Скачать fb2
Стихи

Стихи


Евтушенко Евгений Стихи

    Евгений Александрович Евтушенко
    - Бабий Яр - Бывало, спит у ног собака... - Вагон - Всегда найдется женская рука... - Глубина - Дворец - Зависть - Злость - Идут белые снеги... - К добру ты или к худу... - Картинка детства - Киоск звукозаписи - Когда взошло твое лицо... - Когда убили Лорку - Лифтерше Маше под сорок... - Любимая, спи! - Люди ("Людей неинтересных в мире нет...") - Много слов говорил умудренных... - Молитва перед поэмой - Море - Мы перед чувствами немеем... - На велосипеде - Не надо - Не понимать друг друга страшно... - Не понимаю... - Не разглядывать в лупу... - Нежность - Неразделенная любовь - Ожидание - Окно выходит в белые деревья... - Парк - Паровозный гудок, журавлиные трубы... - Пахнет засолами... - Певица - По ягоды - Пора вставать... - При каждом деле есть случайный мальчик... - Пролог (Я разный...) - Проснуться было, как присниться... - Свадьбы - Со мною вот что происходит... - Спутница - Среди любовью слывшего... - Третий снег - Ты большая в любви... - Ты спрашивала шепотом... - Фронтовик - Я груши грыз... - Я кошелек... - Я сибирской породы... - Я у рудничной чайной... - Я шатаюсь в толкучке столичной...
    КАРТИНКА ДЕТСТВА Работая локтями, мы бежали,кого-то люди били на базаре. Как можно было это просмотреть! Спеша на гвалт, мы прибавляли ходу, зачерпывая валенками воду и сопли забывали утереть.
    И замерли. В сердчишках что-то сжалось, когда мы увидали, как сужалось кольцо тулупов, дох и капелюх, как он стоял у овощного ряда, вобравши в плечи голову от града тычков, пинков, плевков и оплеух.
    Вдруг справа кто-то в санки дал с оттяжкой. Вдруг слева залепили в лоб ледяшкой. Кровь появилась. И пошло всерьез. Все вздыбились. Все скопом завизжали, обрушившись дрекольем и вожжами, железными штырями от колес.
    Зря он хрипел им: "Братцы, что вы, братцы..." толпа сполна хотела рассчитаться, толпа глухою стала, разъярясь. Толпа на тех, кто плохо бил, роптала, и нечто, с телом схожее, топтала в снегу весеннем, превращенном в грязь.
    Со вкусом били. С выдумкою. Сочно. Я видел, как сноровисто и точно лежачему под самый-самый дых, извожены в грязи, в навозной жиже, всё добавляли чьи-то сапожищи, с засаленными ушками на них.
    Их обладатель - парень с честной мордой и честностью своею страшно гордый все бил да приговаривал: "Шалишь!..." Бил с правотой уверенной, весомой, и, взмокший, раскрасневшийся, веселый, он крикнул мне: "Добавь и ты, малыш!"
    Не помню, сколько их, галдевших, било. Быть может, сто, быть может, больше было, но я, мальчишка, плакал от стыда. И если сотня, воя оголтело, кого-то бьет,- пусть даже и за дело! сто первым я не буду никогда! Евгений Евтушенко. Идут белые снеги. Москва, "Художественная Литература", 1969.
    * * * Идут белые снеги, как по нитке скользя... Жить и жить бы на свете, но, наверно, нельзя.
    Чьи-то души бесследно, растворяясь вдали, словно белые снеги, идут в небо с земли.
    Идут белые снеги... И я тоже уйду. Не печалюсь о смерти и бессмертья не жду.
    я не верую в чудо, я не снег, не звезда, и я больше не буду никогда, никогда.
    И я думаю, грешный, ну, а кем же я был, что я в жизни поспешной больше жизни любил?
    А любил я Россию всею кровью, хребтом ее реки в разливе и когда подо льдом,
    дух ее пятистенок, дух ее сосняков, ее Пушкина, Стеньку и ее стариков.
    Если было несладко, я не шибко тужил. Пусть я прожил нескладно, для России я жил.
    И надеждою маюсь, (полный тайных тревог) что хоть малую малость я России помог.
    Пусть она позабудет, про меня без труда, только пусть она будет, навсегда, навсегда.
    Идут белые снеги, как во все времена, как при Пушкине, Стеньке и как после меня,
    Идут снеги большие, аж до боли светлы, и мои, и чужие заметая следы.
    Быть бессмертным не в силе, но надежда моя: если будет Россия, значит, буду и я. 1965 Евгений Евтушенко. Идут белые снеги. Москва, "Художественная Литература", 1969.
    * * * Я шатаюсь в толкучке столичной над веселой апрельской водой, возмутительно нелогичный, непростительно молодой.
    Занимаю трамваи с бою, увлеченно кому-то лгу, и бегу я сам за собою, и догнать себя не могу.
    Удивляюсь баржам бокастым, самолетам, стихам своим... Наделили меня богатством, Не сказали, что делать с ним. 19 1000 54 Евгений Евтушенко. Идут белые снеги. Москва, "Художественная Литература", 1969.
    КОГДА УБИЛИ ЛОРКУ Когда убили Лорку,а ведь его убили!жандарм дразнил молодку, красуясь на кобыле.
    Когда убили Лорку,а ведь его убили!сограждане ни ложку, ни миску не забыли.
    Поубиваясь малость, Кармен в наряде модном с живыми обнималась ведь спать не ляжешь с мертвым.
    Знакомая гадалка слонялась по халупам. Ей Лорку было жалко, но не гадают трупам.
    Жизнь оставалась жизнью и запивохи рожа, и свиньи в желтой жиже, и за корсажем роза.
    Остались юность, старость, и нищие, и лорды. На свете все осталось лишь не осталось Лорки.
    И только в пыльной лавке стояли, словно роты, не веря смерти Лорки игрушки-донкихоты.
    Пусть царят невежды и лживые гадалки, а ты живи надеждой, игрушечный гидальго!
    Средь сувенирной швали они, вздымая горько смешные крошки-шпаги, кричали: "Где ты, Лорка?
    Тебя ни вяз, ни ива не скинули со счетов. Ведь ты бессмертен,- ибо из нас, из донкихотов!"
    И пели травы ломко, и журавли трубили, что не убили Лорку, когда его убили. Евгений Евтушенко. Идут белые снеги. Москва, "Художественная Литература", 1969.
    * * * Я сибирской породы. Ел я хлеб с черемшой и мальчишкой паромы тянул, как большой. Раздавалась команда. Шел паром по Оке. От стального каната были руки в огне. Мускулистый, лобастый, я заклепки клепал, и глубокой лопатой, как велели, копал. На меня не кричали, не плели ерунду, а топор мне вручали, приучали к труду. А уж если и били за плохие дрова потому, что любили и желали добра. До десятого пота гнулся я под кулем. Я косою работал, колуном и кайлой. Не боюсь я обиды, не боюсь я тоски. Мои руки обиты и сильны, как тиски. Все на свете я смею. Усмехаюсь врагу, потому что умею, потому что могу. Вечер лирики. Москва, "Искусство", 1965.
    * * * Паровозный гудок, журавлиные трубы, и зубов холодок сквозь раскрытые губы.
    До свиданья, прости, отпусти, не неволь же! Разойдутся пути и не встретятся больше.
    По дорогам весны поезда будут мчаться, и не руки, а сны будут ночью встречаться.
    Опустевший вокзал над сумятицей судеб... Тот, кто горя не знал, о любви пусть не судит. 1951 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Л. Мартынову
    Окно выходит в белые деревья. Профессор долго смотрит на деревья. Он очень долго смотрит на деревья и очень долго мел крошит в руке. Ведь это просто правила деленья! А он забыл их правила деленья! Забыл подумать правила деленья! Ошибка! Да!
    Ошибка на доске! Мы все сидим сегодня по-другому, и слушаем и смотрим по-другому, да и нельзя сейчас не по-другому, и нам подсказка в этом не нужна. Ушла жена профессора из дому. Не знаем мы, куда ушла из дому, не знаем, отчего ушла из дому, а знаем только, что ушла она. В костюме и немодном и неновом,как и всегда, немодном и неновом,да, как всегда, немодном и неновом,спускается профессор в гардероб. Он долго по карманам ищет номер: "Ну что такое? Где же этот номер? А может быть, не брал у вас я номер? Куда он делся? Трет рукою лоб.Ах, вот он!.. Что ж, как видно, я старею, Не спорьте, тетя Маша, я старею. И что уж тут поделаешь старею..." Мы слышим дверь внизу скрипит за ним. Окно выходит в белые деревья, в большие и красивые деревья, но мы сейчас глядим не на деревья, мы молча на профессора глядим. Уходит он, сутулый, неумелый, под снегом,
    мягко падающим в тишь. Уже и сам он, как деревья, белый, да, как деревья, совершенно белый, еще немного и настолько белый, что среди них его не разглядишь. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    НЕРАЗДЕЛЕННАЯ ЛЮБОВЬ И. Кваше
    Любовь неразделенная страшна, но тем, кому весь мир лишь биржа, драка, любовь неразделенная смешна, как профиль Сирано де Бержерака. Один мой деловитый соплеменник сказал жене в театре "Современник": "Ну что ты в Сирано своем нашла? Вот дурень! Я, к примеру, никогда бы так не страдал из-за какой-то бабы... Другую бы нашел - и все дела". В затравленных глазах его жены забито проглянуло что-то вдовье. Из мужа перло - аж трещали швы!смертельное духовное здоровье. О, сколько их, таких здоровяков, страдающих отсутствием страданий. Для них есть бабы: нет прекрасной дамы. А разве сам я в чем-то не таков? Зевая, мы играем, как в картишки, в засаленные, стертые страстишки, боясь трагедий, истинных страстей. Наверное, мы с вами просто трусы, когда мы подгоняем наши вкусы под то, что подоступней, попростей. Не раз шептал мне внутренний подонок из грязных подсознательных потемок: "Э, братец, эта - сложный матерьял..."и я трусливо ускользал в несложность и, может быть, великую возможность любви неразделенной потерял. Мужчина, разыгравший все умно, расчетом на взаимность обесчещен. О, рыцарство печальных Сирано, ты из мужчин переместилось в женщин. В любви вы либо рыцарь, либо вы не любите. Закон есть непреклонный: в ком дара нет любви неразделенной, в том нету дара божьего любви. Дай бог познать страданий благодать, и трепет безответный, но прекрасный, и сладость безнадежного ожидать, и счастье глупой верности несчастной. И, тянущийся тайно к мятежу против своей души оледененной, в полулюбви запутавшись, брожу с тоскою о любви неразделенной. Русская советская поэзия 50-70х годов. Хрестоматия. Составитель И.И.Розанов. Минск, "Вышэйшая школа", 1982.
    КИОСК ЗВУКОЗАПИСИ Памяти В. Высоцкого
    Бок о бок с шашлычной,
    шипящей так сочно, киоск звукозаписи
    около Сочи. И голос знакомый
    с хрипинкой несется, и наглая надпись:
    "В продаже - Высоцкий". Володя,
    ах, как тебя вдруг полюбили Со стереомагами
    автомобили! Толкнут
    прошашлыченным пальцем кассету, И пой,
    даже если тебя уже нету. Торгаш тебя ставит
    в игрушечке-"Ладе" Со шлюхой,
    измазанной в шоколаде, и цедит,
    чтоб не задремать за рулем: "А ну-ка Высоцкого мы крутанем!" Володя,
    как страшно
    меж адом и раем крутиться для тех,
    кого мы презираем! Но, к нашему счастью,
    магнитофоны Не выкрадут
    наши предсмертные стоны. Ты пел для студентов Москвы
    и Нью-Йорка, Для части планеты,
    чье имя - "галерка". И ты к приискателям
    на вертолете Спускался и пел у костров на болоте. Ты был полу-Гамлет и полу-Челкаш. Тебя торгаши не отнимут.
    Ты наш... Тебя хоронили, как будто ты гений. Кто - гений эпохи. Кто - гений мгновений. Ты - бедный наш гений семидесятых И бедными гениями небогатых. Для нас Окуджава
    был Чехов с гитарой. Ты - Зощенко песни
    с есенинкой ярой, И в песнях твоих,
    раздирающих душу, Есть что-то
    от сиплого хрипа Хлопуши! ...Киоск звукозаписи
    около пляжа. Жизнь кончилась.
    И началась распродажа. Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ЛЮБИМАЯ, СПИ! Соленые брызги блестят на заборе. Калитка уже на запоре.
    И море, дымясь, и вздымаясь, и дамбы долбя, соленое солнце всосало в себя. Любимая, спи...
    Мою душу не мучай, Уже засыпают и горы, и степь, И пес наш хромучий,
    лохмато-дремучий, Ложится 1000 и лижет соленую цепь. И море - всем топотом,
    и ветви - всем ропотом, И всем своим опытом
    пес на цепи, а я тебе - шёпотом,
    потом - полушёпотом, Потом - уже молча:
    "Любимая, спи..." Любимая, спи...
    Позабудь, что мы в ссоре. Представь:
    просыпаемся.
    Свежесть во всем. Мы в сене.
    Мы сони.
    И дышит мацони откуда-то снизу,
    из погреба,
    в сон. О, как мне заставить
    все это представить тебя, недоверу?
    Любимая, спи... Во сне улыбайся.
    (все слезы отставить!), цветы собирай
    и гадай, где поставить, и множество платьев красивых купи. Бормочется?
    Видно, устала ворочаться? Ты в сон завернись
    и окутайся им. Во сне можно делать все то,
    что захочется, все то,
    что бормочется,
    если не спим. Не спать безрассудно,
    и даже подсудно,ведь все,
    что подспудно,
    кричит в глубине. Глазам твоим трудно.
    В них так многолюдно. Под веками легче им будет во сне. Любимая, спи...
    Что причина бессоницы? Ревущее море?
    Деревьев мольба? Дурные предчувствия?
    Чья-то бессовестность? А может, не чья-то,
    а просто моя? Любимая, спи...
    Ничего не попишешь, но знай,
    что невинен я в этой вине. Прости меня - слышишь?
    люби меня - слышишь?хотя бы во сне,
    хотя бы во сне! Любимая, спи...
    Мы - на шаре земном, свирепо летящем,
    грозящем взорваться,и надо обняться,
    чтоб вниз не сорваться, а если сорваться
    сорваться вдвоем. Любимая, спи...
    Ты обид не копи. Пусть соники тихо в глаза заселяются, Так тяжко на шаре земном засыпается, и все-таки
    слышишь, любимая?
    спи... И море - всем топотом,
    и ветви - всем ропотом, И всем своим опытом
    пес на цепи, а я тебе - шёпотом,
    потом - полушёпотом, Потом - уже молча:
    "Любимая, спи..." 1964 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Б. Ахмадулиной
    Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в мелкой суете разнообразные не те. И он
    не с теми ходит где-то и тоже понимает это, и наш раздор необъясним, и оба мучимся мы с ним. Со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит, мне руки на плечи кладёт и у другой меня крадёт. А той
    скажите, бога ради, кому на плечи руки класть? Та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть. Не сразу этим же ответит, а будет жить с собой в борьбе и неосознанно наметит кого-то дальнего себе. О, сколько
    нервных
    и недужных, ненужных связей,
    дружб ненужных! Куда от этого я денусь?! О, кто-нибудь,
    приди,
    нарушь чужих людей соединённость и разобщённость
    близких душ! 1957 Русская и советская поэзия для студентов-иностранцев. А.К.Демидова, И.А. Рудакова. Москва, изд-во "Высшая школа", 1969.
    * * * Среди любовью слывшего сплетенья рук и бед ты от меня не слышала, любима или нет. Не спрашивай об истине. Пусть буду я в долгу я не могу быть искренним, и лгать я не могу. Но не гляди тоскующе и верь своей звезде хорошую такую же я не встречал нигде. Всё так,
    но силы мало ведь, чтоб жить,
    взахлёб любя, ну, а тебя обманывать обманывать себя; и заменять в наивности вовек не научусь я чувства без взаимности взаимность 1000 ю без чувств... Хочу я память вытеснить и думать о своём, но всё же тянет видеться и быть с тобой вдвоём. Когда всё это кончится?! Я мучаюсь опять и брать любовь не хочется, и страшно потерять. Русская и советская поэзия для студентов-иностранцев. А.К.Демидова, И.А. Рудакова. Москва, изд-во "Высшая школа", 1969.
    НЕ НАДО Не надо...
    Всё призрачно
    и тёмных окон матовость, и алый снег за стоп-сигналами машин. Не надо...
    Всё призрачно,
    как сквер туманный мартовский, где нет ни женщин, ни мужчин
    лишь тени женщин и мужчин. Не надо...
    Стою у дерева,
    молчу и не обманываю, гляжу, как сдвоенные светят фонари, и тихо трогаю рукой,
    но не обламываю сосульку тоненькую с веточкой внутри. Не надо...
    Пусть в бултыхающемся заспанном трамваишке с Москвой,
    качающейся мертвенно в окне, ты, подперев щеку рукою в детской варежке, со злостью женской вспоминаешь обо мне. Не надо...
    Ты станешь женщиной,
    усталой, умной женщиной, по слову доброму и ласке голодна, и будет март,
    и будет мальчик, что-то шепчущий, и будет горестно кружиться голова. Не надо...
    Пусть это стоит, как и мне, недёшево, с ним не ходи вдвоём по мартовскому льду, ему на плечи свои руки ненадёжные ты не клади,
    как я сегодня не кладу. Не надо...
    Не верь, как я не верю,
    призрачному городу, не то,
    очнувшись, ужаснёшся пустырю. Скажи: "Не надо!",
    опустивши низко голову, как я тебе сейчас
    "Не надо..."
    говорю. Русская и советская поэзия для студентов-иностранцев. А.К.Демидова, И.А. Рудакова. Москва, изд-во "Высшая школа", 1969.
    * * * Проснуться было, как присниться, присниться самому себе под вспыхивающие зарницы в поскрипывающей избе.
    Припомнить - время за грибами, тебя поднять, растереби, твои глаза открыть губами и вновь увидеть в них себя.
    Для объяснений слов подсобных совсем не надо было нам, когда делили мы подсолнух, его ломая пополам.
    И сложных не было вопросов, когда вбегали внутрь зари в праматерь - воду, где у плесов щекочут ноги пескари.
    А страх чего-то безотчетно нас леденил по временам. Уже вокруг ходило что-то, уже примеривалось к нам.
    Но как ресницами - в ресницы, и с наготою - нагота, себе самим опять присниться и не проснуться никогда? Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Ты большая в любви.
    Ты смелая. Я - робею на каждом шагу. Я плохого тебе не сделаю, а хорошее вряд ли смогу. Все мне кажется,
    будто бы по лесу без тропинки ведешь меня ты. Мы в дремучих цветах до пояса. Не пойму я
    что за цветы. Не годятся все прежние навыки. Я не знаю,
    что делать и как. Ты устала.
    Ты просишься на руки. Ты уже у меня на руках. "Видишь,
    небо какое синее? Слышишь,
    птицы какие в лесу? Ну так что же ты?
    Ну?
    Неси меня! А куда я тебя понесу?.. 1953 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Всегда найдется женская рука, чтобы она, прохладна и легка, жалея и немножечко любя, как брата, успокоила тебя.
    Всегда найдется женское плечо, чтобы в него дышал ты горячо, припав к нему беспутной головой, ему доверив сон мятежный свой.
    Всегда найдутся женские глаза, чтобы они, всю боль твою глуша, а если и не всю, то часть ее, увидели страдание твое.
    Но есть такая женская рука, которая особенно сладка, когда она измученного лба касается, 1000 как вечность и судьба.
    Но есть такое женское плечо, которое неведомо за что не на ночь, а навек тебе дано, и это понял ты давным-давно.
    Но есть такие женские глаза, которые глядят всегда грустя, и это до последних твоих дней глаза любви и совести твоей.
    А ты живешь себе же вопреки, и мало тебе только той руки, того плеча и тех печальных глаз... Ты предавал их в жизни столько раз!
    И вот оно - возмездье - настает. "Предатель!"- дождь тебя наотмашь бьет. "Предатель!"- ветки хлещут по лицу. "Предатель!"- эхо слышится в лесу.
    Ты мечешься, ты мучишься, грустишь. Ты сам себе все это не простишь. И только та прозрачная рука простит, хотя обида и тяжка,
    и только то усталое плечо простит сейчас, да и простит еще, и только те печальные глаза простят все то, чего прощать нельзя... 1961 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    БАБИЙ ЯР Над Бабьим Яром памятников нет. Крутой обрыв, как грубое надгробье. Мне страшно.
    Мне сегодня столько лет, как самому еврейскому народу.
    Мне кажется сейчас
    я иудей. Вот я бреду по древнему Египту. А вот я, на кресте распятый, гибну, и до сих пор на мне - следы гвоздей. Мне кажется, что Дрейфус
    это я. Мещанство
    мой доносчик и судья. Я за решеткой.
    Я попал в кольцо. Затравленный,
    оплеванный,
    оболганный. И дамочки с брюссельскими оборками, визжа, зонтами тычут мне в лицо. Мне кажется
    я мальчик в Белостоке. Кровь льется, растекаясь по полам. Бесчинствуют вожди трактирной стойки и пахнут водкой с луком пополам. Я, сапогом отброшенный, бессилен. Напрасно я погромщиков молю. Под гогот:
    "Бей жидов, спасай Россию!"насилует лабазник мать мою. О, русский мой народ!
    Я знаю
    ты По сущности интернационален. Но часто те, чьи руки нечисты, твоим чистейшим именем бряцали. Я знаю доброту твоей земли. Как подло,
    что, и жилочкой не дрогнув, антисемиты пышно нарекли себя "Союзом русского народа"! Мне кажется
    я - это Анна Франк, прозрачная,
    как веточка в апреле. И я люблю.
    И мне не надо фраз. Мне надо,
    чтоб друг в друга мы смотрели. Как мало можно видеть,
    обонять! Нельзя нам листьев
    и нельзя нам неба. Но можно очень много
    это нежно друг друга в темной комнате обнять. Сюда идут?
    Не бойся - это гулы самой весны
    она сюда идет. Иди ко мне.
    Дай мне скорее губы. Ломают дверь?
    Нет - это ледоход... Над Бабьим Яром шелест диких трав. Деревья смотрят грозно,
    по-судейски. Все молча здесь кричит,
    и, шапку сняв, я чувствую,
    как медленно седею. И сам я,
    как сплошной беззвучный крик, над тысячами тысяч погребенных. Я
    каждый здесь расстрелянный старик. Я
    каждый здесь расстрелянный ребенок. Ничто во мне
    про это не забудет! "Интернационал"
    пусть прогремит, когда навеки похоронен будет последний на земле антисемит. Еврейской крови нет в крови моей. Но ненавистен злобой заскорузлой я всем антисемитам,
    как еврей, и потому
    я настоящий русский! 1961 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Когда взошло твое лицо над жизнью скомканной моею, вначале понял я лишь то, как скудно все, что я имею.
    Но рощи, реки и моря оно особо осветило и в краски мира посвятило непосвященного меня.
    Я так боюсь, я так боюсь конца нежданного восхода, конца открытий, слез, восторга, но с этим страхом не борюсь.
    Я помню - этот страх и есть любовь. Его лелею, хотя лелеять не умею, своей любви небрежны 1000 й страж.
    Я страхом этим взят в кольцо. Мгновенья эти - знаю - кратки, и для меня исчезнут краски, когда зайдет твое лицо... 1960 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.
    * * * Мы перед чувствами немеем, мы их привыкли умерять, и жить еще мы не умеем и не умеем умирать.
    Но, избегая вырождений, нельзя с мерзавцами дружить, как будто входим в дом враждебный, где выстрел надо совершить.
    Так что ж, стрелять по цели - или чтоб чаю нам преподнесли, чтоб мы заряд не разрядили, а наследили и ушли?
    И там найти, глотая воздух, для оправдания пример и, оглянувшись, бросить в воду невыстреливший револьвер. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    МОЛИТВА ПЕРЕД ПОЭМОЙ Поэт в России - больше, чем поэт. В ней суждено поэтами рождаться лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства, кому уюта нет, покоя нет.
    Поэт в ней - образ века своего и будущего призрачный прообраз. Поэт подводит, не впадая в робость, итог всему, что было до него.
    Сумею ли? Культуры не хватает... Нахватанность пророчеств не сулит... Но дух России надо мной витает и дерзновенно пробовать велит.
    И, на колени тихо становясь, готовый и для смерти, и победы, прошу смиренно помощи у вас, великие российские поэты...
    Дай, Пушкин, мне свою певучесть, свою раскованную речь, свою пленительную участь как бы шаля, глаголом жечь.
    Дай, Лермонтов, свой желчный взгляд, своей презрительности яд и келью замкнутой души, где дышит, скрытая в тиши, недоброты твоей сестра лампада тайного добра.
    Дай, Некрасов, уняв мою резвость, боль иссеченной музы твоей у парадных подъездов и рельсов и в просторах лесов и полей. Дай твоей неизящности силу. Дай мне подвиг мучительный твой, чтоб идти, волоча всю Россию, как бурлаки идут бечевой.
    О, дай мне, Блок, туманность вещую и два кренящихся крыла, чтобы, тая загадку вечную, сквозь тело музыка текла.
    Дай, Пастернак, смещенье дней, смущенье веток, сращенье запахов, теней с мученьем века, чтоб слово, садом бормоча, цвело и зрело, чтобы вовек твоя свеча во мне горела.
    Есенин, дай на счастье нежность мне к березкам и лугам, к зверью и людям и ко всему другому на земле, что мы с тобой так беззащитно любим.
    Дай, Маяковский, мне
    глыбастость,
    буйство,
    бас, непримиримость грозную к подонкам, чтоб смог и я,
    сквозь время прорубясь, сказать о нем
    товарищам-потомкам... 1964 Русская советская поэзия. Под ред. Л.П.Кременцова. Ленинград: Просвещение, 1988.
    * * * Ты спрашивала шепотом: "А что потом?
    А что потом?" Постель была расстелена, и ты была растеряна... Но вот идешь по городу, несешь красиво голову, надменность рыжей челочки, и каблучки-иголочки. В твоих глазах
    насмешливость, и в них приказ
    не смешивать тебя
    с той самой,
    бывшею, любимой
    и любившею. Но это
    дело зряшное. Ты для меня
    вчерашняя, с беспомощно забывшейся той челочкою сбившейся. И как себя поставишь ты, и как считать заставишь ты, что там другая женщина со мной лежала шепчуще и спрашивала шепотом: "А что потом?
    А что потом?" 1957-1975 Евгений Евтушенко. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.
    * * * Много слов говорил умудренных, много гладил тебя по плечу, а ты плакала, словно ребенок, что тебя полюбить не хочу.
    И рванулась ты к ливню и к ветру, как остаться тебя ни просил. Черный зонт то тянул тебя кверху, то, захлопавши, вбок относил.
    И как будто оно опустело, погруженное в забытье, это дет 1000 ское тонкое тело, это хрупкое тело твое.
    И кричали вокруг водостоки, словно криком кричал белый свет: "Мы жестоки, жестоки, жестоки, и за это пощады нам нет".
    Все жестоко - и крыши, и стены, и над городом неспроста телевизорные антенны, как распятия без Христа... Август 1957 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ДВОРЕЦ Сказки, знаю нас - напрасно вы не молвитесь! Ведь недаром сон я помню до сих пор: я сижу у синя моря, добрый молодец. Я кручинюсь. Я оперся о топор.
    Призывал меня вчера к себе царь-батюшка и такие мне говаривал слова: "На тебе, гляжу, заплатанное платьишко, да и лапти твои держатся едва.
    Гей, возьмите, мои слуги, добра молодца, отведите его к синю морю вы. А не сделает к утру - пускай помолится. Не сносить ему шалавой головы!
    Вы ведите его к морю, да не цацкайтесь!" Благодарно я склонился до земли. Подхватили меня крепко слуги царские и сюда, на эту кручу, привели.
    Был не очень-то настроен веселиться я, как избавиться, не знал я, от беды. Вдруг я вижу что Премудрой Василисою появляешься ты прямо из воды!
    На меня ты, подбодряя словно, глянула и, пройдя по морю синему пешком, трижды топнула решительно сафьяновым, шитым золотом заморским сапожком.
    Там, где бровью указала чернодужною, затвердели волны глыбами земли. Где на землю кику бросила жемчужную, там палаты камня белого взошли.
    И смотрел, застыв на круче, удивленно я, как, улыбкой создавая острова, доставала ты, шутя, сады зеленые то из лева, то из права рукава.
    Птиц пустила в небеса, мосты расставила. "Будь спокоен!- мне сказала.- Можешь спать". И скользнула легкой тенью, и растаяла, и оставила до случая опять.
    А наутро просыпаюсь я от гомона. Вижу я - стоит народ, разинув рот. Вижу - движется ко мне толпа огромная, окружает и к царю меня ведет.
    Царь дарит меня и милостью и ласкою (правда, милость государя до поры), но пока хожу, одет в наряды фряжские, и уже поют мне славу гусляры.
    И не знают люди, чудом ослепленные, что не я - его действительный творец, что не мной сады посажены зеленые и построен белокаменный дворец... 1952 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ГЛУБИНА
    В. Соколову
    Будил захвоенные дали рев парохода поутру, а мы на палубе стояли и наблюдали Ангару. Она летела озаренно, и дно просвечивало в ней сквозь толщу волн светло-зеленых цветными пятнами камней. Порою, если верить глазу, могло казаться на пути, что дна легко коснешься сразу, лишь в воду руку опусти. Пусть было здесь немало метров, но так вода была ясна, что оставалась неприметной ее большая глубина. Я знаю: есть порой опасность в незамутненности волны, ведь ручейков журчащих ясность отнюдь не признак глубины. Но и другое мне знакомо, и я не ставлю ни во грош бессмысленно глубокий омут, где ни черта не разберешь. И я хотел бы стать волною реки, зарей пробитой вкось, с неизмеримой глубиною и каждым
    камешком
    насквозь! 1952 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ПРОЛОГ Я разный
    я натруженный и праздный. Я целе
    и нецелесообразный. Я весь несовместимый,
    неудобный, застенчивый и наглый,
    злой и добрый. Я так люблю,
    чтоб все перемежалось! И столько всякого во мне перемешалось от запада
    и до востока, от зависти
    и до восторга! Я знаю - вы мне скажете:
    "Где цельность?" О, в этом всем огромная есть ценность! Я вам необходим. Я доверху завален, как сеном молодым машина грузовая. Лечу сквозь голоса, сквозь ветки, свет и щебет, и бабочки
    в глаза, и
    сено
    прет
    сквозь щели! Да здравствуют движение и жаркость, и жадность,
    торжествующая жадность! Границы мне мешают...
    Мне неловк 1000 о не знать Буэнос-Айреса,
    Нью-Йорка. Хочу шататься, сколько надо, Лондоном, со всеми говорить
    пускай на ломаном. Мальчишкой,
    на автобусе повисшим, Хочу проехать утренним Парижем! Хочу искусства разного,
    как я! Пусть мне искусство не дает житья и обступает пусть со всех сторон... Да я и так искусством осажден. Я в самом разном сам собой увиден. Мне близки
    и Есенин,
    и Уитмен, и Мусоргским охваченная сцена, и девственные линии Гогена. Мне нравится
    и на коньках кататься, и, черкая пером,
    не спать ночей. Мне нравится
    в лицо врагу смеяться и женщину нести через ручей. Вгрызаюсь в книги
    и дрова таскаю, грущу,
    чего-то смутного ищу, и алыми морозными кусками арбуза августовского хрущу. Пою и пью,
    не думая о смерти, раскинув руки,
    падаю в траву, и если я умру
    на белом свете, то я умру от счастья,
    что живу. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Пора вставать... Ресниц не вскинуть сонных. Пора вставать... Будильник сам не свой. В окно глядит и сетует подсолнух, покачивая рыжей головой.
    Ерошит ветер зябнущую зелень. Туманами покрыта вся река, как будто это на воду присели спустившиеся с неба облака.
    И пусть кругом еще ночная тишь, заря с отливом розовым, нездешним скользит по непроснувшимся скворешням, по кромкам свежевыкрашенных крыш.
    Пора, пора вглодаться и вглядеться в заждавшуюся жизнь. Все ждет с утра. Пора вставать... С тобой рассталось детство. Пора вставать... Быть молодым пора... 1950 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ПЕВИЦА Маленький занавес поднят. В зале движенье и шум. Ты выступаешь сегодня в кинотеатре "Форум".
    Выглядишь раненой птицей, в перышках пули тая. Стать вестибюльной певицей это Победа твоя?
    Здесь фронтовые песни слушают невсерьез. Самое страшное, если даже не будет слез.
    Хочешь растрогать? Не пробуй... Здесь кинопублика вся с пивом жует бутерброды, ждет, чтоб сеанс начался.
    Публика не понимает что ты поешь, почему, и заодно принимает музыку и ветчину.
    А на экране фраки, сытых красоток страна, будто победа - враки, или не наша она.
    Эти трофейные фильмы свергшиеся, как с небес, так же смотрели умильно дяденьки из СС.
    Нас не освободили. Преподнесли урок. В этой войне победили ноги Марики Рокк. 1951 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ОЖИДАНИЕ В прохладу волн загнав стада коров мычащих, сгибает стебли трав жара в застывших чащах.
    Прогретая гора дымится пылью склонов. Коробится кора у накаленных кленов.
    Изнемогли поля, овраги истомились, и солнцу тополя уже сдались на милость.
    Но все-таки тверды, сильны и горделивы чего-то ждут сады, и ждут чего-то нивы.
    Пусть влага с высоты еще не стала литься, но ждут ее сады, и ею бредят листья.
    Пускай повсюду зной, и день томится в зное, но все живет грозой, и дышит все грозою. 1951 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ВАГОН Стоял вагон, видавший виды, где шлаком выложен откос. До буферов травой обвитый, он до колена в насыпь врос. Он домом стал. В нем люди жили. Он долго был для них чужим. Потом привыкли. Печь сложили, чтоб в нем теплее было им. Потом - обойные разводы. Потом - герани на окне. Потом расставили комоды. Потом прикнопили к стене открытки с видами прибоев. Хотели сделать все, чтоб он в геранях их и в их обоях не вспоминал, что он - вагон. Но память к нам неумолима, и он не мог заснуть, когда в огнях, свистках и клочьях дыма летели
    мимо
    поезда. Дыханье и 1000 х его касалось. Совсем был рядом их маршрут. Они гудели, и казалось они с собой его берут. Но сколько он не тратил силы колес не мог поднять своих. Его земля за них схватила, и лебеда вцепилась в них. А были дни, когда сквозь чащи, сквозь ветер, песни и огни и он летел навстречу счастью, шатая голосом плетни. Теперь не ринуться куда-то. Теперь он с места не сойдет. И неподвижность - как расплата за молодой его полет. 1952 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    МОРЕ "Москва - Сухуми"
    мчался через горы. Уже о море
    были разговоры. Уже в купе соседнем практиканты оставили
    и шахматы
    и карты.
    Курортники толпились в коридоре, смотрели в окна:
    "Вскоре будет море!" Одни,
    схватив товарищей за плечи, свои припоминали
    с морем встречи. А для меня
    в музеях и квартирах оно висело в рамках под стеклом. Его я видел только на картинах и только лишь по книгам знал о нем.
    И вновь соседей трогал я рукою, и был в своих вопросах
    я упрям: "Скажите,- скоро?..
    А оно - какое?" "Да погоди,
    сейчас увидишь сам..." И вот - рывок,
    и поезд - на просторе, и сразу в мире нету ничего: исчезло все вокруг
    и только море, затихло все,
    и только шум его... Вдруг вспомнил я:
    со мною так же было. Да, это же вот чувство,
    но сильней, когда любовь уже звала,
    знобила, а я по книгам только знал о ней.
    Любовь за невниманье упрекая, я приставал с расспросами к друзьям: "Скажите,- скоро?...
    А она - какая?" "Да погоди,
    еще узнаешь сам..."
    И так же, как сейчас,
    в минуты эти, когда от моря стало так сине, исчезло все
    и лишь она на свете, затихло все
    и лишь слова ее... 1952 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * К добру ты или к худу, решает время пусть. Но лишь с тобой побуду, я хуже становлюсь. Ты мне звонишь нередко, но всякий раз в ответ, как я просил, соседка твердит, что дома нет. А ты меня тревожишь письмом любого дня. Ты пишешь, что не можешь ни часу без меня, что я какой-то странный, что нету больше сил, что Витька Силин пьяный твоей руки просил. Я полон весь то болью, то счастьем, то борьбой... Что делать мне с тобою? Что делать мне с собой?! Смотреть стараюсь трезво на все твои мечты. И как придумать средство, чтоб разлюбила ты? В костюме новом синем, что по заказу сшит, наверно, Витька Силин сейчас к тебе спешит. Он ревностен и стоек. В душе - любовный пыл. Он аспирант-историк и что-то там открыл. Среди весенних лужиц идет он через дождь, а ты его не любишь, а ты его не ждешь, а ты у Эрмитажа" стоишь, ко мне звоня, и знаешь - снова скажут, что дома нет меня. 1953 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Не разглядывать в лупу эту мелочь и ту, как по летнему лугу, я по жизни иду.
    Настежь ворот рубашки, и в тревожных руках все недели
    ромашки о семи лепестках.
    Ветер сушит мне губы. Я к ромашкам жесток. Замирающе:
    "Любит!"говорит лепесток.
    Люди, слышите, люди, я счастливый какой! Но спокойно:
    "Не любит", возражает другой. 1953 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ТРЕТИЙ СНЕГ
    С. Щипачеву
    Смотрели в окна мы, где липы чернели в глубине двора. Вздыхали: снова снег не выпал, а ведь пора ему, пора.
    И снег пошел, пошел под вечер. Он, покидая высоту, летел, куда подует ветер, и колебался на лету.
    Он был пластинчатый и хрупки 1000 й и сам собою был смущен. Его мы нежно брали в руки и удивлялись: "Где же он?"
    Он уверял нас: "Будет, знаю, и настоящий снег у вас. Вы не волнуйтесь - я растаю, не беспокойтесь - я сейчас..."
    Был новый снег через неделю. Он не пошел - он повалил. Он забивал глаза метелью, шумел, кружил что было сил.
    В своей решимости упрямой хотел добиться торжества, чтоб все решили: он тот самый, что не на день и не на два.
    Но, сам себя таким считая, не удержался он и сдал. и если он в руках не таял, то под ногами таять стал.
    А мы с тревогою все чаще опять глядели в небосклон: "Когда же будет настоящий? Ведь все же должен быть и он".
    И как-то утром, вставши сонно, еще не зная ничего, мы вдруг ступили удивленно, дверь отворивши, на него.
    Лежал глубокий он и чистый со всею мягкой простотой. Он был застенчиво-пушистый и был уверенно-густой.
    Он лег на землю и на крыши, всех белизною поразив, и был действительно он пышен, и был действительно красив.
    Он шел и шел в рассветной гамме под гуд машин и храп коней, и он не таял под ногами, а становился лишь плотней.
    Лежал он, свежий и блестящий, и город был им ослеплен. Он был тот самый. Настоящий. Его мы ждали. Выпал он. 1953 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    СПУТНИЦА В большом платке,
    повязанном наспех поверх смешной шапчонки с помпонами, она сидела на жесткой насыпи, с глазами,
    слез отчаянных полными. Снижались на рельсы изредка бабочки. Был шлак под ногами лилов и порист. Она,
    как и я,
    отстала от бабушки, когда бомбили немцы наш поезд. Ее звали Катей.
    Ей было девять, и я не знал, что с нею мне делать. Но все сомненья я вскоре отверг придется взять под опеку. Девчонка,
    а все-таки человек. Нельзя же бросать человека. Тяжелым гуденьем
    с разрывами слившись, опять бомбовозы летели вдали. Я тронул девчонку за локоть:
    "Слышишь? Чего расселась?
    Пошли". Земля была большая,
    а мы были маленькие. Трудными были по ней шаги. На Кате
    с галошами жаркие валенки. На мне
    здоровенные сапоги. Лесами шли,
    пробирались вброд. Каждая моя нога прежде, чем сделать шаг вперед, делала шаг
    внутри сапога. Я был уверен
    девчонка нежна, ахи, охи,
    кис-кис. И думал
    сразу скиснет она, а вышло,
    что сам скис. Буркнул:
    "Дальше я не пойду". На землю сел у межи. А она:
    "Да что ты?
    Брось ерунду. Травы в сапоги подложи. Кушать хочешь?
    Что же молчишь ты? Держи консервы.
    Крабовые. Давай подкрепимся.
    Эх, мальчишки, все вы - лишь с виду храбрые!" А вскоре с ней
    по колючей стерне опять я шагал,
    не горбясь. Заговорило что-то во мне наверно, мужская гордость. Собрался с духом.
    Держался, как мог. Боясь обидные слышать слова, насвистывал даже.
    Из драных сапог зелеными клочьями лезла трава. Мы шли и шли,
    забывая про отдых, мимо воронок,
    пожарищ мимо. Шаталось небо сорок первого года,его подпирали
    столбы дыма. 1954 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * При каждом деле есть случайный мальчик. Таким судьба таланта не дала, и к ним с крутой неласковостью мачех относятся любимые дела.
    Они переживают это остро, годами бьются за свои права, но, как и прежде, выглядят невзросло предательски румяные слова.
    У них за все усердная тревога. Они живут, сомнений не тая, и, пасынки, они молчать не могут, когда молчат о чем-то сыновья.
    Им чужды те, кто лишь покою рады, кто от себя же убежать не прочь. Они всей кожей чувствуют, что надо, но не умеют этому помочь.
    Когда порою, без толку стараясь, все дело бесталанностью губя, идет на бой за правду бесталанность, талантливость, мне стыдно за тебя. 1954 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. М 1000 осква, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    СВАДЬБЫ
    А. Межирову
    О, свадьбы в дни военные! Обманчивый уют, слова неоткровенные о том, что не убьют... Дорогой зимней, снежною, сквозь ветер, бьющий зло, лечу на свадьбу спешную в соседнее село. Походочкой расслабленной, с челочкой на лбу вхожу,
    плясун прославленный, в гудящую избу. Наряженный,
    взволнованный, среди друзей,
    родных, сидит мобилизованный растерянный жених. Сидит
    с невестой - Верою. А через пару дней шинель наденет серую, на фронт поедет в ней. Землей чужой,
    не местною, с винтовкою пойдет, под пулею немецкою, быть может, упадет. В стакане брага пенная, но пить ее невмочь. Быть может, ночь их первая последняя их ночь. Глядит он опечаленно и - болью всей души мне через стол отчаянно: "А ну давай, пляши!" Забыли все о выпитом, все смотрят на меня, и вот иду я с вывертом, подковками звеня. То выдам дробь,
    то по полу носки проволоку. Свищу,
    в ладоши хлопаю, взлетаю к потолку. Летят по стенкам лозунги, что Гитлеру капут, а у невесты
    слезыньки горючие
    текут. Уже я измочаленный, уже едва дышу... "Пляши!.."
    кричат отчаянно, и я опять пляшу... Ступни как деревянные, когда вернусь домой, но с новой свадьбы пьяные
    являются за мной. Едва отпущен матерью, на свадьбы вновь гляжу и вновь у самой скатерти вприсядочку хожу. Невесте горько плачется, стоят в слезах друзья. Мне страшно.
    Мне не пляшется, но не плясать
    нельзя. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Я у рудничной чайной, у косого плетня, молодой и отчаянный, расседлаю коня.
    О железную скобку сапоги оботру, закажу себе стопку и достану махру.
    Два степенных казаха прилагают к устам с уважением сахар, будто горный хрусталь.
    Брючки географини все - репей на репье. Орден "Мать-героиня" у цыганки в тряпье.
    И, невзрачный, потешный, странноватый на вид, старикашка подсевший мне бессвязно твердит,
    как в парах самогонных в синеватом дыму золотой самородок являлся ему,
    как, раскрыв свою сумку, после сотой версты самородком он стукнул в кабаке о весы,
    как шалавых девчонок за собою водил и в портянках парчовых по Иркутску ходил...
    В старой рудничной чайной городским хвастуном, молодой и отчаянный, я сижу за столом.
    Пью на зависть любому, и блестят сапоги. Гармонисту слепому я кричу: "Сыпани!"
    Горячо мне и зыбко и беда нипочем, а буфетчица Зинка все поводит плечом.
    Все, что было, истратив, как подстреленный влет, плачет старый старатель оттого, что он врет.
    Может, тоже заплачу и на стол упаду, все, что было, истрачу, ничего не найду.
    Но пока что мне зыбко и легко на земле, и буфетчица Зинка улыбается мне. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ФРОНТОВИК Глядел я с верным другом Васькой, укутан в теплый тетин шарф, и на фокстроты, и на вальсы, глазок в окошке продышав. Глядел я жадно из метели, из молодого января, как девки жаркие летели, цветастым полымем горя. Открылась дверь с игривой шуткой, и в серебрящейся пыльце счастливый смех, и шепот шумный, и поцелуи на крыльце. Взглянул
    и вдруг застыло сердце. Я разглядел сквозь снежный вихрь: стоял кумир мальчишек сельских хрустящий,
    бравый фронтовик. Он говорил Седых Дуняше: "А ночь-то, Дунечка,
    краса!" И тихо ей:
    "Какие ваши совсем особые глаза..." Увидев нас,
    в ладоши хлопнул и нашу с Ваською судьбу решил:
    "Чего стоите, хлопцы?! А ну, давайте к нам в избу!" Мы долго с валенок огромных, сопя, состукивали снег и вот вошли бочком,
    негромко в махорку, музыку и свет. Ах, брови
    черные чащобы!.. В одно сливались гул и чад, и голос:
    "Водочки еще бы!.."и туфли-лодочки девчат. Аккорд 1000 еон вовсю работал, все поддавал он ветерка, а мы смотрели,
    как на бога, на нашего фронтовика. Мы любовались,- я не скрою,как он в стаканы водку лил, как перевязанной рукою красиво он не шевелил. Но он историями сыпал и был уж слишком пьян и лих, и слишком звучно,
    слишком сыто вещал о подвигах своих. И вдруг
    уже к Петровой Глаше подсел в углу под образа, и ей опять:
    "Какие ваши совсем особые глаза..." Острил он приторно и вязко. Не слушал больше никого. Сидели молча я и Васька. Нам было стыдно за него. Наш взгляд,
    обиженный, колючий, его упрямо не забыл, что должен быть он лучше,
    лучше за то,
    что он на фронте был. Смеясь,
    шли девки с посиделок и говорили про свое, а на веревках поседелых скрипело мерзлое белье. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Бывало, спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина из полумрака глазами зыбкими глядит.
    Потом под пихтою приляжет на куртку рыжую мою и мне,
    задумчивая,
    скажет: "А ну-ка, спой!.."
    и я пою.
    Лежит, отдавшаяся песням, и подпевает про себя, рукой с латышским светлым перстнем цветок алтайский теребя.
    Мы были рядом в том походе. Все говорили, что она и рассудительная вроде, а вот в мальчишку влюблена.
    От шуток едких и топорных я замыкался и молчал, когда лысеющий топограф меня лениво поучал:
    "Таких встречаешь, брат, не часто. В тайге все проще, чем в Москве. Да ты не думай, что начальство! Такая ж баба, как и все..."
    А я был тихий и серьезный и в ночи длинные свои мечтал о пламенной и грозной, о замечательной любви.
    Но как-то вынес одеяло и лег в саду,
    а у плетня она с подругою стояла и говорила про меня.
    К плетню растерянно приникший, я услыхал в тени ветвей, что с нецелованным парнишкой занятно баловаться ей...
    Побрел я берегом туманным, побрел один в ночную тьму, и все казалось мне обманным, и я не верил ничему.
    Ни песням девичьим в долине, ни воркованию ручья... Я лег ничком в густой полыни, и горько-горько плакал я.
    Но как мое,
    мое владенье, в текучих отблесках огня всходило смутное виденье и наплывало на меня.
    Я видел
    спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина
    из полумрака глазами зыбкими глядит. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Лифтерше Маше под сорок. Грызет она грустно подсолнух, и столько в ней детской забитости и женской кричащей забытости! Она подружилась с Тонечкой, белесой девочкой тощенькой, отцом-забулдыгой замученной, до бледности в школе заученной. Заметил я
    робко, по-детски поют они вместе в подъезде. Вот слышу
    запела Тонечка. Поет она тоненько-тоненько. Протяжно и чисто выводит... Ах, как у ней это выходит! И ей подпевает Маша, обняв ее,
    будто бы мама. Страдая поют и блаженствуя, две грусти
    ребячья и женская. Ах, пойте же,
    пойте подольше, еще погрустнее,
    потоньше. Пойте,
    пока не устанете... Вы никогда не узнаете, что я,
    благодарный случаю, пение ваше слушаю, рукою щеку подпираю и молча вам подпеваю. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    НА ВЕЛОСИПЕДЕ Я бужу на заре своего двухколесного друга. Мать кричит из постели: "На лестнице хоть не трезвонь!" Я свожу его вниз. По ступеням он скачет упруго. Стукнуть шину ладонью и сразу подскочет ладонь! Я небрежно сажусь вы посадки такой не видали! Из ворот выезжаю навстречу воскресному дню. Я качу по асфальту. Я весело жму на педали. Я бесстрашно гоню, и звоню,
    и звоню,
    и звоню... За Москвой петуха я пугаю, кривого и куцего. Белобрысому парню я ниппель даю запасной. Пью коричневый квас в пропылившем 1000 ся городе Кунцево, привалившись спиною к нагретой цистерне квасной. Продавщица сдает мокрой мелочью сдачу. Свое имя скрывает: "Какие вы хитрые все". Улыбаясь: "Пока!", я к товарищу еду на дачу. И опять я спешу; и опять я шуршу по шоссе. Он сидит, мой товарищ, и мрачно строгает дубину на траве,
    зеленеющей у гаража. Говорит мне: "Мячи вот украли...
    Обидно..." И корит домработницу: "Тоже мне страж...
    Хороша!" Я молчу. Я гляжу на широкие, сильные плечи. Он о чем-то все думает, даже в беседе со мной. Очень трудно ему. На войне было легче. Жизнь идет. Юность кончилась вместе с войной. Говорит он: "Там душ.
    Вот держи,
    утирайся". Мы по рощице бродим, ругаем стихи и кино. А потом за столом, на прохладной и тихой террасе, рядом с ним и женою тяну я сухое вино. Вскоре я говорю: "До свидания, Галя и Миша". Из ворот он выходит, жена прислонилась к плечу. Почему-то я верю: он сможет,
    напишет... Ну а если не сможет, и знать я о том не хочу. Я качу! Не могу я с веселостью прущей расстаться. Грузовые в пути догоняю я махом одним. Я за ними лечу в разреженном пространстве. Па подъемах крутых прицепляюсь я к ним. Знаю сам,
    что опасно! Люблю я рискованность! Говорят мне, гудя напряженно,
    они: "На подъеме поможем, дадим тебе скорость, ну, а дальше уже, как сумеешь, гони". Я гоню что есть мочи! Я шутками лихо кидаюсь. Только вы не глядите, как шало я мчусь,это так, для фасону. Я знаю,
    что плохо катаюсь. Но когда-нибудь я хорошо научусь. Я слезаю в пути у сторожки заброшенной,
    ветхой. Я ломаю черемуху
    в звоне лесном. и, к рулю привязав ее ивовой веткой, я лечу
    и букет раздвигаю лицом. Возвращаюсь в Москву. Не устал еще вовсе. Зажигаю настольную, верхнюю лампу гашу. Ставлю в воду черемуху. Ставлю будильник на восемь, и сажусь я за стол, и вот эти стихи
    я пишу... 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ЗАВИСТЬ Завидую я.
    Этого секрета не раскрывал я раньше никому. Я знаю, что живет мальчишка где-то, и очень я завидую ему. Завидую тому,
    как он дерется,я не был так бесхитростен и смел. Завидую тому,
    как он смеется,я так смеяться в детстве не умел. Он вечно ходит в ссадинах и шишках,я был всегда причесанней, целей. Все те места, что пропускал я в книжках, он не пропустит.
    Он и тут сильней. Он будет честен жесткой прямотою, злу не прощая за его добро, и там, где я перо бросал:
    "Не стоит!"он скажет:
    "Стоит!"- и возьмет перо. Он если не развяжет,
    так разрубит, где я ни развяжу,
    ни разрублю. Он, если уж полюбит,
    не разлюбит, а я и полюблю,
    да разлюблю. Я скрою зависть.
    Буду улыбаться. Я притворюсь, как будто я простак: "Кому-то же ведь надо ошибаться, кому-то же ведь надо жить не так". Но сколько б ни внушал себе я это, твердя:
    "Судьба у каждого своя",мне не забыть, что есть мальчишка где-то, что он добьется большего,
    чем я. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Я кошелек.
    Лежу я на дороге. Лежу один посередине дня. Я вам не виден, люди.
    Ваши ноги идут по мне и около меня. Да что, вы
    ничего не понимаете?! Да что, у вас, ей-богу,
    нету глаз?! Та пыль,
    что вы же сами поднимаете, меня скрывает,
    хитрая,
    от вас. Смотрите лучше.
    Стоит лишь вглядеться, я все отдам вам,
    все, чем дорожил. И не ищите моего владельца я сам себя на землю положил. Не думайте,
    что дернут вдруг за ниточку, и над косым забором невдали увидите какую-нибудь Ниночку, смеющуюся:
    "Ловко провели!" Пускай вас не пугает смех стыдящий и чьи-то лица где-нибудь в окне... Я не обман.
    Я самый настоящий. В 1000 ы посмотрите только, что во мне! Я одного боюсь,
    на вас в обиде: что вот сейчас,
    посередине дня, не тот, кого я жду,
    меня увидит, не тот, кто надо,
    подберет меня. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ЗЛОСТЬ
    Добро должно быть с кулаками.
    М. Светлов (из разговора)
    Мне говорят,
    качая головой: "Ты подобрел бы.
    Ты какой-то злой". Я добрый был.
    Недолго это было. Меня ломала жизнь
    и в зубы била. Я жил
    подобно глупому щенку. Ударят
    вновь я подставлял щеку. Хвост благодушья,
    чтобы злей я был, одним ударом
    кто-то отрубил! И я вам расскажу сейчас
    о злости, о злости той,
    с которой ходят в гости, и разговоры
    чинные ведут, и щипчиками
    сахар в чай кладут. Когда вы предлагаете
    мне чаю, я не скучаю
    я вас изучаю, из блюдечка
    я чай смиренно пью и, когти пряча,
    руку подаю. И я вам расскажу еще
    о злости... Когда перед собраньем шепчут:
    "Бросьте!.. Вы молодой,
    и лучше вы пишите, а в драку лезть
    покамест не спешите",то я не уступаю
    ни черта! Быть злым к неправде
    это доброта. Предупреждаю вас:
    я не излился. И знайте
    я надолго разозлился. И нету во мне
    робости былой. И
    интересно жить,
    когда ты злой! 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    НЕЖНОСТЬ Разве же можно,
    чтоб все это длилось? Это какая-то несправедливость... Где и когда это сделалось модным: "Живым - равнодушье,
    внимание - мертвым?" Люди сутулятся,
    выпивают. Люди один за другим
    выбывают, и произносятся
    для истории нежные речи о них
    в крематории... Что Маяковского жизни лишило? Что револьвер ему в руки вложило? Ему бы
    при всем его голосе,
    внешности дать бы при жизни
    хоть чуточку нежности. Люди живые
    они утруждают. Нежностью
    только за смерть награждают. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ПАРК Разговорились люди нынче. От разговоров этих чад. Вслух и кричат, но вслух и хнычат, и даже вслух порой молчат.
    Мне надоели эти темы. Я бледен. Под глазами тени. От этих споров я в поту. Я лучше в парк гулять пойду.
    Уже готов я лезть на стену. Боюсь явлений мозговых. Пусть лучше пригласит на сцену меня румяный массовик.
    Я разгадаю все шарады и, награжден двумя шарами, со сцены радостно сойду и выпущу шары в саду.
    Потом я ролики надену и песню забурчу на тему, что хорошо поет Монтан, и возлюбуюсь на фонтан.
    И, возжелавши легкой качки, лелея благостную лень, возьму я чешские "шпикачки" и кружку с пеной набекрень.
    Но вот сидят два человека и спорят о проблемах века.
    Один из них кричит о вреде открытой критики у нас, что, мол, враги кругом, что время неподходящее сейчас.
    Другой - что это все убого, что ложь рождает только ложь и что, какая б ни была эпоха, неправдой к правде не придешь.
    Я закурю опять, я встану, вновь удеру гулять к фонтану, наткнусь на разговор, другой... Нет,- в парк я больше ни ногой!
    Всё мыслит: доктор медицины, что в лодке сетует жене, и женщина на мотоцикле, летя отвесно но стене.
    На поплавках уютно-шатких, и аллеях, где лопочет сад, и на раскрашенных лошадках везде мыслители сидят.
    Прогулки, вы порой фатальны! Задумчивые люди пьют, задумчиво шумят фонтаны, задумчиво по морде бьют.
    Задумчивы девчонок челки, и ночь, задумавшись всерьез, перебирает, словно четки, вагоны че 1000 ртовых колес... 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ПО ЯГОДЫ Три женщины и две девчонки куцых, да я...
    Летел набитый сеном кузов среди полей шумящих широко. И, глядя на мелькание косилок, коней,
    колосьев,
    кепок
    и косынок, мы доставали булки из корзинок и пили молодое молоко. Из-под колес взметались перепелки, трещали, оглушая перепонки. Мир трепыхался, зеленел, галдел. А я - я слушал, слушал и глядел. Мальчишки у ручья швыряли камни, и солнце распалившееся жгло. Но облака накапливали капли, ворочались, дышали тяжело. Все становилось мглистей, молчаливей, уже в стога народ колхозный лез, и без оглядки мы влетели в ливень, и вместе с ним и с молниями - в лес! Весь кузов перестраивая с толком, мы разгребали сена вороха и укрывались...
    Не укрылась только попутчица одна лет сорока. Она глядела целый день устало, молчала нелюдимо за едой и вдруг сейчас приподнялась и встала, и стала молодою-молодой. Она сняла с волос платочек белый, какой-то шалой лихости полна, и повела плечами и запела, веселая и мокрая она: "Густым лесом босоногая девчоночка идет. Мелку ягоду не трогает, крупну ягоду берет". Она стояла с гордой головою, и все вперед
    и сердце и глаза, а по лицу
    хлестанье мокрой хвои, и на ресницах
    слезы и гроза. "Чего ты там?
    Простудишься, дурила..." ее тянула тетя, теребя. Но всю себя она дождю дарила, и дождь за это ей дарил себя. Откинув косы смуглою рукою, глядела вдаль,
    как будто там,
    вдали, поющая
    увидела такое, что остальные видеть не могли. Казалось мне,
    нет ничего на свете, лишь этот,
    в мокром кузове полет, нет ничего
    лишь бьет навстречу ветер, и ливень льет,
    и женщина поет... Мы ночевать устроились в амбаре. Амбар был низкий.
    Душно пахло в нем овчиною, сушеными грибами, моченою брусникой и зерном. Листом зеленым веники дышали. В скольжении лучей и темноты огромными летучими мышами под потолком чернели хомуты. Мне не спалось.
    Едва белели лица, и женский шепот слышался во мгле. Я вслушался в него:
    "Ах, Лиза, Лиза, ты и не знаешь, как живется мне! Ну, фикусы у нас, ну, печь-голландка, ну, цинковая крыша хороша, все вычищено,
    выскоблено,
    гладко, есть дети, муж,
    но есть еще душа! А в ней какой-то холод, лютый холод... Вот говорит мне мать:
    "Чем плох твой Петр? Он бить не бьет,
    на сторону не ходит, конечно, пьет,
    а кто сейчас не пьет?" Ах. Лиза!
    Вот придет он пьяный ночью, рычит, неужто я ему навек, и грубо повернет
    и - молча, молча, как будто вовсе я не человек. Я раньше, помню, плакала бессонно, теперь уже умею засыпать. Какой я стала...
    Все дают мне сорок, а мне ведь, Лиза,
    только тридцать пять! Как дальше буду?
    Больше нету силы... Ах, если б у меня любимый был. Уж как бы я тогда за ним ходила, пускай бы бил, мне только бы любил! И выйти бы не думала из дому и в доме наводила красоту. Я ноги б ему вымыла, родному и после воду выпила бы ту..." Да это ведь она сквозь дождь и ветер летела молодою-молодой, и я
    я ей завидовал,
    я верил раздольной незадумчивости той. Стих разговор.
    Донесся скрип колодца и плавно смолк.
    Все улеглось в селе. и только сыто чавкали колеса по втулку в придорожном киселе... Нас разбудил мальчишка ранним утром в напяленном на майку пиджаке. Был нос его воинственно облуплен, и медный чайник он держал в руке. С презреньем взгляд скользнул по мне, по тете,
    по всем дремавшим сладко на полу: "По ягоды-то, граждане, пойдете? Чего ж тогда вы спите?
    Не пойму..." За стадом шла отставшая корова. Дрова босая женщина колола. Орал петух.
    Мы вышли за село. Покосы от кузнечиков оглохли. Возов застывших высились оглобли, и было над землей сине-сине. Сначала шли поля,
    потом подлесок в холодном 1000 блеске утренних подвесок и птичьей хлопотливой суете. Уже и костяника нас манила, и дымчатая нежная малина в кустарнике алела кое-где. Тянула голубика лечь на хвою, брусничники подошвы так и жгли, но шли мы за клубникою лесною за самой главной ягодой мы шли. И вдруг передний кто-то крикнул с жаром: "Да вот она! А вот еще видна!.." О, радость быть простым, берущим, жадным! О, первых ягод звон о дно ведра! Но поднимал нас предводитель юный, и подчиняться были мы должны: "Эх, граждане, мне с вами просто юмор! До ягоды еще и не дошли..." И вдруг поляна лес густой пробила, вся в пьяном солнце, в ягодах, в цветах. У нас в глазах рябило.
    Это было, как выдохнуть растерянное "ах!" Клубника млела, запахом тревожа. Гремя посудой, мы бежали к ней, и падали,
    и в ней, дурманной, лежа, ее губами брали со стеблей. Пушистою травой дымились взгорья, лес мошкарой и соснами гудел. А я...
    Забыл про ягоды я вскоре. Я вновь на эту женщину глядел. В движеньях радость радостью сменялась. Платочек белый съехал до бровей. Она брала клубнику и смеялась, смеялась,
    ну, а я не верил ей. Но помню я отныне и навеки, как сквозь тайгу летел наш грузовик, разбрызгивая грязь,
    сшибая ветки, весь в белом блеске молний грозовых. И пела женщина,
    и струйки,
    струйки, пенясь, по скользкому стеклу стекали вкось... И я хочу,
    чтобы и мне так пелось, как трудно бы мне в жизни ни жилось. Чтоб шел по свету
    с гордой головою, чтоб все вперед
    и сердце, и глаза, а по лицу
    хлестанье мокрой хвои и на ресницах
    слезы и гроза. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Не понимаю,
    что со мною сталось? Усталость, может,
    может, и усталость. Расстраиваюсь быстро
    и грустнею, когда краснеть бы нечего
    краснею. А вот со мной недавно было в ГУМе, да, в ГУМе,
    в мерном рокоте
    и гуле. Там продавщица с завитками хилыми руками неумелыми и милыми мне шею обернула сантиметром. Я раньше был несклонен к сантиментам, а тут гляжу,
    и сердце болью сжалось, и жалость,
    понимаете вы,
    жалость к ее усталым чистеньким рукам, к халатику
    и хилым завиткам. Вот книга...
    Я прочесть ее решаю! Глава
    ну так,
    обычная глава, а не могу прочесть ее
    мешают слезами заслоненные глаза. Я все с собой на свете перепутал. Таюсь,
    боюсь искусства, как огня. Виденья Малапаги,
    Пера Гюнта,мне кажется,
    все это про меня. А мне бубнят,
    и нету с этим сладу, что я плохой,
    что с жизнью связан слабо. Но если столько связано со мною, я что-то значу, видимо,
    и стою? А если ничего собой не значу, то отчего же
    мучаюсь и плачу?! 1956 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * * Не понимать друг друга страшно не понимать и обнимать, и все же, как это ни странно, но так же страшно, так же страшно во всем друг друга понимать.
    Тем и другим себя мы раним. И, наделен познаньем ранним, я душу нежную твою не оскорблю непониманьем и пониманьем не убью. 1956 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * *
    И. Тарбе
    Я груши грыз,
    шатался,
    вольничал, купался в море поутру, в рубашке пестрой,
    в шляпе войлочной пил на базаре хванчкару. Я ездил с женщиною маленькой, ей летний отдых разрушал, под олеандрами и мальвами ее собою раздражал.
    Брели художники с палитрами, орал мацонщик на заре, и скрипки вечером пиликали в том ресторане на горе.
    Потом дорога билась,
    прядала 6c5 , скрипела галькой невпопад, взвивалась,
    дыбилась
    и падала с гудящих гор,
    как водопад.
    И в тихом утреннем селении, оставив сена вороха, нам открывал старик серебряный играющие ворота.
    Потом нас за руки цепляли там, и все ходило ходуном, лоснясь хрустящими цыплятами, мерцая сумрачным вином.
    Я брал светящиеся персики и рог пустой на стол бросал и с непонятными мне песнями по-русски плакал и плясал.
    И, с чуть дрожащей ниткой жемчуга, пугливо голову склоня, смотрела маленькая женщина на незнакомого меня.
    Потом мы снова,
    снова ехали среди платанов и плюща, треща зелеными орехами и море взглядами ища.
    Сжимал я губы побелевшие. Щемило,
    плакало в груди, и наступало побережие, и море было впереди. 1956 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    * * *
    В. Бокову
    Пахнет засолами, пахнет молоком. Ягоды засохлые в сене молодом.
    Я лежу,
    чего-то жду каждою кровинкой, в темном небе
    звезду шевелю травинкой.
    Все забыл,
    все забыл, будто напахался,с кем дружил,
    кого любил, над кем надсмехался.
    В небе звездно и черно. Ночь хорошая. Я не знаю ничего, ничегошеньки.
    Баловали меня, а я
    как небалованный, целовали меня, а я
    как нецелованный. 1956 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
    ЛЮДИ
    Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы, как истории планет. У каждой все особое, свое, и нет планет, похожих на нее.
    А если кто-то незаметно жил и с этой незаметностью дружил, он интересен был среди людей самой неинтересностью своей.
    У каждого свой тайный личный мир. Есть в мире этом самый лучший миг. Есть в мире этом самый страшный час. Но это все неведомо для нас.
    И если умирает человек, с ним умирает первый его снег, и первый поцелуй, и первый бой... Все это забирает он с собой.
    Да, остаются книги и мосты, машины и художников холсты; да, многому остаться суждено, но что-то ведь уходит все равно.
    Таков закон безжалостной игры. Не люди умирают, а миры. Людей мы помним, грешных и земных... А что мы знали, в сущности, о них?
    Что знаем мы про братьев, про друзей? Что знаем о единственной своей? И про отца родного своего мы, зная все, не знаем ничего.
    Уходят люди... Их не возвратить. Их тайные миры не возродить. И каждый раз мне хочется опять от этой невозвратности кричать...
Top.Mail.Ru