Скачать fb2
И чуден миг (Свежий ветер океана - 2)

И чуден миг (Свежий ветер океана - 2)


Федоровский Евгений И чуден миг (Свежий ветер океана - 2)

    ФЕДОРОВСКИЙ ЕВГЕНИЙ ПЕТРОВИЧ
    "И ЧУДЕН МИГ..."
    Свежий ветер океана - 2
    НА БЕЛОМ МОРЕ ШТОРМ
    "Приезжай. Идем. Русин". Телеграмма была составлена совершенно в духе Мишани. Ни слова лишнего.
    Идти к Соловецким островам мы решили еще зимой. В то время я был в командировке на целлюлозно-бумажном комбинате в Коряжме под Котласом. Проворный, невысокого роста, с лицом в белой ряби шрамов и шрамиков, с синими, как у истинных северян, ласковыми глазами, Миша работал на станции биохимической очистки. С увлечением влюбленного в свое дело специалиста он показывал мне аэротенки, воздуходувные агрегаты, сооружения по механической переработке осадка, призванные освободить промышленные стоки от щелочей, кислот, древесного сора, чтобы отходы целлюлозного производства не засоряли окружающие реки. Так мы очутились на берегу Вычегды.
    Среди вытащенных на зиму катеров и лодок стоял остов, похожий на китовый скелет. Это и была Мишанина мечта - катер. На нем он собирался идти к Соловецким островам.
    Мишаня вырос в Архангельске. И дед и отец его были рыбаками. Он тоже хотел стать мореходом, работал матросом на лихтере. Но однажды случилась беда хлестнул его лопнувший буксирный трос. И вышло так, что Мишаня попал не на море, а на целлюлозно-бумажный комбинат в Коряжму.
    Он бился над катером всю зиму. Негустые рубли получки шли на выдержанное дерево, многослойную фанеру, краску, прочные снасти, детали к двигателю. Только малую часть Мишаня оставлял на чай, сахар и хлеб.
    Однажды он неожиданно приехал в Москву. Ему понадобилось достать медные гвозди и болты, чтобы металл не разъедала морская вода.
    Я познакомил Мишаню со своим товарищем Левой Скрягиным, связанным с моряками и корабелами, и он помог достать болты и гвозди.
    И вот телеграмма. Получив отпуск и достроив катер, Мишаня переселился в него, как в свою квартиру, и ждал меня.
    Катер стоял, уткнув в берег свой изящный удлиненный нос, на котором белилами было выведено его имя - "Бурелом". Окрашен он был в скромный пепельный цвет с алыми ободками ватерлинии. По бортам и на короткой мачте стояли навигационные фонари. На крохотной палубе - ничего лишнего и громоздкого. Каюта вмещала четверых, но, поскольку нас было только двое, свободные места занимали бочка с соляркой, газовая печка с баллонами для приготовления пищи и обогрева, если сильно похолодает.
    Мы сделали несколько пробных ходок. Не в пример "Заморе" крутые борта хорошо держали волну, сорокасильный двигатель работал негромко, ритмично и ладно. Можно было отправляться в путь.
    Пройдя по Вычегде, мы попали в Северную Двину, а из нее, минуя Архангельск, вышли в Двинскую губу.
    Под холодным плоским небом лениво ворочались волны. На воду садились чайки и бойко делились новостями. Только одна, худая и грязная, летела за кормой, осыпая нас пронзительной птичьей бранью. "Бурелом" пенил мягкую, покойную зыбь. Мишаня прокалывал острым циркулем карту, рассчитывая курс. Я тихо двигал штурвал, удерживая на нуле стрелку аксиометра. Но когда мы повернули на запад, оставляя слева полосу берега Онежского полуострова, Мишаня вдруг заявил:
    - Шторм идет. Скоро начнет ломать.
    - Откуда ты взял?
    Мишаня показал на чаек:
    - Садятся на воду...
    - Может, вернемся?
    Мишаня почесал карандашом курчавую голову, пробежал по карте циркулем:
    - Далековато возвращаться, - и вдруг добавил решительно: - Суворова читал? Кто храбр, тот жив. Кто смел, тот цел. Держи мористее!
    Он знал, что у мелководного берега мы не сможем отстояться, поэтому задумал встретить шторм в море.
    Вечером в борт ударила первая сильная волна. Не успел "Бурелом" сбросить с себя воду, как еще более крупная волна навалилась на него. Заскрипели переборки.
    Синяя полоска берега скрылась за горизонтом, а с другой стороны закрывала небо черная со стальным отливом туча. На волнах заплясали барашки. Я развернул катер на ветер, врубив малый ход, с тем расчетом, чтобы после шторма сразу выйти напрямую к Соловецким островам.
    - Надо поесть, - заторопился Мишаня. Он держал тарелку в руках, тщетно пытаясь поддеть ложкой рыбину. Подливка плескалась на одежду и стол.
    И тут закачало, забило, затрясло, застонало, завертело, будто земной шар встал на дыбы. Смешалось море и небо. Перед сатанинским напором ветра и волн мы вдруг почувствовали себя крошечными букашками. Катерок показался слишком слабым и хрупким в железных челюстях взбесившегося моря. Оборвался шкертик, удерживающий язычок судового колокола. Он забил по бронзе, как в былые времена звенели пожарные колокола...
    Мишаня зябко дернул плечом:
    - Помнишь колокол Ллойда?
    - Ллойда?
    Мы вспомнили Леву Скрягина. В тот момент, когда Лева помогал доставать медные болты и гвозди, он работал над книгой о морских катастрофах. Сбором сведений о кораблекрушениях он занимался всю жизнь. Он знал о таких событиях, от описания которых леденела кровь. Эти события казались почти невероятными.
    В одной из глав книги Лева рассказал о страховой компании Ллойда. Ее называют еще "Адмиралтейством торгового флота". В центре страхового зала компании на специальной конторке лежит книга в черном кожаном переплете. Это книга потерь компании. В нее с 1774 года заносятся все зафрахтованные у Ллойда суда, которые погибли. Записи делаются по традиции гусиными перьями. У Ллойда есть даже должность мастера по заточке этих перьев.
    Помимо Черной книги в ходу и Красная книга. В нее тем же гусиным пером заносятся сведения о судах, пропавших без вести. Первую Красную книгу стали заполнять в 1873 году.
    Как и люди, корабли уходят из жизни разными путями. Естественная их смерть - разборка на металлолом. Но нередко корабли становятся жертвами роковых обстоятельств - морской стихии, войны, ошибок капитана и матросов, злого умысла. С тех пор как человек начал овладевать стихией моря, ему пришлось познать горечь кораблекрушений.
    Лева Скрягин подсчитал, сколько судов погибло за всю историю мореплавания. Ежегодные потери в прошлом веке составили около трех тысяч судов. Начиная с 1902 года и до наших дней погибало в год примерно 398 кораблей. Ну а если учесть, что люди занимаются мореплаванием уже более двух тысяч лет, то получится примерно миллион погибших кораблей. Миллион! Это значит, что на каждые сорок квадратных километров дна Мирового океана приходится одно затонувшее судно!
    Большинство этих судов погибло на скалах и подводных рифах близ берега. Некоторые нашли могилу на огромной глубине в океанских просторах. Но в мировой летописи кораблекрушений есть и краткие записи: "Такой-то корабль вышел из такого-то порта и в порт назначения не прибыл. Считается пропавшим без вести".
    Сведения об авариях и катастрофах поступают в штаб-квартиру десятками ежедневно. Служащие узнают о гибели "своих" судов из радиограмм, причем весьма быстро, примерно в течение часа с момента происшествия.
    А еще в страховом зале компании висит колокол - знаменитый колокол Ллойда. Удар его раздается довольно редко, не более пяти-шести раз в году. Колокол звонит только "по пропавшим без вести". Но бывают исключения. Один удар колокола раздается в зале перед объявлением о гибели какого-нибудь особого, очень большого судна или о катастрофе, унесшей много человеческих жизней, как это случилось 14 апреля 1912 года, когда погиб "Титаник".
    Звонил он и перед известием о жестокой судьбе французского грузового парохода "Монблан", взорвавшегося с грузом пикриновой кислоты, тринитротолуола, порохового хлопка и другой взрывчатки в канадском порту Галифакс. В результате этого взрыва был разрушен город, погибли тысячи людей. Большинство пиротехников сходится во мнении, что до появления атомной бомбы взрыв, происшедший 6 декабря 1917 года, был самым сильным из всех, какие когда-либо знало человечество.
    ...Колокол настолько извел нас своим звоном, что Мишаня в конце концов не выдержал. Он привязал к поясу веревку для страховки и выскочил на палубу. Вода сразу накрыла его с головой. Цепляясь за леера, он все же подобрался к колоколу и закрепил его язычок.
    Но скоро сорвалась с креплений бочка с соляркой, начала кататься по каюте, сшибая и круша все, что попадалось на пути. Искровенив руки, избив бока о переборки, мы едва изловили махину в два центнера весом, кое-как спеленали веревками.
    Всю ночь мы так и не сомкнули глаз. Мы выписывали галсы в взбесившемся море, с трудом делая на карте пометки нашего примерного местонахождения. Каждую минуту чудилось, что катер вот-вот треснет и пойдет ко дну. "Бурелом" стонал, кряхтел, валился набок, но цепко держался на гремучих волнах.
    Кто-кто, а уж Мишаня знал беломорские ветры. Обеденник, тот, к примеру, добрый ветер. Начнется с полудня и стихнет к вечеру. Полуночник успокаивался через сутки. Сейчас неистовствовал злой шелонник - настоящий разбойник на море.
    Шторм грохотал еще день и только ночью вроде стал стихать. Посиневший от бессонницы и напряжения Мишаня смог наконец отдохнуть.
    При слабом свете аккумуляторной лампочки, освещающей компас и приборы двигателя, я вел катер, стараясь не подходить близко к берегу, но и не удаляясь в море. От усталости резало глаза, болела голова, страшно хотелось спать. Я пил крепкую заварку, от нее, как от хины, горело во рту.
    Перед утром меня сменил Мишаня. Волна уже была мельче, но оставалась тугой и плотной, как боксерская груша. Каждый удар ее сопровождался скрежетом бортов и водопадным шумом переваливающегося через палубу моря. Мишаня хотел было выскочить из рубки, чтобы поточнее определиться, но волна загнала его обратно. Отжимая мокрую одежду, он проговорил:
    - Ложись спать. Скоро должно кончиться.
    Я залез на койку, стал привязываться шкертиком, чтобы меня не вытряхнуло из постели, но так и не успел затянуть узел - уже спал...
    Проснулся оттого, что не было качки. Тихо погромыхивал мотор на корме. Через иллюминаторы косо бил красноватый утренний свет.
    - Приехали! - радостно сообщил Мишаня.
    Я выскочил на палубу и онемел перед буйством рассвета. Море блестело, как рыбья чешуя, будто не было никакого шторма. На востоке приветно горело малиновое солнце. А из серовато-синей дали, как бы выныривая из покойной морской глади, вырастал розовый городок в зеленом окружении лесов.
    На малых оборотах наш катер входил в бухту Благополучия. То тут, то там проплывали мимо маленькие островки, заросшие кустарниками и мелким березняком, по-здешнему "луды". Из воды торчали камни, покрытые водорослями. В лоции сообщалось, что в прежние времена вход в залив обозначался деревянными крестами. Они укреплялись на каменистых насыпях и служили своеобразными буями для шкиперов. А впереди увеличивался в размерах, раздавался вширь и ввысь Соловецкий монастырь с маковками соборов и церквей, крепостными покатыми башнями и стенами, не пробиваемыми никаким огнем.
    Такой же восторг овладел мною, какой охватывал, наверно, в былые времена продрогших от стылой воды, позеленевших от работы и качки моряков. Прорвутся их корабли в бухту, в спокойную воду, подойдут к прибрежной, покрытой травой отмели, за которой стоят могучие стены, сложенные из каменных валунов, а за ними величавые соборы,- тут и неверующий перекрестится...
    К монастырским стенам примыкал поселок. Слева от причала виднелся песчаный взгорок с разлапистыми сосенками, а дальше начинались вековые леса, выстланные мхом и лишайниками.
    Или было еще рано, или попали мы в везучий день, когда еще не начался туристский набег, но на берегу никого не было. Все дышало покоем: и чистое небо, и ртутная тяжесть воды, и седые глыбы дикого камня, уложенного в стены и башни.
    Древний городок был как бы высвечен таким же золотым блеском прошлого, как Московский Кремль, церковь Покрова на Нерли, Великий Устюг, былинный Муром, сказочный Ростов Великий.
    Архимандрит Досифей, правивший монастырской братией в середине прошлого века, точно подметил состояние людей, которые впервые встречались лицом к лицу с этим удивительным созданием русского зодчества: "За десять верст Соловецкий монастырь начинает показываться плывущим к нему по Белому морю. Здесь представляет он множество колоссальных белых зданий, церковных и колоколенных остроконечных верхов, украшенных шпицами. Все сие, смежаясь вместе, образует в отдаленном взоре хотя не обширный, но довольно обзаведенный строением город. Приближаясь более к сему монастырю, при первом общем взгляде на его наружность, смешанно преемлет чувства приятного, странного и величественного"...
    ГОЛОСА ИЗ ПРОШЛОГО
    Константин Паустовский писал: "Непременное качество всех путешествий обогащать человека огромностью и разнообразием знаний - есть свойство, присущее счастью.
    Счастье дается только знающим. Чем больше знает человек, тем явственнее он видит поэзию земли там, где ее не найдет человек, обладающий скудными знаниями".
    Помня об этих словах, мы прочитали о Соловках множество редких книг. Мы знали Соловки и любили их еще задолго до первой встречи. И очарование овладело нами сразу, как только мы вступили на соловецкую землю.
    Мы без труда перенеслись в смутные времена четырехсотлетий давности. В царствование Василия Темного, в дни великого князя Бориса Тверского и великого князя Федора Рязанского при митрополите Фотии в Белозерском монастыре пребывал некий инок Савватий... Так гласит предание. Церковники-летописцы любили покрывать далекие времена тайной и наделять сверхъестественными силами своих пророков. Говоря современным языком, Савватий был человек беспокойный, неуживчивый и крайне любознательный. То ли оттого, что опостылела ему белозерская рутина, то ли овладело иноком желание побродить по свету, но ударился Савватий в бега.
    Ушел он сначала на реку Выгу.
    В то время, надо сказать, русские люди усиленно заселяли северное поморье. Новгородские ушкуйники, лихие вольные люди и боярские дружинники гнали на Север весельные лодки, конные подводы, сами бежали на лыжах, брали на нетронутых, новых землях пушнину, рыбу, соль. По проторенным ими дорогам тянулся на север обычный народ - земледельцы, ремесленники. Уходили сюда из боязни снова попасть под татарскую неволю, потому что свежи были в памяти времена кровавого монгольского ига. Люди оседали на новых землях, брались за плуг, топор, острогу, добывали себе пропитание на земле и в море. Рабы на своей родине, они и здесь оставались рабами, поскольку неволя шла впереди них. Расторопные новгородские бояре уже успели поделить меж собой поморские земли, присоединить их к своим владениям.
    В освоение Севера включились и монастыри. Кучками и поодиночке уходили из крупных монастырей черноризцы, основывали здесь "пустыни".
    Таким был и Савватий. Поплутав по селам на Выге, натолкнулся он на подобного себе Авву Германа. Подошли друг другу товарищи, решили вместе двинуться к Соловецким островам, где, по слухам, было много озер, а в них рыба, на склонах гор росли боры с грибами, ягодами, водилось много разного зверья.
    Юридически Соловки принадлежали богатому новгородскому боярину Василию Кокую, но фактически были "ничейными". Никто там не жил. Опасались люди забираться далеко от материка. Лишь иногда туда наведывались "проходящие ловцы, ловлю творяху и отходяху восвояси".
    На лодье добрались Савватий с Германом до Соловков. Темные ели, старые березы, замшелые валуны, раскиданные по зеленым холмам, встретили их. Они обследовали Соловецкий остров, озера, бухты и заливы, съездили на соседний Анзерский, потом на Муксаломские островки и остановили выбор на горе Секирной в двенадцати верстах от бухты Благополучия, что на Соловецком острове.
    Надо полагать, в первое время у них не оставалось времени для общения с богом. Они рубили лес, корчевали пни, строили жилье, добывая себе пропитание охотой, рыбной ловлей, земледелием.
    Уходило тепло и солнце, наступала полярная ночь. Интересно, о чем размышляли они под дикий свист северных метелей, глухого шума моря, при тусклом свете лампадки? Видимо, им в этих условиях ничтожными казались мирские заботы людей.
    Через шесть лет Савватий и Герман вернулись на материк. Надломившись, надорвавшись на тяжелой работе и постничестве, Савватий удалился в деревню Сорока и вскоре умер. Герману же посчастливилось найти другого сотоварища Зосиму и уговорить его отправиться на Соловки. Через некоторое время подались туда и монахи из других монастырей.
    Уже большой артелью срубили Преображенскую церковь, обнесли ее забором. Но место выбрали не там, где обосновывались Герман с Савватием, а прямо у бухты Благополучия, близ Святого озера, где "морские пловцы от обуревания покой и тишину имеют, близ озера, сладку (пресную) воду имущаго". Больше дети земли, чем неба, монахи жили как простые крестьяне, своими руками добывали хлеб насущный.
    Скоро из братии выделился Зосима. Он и стал главой монастыря. Новый игумен первым делом позаботился об укреплении религиозной славы Соловков. Из деревни Сороки он перенес на остров мощи преподобного Савватия, распустив слух об их чудодейственной силе. Потом уехал в Новгород, чтобы найти среди новгородских бояр покровителей и просить у архиепископа защиты от местных жителей, с которыми монахи начали конфликтовать.
    Действуя то посулами, то подарками, то лестью, энергичный Зосима с успехом выполнил обе задачи. Заинтересованные в укреплении своей власти в Поморье бояре делали в монастырь богатые вклады драгоценностями, зерном, роскошными церковными одеждами. Знаменитая посадница Марфа Борецкая, семья которой владела большей частью Карельского берега, подарила монастырю Кемскую волость и Сумской посад. Позднее она же с сыном Федором отдала соловецким монахам вкладную запись на свою вотчину на морском берегу. От архиепископа Ионы и новгородских бояр Зосима добился грамоты на владение островами и прибрежными водами.
    Так Соловецкий монастырь укрепился на Поморье и стал быстро набирать силу. Морские промыслы, соляные варницы, право беспошлинно торговать солью, богатые земли сделали его могущественным феодалом на Русском Севере.
    Несколько раз пожары уничтожали монастырь и деревянные жилые дома, однако проходило время, и он отстраивался вновь. В засушливом 1538 году монастырь выгорел до основания. Этот страшный пожар видел молодой еще боярин Федор Степанович Колычев, недавно постриженный в монахи и названный Филиппом. Когда огонь пожирал бревенчатые строения, Колычев поклялся сделать будущий монастырь каменным.
    Через десять лет бывший боярин сделался игуменом. Тогда он и начал воплощать свою мечту в жизнь. Со всех сторон призвал Филипп искусных строителей - каменщиков, плотников, живописцев. Они соорудили Успенскую церковь с трапезной, Преображенский собор, построили кирпичный завод и мельницы, провели дороги, осушили топи и болота, превратив их в обширные луга и пастбища, соединили внутренними каналами озера, открыли кожевенные мастерские. При монастыре же завели монахи большое молочное стадо. На Заяцком острове появилась каменная пристань, а по берегам моря и рек - новые солеварни, железоплавильные печи.
    Филипп, несомненно, был передовым для своего времени человеком и рачительным хозяином. Соловецкий летописец сообщает и о таких его нововведениях: "нарядил ветр мехами в мельнице веяти рожь", сделал сеялку с решетами, ею управлял один человек. При Колычеве умельцы механизировали подачу зерна в сушило, изобрели "квасопровод", по которому квас из большого чана стекал в погреб, где сам разливался по бочкам.
    Сытно стала жить монастырская братия. Тот же летописец с восторгом пишет, что при "Филиппе игумене прибыли: шти с маслом, да разные масляные приспехи, блины и пироги, и оладьи, и кружки рыбные, да и кисель, да и яишница; стали в монастырь возити огурцы и рыжики, прибыли олени, а до Филиппа игумена оленей на острову не было, и коровы...".
    Но жизнь Филиппа пришлась на время правления Ивана Грозного. Сначала царь жаловал монастырь колоколами, иконами, ризами, деньгами. На постройку соборной церкви Преображения Грозный послал тысячу рублей - сумма по тем временам огромная. Несколько раз царь вызывал Филиппа в Москву для совета. В 1566 году он сделал соловецкого игумена митрополитом всея Руси. Но Колычев, сам боярин по рождению и духу, начал открыто выступать против всесилия опричнины. Скоро он нажил себе врага - беспощадного Малюту Скуратова. В этой борьбе победил Малюта. Грозный сослал опального митрополита в Тверской монастырь, лишив его церковного сана. В Соловки же прибыла следственная комиссия из церковников и бояр. "Все они хотя и не имели причин враждовать на Святого (так летописец называл Филиппа), однако не устыдились, подобно всем временщикам и льстецам, ищущим не общественного блага, но токмо личных выгод, для коих они всегда готовы попрать веру и добродетель, лестью и посулами почестей склонили игумена Паисия и других соловецких старцев на составление ложных показаний; посему они тогда же взяты в Москву для мнимого обличения Святого Филиппа, а монастырская сумма и ризница по описи запечатана была впредь до разрешения".
    Через год Иван Грозный признал обвинения ложными. Он немилосердно расправился с клеветниками, хотел сам идти к Филиппу с покаянием, но опоздал. Опередив царя, Малюта тайно задушил Колычева.
    Деятельность Филиппа для Соловецкого монастыря не прошла даром. При нем монастырь стал крупнейшим поставщиком соли на Руси. Соловки отправляли ее в Холмогоры, Великий Устюг, Вологду. Имея большой флот, они успешно торговали с английскими, голландскими, немецкими купцами.
    Когда на морском горизонте появилась эскадра шведов, монастырь мужественно встретил захватчиков. Обеспокоенный за судьбу Русского Севера, Иван Грозный послал на Соловки пушки, огнестрельное оружие, порох, наказал создать особое стрелецкое войско и во главе его поставил московского воеводу.
    После смерти Грозного по указу Федора Иоанновича началось возведение из дикого камня стен и башен Соловецкого кремля. Днем и светлыми северными ночами сотни подвод подтаскивали глыбы дикого камня в триста - четыреста пудов весом. Под тяжелый скрип деревянных подвесов, под гудение цепей эти глыбы укладывались одна на другую, скреплялись известковым раствором, замешанным на яичном белке, дополнялись в швах кирпичной кладкой. Самые большие камни укладывались под основание, выше шли валуны поменьше. На верху стен, с внутренней стороны, устраивались деревянные крытые галереи, откуда через бойницы защитники могли обстреливать неприятеля.
    ...Мы с Мишаней долго ходили вдоль древних стен. Ветры и время оставили на камне свои отметины. Но было немало следов, полученных от неприятельского огня, от снарядов и пуль иноземцев - литовцев, шведов, англичан. Монастырь посылал деньги русским воеводам, которые сражались с войсками Лжедмитрия. В Соловецком монастыре схоронили сподвижника Минина и Пожарского Авраамия Палицына. Не стерлась надпись на его могиле: "В смутное время междуцарствия, когда России угрожало иноземное владычество, ты мужественно ополчился за свободу отечества и явил беспримерный подвиг... Незабвенна память твоя в сердцах благородных сынов отечества, тобою освобожденного с Мининым и Пожарским".
    В 1694 году Соловецкие острова посетил Петр I. Он пожаловал на монастырское строение 745 рублей 25 копеек. Царь уже тогда, в начале своего правления, внимательно присматривался к крепости. В планах будущей войны со шведами она могла стать надежным подспорьем тыла.
    В августе 1702 года Петр прибыл сюда с эскадрой кораблей и четырьмя тысячами солдат Преображенского и Семеновского полков. Он долго, как и в первый раз, осматривал укрепления, лазал на башни, проверял артиллерию, спускался в подвалы оружейных складов.
    Ночуя на корабле, Петр ежедневно съезжал на берег, знакомился с хозяйством, читал документы богатого монастырского архива, рассматривал старые военные карты. Им уже крепко владела мысль ударить по шведам со стороны Заонежья, откуда они никак не могли ожидать нападения.
    В Соловках Петр распорядился начать постройку еще одной церкви, в честь Андрея Первозванного - покровителя русского флота. Эта церковь стоит и поныне. Потом он отпустил корабли в Архангельск, а сам на двух яхтах - "Святой дух" и "Курьер" поплыл в юго-западном направлении и встал у большой поморской деревни Нюхча. Отсюда в глубокой тайне он начал строить "государеву дорогу".
    Ее вели согнанные из приморских сел крестьяне и солдаты. Шла она через леса, реки, холмы и болота. Просеки устилались гатями. По ним от Белого моря к Онежскому озеру волоком протащили корабли, спустили на воду. Суда прошли до Ладоги и нанесли удар по крепости Нотебург, позднее переименованной в Шлиссельбург. После падения крепости русские освободили от шведов весь бассейн Невы, и Петр обосновал на ней новую столицу России.
    Этот героический эпизод в истории долголетней войны во многом предопределил грядущие победы. После поражения в Северной войне шведы уже больше никогда не воевали.
    Стойко перенес Соловецкий монастырь и грозные события Крымской войны. В то время, когда англо-французские и турецкие войска штурмовали севастопольские бастионы, британские эскадры подвергли бомбардировке окраинные русские города Петропавловск-Камчатский, Архангельск и Соловецкий монастырь.
    Белой, солнечной ночью 6 июня 1854 года архимандрит Александр, несший дозор на дальней оконечности большого Соловецкого острова, увидел на горизонте дымы пароходов. Во весь опор он погнал лошадь к монастырю, влетел в ворота и закричал: "Идет вражья сила!"
    Помолившись, монахи сноровисто разобрали оружие и повалили на стены.
    Английские паровые фрегаты "Бриск" и "Миранда" подошли к монастырю на пушечный выстрел и стали сигналить флагами, пытаясь начать переговоры. В ответ русские артиллеристы послали трехфунтовое ядро. Тогда англичане начали бомбардировку монастыря. Тут вступила в бой батарея, скрытно поставленная русскими канонирами на морском берегу. Она нанесла повреждения одному фрегату. Тот сразу отошел мористее и остановился на ремонт.
    На другой день на остров прибыл парламентер с ультиматумом. Он требовал сдачи в плен всей военной команды и полного разоружения. Предложение, конечно, было отвергнуто. Тогда корабли открыли стрельбу. Палило семьдесят пушек.
    Более девяти часов град бомб и ядер сыпался на старые стены. Из-за дыма нельзя было рассмотреть даже ближайшие дома. Море и озеро кипели от взрывов. Пудовые и двухпудовые гранаты рвались у соборов. Но жертв и больших повреждений не было. Со стен и батареи на берегу храбрые артиллеристы метко били по вражеским кораблям.
    Так ничего и не добившись, фрегаты отошли к Заяцкому острову, разорили здесь поселок и покинули Белое море.
    Через год англичане снова подошли к Соловецким островам. На берегу, там, где сейчас в память об этих днях лежит "переговорный камень", английский офицер вел переговоры с монастырским настоятелем. Но они окончились безуспешно. Русский Север и его часовой - Соловецкий монастырь так и остались неприступными для захватчиков.
    ...Миша Русин был впечатлительным человеком. Он лазал по монастырю и молчал. О чем он думал? Что чувствовал? Может, ему в голову приходили те же мысли, что и мне? Мы разглядывали щербатую кирпичную кладку, бродили меж старых могил, по стершимся каменным плитам спускались в подвалы... "Отечество вырастает из своей истории", - вспоминались вдохновенные слова известного историка академика В. О. Ключевского. Мы, люди, тоже вырастаем из нее. Но мы можем забыть об этом, а история не забывает нас, тайными связями продолжая непрестранно воздействовать на сердце. Мы несем историю в себе, и она соединяет нас с бесконечной вереницей предков и их дел.
    Говорят, что камни молчат. Не верю! У камней такой же богатый язык, как у немых. В этом языке есть и оттенки чувств, и блеск мыслей.
    Ржавое кольцо, вмурованное в стену, уже сточилось от времени. Но чтобы его выломать, надо разобрать кладку. Какой цели служило оно в полутемной келье? Зачем понадобилось строителям вкладывать в цепкий известковый раствор длинный стержень кольца, да так, что никакой силе не вырвать его?
    И тут пришла догадка. Да ведь это кольцо держало цепь. А к цепи был прикован человек!
    Не только воином и хранителем древних икон и рукописей, проводником письменности и культуры был Соловецкий монастырь. Он был и страшной тюрьмой, не уступавшей Петропавловской крепости и Шлиссельбургу. В сырых и холодных каменных мешках с единственным зарешеченным окошком содержались самые опасные для царя и духовенства узники.
    По жестокости режима Соловки не имели себе равных. Тех, кто попадал сюда, можно было сразу вычеркивать из списков живых. Об узниках не знали родственники, никто не видел их слез, не слышал их стонов, жалоб, проклятий. Многих бросали в подвалы со скованными руками и ногами, с вырванными языком и ноздрями, иных еще приковывали цепью к стене. В тюрьме Соловков, кишащей крысами, мучились сотни людей. Они не видели солнца, теряли счет годам. Если арестанты других тюрем еще надеялись на прощение, на соловецких заключенных оно не распространялось. Сюда ссылали на бессрочную каторгу, и приговоры пестрели выражениями: "Послать до кончины живота его", "Быть ему в вечных трудах до смерти", "Быть навсегда в тягчайшие труды скованным" и т. д. Грамотных арестантов непременно лишали бумаг, перьев, книг.
    На главном дворе кремля у стены Петропавловского собора мы натолкнулись на могилу Петра Андреевича Толстого. Как попал сюда ближайший и деятельный сотрудник Петра I, сенатор и первый русский посол в Турции, президент Коммерц-коллегии и бессменный управляющий Тайной канцелярии, которая сама калечила людей и ссылала в те же Соловки, следователь по делу царевича Алексея, подписавший наследнику смертный приговор? Предчувствуя близкую кончину вдовы-императрицы Екатерины I, Толстой стал "вымышлять злые способы" лишить престола Петра Алексеевича, двенадцатилетнего сына царевича Алексея, и выбрать императора "по своей воле". Но всесильный Ментиков с князьями Долгорукими одержали верх в придворной сваре и посадили Петра II на престол. Толстой был лишен власти и богатств, сослан на Соловки. Здесь и пришла смерть.
    Вскоре соловецкая тюрьма приняла и одного из противников Толстого - князя Василия Лукича Долгорукого. Всесильный временщик Бирон, фаворит Анны Иоанновны, сначала заточил его в Соловецкий монастырь, а потом для большего спокойствия решил казнить. Долгорукого вызвали в Новгород и там отсекли ему голову.
    Здесь же, в Соловках, сидел последний кошевой Запорожской Сечи Петр Кальнишевский. Задумав навсегда покончить с запорожской вольницей, Екатерина II в 1775 году приказала уничтожить Сечь, а атамана по ложному доносу упрятала в Соловецкий монастырь. Шестнадцать лет провел кошевой в каменном мешке Белой ("Головленковой") башни, девять лет просидел в другой камере. Новый император Александр I даровал ему прощение. Кошевому исполнилось ровно сто десять лет. Он вышел на свободу совершенно слепым. Не надеясь больше увидеть родную Украину, Кальнишевский попросил оставить его в монастыре. Через два года он умер.
    В "острожной" тюрьме позднее томились декабристы, для которых была даже написана специальная инструкция, составленная зловещим палачом декабристов комендантом Петропавловской крепости генералом Сукиным. Сидели здесь народовольцы и другие революционеры. Лишь в 1903 году, просуществовав три с половиной столетия, соловецкая монастырская тюрьма была ликвидирована...
    ...Мы вышли из подвалов на свежий воздух. Здесь, в этом соловецком слепке былого, мало что изменилось с тех пор, как по двору ходили люди в малиновых кафтанах стрельцов, коричневых монашеских сермягах, черных домотканых ризах. Та же мебель в кельях и залах, тот же двор и кусты под окнами... Дух прошлого продолжал жить в этих стенах. Меж громадных плит у главных монастырских строений пробивалась трава, цвел клевер. Из леса доносился крепкий смолистый запах. Спокойно, глубоко и ровно дышало море. В нишах соборов шумно возились дикие голуби.
    Первого строителя Соловков звали Трифон. История не оставила ни его портрета, ни описания внешности. Но вот душу его мы, пожалуй, почувствовать смогли. Он творил в жестокое, темное время, но как он чувствовал природу лес, камни, цвет неба, шум моря!.. Трифон сказочно вписал свое буйное создание в дикий пейзаж Соловецких островов. Такое мог сделать только оптимист, который, несмотря ни на что, воспринимал жизнь как праздник.
    Как во всяком талантливом человеке, в нем жила склонность к размаху. Он смело вытянул крепостные стены вдоль берега, а с двух сторон на суше сжал оборонительные сооружения до предела. Почему? Зачем? Сухопутный враг, считал Трифон, опаснее для защитников, чем морской. Поэтому он и поставил башни близко друг к другу, на расстоянии ружейного выстрела.
    А еще, наверное, по-русски добр, душевно щедр был этот Трифон. Архитекторы средневековья старались делать крепости как можно более устрашающими. Материал для строительства они выбирали темный, могильный. Стрельчатые башни, узкие бойницы, голые, как череп, утесы покатых стен внушали страх и трепет. Даже сейчас возникает какое-то смутное беспокойство, когда смотришь на башню Гедимина в Нарве. А вот Соловецкая крепость тревоги не вызывает, особенно если видишь ее в теплый солнечный день.
    Последователи Трифона увенчивали гладкие плоскости церковных стен крутыми кровлями, килевидными кокошниками, что еще более подчеркивало устремленность сооружения ввысь, к небу.
    ...Уже вечерело, пора было устраивать ночлег. Мы пошли к пристани, где стоял наш "Бурелом". Молчаливый Мишаня еще раз оглянулся на Соловецкий кремль и вдруг проговорил:
    - Здесь русский дух, здесь Русью пахнет...
    На газовой плитке мы приготовили из суповых пакетиков еду, поужинали. В каюте было так же светло, как и днем. Мы занавесили иллюминаторы и легли спать, намереваясь пораньше встать и пойти в соловецкие леса пешком.
    ЗЕРКАЛЬНЫЙ БЛЕСК ОЗЕР
    Мрачная, пепельно-сизая берендеева чаща. Кинжальный свет солнца. Чернота теней. Густой мир красок, запахов, звуков окружал нас. Попискивали серые крошки-полевочки, им вторили синички, бойко верещали кедровки. Под ногами шуршали ящерицы. Высоко подбрасывая задние лапки, разбегались бурундуки. Каждый клочок пространства был заполнен жизнью. Неутомимо трудились муравьи, ползали какие-то совсем мелкие букашки и хлопотливо орудовали в прелой земле. Старые сосны с кряжистыми ветвями стояли в обнимку и прикрывали небо. Вершак-ветер трепал их макушки. Сосны досадливо шумели, поскрипывая закостенелыми суставами. Светленькие соседки-осины шикали на великанов, как будто успокаивали их. Только флегматичные ели безмолвствовали. Они росли в тени и не лезли вверх к свету и ветру. Ели были так густы, что походили на шалаши. Их семена уже созрели, но шишки не отваливались, как это бывает у сосны, а рассыпались, вытряхнув наземь смолистые семечки. Около пихты подрастал молодняк, будто нарочно посаженный в один ряд. Семена пихты развиваются не просто в земле, а на разлагающемся валежнике, когда-то упавшем и теперь сгнившем стволе. Вот и вытянулись молодые пихточки ровной линейкой. Умершее дерево дало им живительные соки.
    Мы молча шли по тайге, очарованные ее великолепием. Ярко-оранжевая морошка горела в мягких, пушистых мхах. Маслянисто поблескивала черника величиной с сибирскую ранетку. Алели брусника и клюква. Тут же росли плотные, породистые грибы, не тронутые червоточиной. Все это можно брать без труда, как это делали раньше монахи, у которых ломились подвалы от разных варений, солений и маринадов.
    К полудню мы наткнулись на речку. Ее пересекала дорога с каменным мостиком. Далеко на взгорке белела часовенка. Здесь поддувал ветер и не так сильно донимали комары. Сквозь густую поросль орешника проглядывало зеркальное озеро.
    Речка, как и мост с дорогой, была сотворена человеческими руками. Раньше на Соловецких островах рек не было. Приспосабливая для жизни дикие земли, монахи прокладывали каналы, соединяя многочисленные озера в единую систему. Мы продирались сквозь настоящую тайгу, натыкались на речки, которые еле различались в чаще, и не верилось, что их когда-то прокладывали человеческие руки. Вряд ли древние строители знали, что своим трудом они начинали великий экологический эксперимент на Руси, создавая в озерах постоянный ток воды, предотвращая зарастание и заболачивание. Вода, перемещаясь из озера в озеро, попадала в конечный резервуар - знаменитое Святое озеро у стен монастыря, которое, по словам того же Досифея, "содержит воду отменно чистую, на вкус легкую и здоровую".
    Энергию воды монахи использовали для работы мельницы, лесопилки, крупорушки, сукноваляльной машины и даже механизированной прачечной. Существовала и "судоходная" система каналов, которую строили "обетники", люди, которые давали обет проработать бесплатно на монастырь в течение какого-то времени. По этим каналам ходили груженые большие лодки. Они перевозили сено, лес, строительные материалы. А во время длинных соловецких зим по каналам проходил идеально ровный "зимник". Существовала даже "пароходная навигация": на лодье был установлен паровой двигатель с высокой трубой.
    Мы добрались до хутора Горки, где был ботанический сад. Его разбили 150 лет назад, и это чудо, сотворенное людьми, сохранялось из поколения в поколение. Здесь росли те же овощи и яблони, что и в черноземных областях России и на Украине.
    На лодочной станции, работающей круглосуточно, Мишаня взял лодку у такого же, как он сам, белокурого северянина, попробовал весла на крепость, вставил в уключины.
    - Весла на каналах берегите! - предупредил лодочник.
    Раньше по откосам канала были раскорчеваны пни. Сейчас леса поглотили откосы, вплотную подступили к воде. Не мудрено было весла и поломать.
    Мы поплыли. Лодка скользила по глади, тревожа отражение курчавой лесной стены. Радугой вспыхивали и гасли солнечные блики. Тишина расплывалась вокруг - глубокая, спокойная, безмятежная. Вспомнился Аксаков, удивительно точно описавший состояние спокойной и чуть грустной души: "Природа вступит в вечные права свои. Вместе с прохладным, благовонным, свободным, освежительным воздухом вдохнете вы в себя безмятежность мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе".
    Лес над каналами смыкался верхушками. Весла упирались то в один, то в другой берег. В темной воде можно было разглядеть хорошо пригнанные валуны по бокам и светлое песчаное дно. Озера чередовались с последовательностью станций метро. По берегам росли высокие травы, в седых мхах полно было грибов и ягод. На легкой воде лежали желтые и белые кувшинки. Они сопровождали нас почти до Красного озера с его неожиданно высокими берегами. За ними виднелась Секирная гора с белокаменной церковкой - соловецким маяком. По другую сторону Секирной горы блестело море.
    В той части моря, у поселка Реболда, трудились добытчики ламинарии, или, попросту, морской капусты, какая продается в рыбных магазинах. У Соловецких островов ее великое множество. В Японии ламинария - национальное блюдо. Там она так же незаменима, как у нас картошка. Кроме того, она обладает целебными свойствами. Не случайно у японцев бывает мало сердечно-сосудистых заболеваний.
    Работа добытчиков требует сноровки, опыта, недюжинной силы. В отлив от берега отгребают карбасы. Стоя на корме, широко расставив ноги, люди в оранжевых непромокаемых робах спускают в воду длинные шесты с перекладиной, шуруют ими в глубине, наматывают на них траву, дергают что есть силы, отрывая от дна.
    Вдали тралят морскую гладь "доры". По бокам у доры две металлические "кошки", похожие на огромных пауков. Время от времени люди сбрасывают "кошки", скребут ими по дну, по зарослям ламинарии, вытаскивают и вываливают в карбасы густо-коричневые вороха.
    На берегу разбиты "плантации" - несколько зарытых в землю столбов, между ними натянута колючая проволока. Сезонники перетаскивают сюда траву из карбасов, широкими ножами обрубают "корни", освобождают от гальки и разного морского сора, развешивают на проволоке трехметровые "листья", складывая их вдвое и втрое. Потом скрипучие листы, похожие на выстиранное белье в морозный день, складывают на большие деревянные щиты, прикрывают брезентом, чтобы не сдуло ветром. Мелкую ламинарию просто вилами разбрасывают по земле, ворошат, давая подсохнуть нижнему слою. Затем на механических или самодельных прессах делают тюки и готовят к отправке в Архангельский водорослевый комбинат.
    Этот комбинат возник еще в восемнадцатом году на месте маленького йодового завода. Это было первое предприятие, перерабатывающее беломорские водоросли. В 1938 году поставили новое оборудование, завод значительно расширили. Теперь комбинат выдает стране крайне необходимую продукцию - альгинат натрия, маннит и агар.
    Когда идет ламинария, получают альгинат, важный краситель тканей, компонент при обогащении руд, раствор, уменьшающий при бурении вязкость самых липких глин. Идет альгинат и в пищевую промышленность, где используется при выпечке хлеба и кондитерских изделий. В медицине его применяют как кровоостанавливающее средство.
    Маннит - это превосходное сырье для производства олифы и смол.
    Из кустистой водоросли анфельции бежевых, фиолетовых, темно-синих тонов, которую на берег выбрасывают осенние штормы, получают дефицитную продукцию агар. Это малайское слово означает "желе", "желатин". Малайцы первыми научились делать "желе" из морских водорослей. Пастилу, мармелад, мягкие конфеты, мороженое, консервированное молоко, сыры, мыло, целлофан невозможно приготовить без агара. Есть у этого вещества и другие достоинства. Он придает блеск тканям, глянец - бумаге, входит в состав антикоррозийных покрытий.
    Добыча недалеко от берегов примитивными приспособлениями - лишь начало. Наверно, придет день, когда изобретут подводные косилки и с морских пастбищ начнут собирать богатые урожаи. А пока... Пока под комариный звон, исколотыми о проволоку руками, под солнцем и светом, переполнившим здешний мир, добывается эта морская трава и в консервах, тканях, конфетах, аптечных коробочках идет к людям.
    На этом закончилось наше путешествие на Соловецкие острова. Оно было недолгим. Стала портиться погода, и Миша Русин заторопился домой, боясь опоздать на работу. Но был, как сказал поэт, "чуден миг". Этот миг - древние стены с крепостными башнями и царственными соборами, дремучие леса, полные векового достоинства, зеркальные озера среди яркого разнотравья под тихим северным небом - уже не забыть никогда.
Top.Mail.Ru