    — Вы с Литси?
    — Да.
    — Это Литси упал с галереи, — сказала она, ожидая подтверждения.
    Я кивнул и рассказал ей о коварном послании, но умолчал, что посланца удалось найти.
    — Великий боже! Надо сообщить в полицию.
    — Подождите до вторника! — взмолился я. — Во вторник мы заявим в полицию, если в этом еще будет нужда.
    Она довольно легко согласилась, потому что полицейское расследование неизбежно повлечет за собой огласку. А я понадеялся, что нам не придется отдать Джона-Смита-Арнольда-Винсента-Ходжса на расправу его супруге.
    Я спросил у принцессы, не могу ли я сегодня вечером минут десять поговорить наедине с ее мужем. Принцесса ответила, что как раз сейчас будет удобнее всего, потому что Ролан не спустится к ужину, и без долгих церемоний поднялась со мной на лифте и все устроила.
    Она проводила меня в комнату Ролана и удалилась. Ролан указал мне на красное кожаное кресло. Я сел.
    — Чем могу помочь? — вежливо спросил он, откинув голову на спинку коляски. — Нанять еще охранников? Я виделся с Робби, — он чуть заметно улыбнулся. — Забавный мальчик.
    — Нет, месье, охранников больше не надо. Я хотел узнать, нельзя ли мне завтра утром съездить к вашему адвокату, Джеральду Гринингу? Вы не будете возражать, если я назначу ему встречу?
    — Это имеет отношение к Анри Нантерру?
    — Да, месье.
    — Вы не могли бы объяснить, зачем он вам нужен?
    Я объяснил. Де Бреску устало сказал, что не видит надежды на успех, а в контору Джеральда ездить необязательно, Джеральд сам сюда приедет. Я с улыбкой подумал, что люди делятся на тех, которые ходят к адвокатам, и тех, к которым адвокаты ходят сами. Ролан добавил, что, если я найду в справочнике домашний номер Джеральда и наберу его, он сам с ним поговорит. И вскоре встреча была назначена.
    — Он заедет сюда по дороге в контору, — сказал Ролан, отдавая мне трубку, чтобы я ее повесил. — В половине девятого. Накормите его завтраком.
    — Хорошо, месье.
    Он чуть заметно кивнул.
    — Спокойной ночи, Кит.
    Я спустился в столовую. Ужин проходил в гробовом молчании. А чуть позже позвонил Нантерр, как и грозился.
    Услышав его голос, я нажал на запись, но громкоговоритель включать не стал.
    — Я буду говорить с кем угодно, только не с вами! — заявил он.
    — Значит, вы не будете говорить ни с кем.
    — Я хочу поговорить с Касилией! — рявкнул он.
    — Нет.
    — Я хочу поговорить с Роланом!
    — Нет.
    — Тогда с Беатрис.
    — Нет.
    — Вы об этом пожалеете! — взревел он и швырнул трубку.

Глава 19

    — Гм-гм... — хмыкнул Грининг, когда мы объяснили ему, что нам требуется. — Гм... без проблем. Не передадите ли мне масло?
    Он достал из «дипломата» толстую пачку бумаги для записей.
    — Да-да, — говорил он, деловито строча. — Понимаю, понимаю. Вы хотите, чтобы ваши намерения были изложены правильным юридическим языком, дабы никто не мог придраться. Так?
    Мы кивнули.
    — И вам этот документ нужен сегодня же, в готовом виде и с печатями?
    — Да, пожалуйста, — сказали мы. — В двух экземплярах.
    — Без проблем! — Он рассеянно протянул мне свою чашку, чтобы я налил ему еще кофе из кофеварки, стоявшей на буфете. — Я могу привезти их сюда... — он взглянул на часы, — ну, скажем, к двенадцати. Устроит?
    Мы сказали, что устроит. Он поджал губы.
    — Быстрее никак не выйдет. Правильно составить документ, напечатать без ошибок, и все такое, потом проверить и еще ехать через весь Сити...
    Мы понимающе кивнули.
    — Можно джему? — Мы передали ему джем. — Что-нибудь еще?
    — Да, — сказал Литси, доставая из стола желтую бумагу, которую мы нашли в «дипломате» нотариуса. — Нам нужен ваш совет по поводу этого документа.
    Увидев эту бумагу, Джеральд Грининг очень удивился.
    — Разве французы не забрали ее с собой, когда месье де Бреску отказался подписать?
    — Это копия бланка, не заполненная, — объяснил Литси. — Мы думаем, что та бумага, которую Нантерр требовал подписать, должна была быть первой страницей целого пакета документов. Мы с Китом хотим, чтобы эта бумага стала первой страницей нашего собственного пакета документов. — Он передал бланк Гринингу. — Как видите, это обычный бланк контракта, с пустыми местами, в которые должны быть вписаны детали, и, разумеется, на французском.
    Видимо, документ серьезный, иначе бы Нантерр им не воспользовался. Я собираюсь заполнить пустые места по-французски, с тем чтобы эта бумага и сопутствующие ей документы были действительны с точки зрения французского законодательства. Я был бы вам очень признателен, — сказал он самым величественным тоном, — если бы вы помогли мне подобрать нужные формулы.
    — По-французски? — опасливо спросил Грининг.
    — Нет, по-английски. Я потом переведу.
    Они работали вдвоем над этим контрактом, пока он не удовлетворил их обоих. За это время Грининг успел умять четвертый тост. Я завидовал не его толщине и аппетиту, а его свободе от всяческих ограничений. Глотая свои безвкусные витамины, я изо всех сил желал, чтобы они хотя бы пахли настоящим завтраком.
    Скушав пятый тост, Грининг отбыл, взяв с собой свои заметки и пообещав приняться за дело немедленно. И, верный своему слову, вернулся без десяти двенадцать, в машине с шофером. Мы с Литси к тому времени уже давно сидели в библиотеке, поглядывая на улицу. Мы поспешно отворили дверь кругленькому адвокату и провели его в кабинет, владения миниатюрной миссис Дженкинс.
    Грининг привез с собой два экземпляра внушительного документа. Мы прикололи к одному из них французский бланк, а к другому — его ксерокопию, с аккуратно впечатанным текстом контракта и большим свободным местом для подписей. Оттуда мы поднялись на лифте в личную гостиную Ролана де Бреску, где он нас ждал вместе с принцессой и Даниэль.
    Джеральд Грининг с несколько театральными жестами по очереди вручил документ каждому из них, а также Литси, попросив каждого расписаться четыре раза: на каждом из французских бланков и в конце каждого из документов.
    Каждый документ был сверху донизу прошит розовой лентой вдоль левого края, как завещание. Напротив каждой подписи была поставлена круглая красная печать.
    Грининг заставил всех по очереди произнести архаичные слова, удостоверяющие подлинность документа, приложить палец к каждой печати напротив своей подписи и сам тщательно засвидетельствовал каждую подпись в отдельности. Он потребовал, чтобы я тоже засвидетельствовал каждую подпись, что я и сделал.
    — Не знаю, насколько все это необходимо, — жизнерадостно заметил он, — но мистер Филдинг потребовал, чтобы эти документы были совершенно неуязвимы с точки зрения любых формальностей. Так что пусть все будет как положено: двое свидетелей, печати, устное заявление — короче, все. Я надеюсь, что все вы сознаете, что именно вы подписали, потому что эти документы необратимы — разве что вы их сожжете или как-нибудь иначе уничтожите.
    Все кивнули. Ролан де Бреску был печален.
    — Ну вот и замечательно! — весело сказал Грининг и принялся выжидающе поглядывать на часы.
    — Джеральд, не хотите ли рюмочку шерри? — мягко усмехнувшись, предложила принцесса.
    — О, какая замечательная идея! — воскликнул адвокат с притворным изумлением. — Не откажусь, не откажусь!
    Я извинился и ушел, оправдываясь тем, что у меня в половине третьего скачка в Виндзоре и что я уже и так должен был уехать пятнадцать минут назад.
    Литси взял подписанные документы, положил их в большой конверт, в котором принес их Джеральд Грининг, и вручил все это мне.
    — Не забудьте позвонить.
    — Не забуду.
    Он поколебался и сказал:
    — Желаю удачи.
    Все подумали, что он говорит о скачках. Это было совершенно уместно.
    Лошади принцессы в этот день в скачках не участвовали: она почти никогда не бывала в Виндзоре, потому что у нее не было там собственной ложи.
    Беатрис проводила день в салоне красоты, восстанавливая утраченное самоуважение. Литси заменял Робби, который официально считался сегодня свободным.
    Я не думал, что Даниэль поедет со мной одна, но она вышла вслед за мной из комнаты Ролана и сказала:
    — Если я поеду с тобой, ты сумеешь отвезти меня на работу к половине седьмого?
    — С запасом в час.
    — Ты хочешь, чтобы я поехала?
    — Да, — ответил я.
    Она кивнула, зашла к себе, чтобы взять куртку, и мы отправились к гаражам, совсем как в старые добрые времена. Она ничего не сказала, когда я принялся осматривать машину, и послушно отошла подальше, пока я заводил мотор и проверял тормоза. По дороге в Виндзор мы говорили о Джеральде Грининге, о Беатрис и ее доме в Палм-Бич, о бюро новостей, где работает Даниэль.
    Все это были совершенно нейтральные темы, но я был счастлив просто потому, что Даниэль здесь, со мной.
    На ней была серо-зеленая свободная непромокаемая куртка, подбитая мехом, которую я подарил ей на Рождество, черные брюки, белый свитер с высоким воротником и цветастая ситцевая косынка, придерживавшая облако черных кудрей. Все мои друзья-жокеи единогласно утверждали, что Даниэль — «сногсшибательная девчонка». И я был с ними совершенно согласен.
    Я ехал очень быстро. Добравшись до Виндзора, мы почти бегом бросились к весовой. У весовой уже ошивался Дасти, выразительно поглядывавший на часы.
    — Как нога? — с подозрением спросил он. — Ты все еще хромаешь.
    — Ничего, в седле я хромать не буду, — пообещал я.
    Дасти глянул на меня исподлобья и убежал седлать. Даниэль сказала, что пойдет съесть сандвич и выпить кофе.
    — Тебе одной не скучно будет?
    — Нет, не будет. Иначе бы я не поехала.
    За эти месяцы она успела подружиться с женой тренера из Ламборна, на лошадях которого я часто ездил, и с женами некоторых жокеев, но я знал, что когда она приезжает на скачки без тети, ей бывает одиноко.
    — В четвертой скачке я не участвую, — сказал я. — Я приду к тебе на трибуны.
    — Ладно, ладно. Иди переодевайся. Ты уже опаздываешь.
    Я решил не оставлять документы в машине и взял их с собой на ипподром. В раздевалке я отдал их на хранение своему помощнику. Мой помощник был надежнее любого банковского сейфа. Ценные вещи (бумажник, к примеру) он прятал в необъятном кармане своего черного дерматинового фартука. Видимо, именно затем он этот фартук и завел: в раздевалках нет запирающихся шкафчиков и всю одежду вешают на крючок.
    Сегодняшние скачки не сулили особых сложностей. Первую из своих (вторую по расписанию) я выиграл, обойдя соперников на двадцать корпусов Дасти сказал, что я перестарался; вторую проиграл, отстав примерно на столько же — Дасти снова был недоволен. Следующая скачка была четвертая.
    Ее я провел на трибунах с Даниэль. Кроме того, я виделся с ней урывками по дороге от весовой к паддоку. Я сообщил ей последние известия о Джо, жокее, который пострадал в Сандауне, — он очнулся и шел на поправку. Даниэль сказала, что они пили кофе вместе с Бетси, женой тренера из Ламборна. Она говорила, что все замечательно, просто чудесно.
    Было третье марта. Было холодно, дул порывистый ветер. И внезапно оказалось, что до Национального охотничьего приза в Челтенхеме осталась всего неделя.
    — Бетси говорит, ужасно жаль, что тебе так не повезло с Золотым кубком. Теперь, когда Коля убили, ты уже не сможешь в нем участвовать...
    — Да. Разве что какой-нибудь бедолага ключицу сломает...
    — Кит!
    — Но ведь так оно и бывает.
    Судя по виду Даниэль, напоминать ей об этом явно не стоило. Я пожалел, что затронул больную тему. Я пошел на пятую скачку, думая о том, что сегодня, видимо, решающий день: Даниэль хочет в последний раз проверить, сможет ли она мириться с моим образом жизни. Я ежился на ветру и думал, что потерять ее — худшее из всего, что может мне грозить. Я пришел третьим.
    Когда я вернулся туда, где расседлывают лошадей, Даниэль уже ждала меня, напряженная, бледная, заметно дрожащая.
    — В чем дело? — резко спросил я, соскользнув на землю. — Что случилось?
    — Он тут! — со страхом сказала он. — Анри Нантерр! Это он, я уверена.
    — Слушай, — сказал я. — Мне надо пойти взвеситься. Это недолго, я просто сяду на весы и сразу выйду. А ты стой у двери весовой и никуда не отходи.
    — Хорошо...
    Она отправилась туда, куда я сказал. Я расседлал лошадь и обнадежил владельцев, отчасти удовлетворенных призовым местом. Взвесился, отдал седло, хлыст и шлем помощнику и вышел к Даниэль. Дрожать она перестала, но вид у нее все равно был напуганный.
    — Где ты его видела? — спросил я.
    — На трибунах, во время скачки. Он шел снизу и, похоже, пробивался ко мне. Расталкивал народ, извинялся и все поглядывал в мою сторону, проверял.
    — Ты уверена, что это он?
    — Он был точно такой, как на фотографии. И как ты его описывал. Я сперва не поняла... а потом я его узнала. Я... — она сглотнула, — я так испугалась! Он словно скользил сквозь толпу, точно угорь.
    — Да, это он, — мрачно сказал я.
    — Я сбежала от него, — сказала Даниэль. — Это было как в страшном сне. Я не могла идти быстро... так много народу, все смотрят скачку, я им мешаю... Когда я спустилась с трибун, скачка уже кончилась... я побежала...
    Что мне делать? У тебя еще одна скачка...
    — Ну, это будет ужасно скучно, но, видимо, придется, — сказал я извиняющимся тоном. — По крайней мере, там ты будешь в безопасности... Иди в дамскую комнату и сиди там. Найди стул и жди. Служительнице скажешь, что ты устала, что тебе дурно, тебя тошнит — все, что угодно. Сиди там до конца скачки. А потом я тебя заберу. Не позже чем через полчаса. Я кого-нибудь пришлю... А иначе не выходи, ни под каким соусом. Надо придумать какой-нибудь пароль...
    — Рождество, — предложила Даниэль.
    — Ладно. Без пароля не выходи, даже если тебе скажут, что я разбился и меня увозят в больницу или что-нибудь в этом духе. Я дам пароль своему помощнику и попрошу тебя забрать, если я сам не смогу... Но я непременно смогу! — закончил я, заметив, что она испугалась еще больше. — Я буду очень осторожен. Постарайся, чтобы Нантерр не видел, как ты будешь туда входить. Но если он все же тебя выследит...
    — Я не выйду, — пообещала она. — Не беспокойся.
    — Даниэль...
    — Что?
    — Я люблю тебя. Правда!
    Она моргнула, опустила голову и быстро ушла. Я подумал, что Нантерр мог знать, что я буду на скачках в Виндзоре — для этого было достаточно заглянуть в газеты, — и что меня, как и любого из членов семьи принцессы, можно застать врасплох не только в темном переулке.
    Я проводил Даниэль, не выпуская ее из виду, пока она не исчезла в единственном месте, куда Нантерр не мог за ней последовать. Потом поспешил обратно, переодеваться в новые цвета и взвешиваться. Француза нигде не было видно, но это не значило, что он не видит меня. Однако в силу своей профессии я все время находился на виду, и это было мне на руку: на скачках Нантерр на меня напасть не сможет, потому что, куда бы я ни шел, на меня все время смотрели. В паддоке, верхом на лошади, на трибунах... всюду, где бы ни появился жокей, люди провожают его взглядом. Вот за воротами ипподрома, когда я снова стану обычным человеком...
    Последнюю скачку в Виндзоре я провел с особым тщанием, тем более что это был стипль-чез для новичков, дело непредсказуемое. Мой конь принадлежал не Уайкему, а мужу Бетси, тренеру из Ламборна. Честно признаться, для него это была не столько борьба не на жизнь, а на смерть, сколько хороший учебный заезд.
    Четвертое место мужа Бетси вполне устроило, потому что препятствия новичок брал хорошо, а я сказал, что в следующий раз он непременно выиграет, как всегда говорят, чтобы утешить тренера и владельцев.
    Я взвесился, быстро переоделся, забрал у помощника свое имущество и написал Даниэль записку: «Рождество наступило. Нам пора».
    Записку отнесла Бетси. Через минуту она появилась вместе с Даниэль.
    Обе они улыбались.
    Я вздохнул с облегчением. Даниэль, похоже, тоже. Бетси покачала головой по поводу наших ребяческих забав, и мы с Даниэль отправились на быстро пустеющую автостоянку.
    — Ты Нантерра не видел? — спросила Даниэль.
    — Нет.
    — Но я уверена, что это был он!
    — Я тоже.
    Моя машина стояла почти одна на краю ряда. Все соседи уже уехали. Я остановился поодаль и достал из кармана дистанционный стартер.
    — Но это же твоя игрушка на случай мороза! — удивленно воскликнула Даниэль.
    — Угу, — сказал я и нажал на кнопку. Ничего не взорвалось. Мотор спокойно завелся.
    Мы подошли к машине, и я снова все тщательно проверил, но никаких неполадок не нашел.
    — А если бы она взорвалась? — спросила Даниэль.
    — Лучше машина, чем мы.
    — Ты что, думаешь, он и на такое способен?!
    — На самом деле, не знаю. Но я предпочитаю на всякий случай принять меры предосторожности, даже если они окажутся бесполезными. Лучше так, чем потом пожалеть.
    Я выехал на шоссе и на первом же перекрестке развернулся и поехал в обратную сторону.
    — Тоже «на всякий случай»? — насмешливо осведомилась Даниэль.
    — Тебе очень хочется, чтобы тебе плеснули в лицо кислотой?
    — Не особенно...
    — Ну вот. Мы не знаем, какая у Нантерра машина. А на шоссе преследователь может часами незаметно висеть у тебя на «хвосте». Я не желаю, чтобы он поймал нас на одной из этих узких улочек в Чизике.
    На следующем перекрестке я снова развернулся. Даниэль смотрела в заднее окно на едущие за нами машины.
    — Нет, кажется, нас никто не преследует.
    — Это хорошо.
    — Ну что, теперь можно расслабиться?
    — Человека, который приедет за тобой сегодня ночью, зовут Своллоу, — сказал я. — Когда подъедет машина, пусть охранники на входе спросят у шофера, как его зовут. Если это будет не Своллоу, позвони в контору по найму автомобилей и проверь. — Я протянул ей свой бумажник. — Их карточка сверху.
    Она взяла карточку и вернула мне бумажник.
    — Ну, о чем ты еще не подумал?
    — Кабы я знал!
    Даже несмотря на то, что я заложил петлю, от Виндзора до Чизика было рукой подать, и мы оказались на улице, ведущей к студии, задолго до половины седьмого.
    — Ну что, пойдешь туда? — спросил я.
    — Не хочется... Поставь машину так, чтобы можно было сидеть и смотреть на воду.
    Я нашел на набережной место, откуда были видны бурые воды, медленно ползущие против течения, затопляя илистые отмели: начинался прилив. Морские чайки летели навстречу ветру и хрипло кричали, по реке пронеслась шлюпка-четверка с рулевым, гребцы лихорадочно работали веслами...
    — Я... я хочу сказать тебе одну вещь, — нервно начала Даниэль.
    — Нет! — с болью ответил я. — Ты же не знаешь, о чем я хочу сказать...
    — Сегодня была проверка.
    — Иногда я забываю, что ты умеешь читать мысли, — медленно произнесла Даниэль.
    — Не умею. Только иногда. Ты же знаешь.
    — Но вот сейчас ты прочел мои мысли.
    — Бывают дни получше сегодняшнего, — безнадежно сказал я.
    — А бывают похуже.
    Я кивнул.
    — Не смотри так печально! — сказала она. — Я этого не перенесу!
    — Если ты выйдешь за меня замуж, я все это брошу.
    — Ты серьезно?
    — Серьезно.
    Она не особенно обрадовалась. Похоже, проиграл я по всем статьям...
    — Я... э-э... — слабо произнесла она, — я выйду за тебя замуж, если ты это не бросишь.
    Я подумал, что ослышался.
    — Что ты сказала?!
    — Я сказала... — Она остановилась. — Ты вообще хочешь на мне жениться или нет?
    — Что за идиотский вопрос?
    Я наклонился к ней, а она ко мне, и мы поцеловались так, словно встретились после долгой разлуки.
    Я предложил перебраться на заднее сиденье, и мы так и сделали. Но вовсе не затем, чтобы заниматься любовью: отчасти потому, что на дворе стоял белый день и мимо то и дело кто-то проходил, отчасти потому, что на заднем сиденье места было мало. Мы просто сидели обнявшись. После прошедших недель мне это казалось невероятным счастьем, и я столько раз говорил об этом, что, наверно, до смерти ей надоел.
    — Я совсем не собиралась этого делать, — говорила Даниэль. — Когда я вернулась из Озерной области, я все собиралась тебе сказать, что между нами все кончено, что это была ошибка...
    — А почему ты передумала?
    — Не знаю... Много почему. Мы так долго были вместе... и вчера мне тебя так не хватало... Странно... И Литси так тебя уважает... Бетси говорит, что мне повезло... А жена Джо... Ее стошнило, знаешь... Такое волнение... Ее бросало то в жар, то в холод, а она еще беременна... И я ее спросила, как она может жить в таком страхе... А она сказала, что, если бы ей пришлось выбирать между страхом за Джо и жизнью без страха и без Джо, она, конечно, выбрала бы первое.
    Я прижал ее к себе. Я чувствовал, как колотится у нее сердце.
    — А сегодня я бродила по ипподрому, смотрела на все это и думала, хочу ли я жить такой жизнью: ипподромы, ипподромы, зима, холод, вечная тревога... каждый раз смотреть, как ты садишься в седло, не зная, будешь ли ты жив через полчаса, и не думая об этом... и так раз пятьсот-шестьсот каждый год... Я смотрела на других жокеев, которые шли в паддок... Они все такие же, как ты, — спокойные, словно в офис идут.
    — Нет, что ты! Это куда лучше, чем офис.
    — Да, для тебя лучше. — Она поцеловала меня. — Скажи спасибо тете Касилии: это она меня пристыдила и заставила снова поехать на ипподром. Но все-таки главное — это жена Джо. Я представила, каково это будет — жить без тебя... Жить без страха и без Кита, как она сказала... И я решила, что лучше выбрать страх.
    — А потом не стошнит?
    — Вечное волнение... Она сказала, что всем женам рано или поздно приходится через такое пройти. Подозреваю, что и некоторым мужьям тоже.
    «Странно, — подумал я, — как может перемениться вся жизнь за какую-то минуту!» Все уныние прошлого месяца улетучилось, как паутина, которую смахнули веником. На сердце у меня было легко, я был сказочно счастлив, даже больше, чем в самом начале. Быть может, человеку действительно необходимо утратить и снова обрести самое дорогое, чтобы испытать подобную радость.
    — А ты не передумаешь? — спросил я.
    — Не передумаю, — ответила она. Большую часть оставшегося времени она доказывала мне серьезность своих намерений, насколько это было возможно в такое время в таком месте.
    В конце концов я проводил ее в студию и поехал обратно на Итонсквер в состоянии блаженной эйфории. Впрочем, я успел вовремя вернуться с небес на землю, чтобы аккуратно поставить машину на обычное место перед гаражом. Я выключил мотор и некоторое время сидел, рассеянно разглядывая свои руки и думая о том, что может ждать впереди. Меня слегка передернуло. Я позвонил в дом. Литси снял трубку сразу, словно ждал звонка.
    — Я в переулке, — сказал я.

Глава 20

    Мы дали ему возможность и повод. Сообщили место и время, когда он сможет наконец убрать со своего пути непреодолимое препятствие. Но примет ли он это косвенное приглашение? Бог весть... Анри Нантерр... Само это имя звучало угрожающе. Я думал о том, что он был в Виндзоре и пытался добраться до Даниэль. Быть может, до сегодняшнего дня он даже не знал ее в лицо.
    Правда, он видел ее в прошлый понедельник, но это было ночью, и выследил он ее по машине, а не по внешности.
    Вероятно, он видел ее в Брэдбери с Литси, но, возможно, лишь издалека. Он должен был знать, что девушка рядом с Литси — это она, потому что Беатрис сообщила ему, что они едут туда со мной.
    Нантерр вообще не мог знать, что Даниэль поехала со мной в Виндзор, пока не увидел нас вместе в паддоке и на трибунах во время четвертой скачки. Возможно, он явился в Виндзор, не имея никаких определенных планов, но мне даже думать не хотелось, что он мог бы сделать с Даниэль, если бы ему удалось до нее добраться.
    Обо всем этом я размышлял уже не у себя в машине, а в гараже, где Даниэль держала свой маленький «форд». Я сидел на полу, на поролоновой подушке. Одна из створок дверей гаража была приоткрыта где-то на ладонь, так чтобы я мог видеть свой «мерседес» и кусок переулка. Люди возвращались с работы, отпирали гаражи, загоняли туда машины, закрывали и запирали двери.
    Некоторые, наоборот, выезжали, отправляясь отдыхать в город. Механики давно ушли, в их гаражах было тихо. Несколько машин, как и мой «мерседес», стояли на тротуаре вдоль стен, оставив узкий проезд посередине.
    Сумерки сменились тьмой, и в переулке стало совсем тихо — слышался лишь непрерывный отдаленный шум Лондона. Я сидел тихо. Под рукой у меня были заранее припасенные кое-какие полезные вещи — бутылка с вином, копченая лососина, яблоко. Я прокручивал в голове все мыслимые варианты непредвиденных ситуаций, ни одна из которых так и не сложилась.
    Примерно раз в полчаса я вставал, потягивался, обходил вокруг машины Даниэль, чтобы размять ноги, и снова садился. В переулке не происходило ничего особенно интересного. Стрелки часов ползли, как улитки: восемь часов... девять... десять...
    Я думал о Даниэль и о том, что она сказала перед тем, как мы расстались.
    — Конечно, ради тети Касилии я надеюсь, что этот гад явится, но, если тебя убьют, я тебе этого никогда не прощу!
    — Зато я целую вечность буду думать только о тебе!
    — Я предпочитаю, чтобы ты провел вечность здесь, со мной, на земле.
    — Слушаюсь, мэм! — сказал я и поцеловал ее. На часах было уже одиннадцать. «А „гад“ что-то не торопится!» — подумал я, зевая. Я обычно спускался к гаражам в половине второго. Если Нантерр действительно хочет устроить засаду, он должен появиться здесь заранее, чтобы успеть спрятаться. До семи он сюда прийти не мог — перед тем как засесть в гараже, я обшарил каждую щелку, а попасть в переулок можно было только с одной стороны. Но, если ему все же как-то удалось пробраться сюда незамеченным, нам светят серьезные неприятности...
    В четверть двенадцатого я размял ноги и снова сел. А еще через две минуты появился ни о чем не подозревающий Нантерр. Акула таки клюнула.
    Я отчаянно надеялся, что он придет, я рассчитывал на это, я сам этого хотел — и все же, когда он действительно явился, меня охватил животный страх и по спине поползли мурашки. Он действительно был похож на тигра, подбирающегося к козе.
    Он открыто шел посередине переулка, словно у него тут стояла машина.
    Походка у него была очень приметная: он не шагал, а словно бы плыл, струился, в самом деле как угорь.
    Он смотрел по сторонам, на застывшие вдоль стен машины, и даже в слабом свете, падающем из окон, его резкий профиль выделялся очень отчетливо.
    Он подходил все ближе и ближе. И я понял, что он ищет не место для засады, а мою машину.
    Был напряженный момент, когда он заглянул прямо в приоткрытую дверь гаража, где прятался я. Но я сидел неподвижно, в темноте, на мне была черная одежда, и он не разглядел ничего, что могло бы встревожить или отпугнуть его. Нантерр отвернулся. Я снова вздохнул свободно.
    «Он здесь! — ликующе думал я. — Здесь, у меня на глазах! Все идет по плану! Что бы ни произошло дальше, мы близки к триумфу».
    Нантерр оглянулся назад, в ту сторону, откуда пришел, но там все было тихо.
    Он подошел к моей машине, остановился рядом с ней, на расстоянии длины «роллс-ройса» от меня, повозился и отпер дверь каким-то ключом — так спокойно, словно всю жизнь работал взломщиком.
    «Хорошо, оч-чень хорошо!» — подумал я. Он отпер капот ручкой, находящейся внутри машины. Поднял крышку, закрепил ее на подставке и наклонился над мотором с зажженным фонариком, словно чинил двигатель. Любой, кто вошел бы в переулок, не обратил бы на него ни малейшего внимания.
    Через некоторое время он выключил фонарик и закрыл капот — не захлопнул, как обычно делают, а бережно опустил крышку и надавил обеими руками. Под конец он осторожно прикрыл дверцу машины и повернулся, чтобы уйти.
    Я увидел, что он улыбается.
    Интересно, та штука, которую он оставил у меня в машине, тоже пластиковая, как и его пистолеты?
    Он отошел на несколько шагов. Тогда я встал, выскользнул из гаража и начал красться за ним. Мне не хотелось, чтобы он услышал меня раньше времени.
    Я подождал до тех пор, пока он не поравнялся с маленьким белым автомобилем, стоявшим у стены, и побежал следом за ним. Резиновые подошвы кроссовок глушили шаг. Луч фонарика ударил ему в затылок.
    — Анри Нантерр! — окликнул я. На какое-то мгновение он застыл от неожиданности. Потом лихорадочно рванул габардиновый пиджак, пытаясь вытащить спрятанный под ним пистолет.
    — Робби! — крикнул я, и Робби орущим пушечным ядром вылетел из маленькой белой машины. Мой крик и его воинственные вопли наполнили безмолвный переулок зловещим эхом.
    Нантерр с окаменевшим лицом выхватил наконец свой пистолет. Он вскинул его, прицелился в меня... Робби не зря хвастался. Он выбил пистолет точным ударом. Пистолет со стуком покатился по булыжникам. Нантерр бросился бежать.
    Мы с Робби бросились за ним. Из другой машины, побольше, размахивая яркими фонариками, выскочили Томас и Литси и отважно преградили ему путь.
    Томас с Литси остановили Нантерра. Мы с Робби схватили его, и Робби сноровисто привязал левое запястье Нантерра к правому запястью Томаса нейлоновой веревкой с какими-то хитрыми узлами.
    Не самый изящный способ, но зато вполне надежный. Мы изрядно шумели, но никто не завернул в переулок, чтобы поинтересоваться, что здесь происходит. В Лондоне дураков нет. В темные переулки соваться без нужды не стоит, тем более когда оттуда слышатся крики.
    Мы повели Нантерра обратно к «мерседесу». Томас волок его за собой, а Робби шел сзади и легонько пинал его в икры, чтобы не задерживался.
    Когда мы подошли к тому месту, где валялся пистолет, Робби подобрал его, взвесил на руке и присвистнул.
    — Заряженный? — спросил я. Робби вынул обойму и кивнул.
    — Семь штук, — сказал он. — Хорошенькие такие, блестящие патрончики!
    Он вставил обойму на место, огляделся и сунул пистолет под ближайшую машину, зная, что мне он не понадобится.
    К Нантерру потихоньку возвращалась его обычная наглость. Он начал кричать, что это незаконно. Он не уточнил, какой именно закон имеет в виду.
    И правильно сделал. Задержать преступника на месте преступления — дело вполне законное.
    Мы не знали, чего нам ждать, и потому готовились ко всему, что может случиться. Я нанял маленький белый автомобиль и другой, темный, побольше, оба с затемненными стеклами, и мы с Томасом с утра по ставили их там, где, как мы знали из наблюдений, они никому не помешают. Большую машину поставили как можно ближе к улице, а белую — на полпути между большой и моим «мерседесом».
    Литси, Томас и Робби сели в машины после того как я обшарил весь переулок и перезвонил Литси. Ош были готовы ждать до половины второго и надеяться на удачу.
    Никто не знал, что будет делать Нантерр, оказавшись в переулке. Мы решили, что, если он пройдет мимо Литси и Томаса и спрячется, не дойдя до белого автомобиля. Литси с Томасом включат фонарики и поднимут шум, чтобы позвать на помощь нас с Робби А если бы он прошел мимо Робби, его должен был увидеть я и всем следовало ждать моего сигнала. Так оно и вышло.
    Мы предполагали, что Нантерр может вообще не сунуться в переулок, а ждать меня, сидя в машине где-нибудь на улице. В таком случае — или если бы он вообще не явился — все наши тщательные приготовления оказались бы ненужными.
    Существовала также опасность, что он придет, но ему удастся ускользнуть от нас. Или хуже того — что он с перепугу примется палить и попадет в кого-нибудь из нас. Но, когда этот момент действительно наступил, когда он выхватил пистолет и прицелился в меня, опасность миновала так быстро, что теперь она казалась пустяком, не стоящим внимания.
    Если Нантерра все-таки удастся схватить, мы собирались отвести его в гараж, где ждал я, но по дороге я передумал и остановился у своей машины.
    Остальные тоже остановились, ожидая дальнейших распоряжений.
    — Томас, — сказал я, — отвяжи мистера Нантерра от себя и привяжи его к зеркалу заднего обзора со стороны пассажирского сиденья.
    Томас без лишних вопросов снял с пальцев веревочную петлю и потянул.
    Все узлы у него на запястье тотчас же развязались. Таланты Робби казались неисчерпаемыми. Томас понадежнее прикрутил веревку к прочному зеркалу. Все это время Нантерр не переставая кричал, что мы об этом еще пожалеем.
    — Заткнитесь! — приказал я не менее громко, но безрезультатно.
    — А давайте ему пасть заткнем! — весело предложил Томас и достал из кармана платок далеко не первой свежести. Увидев платок, Нантерр немедленно замолчал.
    — Заткните ему рот, если кто-нибудь войдет в переулок, — попросил я Томаса. Томас кивнул.
    — По-моему, здесь достаточно светло, — сказал я, обращаясь к Литси, Робби и Томасу. — Вы все видели, как мистер Нантерр открывал капот моей машины?
    Все трое сказали, что видели. Нантерр беззвучно разинул рот. Он, видимо, только теперь осознал, что впутался в серьезные неприятности.
    — Мистер Нантерр — не профессионал, — небрежно сообщил я всем присутствующим. — Он оставил отпечатки пальцев на всей машине. Пожалуй, сейчас стоило бы вызвать полицию.
    Прочие выглядели бесстрастными — они-то знали, что полицию я вызывать не собираюсь, — но Нантерр внезапно задергал веревку. Однако узлы Робби были надежными.
    — У вас есть выход, — сказал я ему. Нантерр еще немного подергался — Робби смотрел на него с большим интересом, — потом злобно спросил:
    — Какой выход?
    — Объясните, зачем вы пришли сюда и что подложили в мою машину.
    — Объяснить? Вам?!
    — Да. Объясните.
    Все-таки Нантерр был дурак.
    — Это, наверно, Беатрис вас предупредила! — прошипел он. — Эта корова! Испугалась и обо всем проговорилась... — Он, набычившись, уставился на меня. — Эти миллионы были уже у меня в руках. Миллионы! И все, что мне мешало их заполучить, это подпись де Бреску и вы! Вы все время вставали мне поперек дороги!
    — И вы решили подложить бомбочку, и — бабах! — никаких препятствий?
    — Это вы меня заставили! — выкрикнул Нантерр. — Вы меня довели...
    Если бы вы сдохли, он бы все подписал!
    Я немного выждал, потом сообщил:
    — Мы говорили с человеком, который передал ваше послание принцу Литси в Брэдбери. Этот человек узнал вас на фотографии. У нас есть его показания с подписью.
    — Видел я ваше объявление! — прорычал Нантерр. — Если бы принц Литси разбился, никто бы и не узнал об этом послании.
    — Вы рассчитывали, что он разобьется?
    — Разобьется — не разобьется, какая мне разница? Я хотел его напугать. Заставить де Бреску подписать контракт. — Нантерр все еще пытался освободиться от пут. — Отпустите меня!
    Но вместо этого я зашел в гараж, где дожидался его, и вынес большой конверт с подписанными документами.
    — Перестаньте дергаться, — сказал я Нантерру, — и слушайте меня.
    Он не обратил внимания.
    — Слушайте, или я вызову полицию! — прикрикнул я.
    Нантерр угрюмо ответил, что слушает.
    — Цена вашей свободы, — сказал я, — ваша подпись на этих контрактах.
    — Что еще за контракты? — зло спросил Нантерр, глядя на импозантные бумаги.
    — Здесь идет речь о переименовании строительной компании «Бреску и Нантерр» в «Гасконскую строительную компанию» и о заключении соглашения между равноправными владельцами компании о преобразовании этой частной корпорации в акционерное общество, с тем чтобы оба владельца пустили свои акции в свободную продажу.
    Нантерр был разгневан и ошеломлен.
    — Компания — моя! Я ею управляю... Не позволю!!!
    — А придется, — возразил я.
    Я достал из кармана куртки свой диктофончик, отмотал кассету немного назад и включил запись. Голос Нантерра отчетливо произнес: «Разобьется не разобьется, какая мне разница? Я хотел его напугать. Заставить де Бреску подписать контракт».
    Я выключил диктофон. Нантерр, как ни странно, молчал. Видимо, лихорадочно вспоминал, что он там еще успел наговорить криминального.
    — У нас есть свидетельство того человека из Брэдбери, — продолжал я. — У нас есть эта запись. И, я так подозреваю, ваша бомба в моей машине.
    Так что, знаете ли, придется вам подписать этот контракт.
    — Нет там никакой бомбы! — яростно выпалил он.
    — А что там такое? Петарда?
    Нантерр тупо уставился на меня.
    — Сюда кто-то едет! — сказал Томас, поспешно доставая платок. Что будем делать?
    В переулок въехала машина, возвращающаяся в гараж.
    — Если вздумаете кричать, — угрожающе сказал я Нантерру, — через пять минут здесь будет полиция. Вы об этом пожалеете. Закон не любит людей, которые подкладывают бомбы.
    Машина подъехала ближе и остановилась перед белым автомобильчиком, где прятался Робби. Хозяева вышли из нее, отворили гараж, загнали машину внутрь, заперли двери и с подозрением посмотрели в нашу сторону.
    — Добрый вечер! — весело крикнул я.
    — Добрый вечер, — ответили они и, успокоившись, ушли.
    — Ну вот и хорошо, — сказал я, расслабившись. — Давайте подписывать контракт.
    — Я не стану продавать компанию! Не стану, слышите?!
    — У вас нет другого выхода, — терпеливо объяснил я. — Разве что сесть в тюрьму за попытку убийства принца Литси и меня.
    Но Нантерр по-прежнему отказывался смотреть в лицо фактам. А может быть, его особенно возмущало, что его пытаются заставить подписать контракт силой, так же, как он пытался заставить Ролана.
    Я достал из кармана дистанционный стартер и объяснил, что это за штука и для чего она используется.
    Нантерр наконец-то начал дрожать. Литси, Робби и Томас отступили от машины в неподдельном страхе, словно только теперь осознав, что находится под капотом.
    — Вы останетесь один, — сказал я Нантерру. — Мы уйдем в конец переулка и оставим вас здесь. Принц Литси и остальные двое уйдут в дом. Когда они окажутся в особняке, я нажму на кнопку, которая заводит мотор.
    Литси, Робби и Томас уже успели отойти довольно далеко.
    — Вы умрете от своей собственной бомбы! — сказал я, вложив в свой голос как можно больше силы и уверенности. — Прощайте!
    Я развернулся. Прошел несколько шагов. Интересно, достаточно ли он струсил, чтобы поддаться на мой блеф? Хотя у кого хватило бы отваги проверить это?
    — Вернитесь! — взвыл Нантерр. В его крике звучал страх. Настоящий смертельный ужас.
    Я остановился и обернулся. Жалости я не испытывал.
    — Вернитесь!..
    Я снова подошел к нему. На лбу у Нантерра выступили крупные капли пота. Он все еще отчаянно боролся с узлами, но слишком трясся от страха, чтобы у него могло что-то получиться.
    — Я хочу продавать оружие! — твердил он, точно в бреду. — Я сделаю миллионы... у меня будет власть! Эти де Бреску богаты, а Нантерры никогда не были богачами... Я хочу быть богат по мировым стандартам... иметь власть... Я вам дам миллион фунтов... больше дам... если только вы заставите Ролана подписать:
    — Нет, — равнодушно ответил я и снова повернулся, чтобы уйти, мимоходом показав ему стартер.
    — Ладно, ладно! — Он окончательно сдался, едва ли не всхлипнув под конец. — Уберите эту штуку... уберите...
    — Литси! — позвал я.
    Остальные трое остановились и медленно вернулись обратно.
    — Мистер Нантерр согласен, — сказал я.
    — Уберите эту штуку! — умирающим голосом просил Нантерр. Куда и делся резкий, решительный голос... — Уберите!
    Я сунул стартер в карман. Это его не успокоило.
    — Он ведь не может сработать сам собой? — поинтересовался Литси. Не из трусости, а просто на всякий случай. Я покачал головой.
    — Кнопка довольно тугая.
    Я сунул контракты под нос Нантерру и увидел, как ярость полыхнула у него в глазах, когда он увидел, что в качестве первой страницы использовали тот самый бланк, который он подсовывал Ролану.
    — Вам надо расписаться четыре раза, — объяснил я. — На первой странице и на прилагаемом к ней документе. Когда подпишете документ, прижмите палец к красной печати рядом с вашим именем. Трое из нас, не имеющие никакого отношения к компании «Бреску и Нантерр», распишутся под вашей подписью в качестве свидетелей.
    Я вложил свою ручку в трясущуюся правую руку Нантерра и положил первый экземпляр на крышу машины.
    Нантерр подписал французский бланк. Я открыл последнюю страницу более длинного контракта и указал на место, предназначенное для его подписи. Нантерр снова расписался и приложил палец к печати.
    У меня словно гора с плеч свалилась. Я дал ему второй экземпляр. Нантерр молча расписался всюду, где положено. По щекам у него стекали капли пота.
    Я расписался под его подписью во всех четырех местах, а следом за мной расписались Томас и Робби.
    — Вот и отлично, — сказал я, когда с этим было покончено. — Адвокаты месье де Бреску немедленно пустят контракты в ход. Один из двух экземпляров будет выслан во Францию, вам или вашим адвокатам.
    Я положил документы обратно в конверт и передал Литси. Литси сунул конверт за пазуху и прижал к себе.
    — Отпустите меня... — сказал Нантерр, почти шепотом.
    — Мы отвяжем вас от зеркала, чтобы вы могли убрать то, что подложили ко мне в машину, — сказал я. — А потом можете идти.
    Его передернуло. Но, похоже, дело было не таким уж сложным: он просто разъединил проводки и достал из мотора нечто, больше всего похожее на пакет с сахаром. Из «пакета» торчал детонатор. Нантерр очень бережно отсоединил его и сунул взрывчатку и детонатор в разные карманы.
    — А теперь отпустите меня! — сказал он, вытирая пот со лба тыльной стороной кисти.
    — Помните, что у нас остается свидетельство человека из Брэдбери и ваш собственный голос на кассете, — сказал я. — И к тому же все мы были свидетелями того, что вы сказали. Так что держитесь подальше от де Бреску и не вздумайте его тревожить.
    Он злобно покосился на меня, признавая свое поражение. Робби даже и не пытаются развязать свои узлы — просто разрезал веревку ножницами.
    — Заведите машину, — посоветовал Литси, — чтобы показать ему, что вы не шутили.
    — Отойдемте подальше, — попросил я. Мы отошли шагов на двадцать, Нантерр вместе с нами. Я достал стартер и нажал на кнопку.
    Мотор завелся и заработал мощно, ровно и спокойно. Все было в порядке.
    Я посмотрел в лицо Нантерру. На лице его отражалось уныние и признание полного поражения. На прощание он окинул всех нас яростным, бесстыдным, без тени раскаяния взглядом. Томас и Робби расступились, давая ему пройти, и он удалился в сторону улицы. Профиль у него был все такой же грозный, но плечи поникли.
    Мы молча смотрели ему вслед, пока он не вышел на улицу, так ни разу и не оглянувшись.
    Потом Робби издал радостный победный вопль и вприпрыжку бросился доставать из-под машины пистолет.
    Он церемонно вручил его мне и ухмыльнулся.
    — Боевой трофей!

Глава 21

    — Ну, слава богу! — сказала она. — А то я просто не соображала, что делаю!
    — Полагаю, наши действия были абсолютно аморальными, — заметят Литси, когда я повесил трубку.
    — А то как же! — спокойно согласился я. — Мы сделали именно то, что собирался сделать Нантерр: заставили подписать документ с помощью угроз.
    — Видимо, мы присвоили себе право вершить правосудие...
    — Не правосудие, а справедливость, — возразил я.
    — Ах, да! — улыбнулся Литси. — Помнится, вы говорили, что это разные вещи...
    — Он ушел свободным, безнаказанным и богатым, — сказал я. — Это, конечно, не совсем справедливо. Но он не смог погубить Ролана. И никогда не сможет. Так что сделка вышла довольно честная.
    Вскоре Литси, зевая, отправился наверх, а я дождался Даниэль и вышел ей навстречу. Она с улыбкой прижалась ко мне.
    — Я так и думала, что без меня ты не ляжешь, — сказала она.
    — Впредь я постараюсь ложиться один как можно реже.
    Мы тихо поднялись наверх, в «бамбуковую» комнату, и, памятуя о том, что за стенкой спит Беатрис, тихо легли в постель и тихо занялись любовью.
    Утопая в наслаждении, я думал, что истинная страсть далеко не всегда бывает шумной и в шепоте тоже есть своя прелесть. Правда, мы не могли говорить все, что нам хотелось, но зато мы заново открывали друг друга молча, и страсть наша от этого лишь усиливалась.
    Мы спали обнявшись, а глубокой ночью проснулись, снова ища удовлетворения.
    — Люби меня еще сильнее! — шепнула она мне в ухо. — Я тебя всегда любил. — Но не так...
    Потом мы снова уснули, утомленные. Даниэль поднялась, когда не было еще и семи, приняла душ, накинула вчерашнюю одежду и спустилась к себе, дабы соблюсти приличия. Она сказала, что тетя Касилия имеет право требовать от своей племянницы, чтобы та хотя бы сделала вид, что ночевала у себя.
    — А что, она предпочла бы, чтобы это так и было?
    — Да нет, по-моему, скорее напротив...
    Мы с Литси уже пили кофе в комнате для завтраков, когда Даниэль появилась снова, одетая на этот раз в синее и зеленое. Она налила себе соку, положила кукурузных хлопьев, сделала мне пару тостов... Литси задумчиво созерцал нас обоих, и наконец до него дошло.
    — Мои поздравления, — сухо сказал он мне.
    — Свадьба все-таки будет иметь место, — хладнокровно сообщила Даниэль.
    — Я так и понял, — сказал Литси.
    Чуть позже мы с ним поднялись к Ролану де Бреску, чтобы вручить им с принцессой готовые контракты.
    — Я был уверен, что Нантерр никогда не согласится распустить компанию, — проговорил Ролан. — Ведь без нее он не сможет делать оружие... Это так?
    — Даже если и сможет, — сказал я, — это никак не будет связано с вашим именем.
    Новое акционерное общество было названо «Гасконской компанией» в честь старинного названия французской провинции, где находилось Шато де Бреску. Ролан был и обрадован, и огорчен нашим выбором.
    — Как вам удалось убедить его, Кит? — спросила принцесса, глядя на подпись Нантерра так, словно не верила своим глазам.
    — Ну... У него были связаны руки...
    Принцесса взглянула на меня.
    — Пожалуй, лучше не спрашивать...
    — Он остался цел и невредим.
    — А полиция? — спросил Ролан.
    — Полиция ни при чем. Нам пришлось пообещать не сдавать его в полицию за то, что он подпишет контракт.
    — Сделка есть сделка, — кивнул Литси. — Пришлось его отпустить.
    Принцесса и ее муж прекрасно понимали, что такое держать слово. Когда я вышел из комнаты Ролана, принцесса спустилась в гостиную вместе со мной.
    Литси остался наверху.
    — Не знаю, как вас и благодарить... Как мы можем отблагодарить вас?
    — спросила она, разводя руками.
    — Не беспокойтесь. Еще мы с Даниэль поженимся в июне.
    — Я очень рада! сказала она, и видно было, что она действительно рада. Она крепко расцеловала меня в обе щеки. Я вспомнил, как мне иногда хотелось ее обнять. Возможно, в один прекрасный день я это и сделаю — но только не на ипподроме.
    — Лошадей ваших очень жалко, — сказал я.
    — Да... Когда будете в следующий раз говорить с Уайкемом, скажите ему, чтобы подыскивал замену. Нового Котопакси нам, конечно, уже не найти, но, быть может, на будущий год мы все же будем участвовать в Большом национальном... И не забывайте, на той неделе в Челтенхеме у нас будет еще Кинли.
    — Триумфальная барьерная, — кивнул я. Позднее я отправился на скачки в Фолкстон на поезде, с легким сердцем, хотя и без Даниэль: ей надо было к зубному.
    У меня было четыре заезда, из которых два я выиграл. Я ощущал себя здоровым, сильным, крепким, уверенным в себе и впервые за несколько недель ни о чем не тревожился. Ощущение было великолепное.
    Банти Айрленд, корреспондент «Глашатая», писавший о скачках, передал мне большой конверт от лорда Вонли.
    — Только что из компьютера! — сказал Банти. На ощупь конверт опять был очень тонким — видимо, материалов там было довольно мало, — но я поблагодарил Банти и взял, думая о том, что, слава богу, теперь мне все это уже не нужно. Так конверт и доехал со мной до Лондона нераспечатанным.
    Ужин в тот вечер был почти праздничным, хотя Даниэль не было — она уехала на работу, снова на своем «форде».
    — А я думала, вчера у нее был последний день, когда она работала в вечернюю смену, — простодушно заметила Беатрис.
    — А у них снова поменялось расписание, — объяснил я.
    — Ох, какая неразбериха!
    Беатрис собиралась на следующий день вернуться в Палм-Бич. Она сказала, что ее милые собачки, должно быть, ужасно по ней соскучились. Видимо, принцесса сообщила ей, что дело Нантерра проиграно, и Беатрис утихомирилась как по волшебству.
    Я даже успел привыкнуть к ней: к ее бледно-оранжевым волосам, круглым глазам, кольцам, больше напоминающим кастеты, и флоридской манере одеваться. Пожалуй, без этой старой перечницы жизнь станет куда скучнее. К тому же, когда она уедет, мне тоже придется убираться... Интересно, надолго ли здесь задержится Литси?
    Ролан спустился к обеду и предложил выпить шампанского. Он приподнял свой бокал, приветствуя нас с Литси. Беатрис была несколько угрюма, но, когда Ролан сказал, что благодаря деньгам, вырученным за продажу акций, ему, возможно, удастся увеличить сумму, положенную на ее имя, расцвела, точно роза. «В общем-то, она этого не заслуживает, — подумал я. — Хотя, с другой стороны, без нее у нас, возможно, ничего бы и не вышло».
    Ролан, принцесса и Беатрис ушли спать довольно рано. Мы с Литси остались в гостиной. Было уже поздно, когда я наконец вспомнил о конверте лорда Вонли, который, вернувшись в дом, положил на столик.
    Литси равнодушно смотрел, как я распечатал конверт и достал оттуда содержимое: глянцевую черно-белую фотографию, такую же, как и в прошлый раз, и маленькую вырезку из газеты. И еще короткую записку: «К сожалению, больше ничего, имеющего отношение к Нантерру, у нас нет».
    На фотографии был Нантерр в белом вечернем костюме, в компании точно так же одетых людей, на палубе яхты. Я передал фотографию Литси и прочел вырезку:
    "Торговец оружием Ахмед Фуад отмечал свой пятидесятилетний юбилей на борту собственной яхты «Фелисия» в гавани Монте-Карло, в пятницу вечером.
    На праздник съехались гости даже из таких отдаленных краев, как Калифорния, Перу и Дарвин в Австралии. Фуад не пожалел расходов. Он щедро угощал икрой, гусиной печенкой и прочими деликатесами своих великосветских друзей, имеющих отношение к трем хобби юбиляра: триктраку, ночным клубам и скачкам".
    Литси вернул мне фотографию, и я передал ему вырезку.
    — Вот чего хотел Нантерр, — сказал я. — Принимать гостей на собственной яхте в Средиземном море, в белом костюме, угощать всех изысканными яствами, наслаждаться лестью и подхалимством... Вот чего он хотел: стать мультимиллионером и обрести власть. Я перевернул фотографию и прочел сопровождающую информацию на полупрозрачной бумажке: список имен и дата.
    — Странно... — недоумевающе заметил я.
    — Что странно? — Эта тусовка происходила вечером в прошлую пятницу.
    — Ну и что? Нантерр мог слетать туда на самолете, как и все прочие, а потом вернуться обратно.
    — Ночью в пятницу был убит Коль.
    Литси уставился на меня.
    — Нантерр этого сделать не мог, — сказал я. — Он был в Монте-Карло.
    — Но он же сам признался! Он хвастался этим Беатрис!
    Я нахмурился.
    — Хвастался, да.
    — Наверно, он кого-то нанял... — предположил Литси.
    Я покачал головой.
    — Он все делал сам. Угрожал принцессе, преследовал Даниэль, устраивал ловушку для вас, подкладывал бомбу в мою машину. Видимо, не мог доверить это никому другому. Он разбирается в лошадях, он хотел видеть, как пристрелят его кобылу, он мог бы убить Коля — но Коля убил не он.
    — Но ведь он признался в убийстве всех трех лошадей! — настаивал Литси.
    — Да. Но предположим, что он вычитал об этом в газетах... узнал, что гибель их загадочна и неизвестно, кто их убил... Он хотел любым способом запугать Ролана и принцессу. Предположим, что он только сказал, что убил их, а на самом деле не убивал?
    — Но тогда кто же мог это сделать? — недоумевающе спросил Литси. Кому еще надо убивать лучших лошадей принцессы, если не Нантерру?
    Я медленно поднялся на ноги, чувствуя, что близок к обмороку.
    — В чем дело? — с тревогой спросил Литси. — На вас лица нет!
    — Он убил лошадь, на которой я мог бы выиграть Большой национальный, — с трудом выговорил я. Во рту у меня пересохло. — И лошадь, на которой я мог бы выиграть Золотой кубок...
    — Кит...
    — Есть только один человек, — продолжал я, — который настолько меня ненавидит, что способен пойти на такое. Который просто не мог вынести того, что я могу выиграть эти скачки... который отнял у меня призы, которые я ценю больше всего, потому что я лишил его собственного приза...
    Я задыхался, у меня кружилась голова.
    — Сядьте! — с тревогой сказал Литси.
    — Кинли!
    Я рванулся к телефону и набрал номер Уайкема.
    — Я только лечь собрался! — пожаловался он.
    — Вы отослали сторожей с собаками? — спросил я.
    — Да, конечно. Ты ведь мне сам утром сказал, что они больше не понадобятся.
    — Боюсь, я ошибся. Может, это и не так, но рисковать нельзя. Я приеду к вам — сегодня, сейчас, — и мы снова вызовем сторожей с собаками, больше, чем раньше, на завтра, и на все дни до скачек в Челтенхеме, а возможно, и потом.
    — Не понимаю... — сказал Уайкем.
    — Вы уже приняли снотворное?
    — Нет еще.
    — И не принимайте, пока я не приеду, ладно? А где сегодня стоит Кинли?
    — В своем прежнем деннике, разумеется. Ты ведь сказал, что опасность миновала.
    — Сейчас я приеду, и мы переведем его обратно в угловой.
    — Кит, ты что? Только не посреди ночи!
    — Вы хотите, чтобы он остался жив? — осведомился я, и это положило конец спорам.
    Я повесил трубку. Литси медленно спросил:
    — Вы имеете в виду Мейнарда Аллардека?
    — Да. Недели две тому назад он узнал, что никогда не получит рыцарского титула, потому что я отправил фильм о нем в отдел государственных наград. А он об этом титуле с детства мечтал. Он еще ребенком сказал моему деду, что в один прекрасный день он станет лордом, и все Филдинги будут ему кланяться. Он разбирается в лошадях лучше Нантерра — он вырос в конюшнях своего отца и несколько лет работал у него помощником тренера. Он видел Каскада и Котопакси в Ньюбери, а они были приметные... А Коля он видел в Аскоте... Все сходится. — Я бросился к двери. — Утром позвоню!
    — Я поеду с вами.
    Я покачал головой.
    — Это на всю ночь.
    — Ничего-ничего, — сказал Литси. — Вы спасли честь моей семьи.
    Должен же я хоть отчасти расплатиться с вами.
    На самом деле я был благодарен Литси за то, что он составил мне компанию. Мы снова спустились к темным гаражам. Литси сказал, что, если стартер по-прежнему при мне, не помешает проверить на всякий случай. Но Нантерр со своими бомбами не вернулся, и «мерседес» послушно завелся с пятидесяти ярдов.
    По дороге к Суссеку я позвонил Даниэль и сообщил, куда и почему мы уехали. Она без труда поверила всему, что я думал о Мейнарде Аллардеке, сказав, что в Аскоте и Сандауне он выглядел совершенно сумасшедшим, когда весь день пялился на меня исподлобья.
    — Его просто корежило от ненависти, — сказала Даниэль. — Она буквально ощущалась на расстоянии, как ударная волна.
    — К завтраку вернемся, — сказал я, улыбаясь. — Так что спи спокойно. — И услышали ее смех перед тем, как она повесила трубку.
    По дороге я рассказал Литси про петарды, которыми отвлекли внимание сторожа с собакой в ночь смерти Коля.
    — Помните, тогда, в переулке, когда Нантерр сказал, что не подкладывал мне никакой бомбы, я спросил, не петарда ли это. А он ничего не понял.
    Тогда я об этом не задумался, но... Он, видимо, просто не знал, о чем идет речь. Он понятия не имел об этих петардах, потому что в газетах об этом не писали.
    Литси кивнул в знак согласия и одобрения. А через некоторое время мы уже подъезжали к конюшням Уайкема.
    — И что вы собираетесь тут делать? — спросил Литси. Я пожал плечами.
    — Первым делом — обойти конюшни. — Я объяснил насчет множества маленьких двориков. — Охранять эти конюшни не так-то просто.
    — Вы что, всерьез думаете, что Аллардек попытается убить еще кого-то из лошадей тети Касилии?
    — Да. В первую очередь — Кинли. Он блестяще выступает в барьерных скачках. Я не уверен, что он попытается сделать это именно сегодня, а не завтра и не потом, но рисковать не хочу.
    Я помолчал.
    — И как я буду извиняться перед принцессой... как я смогу расплатиться с ней...
    — Что вы имеете в виду?
    — Каскад, Котопакси и Коль погибли из-за старой вражды между Филдингами и Аллардеками. Из-за меня.
    — Она об этом даже и не подумает.
    — Да, это верно. — Я свернул на дорожку, ведущую к конюшням. — Я не допущу, чтобы погиб Кинли!
    Я оставил машину на стоянке, и мы вышли в полночную тишину, под чистое небо, усыпанное сверкающими звездами. Величие и глубина Вселенной! Какими мелкими по сравнению с ними кажутся потные усилия тварей земных!
    Я глубоко вздохнул, любуясь величественным покоем... и услышал в тишине пистолетный выстрел. Спутать его с чем-то было невозможно. Господи!
    Опоздали!!!
    Я бросился бегом. Куда бежать, я знал. В самый дальний двор, ближайший к дому Уайкема. Я бежал, словно по пятам за мной гнались фурии. Сердце отчаянно колотилось, душу раздирали гнев, страх и угрызения совести.
    Я мог бы ехать быстрее... Мог бы выехать раньше... Мог бы сразу распечатать конверт лорда Вонли... Кинли мертв, и это я его убил!
    Я опрометью влетел во двор, но, как ни быстро я бежал, события на другом конце двора разворачивались еще быстрее.
    Я увидел, как Уайкем, лежавший на дорожке, ведущей вдоль дверей денников, с трудом поднимается на ноги.
    Два денника были открыты. Внутри было темно, денники освещались лишь тем светом, что горел во дворе. В одном из денников лежала на боку лошадь, и ноги ее еще дергались в предсмертных судорогах. Уайкем вошел во второй.
    Когда я был еще в нескольких ярдах, я увидел, как Уайкем взял какой-то предмет, лежавший в деннике на кирпичном подоконнике. Я увидел, как он направился в глубь денника, бесшумно ступая по торфяной подстилке. Я бежал изо всех сил.
    Я увидел в деннике другого человека, высокого. Он схватил лошадь за недоуздок.
    Я увидел, как Уайкем приставил предмет, который он держал в руке, к голове другого человека. Я увидел вспышку, услышал страшный грохот...
    Когда я наконец подбежал к двери, в деннике лежал на полу мертвый человек, живая лошадь встряхивала головой и испуганно храпела, воняло пороховой гарью, а Уайкем стоял и смотрел в землю, держа в руках необычный пистолет с широким дулом. Кинли был жив... но облегчения я не испытывал.
    — Уайкем! — воскликнул я.
    Он обернулся и посмотрел на меня мутными глазами.
    — Он убивал моих лошадей, — сказал он.
    — Да.
    — Я убил его. Сказал, что убью... и убил.
    Я посмотрел на мертвого человека. Прекрасный костюм, пошитые вручную ботинки... Он лежал щекой на земле, и на голове у него был вместо маски натянут капроновый чулок. За правым ухом в чулке была дыра. Во двор вбежал запыхавшийся Литси.
    — Что случилось? — крикнул он. Я встал в дверях денника, чтобы он не видел того, что внутри.
    — Литси, — сказал я, — идите и вызовите полицию. По тому телефону, что в машине. Нажмите "О" — это вызов оператора. Попросите соединить вас с полицией. Скажите, что здесь случайно убили человека.
    — Человека! — воскликнул Литси. — Разве не лошадь?
    — Лошадь тоже... но скажите, что убили человека.
    — Да, — с несчастным видом сказал Литси. — Да, конечно...
    Он пошел туда, откуда пришел, а я обернулся к Уайкему. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами и начинал дрожать.
    — Это вышло не случайно! — сказал он. Говорил он с гордостью и голову держал высоко. — Я его убил!
    — Уайкем! — настойчиво сказал я. — Послушайте меня... Вы слушаете?
    — Да.
    — Где вы хотите провести свои последние годы: в тюрьме или здесь, на Холмах, со своими лошадьми? — Он молча смотрел на меня.
    — Вы слушаете?
    — Да.
    — Будет следствие, — сказал я. — И это вышло случайно. Вы слушаете?
    Он кивнул.
    — Вы вышли во двор посмотреть, все ли в порядке, перед тем как лечь спать.
    — Да.
    — За последние десять дней у вас убили трех лошадей. Полиция так и не выяснила, кто это сделал. Вы знали, что сегодня вечером я должен приехать, чтобы помочь вам охранять конюшни, но, естественно, все равно беспокоились.
    — Да.
    — Вы вышли во двор, услышали выстрел и увидели, что кто-то убил одну из ваших лошадей.
    — Так оно и было.
    — Абсайль? — спросил я. Я изо всех сил надеялся, что он ответит «нет», но он сказал:
    — Да.
    Абсайль... с головокружительной скоростью взявший последние три препятствия в Сандауне, до самого финишного столба цеплявшийся за победу... Я продолжал:
    — Вы бросились туда, чтобы попытаться помешать пришельцу причинить новый вред... вы попытались вырвать пистолет у него из рук...
    — Да.
    — Он был моложе, выше и сильнее вас. Он ударил вас пистолетом и сбил с ног. Вы были оглушены ударом и упали на дорожку.
    — Откуда вы знаете? — изумленно спросил Уайкем.
    — У вас на щеке следы от дула. И кровь идет. Не надо, не трогайте, — сказал я, когда он поднял руку, чтобы пощупать щеку. — Он сбил вас с ног и вошел во второй денник, чтобы убить еще одну лошадь.
    — Да, чтобы убить Кинли.
    — Слушайте. Пистолет был у него в руке.
    Уайкем покачал головой, но промолчал. Я сказал:
    — Этот человек хотел застрелить вашу лошадь. Вы схватились за пистолет, чтобы ему помешать. Вы пытались вырвать у него пистолет, а он вырывал его у вас. Он схватил его за дуло, но ваши руки по-прежнему лежали на рукояти, и во время борьбы, когда он рванул пистолет к себе, конец дула уперся ему в голову, а вы от рывка нечаянно нажали на курок.
    Уайкем по-прежнему молча смотрел на меня.
    — Вы не собирались убивать его — слышите, Уайкем? Вы просто хотели помешать ему убить лошадь.
    — К-кит... — Он снова начал заикаться.
    — Что вы скажете полиции?
    — Я... я п-пытался п-помешать ему уб-бить... — Уайкем сглотнул. Он р-рванул п-пистолет... дуло п-прижалось к голове... п-пистолет ввыстрелил...
    Он все еще держал пистолет за грубую деревянную рукоятку.
    — Бросьте его на пол, — приказал я. Он послушался, и мы оба долго смотрели на него: тяжелое, уродливое, неуклюжее орудие убийства.
    На подоконнике лежали несколько блестящих капсюлей с порохом. Складываешь пистолет пополам, вставляешь капсюль, нажимаешь курок — и порох взрывается и выталкивает ударник.
    Литси вернулся, сказав, что полиция сейчас приедет, и включил свет в деннике, осветив все детали этой сцены.
    Я наклонился и внимательно присмотрелся к голове Мейнарда. В том месте, куда вошел ударник, на чулке были следы масла. Я вспомнил, как Робин Кертис говорил, что болт был заново смазан перед тем, как убили Коля... Робин должен об этом помнить... Да, всех четырех лошадей убил именно Мейнард, в этом нет никаких сомнений.
    — Вы знаете, кто это? — спросил я у Уайкема, выпрямившись.
    Он подозревал, но не мог поверить.
    — Аллардек? — неуверенно спросил он.
    — Аллардек.
    Уайкем наклонился, чтобы снять чулок-маску.
    — Не надо! — резко сказал я. — Не трогайте. Пусть все видят, что он явился сюда, стараясь быть неузнанным... что он явился убивать лошадей.
    Человек, вышедший на вечернюю прогулку, не станет натягивать на голову чулок и брать с собой пистолет.
    — Он убил Кинли? — с беспокойством осведомился Литси.
    — Нет. Кинли — вот он. Он убил Абсайля.
    Литси был потрясен.
    — Бедная тетя Касилия... А она так радовалась тому, как блестяще вы выиграли на Абсайле! Но зачем он его-то убил? Абсайль ведь не мог выиграть Большой национальный.
    Он посмотрел на Мейнарда. Понял. Кивнул.
    — Аллардек не мог допустить, чтобы вы были победителем где бы то ни было.
    «Вражда окончена, — думал я. — Наконец-то окончена». Давняя одержимость умерла вместе с Мейнардом. Он был мертв еще до того, как упал на пол.
    Так же, как Каскад и Котопакси, Абсайль и Коль... «Справедливый конец!» подумал я. Литси сказал, что обещал полицейским встретить их на стоянке, чтобы показать дорогу, и ушел.
    Уайкем долго смотрел на Кинли. Конь уже успокоился и стоял смирно. На Мейнарда Уайкем смотрел куда меньше времени.
    — Я рад, что убил его! — с вызовом сказал он.
    — Да, я знаю.
    — Смотри, выиграй Триумфальную барьерную!
    Я подумал о том, как тренировал этого коня, как учил его брать препятствия на Холмах, под надзором Уайкема, как мы вместе пробуждали великолепный природный дар и наделяли его опытом...
    — Я сделаю все, что смогу, — пообещал я.
    Уайкем улыбнулся.
    — Спасибо, Кит. Спасибо тебе за все.
    Литси привел полицейских. Их было двое. Они держались очень официально, все время что-то записывали, говорили о том, что надо вызвать медицинскую экспертизу и фотографов... Они спросили Уайкема о том, что произошло.
    — Я вышел... увидел чужого... он убил мою лошадь... — Голос у Уайкема дрожал. — Я с ним боролся... он сбил меня с ног... он хотел убить и эту лошадь тоже... Я встал...
    Он сделал паузу.
    — И что дальше, сэр? — спросил полисмен, довольно сочувственно.
    Уайкем стоял на торфяной подстилке денника, рядом с трупом незваного гостя и его смертельным оружием, угрожающе поблескивающим в свете лампы.
    Полицейские видели всего лишь худого старика с растрепанными седыми волосами, с темными старческими пятнами на морщинистом лбу, со следами запекшейся крови на щеке...
    Они не видели титана, который продолжал жить внутри этого дряхлого тела. Не увидят его ни судмедэкспертиза, ни адвокаты, ни репортеры...
    Уайкем посмотрел на Кинли — на свое будущее, на коня, который еще долго будет летать по Холмам с развевающимся хвостом, который будет брать препятствия, как бог, и достигнет вершин, достойных его высокого назначения... Уайкем посмотрел на полисменов.
    — Это вышло случайно, — сказал он.

notes

Примечания

1

2

3

Top.Mail.Ru