Скачать fb2
Макроскоп

Макроскоп

Аннотация

    Книга знакомит российского читателя с одним из наиболее значительных романов, принадлежащих перу выдающегося американского автора, пишущего под псевдонимом Пирс Энтони.
    Макроскоп – величайшее достижение человеческого гения, прибор, безгранично расширяющий границы познания. Отныне нет в нашей галактике ничего, что было бы сокрыто от возора учёного.
    Открытие следует за открытием, как вдруг...
    И начинает раскручиваться захватывающий, парадоксальный сюжет.
    Величественные картины Вселенной в вечном становлении. Герои-первопроходцы. Кто они, полубоги или простые люди? Астрономия, космогония, физика. Современные научные теории или старые мифы? Кто быстрее доберётся до истины – ученый или астролог?
    И всё – в форме добротной «сайнс фикшн».


Пирс Энтони Макроскоп

    За помощь, связанную с подбором материала, и за консультирование по отдельным вопросам во время работы над этим романом автор желал бы выразить свою признательность Альфреду Джекобу, Джозефу Грину, Мэрион Макинтош и Глену Броку.
    Без их участия «Макроскоп» был бы куда менее «макро».
    Также особую благодарность автор выражает Марку Эдмонду Джоунзу за разрешение включить в текст романа выдержки из его астрологических трудов (автор хотел бы попутно отметить, что не претендует на свободное владение этим предметом)

Глава первая 

    Он видел этого мужчину, бледного, мясистого и потного в закусочной, однако осознал этот факт лишь когда увидел преследователя несколько раз. Это его встревожило.
    Иво был стройным молодым человеком двадцати пяти лет с короткими черными волосами, карими глазами и бронзовой кожей. Он мог бы незаметно затеряться среди населения любого большого города мира. И сейчас он мужественно пытался это сделать, но преследователь не щадил.
    Теперь это случается не так часто как раньше, но Иво знал, что люди вроде него иногда таинственно исчезают в различных районах страны. До сих пор он лично не испытывал на себе ничего более страшного, чем необъяснимое увеличение счета в отдельных ресторанах или внезапная нехватка мест в мотелях. Были также косые взгляды и демонстративно громкие замечания, но это все не в счет. Он научился контролировать свою ярость, а со временем и избавляться от нее.
    Но самая настоящая слежка – это больше, чем досадная мелочь. При мысли об этом в желудке появились неприятные ощущения. Иво не считал себя храбрым человеком, и одно только переживание подобного сорта заставило его с тоской вспомнить относительно безопасную жизнь во времена проекта. Но, однако, прошло десять лет, и возврата быть не может.
    В его воображении появился рослый белокожий джентльмен, который, приблизившись к нему, кладет свою липкую руку на его запястье и говорит: «Мистер Арчер? Пожалуйста, пройдемте со мной», а затем моментально показывает незаконное оружие, которое превращает притворную вежливость в грубую команду. Затем обреченное путешествие в уединенное место – скорее всего, какой-нибудь крысиный подвал, где...
    Лучше обратиться к этому человеку немедленно, здесь, на улице, где много людей. Сказать ему: "Вы за мной следите, сэр?", делая ударение на слове «сэр». А пока тот будет невнятно отрицать, удалиться, временно освободившись от его назойливости. Затем сразу за угол, короткий прыжок во взятый напрокат автомобиль и вперед куда-нибудь, все равно куда, только бы побыстрее затеряться.
    Иво зашел в аптеку и спрятался за возвышающейся грудой выставленного товара, выжидая, и в то же время украдкой разглядывая этого человека. Сработает ли прямой вызов – или прохожие пройдут мимо, опасаясь впутаться или просто пожалеют из чувства сострадания. За стеклом он увидел потрепанную белую женщину с двумя непослушными мальчиками, негритянского подростка в разбитых кроссовках, а за ними, у входа в аптеку, топтался преследователь, вытирая пот со своего бледного лица. Переодетый полицейский? Не похоже – не было бы этой скрытности.
    Черное подозрение превратилось в уверенность, стоило только над этим задуматься: когда этот человек до него доберется, жизнь уже никогда не будет такой как прежде. Жизнь? Хуже того, в течение часа Иво Арчер исчезнет с поверхности Земли и никогда...
    Он должен встретить своего врага лицом к лицу.
    – Да?
    Он посмотрел вверх и вздрогнул. К нему приближалась продавщица, несомненно заметившая бесцельность его визита и заподозрившая мелкую кражу. В ее вопросе было нетерпение. Иво виновато осмотрелся и нашел первый попавшийся повод. Он стоял рядом со стеллажом с солнцезащитными очками
    – Это.
    – Это женские очки, – заметила она.
    – О! Да; ну, вы же лучше знаете.
    Она провела его к стеллажу с мужскими очками, и Иво взял первую попавшуюся пару, хотя очки ему были ни к чему. Он заплатил цену, которая ему показалась подозрительной и надел их. Теперь у него не было повода оставаться в магазине.
    Иво вышел и понял, что у него не хватает мужества осуществить свой замысел. В глубине души он был упрямым, но мужественным – нет. Его запястья коснулась необычно твердая рука. Грубые черные волосы пробивались на центральных фалангах трех пальцев.
    – Мистер Арчер? – спросил человек.
    Голос, тоже несколько грубый, как у человека с хронически воспаленным горлом.
    Иво остановился, нервно теребя правую дужку очков. Он был зол на себя, но еще больше испуган. Он уже не мог отличить фантазии от реальности. Иво посмотрел на преследователя, все еще отталкиваемый неестественной бледностью его лица и слабым запахом пота.
    Под сорок, одежда неофициальная, но хорошего покроя, обувь дорогая, но слишком новая. Это не профессиональный филер – эти жесткие туфли должно быть трут.
    – Да.
    Он попытался изобразить занятого человека, которому не нравится подобное обращение, но понял, что ему это не удалось. Преследователь его уж никак простаком не был.
    – Пожалуйста, пройдемте со мной.
    Иво не мог грубить людям, даже в подобных ситуациях, – это была его слабость. Но в его намерения не входило сопровождать незнакомца куда бы то ни было.
    – Кто вы?
    Человек занервничал:
    – Я не могу вам сказать этого здесь.
    Но как только Иво подумал, что добился какого-то преимущества, волосатые пальцы вновь стиснули предплечье. Они были холодные и вовсе не вялые.
    – Это важно.
    Нервозность Иво возросла. Он тронул свои бесполезные очки и посмотрел в сторону.
    На длинной улице не было ничего, что могло бы хоть как-то отвлечь внимание: просто двойные ряды обычных для Джорджии домов, неотличимых от домов в Каролине или Флориде, вдоль которых тянулись неухоженные тротуары и наклонные площадки для парковки. Счетчики на стоянках напоминали чудовищные спички, поставленные вертикально головкой вверх. Вспыхнут ли они, если солнце будет продолжать безжалостно жарить, или для этого необходимо прикосновение металла, например монеты? Его пальцы нащупали в кармане теплый диск: пенни. Не след вам было парковаться в полуденный жаре...
    – Сожалею, – сказал он. – Всего хорошего.
    Высвободил руку и сделал шаг вперед. Он сделал это! Он оторвался...
    – От свинства нет средства, – пробурчал незнакомец.
    Иво повернулся и стал ждать, глядя в никуда.
    – Моя машина – прошу сюда, – сказал человек и опять взял его руку. На этот раз Иво последовал за ним без сопротивления.
    Машиной был взятый напрокат электрический флоатер, штучка не для поездок в городе.
    Капот широкий и длинный, как у машин с двигателем внутреннего сгорания: достаточно места для солидного количества батарей. Юбка воздушной подушки была слегка оттопырена.
    Этот аппарат, решил Иво, наверное даст сто сорок миль в час на открытой местности. Его провожатый был явно не местный.
    Они забрались в передний салон и пристегнули ремнями безопасности грудь, живот и бедра. Кабина машины автоматически загерметизировалась, и, как только незнакомец включил компрессор, от вентиляционных отверстий в полу потянуло холодным воздухом.
    Машина мягко поднялась на воздушной подушке, и только турбулентные следы по ее контуру свидетельствовали о подъеме. Она мягко проплыла на проезжую часть, разгоняя мусор на своем пути.
    Их провожали сердитые и завистливые взгляды прохожих, которых обдало пылью. На высоте нескольких дюймов, не замечая камней и трещин, флоатер выплыл на полосу для безколесного транспорта.
    – Куда вы меня везете? – спросил Иво, в то время как флоатер лавировал в потоке машин.
    – В Кеннеди.
    – А Брад там?
    – Нет.
    – Кто же вы?
    – Гарольд Гротон, инженер, Космические конструкции.
    – Вы из Кеннеди?
    – Нет.
    Раздраженный, Иво прекратил беседу. Ключевая фраза, которую произнес Гротон, сказала Иво все, что он должен был знать на этот момент, а вытягивать из человека ничего не значащие ответы было не в его стиле. 
    Последний участок путешествия был рутинным. Машина двигалась по федеральным дорогам на автопилоте со скоростью почти сто миль в час, окружающие дорогу болота с кустарником казались довольно монотонными.
    Иво украдкой изучил своего попутчика. Гротон больше не казался мясистым и бледным. Каким-то образом то, что его послал Брад, изменило этого человека. В конце концов, не было причины сопротивляться в начале.
    Хотя, впрочем, была, но не очень серьезная. Раньше Иво был свободен от предвзятости, но сейчас она появилась в его характере. Это было плохо. Кому, как не ему это лучше знать.
    – Это называется съезжать на скорости девяносто пять миль в час, – заметил Иво, взглянув на спидометр после часа молчания. Тяжелая голова Гордона повернулась к нему, он непонимающе нахмурился.
    – Федеральная дорога, девяносто пять, да, – сказал он. – Но мы вовсе не спускаемся.
    Съезжать на скорости девяносто пять миль в час, – подумал он и мысленно подмигнул себе. Он уже понял, что сложные каламбуры такого сорта не понятны большинству людей – по крайней мере тем, кому за двадцать пять. Брад, конечно, подхватил бы игру и выдал бы что-нибудь получше – но Брад был навряд ли типичен даже для их возрастной группы. Внезапно Иво почувствовал себя очень молодым.
    – Ах, да, – сказал Гордон. – Конечно.
    Иво отвернулся и в неловкой тишине уставился на ландшафт за окном.
    Они уже были далеко за Джексонвилем, стройные пальмы встречались чаще, правда, еще было больше южной сосны. Плакат вдоль дороги гласил: «Св. Августин – старейший город в Америке – следующий поворот на восток». Иво подумал, что здорово было бы путешествовать по свету и не встречать постоянно докучливую коммерческую рекламу, но ему было известно, что существовало промышленное и другие виды давления, которые заставляли постоянно пересматривать допустимые виды рекламы на плакатах вдоль федеральных дорог. Мотели, станции заправки и зарядки батарей, рестораны и другие предметы общественного интереса (выражаясь языком частных предпринимателей) – все это казалось вначале оправданным. Но стоило появиться прецеденту, и моральная эрозия превратила в предметы общественного интереса даже крепкие напитки, легкие галлюциногены и женские гигиенические средства.
    Впереди он увидел старинные знаки номера дороги, но вместо номера на них были напечатаны какие-то слова. Он сонно прочел их: 
Куда плывет облако – 
То ведомо Господу
Но не ведомо облаку. 

    Иво улыбнулся, пытаясь понять, как это связано с общественной службой ремонта дорог. 
Что творит художник,
То ведомо Господу;
Но ведомо ли художнику? 

    Внезапно он проснулся. Рядом грузно восседал Гордон и читал газету. В этом месте дорогу окаймляли лишь галька, кусты да пластиковые пакеты. Знака нигде не было, даже в его воображении, а то, что он прочитал во сне, был отрывок из поэмы, которую он хорошо знал, поэта, творчество которого он изучал:
Знает Господь,
Что Художник творит.
Художник – он просто творит.

    Да, у человека, в отличие от облака, есть свобода выбора. Художник несет ответственность за свое творение. А предрешенность судьбы не свойственна сентиментальным типам.
    Тем не менее, Иво Арчер направлялся в место, которого он никогда не видел, подчиняясь сомнительным директивам другого человека.
    Свобода выбора?
    «Это тоже пройдет» – гласил плакат, на сей раз реальный. Иво вздохнул, закрыл глаза и заснул. 
    Проснулся он уже над водой; Гордон перешел на ручное управление и двигался, минуя мост, к тому, что, по-видимому, было мысом. Хотя Иво не очень то по душе пришлась таинственность, с которой его привезли сюда, тем не менее он не смог сдержать чувства возбуждения. Если конечным пунктом поездки не является этот берег, то это, должно быть... Одна из орбитальных космических станций?
    Сейчас они находились на дороге штата N 50. Знак на дальнем конце моста указывал, что это Меррит Айленд, а чуть дальше была территория Космического Центра Кеннеди. Это была группа опрятных жилых строений и элегантных деловых зданий, в целом все было спланировано подобно парку и напоминало современный студенческий городок.
    – Самый молодой город в Америке – а дальше выход в космос, – пробормотал Иво.
    – Где-то так, – согласился Гордон, опять не поняв шутки. – Здесь находятся почта, телефон, банк, больница, завод по очистке сточных вод, электростанция, вокзал, кафетерии, склады, офисы...
    – А для космических кораблей места не нашлось?
    – Нет, – серьезно ответил Гордон.
    Этот человек казался непробиваемым для иронии.
    – Здесь работают ежедневно сорок тысяч человек. Корабли изготавливаются и собираются во многих местах, но пусковые площадки находятся на безопасном расстоянии, разумеется. Мы здесь остановимся только ради некоторых формальностей – идентификация, проверка здоровья, инструктаж и все такое. Неизбежное зло.
    – Я здоров и не могу представлять угрозу безопасности, так как я родился в Филадельфии, вскормлен гидропоникой и не знаю, что я здесь делаю.
    – Хотите заключить пари, что вы в состоянии выдержать десятикратную перегрузку? Что ваша нервная система способна перенести внезапное свободное падение без побочных реакций, как, например, сильная тошнота? Или что у вас нет аллергии на...
    – Я никогда не заключаю пари, – сказал Иво с внезапной уверенностью.
    – А что касается теста службы безопасности, то тут дело даже не в том, что вы знаете, а в том как вы будете реагировать на то, что узнаете в дальнейшем. Хорошие намерения и неполная информированность могут привести к наиболее неожиданным...
    – Я понял. Где пусковая площадка?
    – Около шести часов езды отсюда. Шаттл уже собирают.
    – Собирают? А что случилось с тем, что был раньше?
    Гротон проигнорировал вопрос, на этот раз юмор ему, по-видимому, совсем не понравился.
    Через четыре часа и массы тестов их привели в сборочный ангар, сооружение устрашающих размеров.
    – Наибольшее здание в мире, на момент его постройки, – сказал Гротон, и Иво сразу этому поверил.
    – У нас их два. Здесь собирают носители типа «Сатурн».
    – Сатурн? А я думал, что на Сатурн полетели три года назад.
    Гордон остановился, взглянул на него и улыбнулся.
    – Вы имеете в виду планету Сатурн? Вы правы, это была беспилотная миссия в 1977. Планировалось пройти за один раз мимо четырех газовых гигантов. Сейчас аппарат приближается к Сатурну, а завершит полет у Нептуна, через шесть лет. То же самое относится к параллельному конкурирующему советскому полету [2], разумеется.
    – Так что здесь за Сатурн?
    – "Сатурн VI" – так называется наш ракетоноситель. Основные компоненты собираются здесь, в вертикальном положении, а затем подвижной пусковой стол транспортирует его на космодром. Это позволяет эффективно использовать наши возможности.
    – Я понял, – сказал Иво. Хотя на самом деле ничего не понял, но постеснялся выказывать свое невежество опять. Зачем, интересно, Гротон проводит эту экскурсию, вместо того, чтобы пойти прямо к шаттлу. Недалеко от серо-черного сборочного ангара он заметил любопытную конструкцию на гусеницах. Она была в высоту футов двадцать и размером с половину футбольного поля.
    – А это что?
    – Гусеничный транспортер. Весит около шести миллионов фунтов, нагруженный развивает добрую милю в час.
    – Мне по душе эти скорости космического века.
    Затем, не давая Гордону постичь иронию сказанного:
    – И куда же он ползает? Что он возит?
    – Он ползает по транспортной дорожке. А возит он подвижной пусковой стол.
    Иво не унимался:
    – А где кончается транспортная дорожка? И что они там запускают?
    – Груз. То есть нас.
    – Ах, да.
    Короткая поездка вдоль транспортной дорожки, чем-то напоминающей федеральную автостраду, за исключением того, что дорожка имела мягкую поверхность, покрытую галькой, и они уже были на пусковой площадке, которая представляла собой неправильный восьмиугольник более чем полмили в диаметре. В центре находилось возвышение из бетона и стали с глубокой траншеей, проходящей через середину. На возвышении, присев над траншеей, как человек по большой нужде, находилась платформа и башня из стальных балок, которые подпирали ракету высотой в триста сорок футов.
    – Мобильный пусковой стол, – сказал Гордон, – со стандартным ускорителем типа «Сатурн VI». Довольно старая разработка, но надежная.
    – А кто будет ездоком?
    – Наш шаттл.
    Теперь Иво разглядел крохотную ракету, двухместную космическую шлюпку. Мог бы сразу догадаться.
    Носитель имел тридцать три фута в диаметре внизу и не намного меньше вверху. Издалека гроздь маршевых двигателей – всего их было шесть – казались миниатюрными на фоне громады носителя. Они были похожи на пришитые чашеобразные пуговицы, но с близкого расстояния он обнаружил, что каждый двигатель был размером с эскимосское иглу. «Сатурн VI» выглядел чудовищен, Иво имел некоторое представление о том, какая мощь в нем заключена, так как он знал, что ее хватит, чтобы зашвырнуть всю эту массу в космос.
    – Одноступенчатый носитель, девять миллионов фунтов тяги. Это наиболее универсальный носитель в программе, – сказал Гротон во время подъема в лифте. – Раньше нужно было три ступени, чтобы выйти на орбиту, а сейчас две из них заменили полезным грузом. Эти транспортники, как правило, неуправляемы, так что мы будем единственными пассажирами. Делать ничего не нужно, расслабьтесь и наслаждайтесь поездкой.
    – А кто подносит спичку?
    – Зажигание автоматическое.
    – А если сломается?
    Гордон не ответил. Лифт остановился, и они вскарабкались по крутому трапу к маленькому люку возле носа ракеты.
    Иво посмотрел вниз. Бетонная пусковая площадка казалась подозрительно маленькой с этой высоты, а торчащие конструкции напоминали россыпь белых костей домино. Могучий торс «Сатурна VI», казалось, сильно сужался к низу, а у самой земли его стягивала крохотная юбочка.
    Иво сжал поручень, инстинктивно испытывая страх высоты на узкой площадке. Гордон, по-видимому, этого не заметил.
    – Куда мы летим? – опять спросил Иво, после того как начался автоматический отсчет времени перед пуском.
    – Брад занимается исследованиями на орбитальной станции?
    – Нет.
    – На Луне?
    – Нет.
    – Где же?!
    – На макроскопе.
    Конечно! Где же еще быть Брадли Карпентеру! Но осознание этого факта породило новый приступ нервозности. Брад никогда бы не позвал его в такое место, если бы не...
    Зажигание.
    Иво подумал, что ракета развалится от тряски. Он подумал, что сейчас его барабанные перепонки лопнут. Он подумал, что похож на сухой боб, болтающийся в жестянке во время урагана.
    Постепенно, когда стих шум и прошло головокружение, до него дошел смысл того, что называют гравитационными перегрузками. Сейчас он чувствовал себя, как в средневековой камере пыток: огромный вес медленно выдавливал дыхание и жизнь из упакованной в кандалы жертвы. Неужели он добровольно пошел на это?
    Свобода выбора, где же твоя...
    Он знал, что все длилось всего несколько секунд и надеялся, что ему никогда не придется испытать то же в течение минут.
    Грудь начала болеть, по мере уменьшения перегрузки он буквально хватался за воздух.
    Наконец сила тяжести исчезла. Иво почувствовал болезненную встряску – отделилась первая ступень, затем ускорение вновь вдавило его, но на этот раз терпимо.
    – Эй, – выдавил из себя Иво. – Вы же говорили, что эта штука одноступенчатая? А что это за...
    – Я сказал, что ракетоноситель имеет одну ступень. Не самый экономичный способ достичь второй космической скорости, но надежный. Правительство решило принять одну модель как стандарт, вот это она и есть. На самом деле использованные корпуса ступеней находятся на орбитах с довольно большим периодом, некоторые, очень немногие, используются как космические базы, но мы в конце концов все их соберем и используем металл для построения другой станции. Это произведет благоприятное впечатление на налогоплательщиков.
    Гротону, по-видимому, не составляло труда говорить при перегрузке.
    Как долго продлится поездка? Он решил не спрашивать. Макроскоп и станция находились на расстоянии пять-шесть световых секунд от Земли – это около миллиона миль.
    Наконец двигатель выключился, и надолго наступила невесомость. Гротон остался пристегнутым в своем кресле и уснул.
    Иво понял это как намек на то, что оставшийся участок пути будет длинным и скучным, так как делать им совершенно нечего. Он даже не мог полюбоваться видом космоса – единственный иллюминатор не показывал ничего, кроме пустоты.
    Он попытался подумать обо всем, как об эвакуации с Земли, Дома Предков, но воображение работало слабо. Он задремал.
    Ему снилось детство: десять лет в великом городе Маконе, население три тысячи, 3023 согласно последней переписи, плюс две тысячи черных. Его брату Клиффорду было 8 и малышке Гертруде едва 2 года, было это тем летом 52 года, он любил обоих, но больше играл со своим другом Чарли в торговцев хлопком. Они представляли себя дилерами, покупали и продавали, рыли склады в красных глинистых стенах глубокого оврага, что был рядом с автострадой. Когда большие и медленные фургоны проезжали в направлении города, он и Чарли выскакивали на дорогу, хватали пригоршни хлопка, чтобы положить его в свой склад. Рабы, управлявшие фургонами, замечали это, но никогда ничего не говорили, коль скоро урон от их пиратства был минимальным.
    Или, бывало, собирали орешки, которые служили им деньгами или драгоценностями, искали наконечники стрел, или просто рыбачили. Это были развлечения на свежем воздухе. Природа прекрасна даже зимой, а то было лето.
    Иногда он бродил по лесу, играя на флейте; соседи, когда слышали его, только качали головами и улыбались, а рабы кивали в такт мелодии.
    Иво проснулся, когда они причалили к станции.
    На самом деле он засыпал несколько раз, пару раз перекусил пищей из тюбиков, и более ничего достойного упоминания с ним не случилось.
    К тому же невесомость несколько изменила его восприятие времени. Его прошлая жизнь на Земле сейчас казалась ему такой далекой, часы, месяцы тому, в совсем иной реальности.
    Он чувствовал себя совершенно спокойно. Он знал, что завершена серия сложных маневров, и контроль передан от земного центра управления станции, еще, наверное, были промежуточные центры управления – ракета была будто бы палочкой в эстафете. Однако для пассажиров это было незаметно. Даже высадка была скучной; внешне это выглядело, как высадка из вагона метро на платформу на Земле. Иво был разочарован; как какой-нибудь турист, подумал он язвительно.
    Космический офицер с эмблемой ООН на мундире проверял пассажиров и следил за разгрузкой.
    Легкость тела Иво еще раз напомнила о том, что он не на Земле; станция создавала «гравитацию» посредством центробежной силы, а это должно быть внутренний контур с наименьшей скоростью.
    Не было проверки здоровья и других тестов, по-видимому, той процедуры, которую они прошли в Кеннеди было достаточно. Куда же ему теперь идти?
    – Мистер Арчер – комната 19, правый борт, контур с нормальной гравитацией, – резко произнес офицер, так что Иво показалось, будто его призвали во флот.
    – Ну вот, – сказал Гротон, – я вас могу подбросить или вы сами найдете дорогу?
    – Лучше я пойду сам.
    Гордон удивленно посмотрел на него, но не стал задерживать.
    – Контур с нормальной гравитацией это 8-й уровень, – сказал он.
    – Восьмая секция. Понятно.
    Но Гордон, конечно, не понял и на этот раз.
    Иво послушно проследовал к лифту, который служил для спуска на нижние уровни. Замелькали цифры, обозначающие номера уровней, когда кабина проходила их – точно как номера этажей в небоскребе. Ему показалось, что его вес увеличился, и что ноги тяжелее, чем голова, принимая во внимание специфическую гравитацию. Интересно, действительно ли притяжение изменяется столь резко?
    Загорелась лампочка под номером 8, и он нажал кнопку «Стасис».
    Панель скользнула в сторону, и за ней оказалось помещение, очень похожее на станцию метро. По центральному коридору тянулись два рельсовых пути, а в стороне стояли несколько четырехколесных тележек. По направлению ветки колеи он определил, что путь справа для движения вперед, относительно его случайной ориентации, а левый – для движения в обратном направлении. Где же комната 19?
    Он решил не беспокоиться об этом. Взобрался на тележку, уселся в массивное кресло и осмотрелся в поисках органов управления моторам. Но их не было, перед ним был пустой корпус, словно начинку выбросили в космос, чтобы облегчить станцию.
    У одного из колес был укреплен простой механический тормоз. Иво пожал плечами и отпустил тормоз. Тележка начала двигаться по ветке в сторону главного пути, и Иво понял, что она движется гравитацией.
    Очевидно, рельсы были наклонены вниз или, точнее, к внешней стороне станции, позволяя тележкам катиться, пока их не остановят. Замечательно, что еще лучше можно придумать для передвижения на станции, где энергия, скорее всего, весьма дорога.
    Он увидел цифры: 96, 95, 94 – каждая, несомненно, обозначает номер жилой комнаты либо офиса. Те, которые справа, обозначены буквой "П", а слева – буквой "Л". Правый и левый борт, очевидно.[3] Должно быть, сейчас он направляется к корме.
    Тора? Могут ли вообще быть нос и корма у пустой баранки, вращающейся в космосе? Половину, видно, он уже проехал, направление было верное, так как номера комнат уменьшались.
    Сам пол уровня был ровный, в то время, как колея была наклонена. Точнее, оболочки уровней были изогнуты так, что строение станции напоминало устройство луковицы, а колея пути была изогнута с большим радиусом. Таким образом, он двигался к правильному номеру, но на другом этаже. Фактически, он был уже на полпути к девятому уровню.
    Ну вот, еще одна проблема. Он отказался от помощи Гротона и теперь будет выбираться сам, как это обычно бывает. Приходится мириться со своим стремлением к независимости.
    Между номерами семнадцать и восемнадцать находилась вертикальная шахта, и он свернул на ветку, ведущую к ней, осторожно манипулируя тормозом. В этом месте путь пошел на подъем, так что почти не нужно было тормозить.
    Он оказался на восьмом уровне. Ему пришло в голову, что то, что он проделал, было фактически переходом с орбиты с меньшим радиусом на орбиту с большим радиусом, правда он набрал скорость, вместо того, чтобы потерять ее. Так ли это? Как минимум, сейчас он весил больше обычного, если полагаться на свои чувства.
    Шахта была двустороння: одна сторона для подъема, другая для спуска. Скорее всего кабины были связаны, уравновешивая друг друга, в целях опять же экономии энергии. Он сошел на восьмой уровень и проследовал по коридору к комнате номер 19, правый борт. На табличке было написано: «Брадли Карпентер», как он и ожидал. Никто другой не мог послать Гротона с подобным поручением. Он отодвинул дверь и вошел.
    На звук к нему повернулся молодой человек: высокий, каштановые волосы, карие глаза; он был по-мужски красив. Черты лица выдавали в нем острый ум.
    – Иво!
    – Брад!
    Брад вскочил, они обнялись, принялись тузить друг друга, ерошить волосы, буйно радуясь встрече; два подростка, которые по-дружески дурачатся.
    Но через минуту оба превратились в молодых взрослых людей.
    – Боже, как я рад, что ты приехал, – сказал Брад, повесил гамак и плюхнулся в него. Он указал на другой гостю. – Ты меня просто в детство вернул.
    – Чем я тебе могу помочь? Ты послал шпионить за мной этого кабана... – шутливо пожаловался Иво. Он решил, что лучше оставить серьезный разговор на потом. Он тоже подвесил гамак и принялся в нем качаться.
    – А мы тут свиньями торгуем.
    Оба рассмеялись.
    – Но у меня есть один важный вопрос...
    – Попробую отгадать: где находиться корма?
    Иво кивнул:
    – Точно.
    – Я тебе удивляюсь, дружище. Неужели ты до сих пор не знаешь, что твоя корма находиться за твоим пенисом?
    – Мой мозг недостаточно порнографичен для подобных ассоциаций.
    – Тогда возьмем твой форштевень. Это же неизбежно![4]
    Иво дружески улыбнулся, понимая, что теперь его очередь отпустить какой-нибудь каламбур. Ну ничего, со временем он войдет в колею.
    Брад вскочил:
    – Пойдем – должен тебе показать одну мадам. Вначале дело, потом развлечения.
    – Мадам? – Иво проследовал за ним в некотором замешательстве.
    Брад остановился на секунду перед дверью девушки:
    – У нее интеллектуальный коэффициент 145. Я ей сказал, что у меня 160, понял?
    – Это что, уровень интеллекта, необходимый для романа?
    – Я от нее без ума. А что еще можно ожидать от простого дерьма, вроде меня?
    Иво пожал плечами:
    – Дерьмо на ступнях Господа.
    Брад понимающе улыбнулся и позвонил. Тут же дверь скользнула в сторону, приглашая их войти.
    В обстановке явно чувствовалось женское присутствие. Гофрированные занавесочки украшали вентиляционные люки, стены были пастельно-розового цвета. Щеточки и кремы выстроились на поверхности стола, за которым висело зеркало, придавая всему несколько напыщенный вид. Здесь, подумал Иво, живет тот, кто хочет чтобы вся станция знала, что среди них есть леди. Либо тот, кто не уверен в себе?
    Много ли женщин на станции макроскопа? Каков их статус здесь, оставляя в стороне официальные должности? Отношение Брада к этой женщине было несколько двойственным.
    Она появилась из соседней комнаты. Чуть выше среднего роста, тонкие шея, талия, икры; груди и бедра как у статуи. Типичная старлетка, подумал Иво, удивленный поверхностным выбором Брада.
    Она взглянула на Иво, и он отметил, что ее голубые глаза резко контрастируют с ярко-рыжими волосами до плеч.
    – Афра, это Иво Арчер, мой старый друг по прошлому проекту.
    Иво улыбнулся, чувствуя неловкость, так как сказать ему было нечего. Что это, все для него разыгрывается?
    – Иво, это Афра Глинн Саммерфилд.
    Она улыбнулась. Казалось, солнце взошло над трясиной: Брад продолжал говорить, но Иво уже ничего не слышал. В один момент, короткий, как вспышка фотоаппарата, ее образ запечатлелся в его памяти.
    Афра Глинн Саммерфилд: потрясающее впечатление, потрясающие романы – все не в счет.
    На ней было отливающее серебром платье, которое придавало ее виду необъяснимый аромат старины, на ногах – белые туфельки.
    Вот строки о ней: 

    Наступая и отступая, на юг и на север

    Тянутся, извиваясь, песчаные берега

    Точно сотканное из серебра платье

    Девушки облегает ее упругие ноги. 
    Афра: прелестные упругие ножки, волосы цвета заката в Джорджии.
    Глинн: сотканный из серебра друг его друга.
    Саммерфилд: неудержимый полет фантазии.
    Афра Глинн Саммерфилд: после этого взгляда Иво навсегда влюблен в нее.
    Раньше он размышлял об увлечениях практично, дисциплинируя свои мысли. Он принимал как должное, что любовь есть нечто недоступное человеку в столь уникальной ситуации. Но жизнь подарила ему эту возможность.
    – Эй, ты что, обалдел? Просыпайся, – весело воскликнул Брад. – Первый раз это случается со всеми. Должно быть это ее волосы, цвета полированной меди, так действуют.
    Он повернулся к Афре.
    – Я лучше заберу его, пока он не придет в себя. В обществе красивых девушек у него язык заплетается. Встретимся через час, хорошо?
    Она кивнула и послала ему воздушный поцелуй.
    Иво последовал за ним в зал, едва ли понимая, что он делает. Он и вправду был робок с девушками, но на этот раз все было куда сильнее. Никогда прежде он не чувствовал себя таким опустошенным.
    – Пойдем. Скоп приведет тебя в порядок.
    Через мгновение они каким-то образом были уже на первом уровне. Они натянули скафандры и вошли в кабину, которую Иво принял за шлюз. Это был высокий цилиндр, меньше четырех футов в диаметре, направленный к центру тора, под некоторым углом; закрывала его прозрачная мембрана.
    Брад нажал какие-то кнопки, и после того, как воздух был откачан, шлюз заполнил желтоватый туман.
    – А сейчас, стань твердо и руки возьми в замок, вот так, – показал Брад. – Проверь, устойчиво ли ты стоишь, и выставь локти, но держи их жестко, будто собираешься на них повиснуть. Выдохни наполовину и задержи дыхание. Только не паникуй. Хорошо?
    Его голос был искажен герметичным шлемом.
    Иво выполнил все, зная, что его друг никогда не дает пустых советов. Брад вытащил прозрачную трубку с фильтром на одном конце и затолкал в нее маленький шарик. Затем прикрутил упругую грушу к концу с фильтром.
    – Дай, думаю, постреляю, – объяснил он. – Ты же знаешь, я молод душой.
    Он направил трубку вверх и резко нажал грушу.
    Иво увидел только смазанный след шарика, когда Брад выстрелил. Затем он очутился в космосе, беспомощно кувыркаясь. Гигантский тор станции нависал над ним, рот без лица, огромные пояса, соединяющие сектора, напоминали трещины на рассохшихся сжатых губах.
    Чья-то рука ухватила его за ногу и остановила.
    – А ты не слушал, – сказал Брад с укором, его строгое лицо глядело на него через стекло шлема. – Я же тебе говорил, следи за равновесием.
    Его голос, казалось, исходил из глубины, так как передавался только посредством физического контакта между ними.
    – Да, я не слушал, – виновато согласился Иво. Он осмотрелся и обнаружил, что они летели к центру станции – металлическому шару размером сорок футов, растянутому нейлоновыми канатами, которые были прикреплены к внутренней кромке тора. Иво и Брад все еще легонько вращались, так как часть движения Иво передалась его другу, но в невесомости вращение – просто небольшое неудобство. Иво пришлось балансировать, чтобы держать в поле зрения точку приземления.
    – Не говори мне сразу, дай я сам догадаюсь, – сказал Иво, когда понял, что Брад не собирается объяснять. – Ты пробил, – ну этот, пузырь, и атмосферное давление выбросило нас. Так как твой шлюз направлен к центру, то...
    – Понемногу способность мыслить возвращается к тебе. На самом деле я устроил небольшое представление, это не совсем по инструкции. Во-первых, расходуется газ, а во-вторых – опасно для новичков. Мы должны были подождать катапульту. Но ее никто никогда не ждет, естественно. К тому же ты ошибся насчет цели. Труба наклонена, чтобы скомпенсировать момент инерции, иначе мы бы промахивались каждый раз из-за вращения станции. Но, в общем, твоя догадка верна.
    – А, понятно.
    – Сейчас следи за ногами, будем приземляться.
    Брад отпустил руку и слегка дернул ногой, как раз достаточно, чтобы убрать остаточное вращение, легонько толкнул Иво вперед, и тот полетел прямо к темной поверхности планетоида.
    Теперь было видно, что канаты на самом деле были тонкими цепями. Они просто придерживали шар, так что он не двигался, когда кто-то приземлялся или улетал. Каждая цепь прикреплена к роликовому замку, который магнитом притянут к поверхности, так что вращение станции не передавалось шару.
    – Это и есть тот самый макроскоп? – спросил Иво, прежде чем понял, что звуковые волны не распространяются в вакууме. Очевидно, это и был «скоп», тщательно изолированный от внешних воздействий и помех.
    Иво не сомневался, что их прибытие не осталось не замеченным и заранее согласовано. Макроскоп был наиболее дорогим и сложным прибором, когда либо запущенным в космос человеком.
    Финансирование и управление проектом было международным – проект считался исследованием в общих интересах: это означало, что ни одна держава не могла позволить себе финансирование эксперимента со столь далекими результатами, в то же время никто не хотел оставлять все плоды проекта остальным.
    Компромисс позволил осуществить этот грандиозный замысел. Макроскоп работал, и каждый участник получал доступ пропорционально вложенному капиталу, в той же мере ему передавалась полученная информация. Это было все, что знал Иво, а то, кому какие часы выпадали, было специальной информацией.
    Большинство результатов были весьма общими; детали астрономических исследований, при знакомстве с которыми у астрономов отвисала челюсть. Скоп, по-видимому, давал снимки с чрезвычайно высоким разрешением. Многое скрывалось от обывателя, но этот инструмент внушал священный трепет всем без исключения.
    Иво представил его себе гигантским носом, который вынюхивает секреты галактики. Макроскоп все еще устрашал его.
    Наконец он приземлился, больше всего опасаясь, что его импульс собьет ориентацию инструмента. Брад приземлился рядом, ловко балансируя телом, он стал точно на ноги. Иво подумал, что ему нужно будет освоить технику, его собственное приземление получилось несколько неуклюжим.
    Брад взял его руку, чтобы они могли общаться.
    – Мы должны немного подождать. Это займет несколько минут, если там сейчас записывается информация. Расслабься и любуйся видом.
    Иво так и сделал. Он осторожно повернулся в сторону Солнца, зная, что здесь оно светит гораздо ярче, чем на покрытой атмосферой Земле.
    Он увидел огромную ракету, похожую на ту, что привезла его сюда.
    – А что здесь делает «Сатурн VI»? Целый, я хочу сказать; я думал, что ступень ускорителя никогда не покидает орбиту.
    – Правильно. Это и есть орбита.
    – Орбиту Земли, мистер невинность. А это орбита Солнца, если я еще что-то понимаю.
    – Ну на ней можно далеко улететь, если дозаправить. Это Джозеф – наш аварийный корабль. Достаточно мощности, чтобы быстро улететь отсюда, если вдруг понадобиться. Но я лично считаю космос более безопасным местом, чем перенаселенная Земля, которая трещит по швам. Джозеф, собственно и притащил сюда скоп. Теперь он почти на пенсии, но не отправлять же старика домой порожним.
    – Здорово тут бабахнет, если чиркнуть кремнем у него под хвостом. Силы тяжести нет... – Иво знал, что тяга не изменится, но здесь нет силы притяжения планеты, так что в результате можно взять либо больший груз, либо развить большую скорость.
    – Будь спокоен. Мы его тут неплохо подлатали. В качестве горючего в нем по-прежнему водород, правда, храниться в твердом состоянии. Но двигатель не обычный – камера сгорания это еще не все. Ты знаешь, играет роль скорость вылетающего газа, а не температура в камере сгорания, хотя...
    – Извини, Брад, я плохо понимаю. Если тебе нужен технический...
    – Я могу рассказать это понятно для тебя, но я не могу не похвастаться немного, потому что я тот самый счастливый парень, который выведал один маленький секрет с помощью скопа.
    – Ты хочешь сказать, что получаешь технологии прямо из...
    Брад сделал движение пальцем, которое на известном только им языке жестов означало осторожность. Иво понял, что вопрос имеет неприятные аспекты, обсуждать которые стоит в более неформальной обстановке; с другой стороны это подразумевало, что их беседу каким-то образом могут прослушивать. По-видимому, через колебания корпуса макроскопа. Но одна только мысль об этом...
    Иво замолчал. Драмы плаща и кинжала не очень-то возбуждали его, он опять почувствовал беспокойство в желудке. Слишком многое случилось за последние несколько часов.
    Теория, которая позволяет разработать реактор с газообразной рабочей зоной для реактивного движения существует уже много лет, но тут куча своих трудностей. Мы можем смешать рабочие компоненты – то есть водород, который извергается из сопла ракеты, и направить его прямо в камеру с делящимся ураном.
    Это подымает температуру настолько, что можно достичь значений удельного импульса, в десять раз превышающие аналогичный параметр у лучших двигателей сгорания. Но это очень плохо. Плавится любой известный нам материал. То, что я открыл, является технологией теплового экранирования – Джозеф для тебя выглядит обычной ракетой, а на самом деле он только внешне – «Сатурн VI». Его двигатели развивают ускорение, как бы тебе сказать, – в десять раз превышающее нормальную гравитацию и могут поддерживать его в течение недели, пока у него не кончится водород. Ну и он никогда не остынет, конечно. Только подумай, насколько это превосходит все известные на Земле двигатели.
    – Брад, я в ужасном восторге от всего этого. Но я все же дилетант. У меня никогда не было технического образования. Я верю, что эта ракета сделает все, что бы ты ни сказал.
    Беседа увяла. Иво знал, что Брад не обиделся. Просто разговор зашел за опасную черту – по-видимому, это из-за макроскопа? – так что безопасней было его прервать.
    Осмотрев ближайшие окрестности, он взглянул за обод станции, отвернувшись от нестерпимо яркого Солнца, и увидел звезды. Он с удивлением обнаружил, что знает их.
    Большая Медведица – Большой Ковш – была видна хорошо, ручка ковша указывала на Малую Медведицу.
    «А кем была Медведица?» – бывало спрашивал он себя. «Это не леди, а жена медведя!» – отвечал тогда он себе.
    Дракон обвился вокруг Малого Ковша. Двигаясь со сверхсветовой скоростью по линии, которая соединяет Большой Ковш и Полярную Звезду, он мог бы достичь Водолея, который все время гонится за Козерогом. Преследователь так близко, но не судьба ему догнать жертву. Иногда это огорчало Иво, в этом была какая-то особая, личная трагедия, но он не мог объяснить, почему чувствовал так.
    Вдруг он осознал, что свет, который он видит, звезды послали столетия тому, а может и раньше. Возможно, один из этих лучей испущен тогда, когда он, четырнадцатилетний мальчишка, собрав компанию таких же как он сам, занялся стрельбой из лука. Так появилось имя «Арчер» – неистово патриотическое, как раз когда в стране начали собираться тучи вражды, и это было концом жизни, которую он знал.[5] Но его также могли бы назвать иначе, например из-за флейты, на которой он играл серенады юным леди. Преподаватель, так звали его, когда он работал в колледже, но студенты переиначили на «предвыпиватель». Или «Пахарь», за то, что он любил цитировать «Пахаря» Пайерса.
    Тогда он был воспитанным молодым человеком, приветливым, образованным, достойным, высокоморальным. Ему не было четырнадцати, когда он поступил в Университет Олгетрон города Мидвей, штат Джорджия, тогда он зачесывал свои прекрасные волосы набок и закладывал пряди за уши. Одевался хорошо, но не кричаще. Уже появился намек на сутулость, но походка была бодрой. Он не любил занятия спортом.
    В колледже было сорок студентов.
    Музыка и книги были его лучшими друзьями, но и молодые леди тоже не были забыты.
    Однажды один из студентов неправильно его понял и публично назвал лжецом. Он немедленно ударил его, хотя и не отличался силой. Противник вытащил нож и воткнул лезвие на дюйм в его левый бок, но он не сдался. После этого случая никто не смел называть его трусом.
    – Что ты думаешь об Афре? – спросил его Брад
    Это имя вернуло его к действительности. Чего стоит храбрость в прошлом, если сегодня битва проиграна?
    – Ты серьезно насчет нее?
    – Конечно, ты же ее видел.
    – Судя по цвету кожи – европейка на 102 процента.
    – Угадал. Ее родословная восходит ко временам саксонского завоевания.
    Иво мягко улыбнулся:
    – А проект?
    – Проект завершен, ты ведь сам знаешь. Сейчас мы свободные граждане.
    – Ты не можешь стереть прошлое. Если бы она знала...
    Брад странно посмотрел на него:
    – Я ей сказал, что было несколько проектов, связанных, но разных. И что меня исключили из группы, так как я недобрал интеллектуальный коэффициент.
    – Недобрал?!
    – А как ты назовешь интеллектуальный коэффициент сто шестьдесят, если нижняя граница двести?
    – Понимаю. А что ты ей сказал о том, откуда я?
    – Ничего кроме правды, Иво. Что частный фонд отобрал представителей хомо сапиенс со всех уголков земного шара и...
    – И вывели общерасового предка, от которого, как они считали, пошло человечество. Выходит, я палеонтологический экспонат.
    – Ну не совсем так, Иво. Видишь ли...
    Их разговор прервал звук открывающегося люка. Можно было входить.
    Внутри все было забито панелями управления, но места было достаточно для нескольких человек, если осмотрительно передвигаться. Короткий туннель за шлюзом вел в почти сферическую комнату. Первое, что увидел Иво, было оборудование: циферблаты и шкалы были повсюду, рычаги торчали со всех сторон. Иво обнаружил, что ориентироваться довольно сложно, так как не существовало выделенного направления «вверх». Где бы он ни стал, там и был низ, слабый магнетизм, который удерживал его на поверхности корпуса еще чувствовался внутри.
    Оператор, работавший до их прихода, уже надевал скафандр. Брад обратился к нему на иностранном языке и получил короткий ответ, представил Иво:
    – Иво Арчер – американец.
    Человек вежливо кивнул.
    – Сам видишь, все тщательно организовано, – произнес Брад, в то время, как этот человек проверял скафандр. – Тридцать стран вложили деньги в этот проект, и каждая получает свою долю – да ты это наверное знаешь. Мы ежедневно посылаем подробные отчеты.
    – Так это американский час?
    – Нет. Местный персонал мало беспокоит официальная чепуха. Этот джентльмен и не джентльмен вовсе – то есть, он не сама порядочность. Он израильский геолог, работает на Индонезию. Их собственный геолог занят в одном частном проекте.
    – Но кто-то должен за это платить?
    – Правильно, Индонезия получит данные, а его родина ничего не узнает.
    – Как же нам вклиниться?
    – Я зарезервировал время для более важной работы. Он все понимает.
    – Просто показать мне макроскоп? Брад, ты же не можешь...
    Израильтянин поднял руку в перчатке:
    – Все в порядке, мистер Арчер, – сказал он. – Мы не задаем мистеру Карпентеру лишних вопросов.
    Он надел шлем, загерметизировал скафандр и забрался в шлюз. Иво заметил, что не было толчка от выходящего воздуха, здесь не было принято играть в подобные игры. Вероятно, тот человек карабкался вдоль одной из растяжек, не решаясь на полет в вакууме. Иво подумал, что это наиболее разумный способ передвижения.
    Брад уселся в кресло оператора и начал настраивать какие-то приборы. Иво попытался что-то понять, глядя на ряды шкал и индикаторов, но это ему не удалось, уж больно все было сложно.
    – Все в порядке, дружище, мы одни. Здесь нет «жучков», уж я-то знаю точно.
    Чувство обеспокоенности опять вернулось. Вот оно что:
    – Зачем ты меня позвал?
    – Нам нужен Шен.
    Иво ответил молчанием. Он знал ответ.
    – Мне не очень хочется просить тебя об этом, – сказал Брад, искренне извиняясь, – но это очень важно. Мы в большой беде.
    – Естественно, тебе нужно было не мое приятное, хотя не очень интеллектуальное, общество. Ты привез меня не просто для того, чтобы показать потрясающую технику и потрясающую девушку.
    Когда Брад бывал серьезным, это его сильно старило, а сейчас он выглядел куда более серьезным, чем явствовало из его речи.
    – Я знал, что тебе не понравится, Иво. В душе ты чертов пуританин и боишься всего, в чем видишь слишком много удовольствий, и вообще, я не в состоянии понять, почему ты здесь, в космическом веке, а не в Конфедерации Южных Штатов, в девятнадцатом. И все же мне твое общество больше по душе, чем компания Шена, и я бы ни на дюйм не вторгался в мир твоих поэтических и архаических фантазий. Но дело в том, как это ни прозвучит банально, что речь идет о безопасности всего мира. Дело срочное. Если бы твоих неординарных способностей было достаточно...
    – Так значит, игру на обыкновенной флейте ты называешь неординарностью?
    Но он знал, что имел в виду Брад, даже лучше, чем хотел бы.
    – Да кто я? Просто невежда, стоящий на интеллектуальном уровне 125 и дающий советы супермодели на уровне 160? Особенно, если он знает, что это неправда и единственный в проекте, кто мог иметь коэффициент 200 был...
    Брось, Иво. Ты лучше меня знаешь, что эти цифры ничего не значат. Я тебе искренне говорю, что ситуация безнадежная, а Шен единственный, известный мне, кто способен разобраться в ней. Я имею право позвать его, когда он мне нужен. Но прошло уже двадцать лет, и сейчас он мне действительно нужен. Он нужен Земле, и ты должен это сделать.
    – Я думаю не только о себе. Брад, ты же знаешь, стоит только выпустить джина из бутылки – ты же помнишь Шена. Твоя работа, твоя девушка...
    – Я могу пожертвовать всем. Я уверен. У меня нет выбора.
    – А у меня есть. И ты должен, черт возьми, доказать мне, что лекарство не хуже, чем сама болезнь.
    – Для этого мы и здесь. Я хочу тебя ознакомить с устройством и работой макроскопа, прежде чем объясню, в чем проблема.
    – Только попроще, пожалуйста. Я даже не понимаю, что там у тебя на циферблатах.
    – Хорошо, по сути, макроскоп – это огромный кусок уникального кристалла, который реагирует на излучение, не ведомое до сих пор человеку. В результате получается очень слабый, но информативный пространственный сигнал. Встроенный компьютер отфильтровывает шум и транслирует сигнал в оцифрованный зрительный образ. Процесс сложный, но мы имеем дело с пространственным разрешением, которое намного превосходит то, что можно получить, используя любой другой вид излучения. Вначале это было серьезным препятствием.
    – Высокое разрешение представляло проблему?
    – Я сейчас продемонстрирую.
    Брад придвинулся к громоздкому аппарату, надел нечто вроде шлема с матовыми окулярами и склонил голову, как бы прислушиваясь. Иво опять овладело чувство нервозности, и он понял, что оно исходит от внешнего сходства окуляров шлема с очками, которые он купил, когда пытался улизнуть от Гарольда Гротона. Даже по прошествии времени он почувствовал неловкость, вспоминая об инциденте, в котором он вел себя столь глупо.
    Иво выбросил все из головы и сконцентрировал внимание на движениях Брада.
    Его левая рука парила над клавиатурой, напоминающей терминал компьютера. «А это, вероятно, и есть терминал компьютера», – заметил про себя Иво.
    Рука оператора удерживалась рядом с клавиатурой с помощью браслета; было бы нелегко нажимать клавиши в невесомости, если тело не закреплено в какой-либо точке. Правая рука сжимала тонкий рычаг с круглым набалдашником, очень походивший на переключатель скоростей в старинных автомобилях. Пальцы Брада пробежали по клавиатуре, и большая выгнутая полусфера над его головой засветилась мягким светом.
    – Сейчас покажу тебе главный экран, – сказал Брад. – Смотри, с клавиатуры я ввожу параметры программы; это расстояние, диапазон, фокус, – реакции человека недостаточно, чтобы контролировать хотя бы один параметр. Да одни только особенности орбиты планеты учесть довольно сложно, особенно если мы захотим сфокусировать прибор на определенную точку.
    – Я имею представление об орбитах планет, – он вспомнил свою старую мозоль. – Я как-то разобрался в небесной механике, когда хотел раскритиковать идею путешествий во времени. Если бы у человека была возможность совершать прыжки во времени вперед или назад, не двигаясь в пространстве, то он бы попадал либо в космос, либо глубоко под землю, так как планета все время движется. Это все равно что пытаться перепрыгнуть с одной летящей ракеты на другую.
    – Тем не менее, мы путешествуем во времени, при помощи макроскопа, – улыбнулся Брад.
    – Уж не собираешься ли ты подсмотреть, как зачали твоего дедушку?
    – Порядочность не позволяет. – Руки Брада задвигались. – Сейчас центр обзора в заранее запрограммированной точке: планета Земля. Компьютер учитывает движение всех планет и спутников в Солнечной системе, а также перемещение множества планет и астероидов. Правая ручка – точная регулировка, после грубой установки мы можем ею изменять высоту с шагом в несколько футов и управлять углом обзора. Сейчас мы вращаемся вокруг Солнца на расстоянии девятьсот тысяч миль от Земли – рукой подать по космическим масштабам. Но достаточно далеко, чтобы не чувствовалось влияние Луны. Смотри.
    На экране была темно-красная масса.
    – Если это Земля, то политическая ситуация на ней сильно изменилась, пока я был здесь, – заметил Иво.
    – Но это Земля. Самый центр. В геометрическом смысле.
    – Центр? Буквально?
    – Ну, это вопрос терминов. Сейчас начало координат находится в центре тела. Масштаб один к одному.
    – То есть как в жизни? Так значит...
    – Да, макроскоп проникает сквозь материю. Как я тебе говорил, мы имеем дело не со светом, хотя временная задержка та же. Это изображение раскаленного ядра нашей планеты, каким оно было пять секунд назад, отфильтрованное и обработанное компьютером, разумеется. Необходимо подниматься от этой точки около пяти тысяч миль, пока не выберешься на поверхность, на которую, как думают многие, только и смотрят в макроскоп. Теперь ты можешь понять, какое это имеет значение для геологии, разведки ископаемых, палеонтологии.
    – Палеонтологии?!
    – Ископаемые останки. В ходе обычного сканирования мы уже сделали впечатляющие находки. Для кого-то это работа на всю жизнь.
    – Постой-ка. Не такой уж я невежда, профессор. Я думаю, что кости лежат не слишком густо, даже в богатых останками отложениях. Как вы можете их различить, если находитесь, скажем, внутри, а не смотрите сверху? Так вы ничего не увидите.
    – Поверь мне, сынок. Мы делаем проход на удвоенной скорости по определенному уровню и записываем данные на ленту. Машина делает спектроскопический анализ записи и выдает сообщение, если есть что-то интересующее нас. И это только начало.
    – Спектроскопический анализ? А ты говорил, что макроскоп не использует свет.
    – Он не использует, но мы используем. Мы запрограммировали спектры всех элементов периодической системы. Таким образом, приходящий сигнал превращается в изображение, совсем как в телевизоре. На самом деле макроны сильно отличаются от световых квантов. Они не диффрагируют, отсутствует такая неприятность, как красный сдвиг. Спектроскопия – это поверхностный метод, на это приходиться идти, так как пока мы можем анализировать и записывать только световое излучение. Но когда мы научимся работать с исходным сигналом, разрешение увеличится на два порядка.
    – Неужели это возможно?
    – Возможно, Иво. Мы знаем только малую часть возможностей этого инструмента. Изобретение макроскопа значит для науки больше, чем открытие атомного распада значило когда-то для энергетики.
    – Я об этом читал. Но я туповат, сам знаешь. Ты тут мне говорил, что трудно работать при высоком разрешении, даже с компьютером.
    – Так оно и есть. Смотри, вот поверхность Земли, сорок футов над уровнем моря, вид сверху. Это еще одна запрограммированная позиция.
    На экране замелькали разноцветные пятна.
    – Позволь мне самому догадаться! Значит, твоя камера неподвижна, а планета вращается, причем эквивалентная линейная скорость составляет около тысячи миль в час. Это все равно, что лететь на реактивном бомбардировщике на малой высоте над экватором и смотреть в бомбовый прицел.
    – Для пацифиста у тебя сильное воображение. Хотя, где-то так оно и есть. Где над океанами, где над сушей, иногда сквозь горы, если они вдруг выше уровня съемки. Но если чуть подняться... – манипулируя ручками, он сфокусировал изображение. – Высота около мили. Картина более понятная, но слишком высоко, чтобы различать детали.
    Иво наблюдал проплывающую перед ними поверхность Земли.
    – А почему мы не видим просто слой воздуха? Сейчас мы имеем полноценное изображение, с перспективой и всеми атрибутами.
    – То, что мы видим, это ретрансляция макронного образа, дополненного видимым излучением, которое проходит через точку наблюдения. Давай-ка я лучше дам тебе после почитать техническую документацию.
    – Ладно. Скажи мне, если так хорошо видно Землю, с расстояния пять световых секунд, можно ли наблюдать другие планеты? Скажем, посмотреть на Юпитер с высоты в одну милю, или даже на Плутон. А можно ли...
    Брад серьезно кивнул.
    – Ты начинаешь понимать, какой могущественный инструмент у нас здесь. Да, мы можем исследовать другие планеты Солнечной системы с высоты одна миля или один дюйм – если, конечно, имеется твердая поверхность, как таковая. Мы можем исследовать планеты других систем, с малой потерей разрешения, так как расстоянием можно пренебречь.
    – Других систем... – Это было явно больше, чем можно было ожидать. – И как далеко...
    Практически в любой точке Галактики. Правда, ближе к центру Галактики интерференция перекрывающихся образов сильно усложняет дело, но есть много других интересных мест, которые дадут нам работу на несколько веков.
    Иво покачал головой.
    – Я, должно быть, тебя неправильно понял. Насколько я представляю, наша Галактика, Млечный Путь, имеет в поперечнике около ста десяти тысяч световых лет, а мы находимся на расстоянии тридцати пяти тысяч световых лет от центра. И ты утверждаешь, что можешь получить изображение один к одному планеты, которая вращается вокруг звезды, находящейся за, ну скажем, сорок тысяч световых лет от нас.
    – Теоретически, да.
    – Вот и отпадает надобность в космических путешествиях. Зачем идти на шоу, если его можно посмотреть по телевизору?
    – Так оно и есть. Но все осложняется теми прозаическими проблемами, о которых мы говорили. Мы можем довольно хорошо учитывать вращение, орбиту, движение звезды, но не все планеты ведут себя так смирно, как Земля.
    Он что-то нажал, и опять появилось изображение с высоты сорок футов, но на этот раз неподвижное.
    – Если ввести все необходимые параметры, то компьютер может держать в фокусе любую выбранную точку планеты, отслеживая малейшие колебания орбиты – что, собственно он и делает сейчас; так получается неподвижное изображение. Все это требует очень точной юстировки, но для этого и предназначена эта аппаратура. Как минимум, необходимые поправки нам известны.
    – Но тебе не известны траектории движения планет, которые не видны в обычные телескопы. Правда, ты можешь их определять с помощью...
    – Да мы не можем даже найти эти планеты, Иво. Это же старая задачка об иголке в стоге сена. Ты хоть имеешь представление, сколько звезд и космической пыли в нашей Галактике? Наше пресловутое разрешение бесполезно, если мы не знаем точно, куда сфокусировать прибор. Это займет годы интенсивных поисков – обнаружение хоть небольшого количества планет за пределами нашей Солнечной системы, а спрос на рабочее время макроскопа огромен, мы просто не можем тратить его попусту.
    – Да. Помню, как я уронил пенни на некошеной лужайке. Я знал, где он был, в десяти футах, но через пять минут должен был отходить автобус. Не думаю, что я еще когда-нибудь был так взбешен! – Он нащупал в кармане монету: тогда Иво пропустил автобус и нашел пенни, – и до сих пор не потерял его.
    – Замени пенни на дробинку, лужайку на пустыню Сахара, а автобус – на пикирующий штурмовик – и у тебя получится некое подобие действительности.
    – Так у кого из нас сильнее воображение? Ну, я понимаю дробинку, понимаю пустыню – но штурмовик?
    – Я к этому еще вернусь. Собственно, вот потому-то нам и нужен Шен. В любом случае, необходимы тысячи макроскопов для подобного рода исследований, но даже этот финансируется скудно. Есть много более важных задач на Земле.
    – Более важных, чем геология, в то время как ресурсы Земли истощаются? Чем тайны мироздания? Чем вопрос, есть ли где-то еще разум и одни ли мы во Вселенной?
    Внезапно он остановился и начал с другого конца.
    – Брад, ты имеешь в виду политическое вмешательство?
    – Оно на самом деле есть и довольно серьезное, но я думал не об этом. Конечно, мы можем вынюхивать военные тайны и собирать компромат на политиков, но мы не занимаемся этим. Правда, должен признаться, я однажды получил прекрасный снимок какой-то девицы в душе, и ты бы очень удивился, если бы узнал, что творится в средней городской семье в определенное время суток. Но было бы смешно подглядывать с антресолей за тремя миллиардами людей с помощью этой штуки, по той же причине, по которой мы не можем отслеживать планеты в галактике. Это все равно, что выводить клопов водородной бомбой. Нет, у нас более обширные планы: межзвездная связь.
    У Иво пробежали мурашки по коже.
    – Вы установили контакт с инопланетянами? Как далеко они? Какая временная задержка? А они...
    Брад широко улыбнулся за стеклом шлема.
    – Успокойся, друг мой. Я не сказал, что мы установили контакт, мы только планируем, и мы ни на минуту не забываем о временной задержке. – Он опять принялся настраивать приборы. – Я тебе немного рассказал о традиционных проблемах поиска и ориентации, но у нас есть нетрадиционные методы. Независимо от временной задержки, мы имеем довольно четкое представление о критериях существования жизни на планетах, а если так, то смотри...
    На экране возник внеземной пейзаж.
    На переднем плане был виден желтый, причудливо изогнутый, суковатый ствол какого-то древовидного растения. За ним росли красноватые кустарники, чьи стебли напоминали скрученную лапшу, которую кто-то обмакнул в клей. По бледно-голубому небу плыли легкие, пушистые облака, но Иво понимал, что это не Земля. Все казалось чужим, и это одновременно и забавляло, и угнетало, но он не мог определенно сказать, что видит что-то необычное, кроме растительности.
    – Хорошо, – сказал он. – Что это?
    – Планета Джонсона, находится на расстоянии десяти световых минут от звезды F8 и двух тысяч световых лет от нас.
    – Я хочу сказать, в картине что-то не то. Я знаю, что это не Земля, но почему, сказать не могу.
    – Тебе бросаются в глаза диспропорции растительности. Это мир немного больше нашего, атмосфера более плотная, и стволы растений должны выдерживать большую силу тяжести и напор ветра, но они приспособились совсем не так, как бы это сделали земные растения в подобной ситуации.
    – Так вот что это было, – рассмеялся Иво.
    Брад перенастроил приборы, и ландшафт изменился.
    Это был вид сверху на покрытую травой равнину, но это была странная трава, и из нее то тут то там возвышались сталагмиты. Далеко в дымке виднелись низкие горы.
    – Земля или нет? – спросил Брад, поддразнивая его.
    – Не Земля – но об атмосфере и гравитации ничего сказать на могу, даже подсознательно. Что на этот раз?
    – Эти сталагмиты имеют две тени.
    Иво сделал движение, словно вытряхивая воду из уха.
    – Это планета Холта. Тут обитают любопытные псевдомлекопитающиеся травоядные, но мне нужно их искать, а это не стоит затраченных усилий. Кстати, если сейчас перейти на ручное управление, изображение исчезнет, так как эта планета из системы звезды G3 – на расстоянии пяти тысяч световых лет.
    – Так этой картинке пять тысяч лет?
    – Да, как раз столько времени требуется макронному импульсу, чтобы дойти до нас. Я же тебе говорил, что мы путешествуем во времени.
    Брад повернулся к пульту, но Иво воскликнул:
    – Постой-ка, если эта планета вращается вокруг одной звезды, то откуда вторая тень?
    – Я думал, ты не спросишь. За кадром находится зеркально отражающая скала – типичное геологическое обнажение коры планеты Холта.
    – Так что подсознание обмануло меня. А как много подобных планет вы нашли?
    – Земного типа? К настоящему моменту около тысячи.
    – Так ты же говорил, что вы не можете обнаружить планету...
    – Конкретные планеты – не можем. Но если есть удача и хороший метод, кое-что удается. Это только малая толика того, что можно наблюдать, и мы несомненно упускали многие планеты, даже ближние. Но законы вероятности диктуют свои условия в подобных исследованиях. Наша тысяча планет – это случайная выборка из миллиарда, никак не меньше.
    – И на всех есть деревья и животные?
    – Ну что ты. Я показал тебе самые интересные. Менее двухсот вообще не имеют жизни, по крайней мере той, что мы можем обнаружить, но на сорока одной есть сухопутные животные. Различия в основном в размерах. Я могу показать тебе чудовищ...
    – Как-нибудь в другой раз. Я обожаю чудовищ, я чувствую к ним личную привязанность, потому что они всегда отрицательные персонажи в фантастических фильмах. Я могу с ними играть хоть целый день. А теперь о главном: вы нашли разум?
    – Да. Смотри. – Брад изменил изображение.
    На экране появился гигантский улей.
    Гора на картинке была вся изрыта тоннелями, частично или полностью наполненными водой. Странные создания, похожие на тюленей, плескались, ныряли, пробираясь по лабиринту каналов, исчезая и появляясь так быстро, что Иво не был уверен, что он видит одно и то же существо дважды.
    – Это планета Санга, расстояние десять тысяч световых лет. Мы ее интенсивно изучали последние несколько месяцев, и результаты весьма неутешительные. Эти существа вызывают беспокойство.
    По экрану перемещалось изображение планеты – море и пустыня, часто встречались горы, обжитые и густо заселенные этими земноводными существами.
    Иво припомнил лежбища моржей, фотографии которых он видел когда-то.
    Растительности не было никакой. Иво недоумевал, чем же питаются жители планеты Санга.
    – Это что, разум? Пока я не увидел ничего тревожного, даже впечатляющего. Просто общество по типу муравейника и очень мало пастбищ. Они точно не попытаются сбросить бомбу на Землю? – он попытался скрыть за насмешкой нарастающую волну ужаса, которая охватывала его. Это были настоящие внеземные творения, и один только факт их существования ошеломлял.
    – Вряд ли они думают о Земле. Не забывай, мы далеко в будущем для них. Не сомневаюсь, что сейчас они все вымерли.
    Экран заполнило изображение отдельного канала.
    При ближайшем рассмотрении аборигены выглядели совсем не так, как тюлени или котики.
    Рыбообразное тело, внешне неуклюжее, с боков торчали то ли плавники, то ли ласты, а сзади вырост, похожий на хобот.
    Сверху на туловище насажены два лягушачьих глаза, которые смотрели назад.
    Вырост, по-видимому, выполнял хватательные функции, как хобот у слона.
    – Они ближе всего к цивилизации из того, что вы обнаружили? Твари, которые живут в многоэтажных бобровых домиках и плещутся в лужах?
    – Ты недооцениваешь их, Иво. Это технологически развитая цивилизация. Далеко впереди нас. У них уже сто лет известен макроскоп.
    Иво присмотрелся, но увидел только что-то вроде жилища, несколько жирных существ развалились в воде, несомненно, вонючей. Одно из них выбросило из хобота струю жидкости и заскользило вперед, или может быть назад, под действием реактивной силы.

    – Я хочу услышать более основательную аргументацию. Может, я чего-то не понимаю?
    Я прочитаю тебе лекцию по их палеонтологии. Мы осматривали их библиотеки, музеи, спальни – да-да, все это у них есть, хотя не такое как у нас, и мы скопировали несколько учебных фильмов. Мы их еще не озвучили – сейчас это делается – но я буду комментировать по ходу. – Он переключил изображение. – Итак, история хоботоидов, сокращенно хобов, планеты Санга.
    Иво позабыл обо всем, слушая рассказ и глядя на экран. Перед ним предстала планета Санча миллионы лет назад: могучие леса папоротников на суше, скопления губок в океане. Из богатой пищей воды вышли на сушу пресмыкающиеся, похожие на земных двоякодышащих рыб, вдыхая влажный воздух плотной атмосферы. Они откладывали яйца на суше, но хищники пожирали почти все, пока под лучами солнца созревал плод, и естественный отбор привел к тому, что потомки их уже вынашивали плод в теле: живорождение. Но даже после этого крохотные новорожденные были весьма уязвимы, и эволюция остановилась на компромиссе – плацентарная амфибия. Эти животные составили генофонд вида, который завладел всей планетой через сорок миллионов лет.
    Примитивный хоботоид не производил сильного впечатления. Их стада плавали в мелких морях, выбрасывая воду из хобота, неуклюже взбирались на берег, орудуя ластами. В них был страх, их глаза все время были обращены в сторону опасности, а не в будущее.
    Они умирали либо в зубах хищника, либо просто в панике, глупо разбивались о скалы.
    Но они достигли успехов, совершенствуя способ передвижения, направление извержения воды можно было легко изменить поворотом хобота, а у некоторых подвидов к этой струе добавлялось зловонное вещество, отпугивающее хищника. Нюх обострился: они всегда ждали нападения.
    Один вид перебрался в скалистую зону прилива, – место, в котором не могло жить ни одно другое существо. Моря изменялись во время прилива, а прилив, вызванный действием двух лун, имел коварный нрав. Огромные круглые скалы перекатывались, давя все на своем пути, прорывая канавы в песке отмелей и океанском дне, затем, со сменой течений, перемещались в новый район. То было гиблое место как для сухопутной, так и для морской фауны.
    Те пробы стали совершенными амфибиями, так как их дыхательный аппарат был приспособлен как к воде, так и к воздуху. Они научились ориентироваться в течениях, предугадывать приливы и спасаться от опасности, переползая из канала в канал. Когда большие морские хищники осмеливались забираться на отмели, пробы отводили нужные течения, так что враг был либо изолирован в ловушке, либо оказывался на суше. Если же вторгался сухопутный зверь, его тоже можно было заманить в природную западню. Все еще боязливые пробы познали вкус мяса.
    Затем суша поднялась, и отмели отступили. Это было катастрофой для хобов; выжили немногие, так они не были в состоянии конкурировать с сухопутными или морскими животными в их родных средах. Но один вид, самый способный, смог соорудить себе дом, там где его не создала природа. Они не могли быстро бегать или плавать, либо летать, им пришлось рыть своими конечностями каналы на берегах морей и подводить к ним воду. Для хищников были прорыты лабиринты. Тот, кто входил в лабиринт, в конце концов оказывался в тупике, либо в узком проходе, и на него сыпались камни, или летели копья из поперечных ходов.
    Позднее камни и копья были приспособлены для строительства и началась эра инструментов и оружия. Хоботоподобный вырост, уже не столь необходимый для передвижения, стал чем-то вроде руки, плавники, больше не нужные для плавания, превратились в мощные лопаты. Увеличился мозг. Требовалось средство для общения высокого уровня. Воздух, вибрирующий в хоботе, создавал гудящий звук, что и составило основу речи.
    А лабиринт через несколько тысяч лет превратился в подобие города.
    Суша опять поднялась, и город был разрушен, такая же участь постигла места обитания многих других животных. Пробы отстроили свой город, а менее способные и гибкие животные вымерли. Пробы почти утратили былую робость, а мясо им нравилось все больше.
    Население увеличивалось, и новые жители требовали еще больше еды и пространства. Чтобы облегчить ситуацию в городе, были организованы первые колонии. Не совсем ясно, как происходило разделение труда, но в каждом селении имелся полный штат строителей, охотников, вскармливателей. Первая колония была основана в нескольких сотнях миль от города. Следующая – дальше. В конце концов все берега планеты были усеяны городами-лабиринтами.
    Теперь хобов было не узнать. Лоснящиеся гиганты, они отвоевывали территории своих древних врагов. Организация и разум победили. Они продвинулись вглубь суши, разработав способ подачи воды в места выше уровня моря, ее удержания и аэрации. Наступило время технологий.
    Пришлось проявлять все большую изобретательность, по мере того как планета становилась все менее пригодной для проживания. Дожди выпадали реже – создавались более мощные насосы, животный мир исчезал – выводились новые породы скота. Хобот проба теперь мог хорошо работать на всасывание, им можно было брать предметы как присоской, но захват был слабый, оказалось, что проще использовать его подвижность и ловкость для создания машин и поручить им тяжелую работу.
    После освоения континентов фауна и флора оскудели, а полезных ископаемых становилось все меньше, и пробам пришлось создавать эффективные технологии получения пищи. Морские фермы поставляли мясо, остальное дополняла гидропоника. Наука быстро развивалась, началось освоение космоса. Но это требовало огромной энергии, а их мир был опустошен варварским природопользованием прошедших веков. Они искали возможности колонизировать другие миры, так же, как когда-то они колонизировали берега родной планеты, однако не имели ни времени, ни техники для долгой космической экспедиции с малыми шансами на успех.
    Технологии развивались, а цивилизация голодала. Они изобрели макроскоп и забросили свое открытие. Суша превратилась в сеть водных каналов, а океан в тщательно спланированную плантацию. Тех, кто не мог расплатиться с долгами, забивали, те, кому не удалось достичь успеха в жизни, могли пожить несколько лет в мире богатых, заложив собственное мясо. Это был модный и приятный способ самоубийства, и теперь около сорока процентов населения удовлетворяли свой суицидальный инстинкт подобным образом. Но уровень рождаемости, поддерживаемый приличной медициной и скукой жизни, все рос. Наступил коллапс невосполнимых ресурсов.
    – Почему же они не контролировали рост населения? – спросил Иво. – Они же шли к верной гибели. Можно ведь было уменьшить уровень рождаемости, для этого было все необходимое.
    – А почему люди не уменьшают свой уровень?
    Иво задумался над этим и решил не отвечать.
    – На следующую ночь мне приснился сон, – сказал Брад, не снимая шлема, хотя он ему уже не был нужен. В нем он напоминал пришельца из космоса, и этот образ не вязался с его словами. – Я стоял на вершине горы и любовался творениями человека на Земле и в космосе, когда вдруг увидел проба. Он был мужского пола, огромный, очень старый, – в общем, безобразный. Он стоял на куче отбросов и глядел на меня. Затем он прыгнул в кучу грязи, обдав меня брызгами, и я отшатнулся. Он поднял свой хобот и захохотал – это был непередаваемый звук, казалось, множество разноголосых труб ревут повсюду. Сначала я подумал, что его забавляет мой вид – прямоходящий на двух ногах, то, что мы считаем признаком высших существ. Затем мне показалось, что он смеется над всем человечеством, над нашим миром. Слушая раскаты смеха, я понял, что он мне хочет сказать: «Мы прошли этот путь, и вот нас уже нет. Теперь ваша очередь – но вы слишком глупы, чтобы извлечь урок из нашей истории, которую мы вам так ясно изложили». Я хотел ответить, возразить ему, но тут мне стало ясно, что уже слишком поздно.
    – Слишком поздно?
    – Посмотри на данные статистики, Иво. Во времена Христа на Земле было четверть миллиарда людей. Сейчас столько в Соединенных Штатах, а они мало населены по сравнению со многими странами. Население Земли растет с рекордной скоростью, а вместе с тем ширятся сопутствующие болезни: преступность, голод, недовольство масс. Если наши прогнозы верны, а они скорее консервативны, – то через одно поколение наступит конец света. Мы с тобой его еще увидим, к сожалению, в преклонном возрасте.
    – Конец света? И мы его увидим, несмотря на могущество разума и прогресс в 21 веке?
    – Это неизбежно. Ты видел это на примере хобов. Стоит только взглянуть на наш мир через макроскоп, – целые страны превращены в гетто. Поверь мне, Иво, то, что происходит сейчас, просто ужасно. Ты читал «Умеренное предложение» Свифта?
    – Послушай, Брад, я не профессор. Я не знаю, к чему ты клонишь.
    – Иво, я не демонстрирую свою эрудицию. Но выдумать что-то ужасней нелегко. Джонатан Свифт в шутливой форме предложил план, по которому лишние дети в Ирландии должны были пойти в пищу. Горькая ирония в том, что он описал все довольно точно. Вот цитата: «годовалый, ухоженный ребенок представляет собой очень вкусную, полезную и здоровую пищу – в тушеном, жареном или вареном виде...» Сейчас эти слова относятся к нам, Свифт перевернулся бы в гробу, если бы узнал это. Он утверждал, что подобная мера уменьшит население, – а Ирландия к тому времени уже была перенаселена, – и даст возможность бедным родителям хоть что-то продать и сократить расходы на содержание семейства.
    Иво ощутил до боли знакомые покалывания в желудке и суставах.
    – Конкретно, что ты видел.
    – Подобное уже творится в гетто перенаселенных стран. За каждую голову платится премия, в зависимости от размера и состояния здоровья индивидуума. Некоторые органы продаются больницам на черном рынке – сердце, почки, легкие и так далее, прежде всего тем, кто не слишком интересуется источником. Кровь выкачивается полностью и продается на аукционной основе потребителям. Мясо перемалывается на фарш для гамбургеров, чтобы скрыть его происхождение, вместе с...
    – Ты говоришь о младенцах?
    – Да, о человеческих детях. Взрослые тела опасней добывать, к тому же много неполноценных. Правда, существует небольшой рынок сбыта тел всех возрастов. Большинство детей похищают, но некоторых продают сами отчаявшиеся родители. Это дешевле, чем аборт. Нынешний курс колеблется от ста до тысячи долларов за голову, в зависимости от района. Это действительно лучший выход для многих семей, которым не под силу прокормить еще один рот; такой жизни не позавидуешь. Ну и, конечно, они ничего не получат, если их ребенка украдут.
    – Я не могу поверить, Брад. Только не каннибализм.
    – Я видел это, Иво. В макроскоп. Я ничего не мог сделать, так как любое правительство будет все отрицать, а обвинения такого рода могут вообще перечеркнуть всю программу макроскопа. Люди хотят иметь право на самообман, особенно если правда кошмарна. Но я тебе уже говорил, что в следующем поколении каннибализм будет законным институтом, как в цивилизации хобов. Предложение уже не умеренное.
    – Я не понимаю, почему то, что случилось с пробами, должно случиться с нами? Опасность существует, согласен, но неужели все так безысходно? Только потому, что пробам не повезло?
    – Руки Брада задвигались над панелью управления. Иво заметил, что аппаратура для получения макронного изображения довольно проста, остальная часть, по-видимому, использовалась для других исследований. Картина изменилась.
    – Ты слишком субъективен, – сказал Брад, – посмотри на это.
    На экране было ангельское гуманоидное лицо женской особи, очень милое. Большие глаза золотистого цвета, маленький нежный рот. Прическа, состоящая из зеленоватых то ли волос, то ли перьев, мягко гармонировала со спокойными чертами лица. Шелковое платье облегало стройное тело, но по контурам Иво заключил, что это было тело не млекопитающего. Казалось, что земная женщина, освободившись от не очень эстетичных биологических функций, превратилась в какое-то эфемерное существо.
    Это была картина. Брад уменьшил увеличение, и в кадре появилась рама, затем колонны и арки изящной конструкции. Музей, светлый и широкий, возведенный гениальным архитектором.
    – Разумны, цивилизованы, прекрасны, – пробормотал Иво. – А где живые представители?
    – На планете Мбслети никто не живет. Это королевская усыпальница, насколько мы можем судить; одна из немногих, расположенных достаточно глубоко, чтобы уцелеть.
    – Уцелеть?
    Внезапно появилось волнующееся море грязи и голый берег. Иво почти почувствовал зловоние дымной атмосферы.
    – Тотальное загрязнение. Мы сделали анализ воды, почвы, воздуха – все искусственное. Они попали в зависимость от машин и уже не могли контролировать рост химических и ядерных отходов. Угадай, где они брали мясо незадолго до своего финала? Это только ускорило их вымирание.
    Опять появилось изображение придворной дамы, но у Иво перед глазами все еще стоял погибший мир.
    – Все это потому, что они перерасходовали ресурсы? – спросил Иво, не ожидая ответа. – Не смогли остановится, прежде чем их остановила природа? – Он покачал головой. – Как давно?
    – Сорок тысяч лет назад.
    – Хорошо, – сказал Иво, не сдаваясь. – Это два примера. А есть ли еще?
    – Вот еще один. – Брад провел регулировки, и перед ними предстал разрушенный город. Через некоторое время между грудами обломков появился четвероногий уродец. Спутанные волосы закрывали лицо, он шел, опираясь на фаланги согнутых пальцев. «Как горилла», – подумал Иво. Существо выглядело больным и голодным.
    – Насколько можно судить, коллапс цивилизации наступил пятьсот лет назад. Население уменьшилось от десяти миллиардов до менее чем миллиона, и все уменьшается. А есть им все равно нечего, медицина, естественно отсутствует. Растительность исчезла.
    Иво не стал спрашивать, был ли этот сгорбленный уродец потомком цивилизованной расы. Очевидно, он когда-то был прямоходящим.
    Конечно, три примера еще ничего не решают. Возможны отклонения. Но к нему непроизвольно закралась мысль, что Человек может стать четвертым отклонением. Перенаселенность, загрязнение среды, войны – он не допускал мысли, что это может погубить цивилизацию, но это было так. Все же примеры были не типичны, так как не были показаны цивилизации, например, на уровне неолита. В то же время высока вероятность, что их много.
    – Именно у хобов я позаимствовал технологию теплового экранирования, – Брад переменил тему. Он опять вернул изображение планеты Санга. – Мы изучаем их книги и технику, и многое уже узнали. И если нам повезет, в один прекрасный день мы откроем по-настоящему развитую цивилизацию, которая преодолела проблемы перенаселения, и узнаем, как излечить нашу планету. С помощью макроскопа наука за считанные дни продвинется дальше, чем за столетия в былые времена.
    – Я сдаюсь. Это очень важно, но...
    – Ты спрашиваешь, зачем я трачу на тебя время, вместо того, чтобы решать проблемы человечества. У нас тут кое-что произошло.
    – Я уже понял, – ответил Иво с легкой иронией. – Что именно?
    – Мы приняли сигнал, который, похоже, является коммерческой трансляцией.
    Иво разочарованно спросил:
    – Так вы не можете отфильтровать помехи от земных радиопередач? А я думал, что вы работаете на другой частоте, или как это там называется.
    – Это не земная передача. Искусственные сигналы в основном макронном диапазоне.
    Наконец до Иво дошло:
    – Вы установили контакт?!
    – Односторонний контакт. Мы не можем передавать, только принимаем. Мы не знаем, как излучать макроны, но принимать-то мы умеем.
    – Значит, какая-то цивилизация организовала бесплатный развлекательный канал. – Это звучало нелепо, но лучше Иво ничего придумать не мог.
    – Это не развлекательный канал. Программа обучения в закодированном виде.
    – И вы не можете ее расшифровать. Вот зачем вам нужен Шен.
    – Мы ее понимаем. Она доступна для восприятия, хотя в необычной форме.
    – Ты, конечно, не имеешь в виду все эти точки-тире, 2*2, изображения солнечной системы? Мне не нужны подробности, но это с соседней планеты? Ультиматум? Нам предлагают сдаться?
    – Сигнал исходит из точки на расстоянии четырнадцать тысяч световых лет, где-то в созвездии Скорпиона. Это не вторжение и не ультиматум.
    – Но у нас не было цивилизации четырнадцать тысяч лет назад. Как же они могли нам что-то передать?
    – Это сферическое излучение. Другая неожиданность. Мы привыкли считать, что в целях экономии энергии любая передача на большие расстояния должна быть направленной. По-видимому, это цивилизация II-го уровня.
    – Не понимаю...
    – Первый уровень – это масштабы потребления энергии человечеством или цивилизацией хобов. Второй уровень означает использование всей энергии, излучаемой звездой. III уровень – галактикой. До недавнего времени эта классификация была чисто теоретической. Вероятно, эта передача предназначена всем цивилизациям, обладающим макроскопом.
    – Это же сознательный контакт между мирами! Потрясающий прорыв. Не так ли?
    – Да, конечно, – мрачно согласился Брад. На экране бестолково суетились пробы. – Именно сейчас нам как никогда нужен совет от высшего разума. Теперь ты понимаешь, почему остальные применения макроскопа не так важны. Зачем обшаривать космос, если мы уже получили послание от цивилизации, на много столетий опередившей нас.
    Иво уставился в экран.
    – У хобов были макроскопы, и их программе было тогда не меньше пяти тысяч лет. Почему они не использовали его? Может, они по другую сторону, и сигнал их еще не достиг?
    – Они его приняли. Мы полагаем, что его приняли и гуманоиды. Здесь-то и кроется часть проблемы.
    – Ты говорил мне, что они забросили макроскоп. Это меня и удивляет – все равно, что научиться читать, а затем сжечь книги. Они же могли извлечь пользу из программы, как мы собираемся сделать. А может наоборот – нам конец, если мы начнем слушать советы высшей цивилизации?
    – Нет, здесь, на станции, мы пришли к выводу, что ради бесплатного образования стоит рискнуть. Человечество всегда так действовало. Но, прежде всего, мы должны продолжать развивать науку самостоятельно.
    – Что же останавливает?
    – Греческий «элемент».
    – То есть?
    – Бойся данайцев, дары приносящих.
    – Ты сказал, что лишние знания нам не повредят, а плату за обучение через четырнадцать тысяч лет никто требовать не станет.
    – Боюсь, придется заплатить высокую цену. Они могут уничтожить нас.
    – Брад, я наверное дурак, но...
    – Точнее, наши лучшие умы. Уже есть жертвы. Это настоящий кризис.
    Иво наконец отвернулся от экрана.
    – То же случилось с пробами?
    – Да, они так и не решили проблему.
    – Значит, луч смерти, убивающий через сорок тысяч лет. Это уже что-то из комиксов.
    – Может быть. Система защиты не пропускает опасные для жизни виды излучения – за всем следит компьютер, но она не может защитить наш мозг от опасной информации.
    – Ну, не думаю. Было время, когда считали, что контроль над сознанием...
    – Ты не прав, Иво. Препараты, позволяющие контролировать сознание, на самом деле существуют, и уже много лет. Но в этом случае макроскоп превратил гениев в полных кретинов. Они получили какую-то информацию, разрушившую их мозг.
    – А ты уверен, что это не психическое расстройство? Перегрузка, нервный срыв...
    – Мы уверены. Ну, как тебе это объяснить, на энцефалограммах...
    – Слушай, ты мне все здорово растолковал про эту вашу чудо-ракету, Джозефа, затем про макроскоп. Все должно быть на уровне налоговой декларации, иначе я не пойму.
    – Хорошо, оставим энцефалограммы в покое. Просто поверь на слово, хоть мы и не делали вскрытий, мы знаем, что внеземной сигнал вызвал деградацию мозга, в том числе и физические изменения. Причем, повторяю, никакого внешнего воздействия, только информация. Одно известно точно: существуют вещи, о которых развитому мозгу лучше не думать.
    – Истинный механизм не известен? Просто эта информация вызывает дебилизм?
    – Можно сказать, что так. Она состоит из этапов. Нужно идти шаг за шагом, как на уроках по математике. Сначала счет на пальцах, затем арифметика, общая математика, алгебра, высшая математика, формальная логика и так далее, по порядку. Иначе ты утратишь нить. Нужно усвоить материал самого первого уровня, прежде чем допустят на следующий, – это что-то вроде теста на интеллект. Все устроено так, что ты не можешь перескочить введение, программа всегда начинает с него, когда бы ты ни приступил. Это строгий экзамен, чтобы его пройти, нужно иметь интеллектуальный коэффициент не меньше ста сорока, хотя мы не знаем, какого коэффициента можно достичь по окончание программы обучения. Наши техники посмотрели и сказали, что ничего не понимают в этой модернистской чепухе. Руководители наоборот, были зачарованы программой и прошли весь курс за один присест. Как раз после этого они и отключились.
    – И помочь нельзя?
    – Неизвестно. Мозг умного человека не обязательно имеет больше клеток, чем мозг дебила, так же как цирковой тяжелоатлет имеет не больше мускулов, чем любой человек весом больше девяноста семи футов. Дело в качестве клеток. Клетки мозга гения связаны между собой большим количеством синапсов. Эта космическая информация вызывает разрыв многих синапсов – это происходит на уровне, недоступном стереотаксической хирургии.
    Ожидая, что Иво опять не понравится технический язык, он остановился, затем опять продолжил:
    – Как всегда, именно дорогие часы вероятнее всего ломаются, если их уронить на бетонный пол.
    – А дешевые часы начнут тикать. Я посмотрю и через пять минут начну зевать, а ты...
    – Не думаю, что тебе стоит на это смотреть, Иво.
    – В любом случае, по-моему, это полный тупик. Если ты дурак, ты не пройдешь; если ты умный, так станешь дураком.
    – Да. Но вопрос в том, что за этим стоит. Мы должны знать. Сейчас, когда мы почувствовали воздействие программы, мы не можем это так просто оставить. Если элементарная информация, отфильтрованная нашими компьютерами и представленная в визуальной форме, способна на такое, то можно только представить, какие нас еще могут ожидать сюрпризы. Мы не уверены, что вся опасность заключена в передаче. Где-то еще есть страшная западня, в нее-то наверное и попали пробы.
    – Индуцированный идиотизм?
    – Предположим, что кто-то выполнил программу, но в психике произошли изменения – ему кажется, что нужно уничтожить весь мир. На станции есть люди, которые могут это сделать, если захотят. Возьмем хотя бы Ковонова – он в чем-то умней меня и более опытен. С помощью макроскопа он может выведать все военные секреты, состав командования, – или, например, создаст невиданное оружие.
    – Я начинаю понимать, зачем вам нужен Шен.
    Брад снял шлем, взглянул на Иво и кивнул:
    – Так ты сможешь...
    – Извини, нет.
    – Ты еще не убедился? Я тебе могу показать еще материалы. Мы должны получить доступ к информации, которую передает эта цивилизация II уровня. Мы опасаемся, что само человечество не сможет снизить уровень рождаемости или уменьшить население каким-либо другим цивилизованным путем; что оно никогда не начнет разумно использовать свои истощающиеся ресурсы. Проблема скорее социологическая, чем психологическая, и решения пока что нет. Мы должны получить материалы и технологии нового уровня, прежде чем начнем в прямом смысле пожирать друг друга. Земля себя не спасет. То, что ты видел в макроскоп, не нуждается в комментариях.
    Иво все упорствовал:
    – Хорошо, хорошо. Допустим на минуту, что я согласился. Но я все еще не уверен, что цель оправдывает средства.
    – Не знаю, что тебе еще сказать, Иво. Шен единственный, кого я знаю, кто имеет шанс разрешить задачу. Мы даже не осмеливаемся работать в этом диапазоне, пока все не прояснится, а если хоть часть излучения распространится на периферические диапазоны...
    – Я не сказал, что никогда не смогу помочь. Только сейчас у меня недостаточно информации. Во-первых, я хочу посмотреть на жертвы. Во-вторых, этот мозгодробительный сериал. А там видно будет.
    – На жертвы – да. На программу – нет.
    – Я знаю, что делаю, Брад. Как насчет того, чтобы позволить мне самому все решать?
    Брад вздохнул и ответил, скрывая обиду за насмешкой:
    – Ты всегда такой, Иво. Упрямейший из смертных, кого я знал. Если бы ты не был моей единственной ниточкой к Шену...
    Это было не оскорбление. Они оба знали, чем вызвано это упрямство.

Глава вторая 

    – Ковонов хочет тебя видеть, срочно.
    Брад резко повернулся к Иво:
    – Этот русский никогда не болтает просто так. Случилось непредвиденное, скорее всего замешана политика и связано с Америкой, иначе бы он не стал меня звать. Не возражаешь, если я оставлю тебя на попечение Афры? – Он уже снял скафандр и последние слова произнес на бегу.
    Кто такой Ковонов, что из-за него столько суеты?
    Иво посмотрел на Афру и нашел ее столь же потрясающей, как и прежде. Она была в голубом комбинезоне, голубая же ленточка стягивала на затылке волосы, все было подобрано под цвет глаз.
    Чудеса макроскопа заставили его на час забыть об Афре, но сейчас он думал только о ней.
    – Не спеши, – заботливо крикнул он Браду, но тот был уже в лифте.
    Афра улыбнулась, и ямочки на ее щеках вызвали целую бурю в его мыслях.
    Раньше Иво не верил в любовь с первого взгляда, – теперь об этом даже смешно вспоминать. Не думал он, что когда-то будет зариться на чужое, но Афра его ошеломила. Брад, видимо, был сильно уверен в себе, и ему было наплевать на то, как она действует на других мужчин.
    – Давайте-ка лучше пройдем в общую комнату, – сказала она. – Когда он освободиться, в первую очередь будет искать нас там.
    Он был согласен идти с ней куда угодно и зачем угодно. Неопределенность будущего человечества отступила на второй план перед Афрой. Хотя бы ненадолго он был в ее обществе, и ее внимание принадлежало ему, пусть даже их встреча случайна. Было просто приятно идти рядом со столь красивой девушкой, и он надеялся, что идти придется долго.
    – Вы поможете нам, Иво? – спросила она. Была какая-то интимность в том, что она обратилась к нему по имени, и по нему прокатилась волна необъяснимой радости. Он почувствовал себя подростком.
    – Что Брад сказал вам обо мне? – ответил он вопросом на вопрос.
    Запах ее духов был, как аромат полураскрытого бутона розы.
    Они подошли к лифту – кабина уже вернулась после поспешного бегства Брада.
    – Не много, должна сказать. Только то, что вы подружились во время одного проекта и что вы ему нужны, чтобы связаться с другим другом из другого проекта – Шейном.
    Теперь он осознал, насколько тесно в кабинке лифта. Ей пришлось стоять близко к нему, так что ее правая грудь упиралась в его руку. Это всего лишь ткань касается ткани, – пытался он убедить себя, но так и не смог.
    – Его зовут Шен, через букву "о" с умлаутом – Schon. По-немецки это значит...
    – Ну конечно! – воскликнула она возбужденно. Ее вздох и выдох тоже возбуждающе подействовали на него, но совсем по другой причине.
    – Мне никогда не приходило в голову, а по-немецки я говорю с детства.
    «А она ведь еще девочка», – подумал Иво.
    Нужно было продолжать беседу.
    – Вы говорите на других языках?
    Юнец? Дитя!
    – О, да, конечно. В основном индо-европейской группы – русский, испанский, французский, персидский, – сейчас работаю над арабским и китайским, конкретно – над китайским письмом, так как оно включает в себя многие формы устной речи. В китайском иероглифы несут большую смысловую нагрузку и не связаны с произношением, так что тут есть свои проблемы. Я чувствую себя полной невеждой, когда Брад начинает меня дразнить на баскском или на анлоквинском диалекте. Надеюсь, что вы не из этих феноменальных полиглотов...
    – В школе я провалился латыни.
    Она рассмеялась.
    Иво попытался отделить физическое влечение, которое он испытывал, от интеллектуального содержания беседы, опасаясь фрейдистской оговорки.
    – Нет, правда. Schon – единственное иностранное слово, которое я знаю.
    Она посмотрела на него с удивлением и участием.
    – Это что, ментальная блокировка? То есть, вы хорошо разбираетесь в одном, а в другом...
    Кабина остановилась, и Афра ненадолго избавила его от близости своего тела. Они сели в тележку. На сей раз отвлекало ее бедро, плотно прижатое к его собственному. Знает ли она, что сейчас творится с его нервными окончаниями, с его синапсами?
    – Думаю, Брад вам не сказал, что я не гений. Мне довольно хорошо удается решать логические задачи, точно так же, как иногда не очень умные люди проводят в уме сложные вычисления или отлично играют в шахматы, – а так, я обыкновенный парень со средними способностями. А вы, наверное, думали, что я такой же как Брад, да?
    Как бы не так!
    У нее хватило такта покраснеть.
    – Ну, да. Я так и думала, Иво. Извините. Я так много слышала о Шене, когда вы приехали...
    – Что вам рассказали о Шене?
    – Об этом можно небольшую книгу написать. Как вы с ним встретились, Иво?
    – С Шеном? Да я его в глаза никогда не видел.
    – Но...
    – Вы слышали о проекте? О том, который он...
    Она посмотрела в сторону и прядь волос задела его щеку. Она сознательно флиртует. Нет, она естественна, просто такой уж он возбудимый.
    – Да, – сказала она. – Брад об этом мне тоже рассказывал. И о том, что Шен жил в колонии свободной любви. Только...
    – Видите ли, я не жил с ним в одной палатке.
    – Да, понимаю. Но почему же только вы знаете, где его можно найти?
    – Я не знаю. Брад знает. Знают также другие участники проекта, но помалкивают.
    Она зарделась, но на этот раз от обиды. Иво почувствовал, как напряглись мускулы на ее ноге. Ей не нравится, когда ее дурачат.
    – Брад мне сказал, что только вы сможете позвать Шена.
    – Ну, это мы с ним так договорились.
    – Брад знает, где Шен, но не может поехать к нему сам? Это выглядит не правдоподобно.
    Тележка остановилась, они приехали. Да, это вряд ли был тоннель любви.
    – Брад не может поехать сам. Вы меня можете называть посредником или личным секретарем. Точнее всего – справочное бюро. Шен просто не выйдет, если я не позабочусь об этом. Он не беспокоится по пустякам.
    – Неземной враг, из-за которого стоит вся программа исследований, разве этого недостаточно?
    Значит, она уже знает, что Брад все ему рассказал.
    – Я, знаете ли, не уверен, что Шен – гений.
    – Об этом мне Брад говорил много раз. Интеллектуальный коэффициент, который невозможно измерить, и абсолютно аморален. Но это тот самый случай, когда он нужен!
    – Это мне еще предстоит решить.
    Они вошли в обычную комнату – большое помещение, совсем как на Земле, кресла и несколько игральных столиков. У входа висели щиты с табличками – каждый щит показывал места в каком-либо состязании. На каждой табличке было написано имя.
    – Кто такой Бланк? – спросил Иво, прочитав имя, написанное на первом щите.
    – Это его настоящее имя[6] , – ответила Афра. – Фред Бланк, из технической службы. Он чемпион по настольному теннису. Хотя я сама не считаю, что следует... ну, я хочу сказать, что это комната для ученых со степенями, то есть для отдыха.
    – А что, техникам нельзя отдыхать?
    Она ответила, смутившись:
    – Вон сидит Фред, журнал читает.
    Это был давно не стриженый негр в комбинезоне. Рядом с ним сидел белый ученый, толстый и добродушный. Оба были разгорячены, очевидно, игра только закончилась. Иво показалось, что только Афра чувствовала неловкость, – это говорило кое-что о ней и о других сотрудниках станции.
    Ученые уважали талант, где бы он не проявлялся; у Афры же были другие критерии. Толстяк сейчас, должно быть, завидовал тому, как Бланк умеет работать ракеткой, и не обращает внимания на такие мелочи, как образование.
    В центре комнаты возвышался пьедестал, на котором на уровне глаз была помещена сверкающая статуя. Это была модель парового экскаватора, как на картинке в исторической книге, с маленьким изящным ковшом. Островерхая вогнутая крыша кабины, покрытая черепицей, придавала сходство с деревенским коттеджем. На двери был укреплен яркий полумесяц. В ковше лежал крошечный мраморный глобус, столь тщательно и любовно сработанный, что можно было разобрать на нем очертания Северной Америки.
    На пьедестале были высечены замысловато украшенные буквы – СПДС.
    – Что они означают?
    Афра опять выглядела смущенной.
    – Брад называет это – «Спрятанный в Платину Дурацкий Секрет», – тихо сказала она, хотя никого рядом не было. – Так оно и есть. Я имею в виду, что действительно все покрыто платиной. Он это сконструировал, а в мастерских изготовили. Всем очень нравится.
    – Но эти буквы – СПДС, – не означают ли они...
    Она слегка покраснела. Ему это нравилось – консерватизм был их общим качеством, хотя в остальном их взгляды сильно различались.
    – Сами у него спросите. – Она сменила тему. – Мы тут говорили о высоких материях, а о вас забыли. Откуда вы приехали, Иво? То есть, где вы жили после проекта?
    – В основном я странствовал по Джорджии. Все, кто участвовал в проекте, получили гарантированный доход, по крайней мере, на первое время. Это немного, но мне хватало.
    – Это очень интересно. Я родилась в Маконе. Джорджия мой родной штат.
    – В Маконе! А я и не знал.
    На самом деле он знал, но только не мог сказать, откуда.
    – Что интересного в Джорджии? Вы там знаете кого-нибудь?
    – Можно сказать, что так. – Как ей рассказать о десяти годах безделья, о том, как он путешествовал по дорогам жизни своего предка?
    Она не настаивала.
    – Я должна вам показать изолятор. Брад попросил. Наверное, он хочет, чтобы вы точно обрисовали Шену ситуацию.
    Иво двинулся за ней. Он недоумевал, что такого можно увидеть в изоляторе, но удовлетворился ее объяснением. С каждой минутой он узнавал о ней все больше и жаждал знать все, и хорошее, и плохое.
    – Одного не понимаю, – сказала Афра раздраженно. – Почему Шен был в другом проекте. Он должен был быть вместе с Брадом.
    – Он скрывался. Вы знаете притчу о хорошей рыбе?
    – О хорошей рыбе? – она мило нахмурилась.
    – Рыбак, когда вытащил сеть, оставил хорошую рыбу, а плохую выбросил в воду, – Евангелие от Матфея.
    – Не вижу связи.
    – Представьте, что вы рыба в том озере. Какой рыбой вы хотели бы быть?
    – Хорошей, конечно. Мораль притчи в том, что на хороших людей снизойдет милость божья, а плохие погибнут.
    – Так что же случается, фактически, с хорошей рыбой?
    – Ну, ее отвозят на рынок, а затем... – она запнулась. – Как минимум, от них есть польза.
    – А в это время плохие рыбы плавают, как ни в чем ни бывало, поскольку рыбаку они не нужны. Я бы хотел быть одной из них.
    – Возможно, вы и правы, если так подходить, но какое это имеет отношение к... – она опять прервалась. – Зачем им нужно было столько гениев вместе в проекте Брада?
    – Это было не мое дело. Я думаю, что Шен хотел жить сам по себе, а не быть подопытным кроликом. Вот он и спрятался там, где его никто не мог найти. Плохая рыба.
    – У Брада не было проблем. Я знаю, он дурачил их не меньше, чем он дурачил меня. Он гораздо умней, чем говорит о себе.
    Иво вспомнил, что Брад представился ей, как коэффициент сто шестьдесят.
    – Неужели? А мне он всегда казался обычным парнем.
    – На него похоже. Он ладит со всеми, и проходит много времени, прежде чем понимаешь, насколько он умен и проницателен. Благодаря ему проект имел такой успех – вы, конечно же, знаете. Несмотря на то, что он заявляет, что дурак по сравнению с Шеном. Я уж было полагала, что он выдумал Шена, чтобы меня позабавить, но тут этот кризис...
    – Да, со мной было почти то же самое. Но сейчас, выходит, я должен поверить в Шена, хотя я очень хотел бы забыть о нем. Потому что иначе непонятно, что я здесь делаю.
    Она улыбнулась.
    – Я бы вам посоветовала не жалеть себя, если бы сама часто не делала того же. Никто не хочет казаться глупым, но рядом с Брадом...
    – Да, – согласился он.
    Они вошли в изолятор. Их встретил запах антисептиков, неизменный атрибут унылой чистоты больницы.
    – Вот они, все пятеро. – Афра указала на сидящих в ряд мужчин. – Доктор Джонсон, доктор Санг, доктор Смит, доктор Мбслети, мистер Холт. Все пятеро – известные астрономы и криптологи.
    – Джонсон? Холт? Санг? Я слышал эти имена раньше.
    – Должно быть, Брад упомянул их, если вы не знакомы с их работами. Наиболее интересные планеты были названы их именами. Разве Брад вам не объяснил?
    – Он показал мне несколько планет. Теперь вспомнил, просто сразу не сообразил.
    Иво посмотрел на сидящих людей. Доктор Джонсон был благообразным стариком, с волосами и бровями цвета стали, глубокие морщины вокруг глаз говорили о сильном характере. Он напряженно смотрел в одну и ту же точку, будто решал какую-то сложную головоломку.
    – Доктор, – обратился Иво, – я без ума от вашей планеты, с ее лапшевидными кустами и желтыми деревьями.
    Спокойные серые глаза смотрели на него. Стиснутые челюсти задвигались, и через секунду-другую разжались губы:
    – Хо-хо-хо, – произнес Джонсон. Из уголка рта показалась слюна.
    – Здравствуйте, – отчетливо выговорила Афра. – Здрав-ствуй-те!
    Не закрывая рта Джонсон улыбнулся. В нос ударило зловоние.
    – Он пытается сказать «Здравствуйте», – пояснила Афра. – Он у нас такой галантный. – Она принюхалась. – О, Боже! Санитар!
    Появился молодой человек в белом.
    – Я позабочусь, мисс Саммерфилд, – сказал он. – А сейчас вам лучше уйти.
    – Хорошо, – и они покинули изолятор.
    – Они плохо себя контролируют. Мы пытаемся их обучить заново, но пока не знаем, насколько это возможно. То, что с ними произошло, просто ужасно, и все мы не...
    К ним быстро приближался Брад.
    – Очередной кризис, – сказал он, присоединяясь к ним. – Приезжает американский сенатор. Кто-то ему наболтал про разрушитель мозга, и он собирается провести расследование.
    – Это очень плохо? – спросил Иво.
    – Принимая во внимание, что мы не распространяем информацию за пределы станции, да, – ответил Брад. – Пусть тебя не вводит в заблуждение наша откровенность, Иво. Все это совершенно секретно. Мы подделываем отчеты всех жертв, чтобы ничего не было заметно, пока мы пытаемся найти выход. До того, как выход будет найден, никто станцию не покинет, разумеется, из тех, кто посвящен.
    – Как насчет того, кто меня привез, Гротона?
    – Он умеет держать язык за зубами. И даже тогда все, что он знал, это – кто ты, где тебя найти, что сказать, когда вы окажетесь наедине.
    Это объясняло слежку. Гротон не хотел подходить к нему в людном месте, хотя в конце концов ему пришлось.
    – Не думай о нем плохо, – сказала Афра. – Гарольд и Беатрикс очень радушные люди.
    Означало ли это, что Гротон женат? Иво не мог себе представить. Это еще раз доказывало, каким ложным бывает первое впечатление.
    – Ситуация следующая, – сказал Брад, когда они вошли в его комнату. – Сенатор Борланд на пути к станции. Для нас это будет землетрясение в девять баллов. Борланд на первом сроке, но уже сильно озабочен общенациональным паблисити, к тому же он безжалостен. Он не дурак, я думаю, у него есть хороший шанс войти в программу разрушителя. И, конечно, он нам задаст жару, если мы попытаемся подсунуть подделку.
    – Ты не можешь показать ему разрушитель, – с тревогой сказала Афра.
    – Мы не можем не показать ему программу, если он этого захочет – а он хочет ее увидеть. Он знает, что здесь кроется что-то очень важное, жаждет увидеть свое имя в передовицах газет всего мира еще до конца расследования. Ковонов мне сказал прямо: Борланд – американец, так что он твой клиент. Я должен его нейтрализовать до того, как мы найдем решение и будем контролировать ситуацию, иначе здесь начнется невообразимое.
    – Когда он прибывает? – спросил Иво.
    – Через шесть часов. Нам сообщили, когда он отправился, но только сейчас стали известны его намерения. Он типичный болтун из Конгресса, но умеет молчать, если это ему выгодно – в политике он не любитель. Очевидно, он уже давно все знал, но сейчас решил немного популярности на нас заработать, это помогает на выборах.
    – А почему бы не сказать ему правду? Если он такой умник, он должен стремиться сделать что-то полезное для своих избирателей, вместо того, чтобы...
    – Правда без готового решения – это конец всем нам, а Борланд станет кандидатом в президенты на следующих выборах. Ему наплевать и на нас, и на будущее космических программ. Он был бы только рад прекратить американское участие в программе макроскопа.
    – Но другие страны будут продолжать программу, не так ли? Разве она находится не под общим руководством ООН?
    – Под более чем общим. Программа, конечно, может и будет продолжаться, и тогда мы станем второсортной страной, а другие будут делать открытия вроде моего теплового экрана. Америка не сможет уже подняться на уровень космической науки. Или проект макроскопа вообще закроют, испугавшись болтовни о лучах смерти из космоса. Средний обыватель питает глубокое недоверие к передовой космической науке, наверное потому, что действительность непохожа на то, что он видел в космических операх. Людям приятно думать о бесстрашных космонавтах, которые мчатся на ракетах в бескрайнем космосе, а не о сложностях релятивистской космологии или квантовой физике.
    – А что, если дать ему то, что он хочет – пускай посмотрит программу.
    – И что это решает? Если он не войдет в нее, то у него будет «доказательство», что мы убиваем известных ученых не столь уж экзотическим способом, как утверждаем – ну, естественно, международный заговор, а если он просмотрит всю программу – тогда нам придется отчитываться за пятерых известных ученых и одного американского сенатора.
    Иво пожал плечами:
    – Тогда мы влипли.
    – У нас только один шанс выйти из положения до того, как он прилетит сюда. Поэтому Шен нам нужен с каждой минутой все больше.
    – У нас нет уже времени привезти Шена с Земли, – заметила Афра.
    Брад ничего не ответил.
    – Не уверен, что Шен нам поможет, – сказал Иво. – Ему нет дела ни до Америки, ни до макроскопа.
    – А до чего ему есть дело? – спросила Афра.
    Брад прервал беседу:
    – Давайте передохнем. Мы ведем себя так, будто на станции это касается только нас.
    Афра хотела было возразить, но он прижал палец к ее губам и заставил замолчать. Иво заметил, что Браду она позволяла то, что больше никому бы не простила. Но в данной ситуации ее протест был понятен. Иво вручил им бомбу, которая взорвется через шесть часов, а затем объявляет перерыв, будто дело не очень срочное. Как бы объяснить этому одухотворенному созданию, что Брад уже проявил всю галантность, на которую способен, а этот перерыв он сделал не просто, чтобы передохнуть, как могло бы показаться. И все же она доверяла ему.
    Эх! Иметь такую девушку... 
    Перерыв оказался просто изысканным обедом в семье Гротонов. Иво уже знал, что Гротон временно был посланником на Землю, и ему еще раз пришлось пересмотреть свое отношение к этому человеку. Брад всегда умел подобрать хорошую компанию.
    Беатрикс, жена Гротона, была полноватой, улыбчивой женщиной, лет под сорок, с седоватыми волосами и светлыми глазами, вряд ли ее можно было назвать сексуально привлекательной.
    Квартира Гротонов была ненавязчиво опрятной, будто хозяйка больше беспокоилась об удобстве, нежели о внешнем виде, в противоположность кричащей обстановке в комнате Афры. Иво показалось, что он вошел в дом на Земле, и если сейчас посмотрит в окно, то увидит улицу или двор. Но окна не было.
    Зато было кое-что получше. Гротоны проживали на внешней кромке тора, и их иллюминатор приходился на боковой край обода. Станция была сориентирована плоскостью к Солнцу, так что одна сторона находилась в тени, а другая была обращена к светилу. Они находились на темной стороне. За большим иллюминатором была космическая ночь.
    – Все меняется со временем года, – пояснил Брад заметив, куда смотрит Иво. – Формально наша станция – это планета, у которой есть годовой цикл. Для создания искусственной гравитации необходимо вращение, которое придает и гироскопическую стабильность. Станция сохраняет абсолютную ориентацию, вращаясь вокруг Солнца, так что световые сутки в этой комнате равны году. Через три месяца здесь будут сумерки, а через шесть – полдень, и им придется затемнять окно мощными фильтрами.
    Иво уставился на немигающие звезды в арктической ночи.
    – Они движутся! – воскликнул он и тут же осекся.
    Конечно же, они на самом деле не двигались. Тор вращался, и пейзаж за окном тоже совершал полный круг каждую минуту – словно небеса были нанизаны на гигантскую ось. Видны были те же самые звезды и созвездия, которые он наблюдал, стоя на поверхности макроскопа, но аппаратура иллюминатора совершенно меняла перспективу. Это было, в буквальном смысле слова, головокружительное зрелище.
    Все заулыбались.
    – Трудно поверить, что эти звезды все время расширяются, – несколько неуверенно произнес Иво.
    – Большинство тех, что вы видите, не расширяются вовсе, – сказала Афра. – Все они принадлежат нашей Галактике, Млечному Пути, довольно стабильному образованию. Даже соседние галактики из нашей локальной группы ведут себя достаточно спокойно.
    Иво понял, что после одной глупости сморозил другую. Но тут ему на выручку пришла Беатрикс.
    – Ой! – воскликнула она. – А я думала, что все галактики разбегаются после той большой ссоры.
    – Так называемый Большой Взрыв, – серьезно поправил Брад. – Ты права, Трикс. Группы галактик отдаляются друг от друга, по крайней мере такое создается визуальное впечатление. Но это должно быть временное состояние, и, может быть, уже начался обратный процесс, так как наша Вселенная конечна, и ее размеры не превышают известного гравитационного радиуса. Еще несколько лет наблюдений в макроскоп, и мы будем знать точно. Если удастся избавиться от ограничений, накладываемых галактической интерференцией.
    – Обратно? – забеспокоилась Беатрикс, – ты хочешь сказать, что все опять начнет собираться в кучу?
    – Боюсь, что так. Со временем здесь будет тесновато.
    – Ох, – горестно вздохнула она.
    – Да, да, через пять-шесть миллиардов лет здесь будет очень жарко.
    Брад поддразнивал ее, и как показалось Иво, немного жестоко, теперь была его очередь прийти на помощь:
    – А что это за галактическая интерференция? Это не...
    – Нет, это не разрушитель. Все более очевидно. В пределах галактики макроскоп работает превосходно, но нам пока не удается получить изображение из других галактик. По крайней мере, на которых можно что-то понять. Какие-то переплетения нечетких полос. Так что для расстояний больших, чем миллион световых лет традиционные телескопы подходят больше.
    – Большой Глаз и Большое Ухо лучше для больших расстояний, чем Большой Нос, – заключил Иво.
    – Мы уверены, что совершенствуя методику, преодолеем и это.
    – Тем не менее, я думаю, вам пока хватит и галактики, – сказал Иво. – Четыре миллиарда звезд, обнюхивайте их, хоть в трех, хоть в четырех измерениях.
    – А также каждую планету и пылинку, если есть время, – согласился Брад. – Все возможно, если еще будут скопы и сотрудники.
    – В четырех измерениях, – вклинилась Беатрикс.
    – Пространственно-временной континуум, – ответил Брад. – Или, по-простому, наша древняя проблема путешествий во времени. Чем дальше наблюдаемая звезда, тем она старше, так как макронам требуется время, чтобы добраться до нас. Это не играет роли, если мы разглядываем Землю, – задержка всего пять секунд. Диаметр нашей Солнечной системы – это какие-то световые часы. Но Альфа Центавра отстоит от нас на четыре световых года, а любопытный монстр Бетельгейзе – кстати, в переводе это – «свекольный сок» – на триста. Планета Санга, населенная цивилизацией хобов, которую я тебе показывал, находится на расстоянии десять тысяч световых лет. Таким образом, наша звездная карта на момент завершения будет верна с точностью десять тысяч световых лет. А галактическая карта будет иметь точность плюс-минус сто тысяч световых лет. Дело безнадежное, если мы не поймем, что необходима четвертая координата – время.
    – Если бы у нас была возможность мгновенно перемещаться, разумеется, это все чисто умозрительно, – тогда мы здорово повеселились бы, посетив цивилизацию планеты Санча, если она еще существует, – продолжал Брад. – Но тогда пришлось бы предположить, что наша мгновенная система координат покоится, а это не так. Наша галактика движется и вращается с приличной скоростью. Звезда на расстоянии тысячи световых лет через некоторое время будет неизвестно где, даже если в конкретный момент наши карты абсолютно точны.
    – А почему бы не ориентироваться по галактике? – спросил Иво. – Ведь внутри галактики звезды почти неподвижны друг относительно друга.
    – Это было бы слишком просто. Ты подразумеваешь, что галактика не вращается, но это неверно. Ты прыгаешь к центру на расстояние тридцать тысяч световых лет и имеешь при этом довольно большой импульс. Момент инерции сохраняется. Это как сила Кориолиса или закон Феррела на Земле. Ты...
    – Дай я попробую объяснить, – вежливо прервал их Гарольд Гротон. – Я это сам проходил. Иво, вы когда-нибудь крутили пищалку на конце веревки?
    – Нет. Но я представляю, о чем вы говорите.
    – И что происходит, если потянуть за веревку и укоротить ее?
    – Пищит тоном в два раза выше.
    – То же произойдет, если вы будете двигаться к центру вращающейся галактики.
    – Все при условии, что есть аппарат для мгновенных перемещений, – заключил Брад. – Но вопрос чисто академический, и думаю, не имеет большого значения то, что наши карты устареют еще до того, как мы их сделаем.
    Обед закончился, и Иво осознал, что он даже не помнит, что ел. Шоколадное пирожное на десерт и...
    – Слушай, Брадли, – сказал Гротон. – Не желаешь ли дать отдых своему гениальному мозгу и сыграть партию в спраут.
    Легкое вино и...
    Брад рассмеялся:
    – Ну, ты все не унимаешься. Почему бы тебе не сыграть с Иво?
    Гротон покорно повернулся к Иво:
    – Вы знакомы с игрой?
    – И картофельное пюре, – произнес Иво, и тут же вспыхнул, когда все на него посмотрели с удивлением. Надо держать свои мысли при себе!
    – Ах, игра. Думаю, что не знаком.
    Афра опять выглядела встревоженной, Иво тоже начал недоумевать. Брад знал, что он не успеет вызвать Шена до радостной встречи с представителями власти. Зачем же он затеял эту вечеринку с играми. Ведь расходуется драгоценное время. Браду следовало бы побеспокоиться о том, чтобы отвлечь сенатора и оттянуть катастрофу.
    С другой стороны, что же еще остается делать, кроме как играть? Мысли Брада трудно предугадать простому человеку. Он никогда не пасовал перед лицом опасности.
    Гротон достал лист бумаги и два карандаша.
    – Спраут – это интеллектуальная игра, вот уже много лет она популярна в научных кругах. Существует несколько вариантов, но сейчас мы воспользуемся первым, он по-прежнему остается самым лучшим.
    Он нарисовал на листе три точки.
    – Правила просты. Все, что нужно делать, это соединять точки. Вот я делаю первый ход.
    Он провел линию между двумя точками и поставил третью на середине линии.
    – Теперь вы можете соединить две точки, пририсовать к точке петлю, замкнутую на себя, и прибавить точку на середине линии. Нельзя пересекать линию или точку либо использовать точку, которая имеет уже три связи. Новые точки, естественно, уже имеют две связи.
    – По-моему, очень просто. А как определяют победителя?
    – Победитель тот, кто делает последний ход. Так как во время хода соединяются две точки, а добавляется только одна, то существует некий предел.
    Иво изучил рисунок.
    – Это не игра, – возразил он. – Первый игрок имеет решающее преимущество и выигрывает.
    Брад и Афра рассмеялись.
    – Здорово он тебя поймал, Гарольд, старый ты плут, – сказал Брад.
    – Я с удовольствием буду вторым, – спокойно ответил Гротон. – Может, мы начнем с двухточечной игры, чтобы вы вошли во вкус?
    – Тогда победит второй игрок.
    Гротон задумчиво посмотрел на него.
    – Вы точно никогда не играли в эту игру?
    – Это не игра. В ней нет элемента случайности и не нужно умения.
    – Очень хорошо. Начнем трехточеченую игру, и я попытаю удачу, хоть и мое умение тут оказывается ни к чему.
    Иво пожал плечами и нарисовал три точки: 


    Затем соединил левую с верхней и добавил точку в центре отрезка. 


    Гротон соединил центральную и отдельно стоящую точки 


    Иво замкнул петлю вокруг верхней части фигуры: 


    Гротон хмыкнул и добавил еще петлю. 


    Через два хода внутри фигуры появился глаз, а внизу основание. 


    Последним ходом Иво добавил полукруг к основанию, и оставил Гротону две точки, но соединить их было уже невозможно – одна была внутри, а другая снаружи. 


    – Может, повысим ставки? – сказал Гротон. – Скажем, пять или шесть точек?
    – Если точек пять – побеждает первый игрок, если шесть... – он на секунду задумался, – если шесть, то второй. Все равно это не игра.
    – Как это вам удается?
    Вмешался Брад:
    – У Иво способности к подобным вещам. Он знает – и все тут, и выиграет в спраут у всех нас хоть сейчас, я уверен.
    – Даже у Ковонова?
    – Может быть.
    Гротон с сомнением покачал головой.
    – Поверю, когда увижу.
    Иво поймал пристальный взгляд Афры.
    – Извините, – сказал он смущенно. – Я думал, что все вам объяснили. Тут нет ничего особенного. Просто логические фокусы. Это у меня с тех пор, как себя помню.
    – Вы меня заинтересовали, – сказал Гротон. – Вы мне не сообщите дату вашего рождения?
    – Не говори ему, Иво! – сказал Брад. – Ты так выдашь все секреты своей жизни.
    – Он не скажет! – вскрикнула Арфа. – Не будьте смешным.
    Иво окинул всех взглядом, стараясь не задерживаться на лице Афры, слишком уж она была прекрасна в гневе.
    – Я что-то не то сказал? – и добавил про себя: «Опять?»
    – Гарольд у нас астролог, – пояснил Брад. Скажи ему дату и место рождения с точностью до минуты, и он тебе составит гороскоп, на котором будет даже твой личный номер.
    Гротон выглядел немного уязвленным.
    – Астрология – это мое хобби. Вы можете говорить, что это салонная игра, но я считаю, что правильно применив астрологию, можно извлечь пользу.
    Иво пожалел, что его втянули в разговор, но не потому, что был неравнодушен к астрологии, просто ему было неприятно видеть, как издеваются над Гротоном. Не то, что бы ему нравился Гротон, но жестокость, даже вежливая, была ему не по нутру. Казалось, Брад иногда был немилосерден к слабостям тех, кто не так умен, как он.
    – 29 марта 1955 года, – сказал Иво.
    Гротон записал дату в маленький блокнот.
    – Не известно ли точное время?
    – Известно. Я как то видел запись – 6.20 утра.
    Гротон и это записал.
    – Я припоминаю, вы как-то говорили, что родились в Филадельфии. Это в Пенсильвании или в Миссисипи?
    Иво попытался вспомнить, когда он это упоминал.
    – В Пенсильвании. Это имеет значение?
    – Все имеет значение. Я мог бы вам объяснить, если интересно.
    – Давайте не будем устраивать школьный урок, – раздраженно сказала Афра.
    Иво отметил, что в ней тоже была какая-то бесчувственность, как и у Брада, хотя, возможно, это была лишь импульсивная реакция. Она была как скаковая лошадь – норовистая, непоседливая, ей не было дела до симпатий и антипатий других.
    Зачем Браду скаковая лошадь? А зачем она ему?
    – Интересная мысль, – невозмутимо ответил Гротон. – Астрологию вполне можно было бы преподавать в школе. Я жалею, что не начал изучать ее лет на десять раньше.
    – Я не понимаю, – продолжала Афра с наигранным недоумением. – Как может грамотный инженер, вроде вас, мирится с такими предрассудками? Нет, действительно...
    – А ты ведь когда-то преподавал в школе? – спросила Беатрикс, мягко прервав Афру, только потом Иво понял, что она предотвратила начинающуюся ссору.
    Очевидно, это случалось уже не раз, и жена хорошо знала признаки надвигающегося конфликта. Иво и сам их видел: грузный мужчина спокойно отвечает на насмешливые вопросы, не теряя самообладания, в то время, как легко возбудимая девушка начинает выходить из себя. Наверное, Гротон защищал астрологию потому, что это было нелепо и, тем самым, слегка, а может и не слегка, поддразнивал Афру.
    Может быть, ему нравился недостойный человек? Афра была изумительна и прекрасна, но ее темперамент изменял ей. В подобных ситуациях это может быть серьезной помехой. Ерунда. Брад прервал бы любой спор, если бы он зашел слишком далеко.
    Гротон опять что-то сказал, и Афра опять на него набросилась, но Иво, задумавшись, не слышал, что именно. Когда он вернулся к действительности, Гротон рассказывал о своем опыте преподавания. Иво прислушался и с удивлением обнаружил, что ему интересно.
    Оказалось, что это было до его женитьбы на Беатрикс. Иво знал о Гротоне намного меньше, чем предполагал.
    – ...пошел добровольцем. Полагаю, что многие инженеры были такими же наивными, как я. Но компания, на которую я работал, – не забывайте, это было в 67 или в 68, недолюбливала бастующих учителей, и предложила всем желающим попытать счастья в новом деле, предоставив оплачиваемый отпуск. И, естественно, временная зарплата в школе, вдобавок. Многие из нас, инженеров, решили показать этим диссидентам, что мы, в отличие от них, ценим школьную систему и не позволим ее разрушить, и пусть бастуют хоть целую вечность. В конце концов, все мы имели образование не хуже, чем они, так как каждый был бакалавром либо магистром, а то и доктором в своей области плюс большой опыт практической работы. Так мне, по крайней мере, казалось в двадцать семь лет.
    Он остановился, но на этот раз Афра не стала отпускать колкие замечания. Ей тоже было интересно.
    Двадцать семь. На два года больше, чем сейчас Иво. Он живо представил себя на месте Гротона, доброволец на место преподавателя в школе, в которой учителя объявили незаконную забастовку. Фактически, тебя увольняют с работы, а когда надоест преподавать, берут обратно... более чем ясно.
    Он одел лучший костюм, пытаясь выглядеть уверенным в себе человеком, но пульс учащенно бился при одной мысли о встрече с подростковой аудиторией. Не забудет ли он, что говорить? Сможет ли он ясно изложить то, что так хорошо понимает сам? Очень важно должным образом суметь иллюстрировать материал.
    Эта школа не могла одновременно занять все классы и часть начальных классов была распущена по домам, тем не менее казалось, что школа набита детьми. Мальчишки визжали и носились по коридорам, швыряли на пол книги, сбивались в шумные кучи; было очевидно, что никто не может призвать их к порядку. Когда Иво с другими добровольцами ожидал инструктажа, прямо на пороге одного из классов разыгрывалась довольно неприличная любовная сцена, однако проходящие учителя делали вид, что не замечают этого. Иво просто забыл, насколько физически зрелыми бывают шестнадцати– и семнадцатилетние девушки. Два мальчика принялись драться прямо перед кабинетом директора, тот лишь высунул голову и крикнул: «А ну, прекратите» и гневно смотрел на них, пока они не убежали. Любовники прервали свое занятие только для того, чтобы отойти к дальнему дверному проему, где продолжили свои любезности. В общем, царил полный хаос.
    Его классная комната была в конце крыла, в технической секции. Он был рад, что так случилось, по крайней мере это было ему знакомо. Другие инженеры из его компании пытались преподавать английский или историю, а одного даже приставили нянчиться с испанским классом. Дети что-то лопотали по-испански и смеялись, когда он не мог отличить ответ на уроке от грязных шуток в его адрес. Позднее Иво всегда чувствовал тошноту, вспоминая об этом, – это было все равно, что выйти голым на сцену.
    Итак, он стоял перед тридцатью пятью студентами старшего инженерного класса. Они вели себя довольно спокойно и внимательно слушали его. Но это было затишье перед бурей. Что же сказать вначале? Как сломить лед?
    Нет проблем. Нужно провести проверку присутствующих. Директор им это хорошо растолковал. Несколько хлопушек или баллонов с водой на перемене – с этим можно мириться, но с пропуском уроков – ни в коем случае. Создавалось впечатление, что штат ежедневно хорошо платил за каждую голову в классе, и школа не могла себе позволить упускать хоть одну. Кроме того, это позволяло каким-то образом контролировать ситуацию.
    Ученик мог носиться по коридору или заниматься любовью в углу, но если он не успевал в класс по звонку, его не допускали на урок. Так что проверка не была такой уж глупостью.
    Легко сказать, да трудно сделать. Он не знал этих подростков в лицо, и ему приходилось верить на слово, когда они откликались на имя, которое он старательно выговаривал.
    В классе нарастало веселье, Иво считал, что это вызвано неправильно произнесенными фамилиями, пока на одну из фамилий – Браун, не откликнулось сразу два голоса. Стало понятно, что товарищи покрывают отсутствующего студента.
    Он с облегчением вспомнил, что у него есть схема, на которой записаны места студентов в классе. Так он сможет их проверить, если, разумеется, все сидят на своих местах.
    – Так, инженеры, все на свои места! Я хочу, чтобы каждый занял свое место.
    – Мое место дома! – сострил один студент и все весело захохотали.
    Следующей задачей было выяснить, где чье место на практических занятиях, чтобы можно было начать целенаправленное обучение.
    Это был общий курс, в основном электроника, учебники были хорошие, но безнадежно устаревшие.
    Он попытался дополнить их, заполняя пробелы, относящиеся к последним десятилетиям, иначе обучение было бессмысленным.
    Один из подростков, как ни в чем ни бывало, достал сигарету и закурил.
    Иво призвал весь класс ко вниманию:
    – Так, вы... – он справился по схеме. – Бунтон, что вы делаете?
    – Курю, – ответил студент, изобразив удивление.
    – Разве нет школьного правила, которое запрещает студентам курение?
    – Старшим в техническом крыле разрешено, сэр.
    Иво осмотрелся, подозревая ложь. Остальные скрывали ухмылки. Они пытались выпереть совместителя, как его и предупреждали. Настало время жестких мер. Директор им все ясно изложил: «Либо вы управляете классом, либо класс управляет вами. Если вы слабак, они это сразу почувствуют. Будьте построже. За вами авторитет общественной образовательной системы. Большинство наших детей – это хорошие дети, но нужна твердая рука. Не позволяйте нескольким баламутам взять верх...»
    «Обычная болтовня», – думал он тогда – час назад? – но совет скорее всего дельный. Сейчас пришло время ему последовать. Он изобразил решительность, которой не было и в помине, и поставил свои условия:
    – Мне все равно, какие правила в техническом крыле для старших или младших. Но я не допущу пожара из-за курения в моем кабинете. Убери свою травку сейчас же!
    Тут все на него набросились.
    – Что вы себе позволяете!
    – Мистер Хувер нам разрешает!
    – Как же мы сможем сосредоточиться?!
    – Козел!
    Иво заколебался, чувствуя неуверенность. Он не хотел быть их марионеткой.
    – Хорошо, Бунтон. Вы можете курить в классе, – шумное ликование, – если покажете письменное разрешение директора.
    Тишина.
    Подросток вскочил.
    – Я сейчас пойду к нему! Он вам скажет, что можно!
    Иво отпустил его. Остаток урока он пытался выяснить, что студенты знают о конструировании и как далеко продвинулись по учебнику. Было нелегко принимать класс от другого учителя, и он предвидел, что еще больше усилий понадобиться затратить постоянному учителю, когда он вернется, так как у них были явно разные стили преподавания.
    Бунтон так и не вернулся.
    У Иво не было времени выяснять почему. Наверное, директор был занят.
    Прозвеневший звонок напомнил ему, что он так ничего и не сделал. Все, что успел – это проверка присутствующих, инцидент с курением и попытка выяснить, с чего начать. Когда студенты вышли из класса и ввалилась новая толпа, он вспомнил, что даже не дал им домашнее задание. Ну и начало!
    В комнате был полный беспорядок. На полу валялись комки бумаги, стулья разбросаны, мусор на партах и всюду куски разноцветного провода. Теперь все нужно повторить с новым классом.
    Каким-то образом ему это удалось. Тем же вечером он получил записку от директора, в ней предлагалось ему самому решать проблемы своего класса, а не оскорблять студентов и вовлекать в конфликт дирекцию. Как выяснилось, Бунтон просто пошел домой и рассказал там историю о том, как его несправедливо выгнал с урока временный учитель. Его мать в ярости позвонила директору и настаивала на том, чтобы преподаватель был наказан.
    Иво с ужасом прочитал записку. Никому не было дела до того, правда это или нет. Оказывается, любой студент может выдвигать против преподавателя какие угодно обвинения, и ему поверят. В конце концов, он дошел до предела. Попытался встретиться с директором во время своего ежедневного свободного часа, но тот был слишком занят. Тогда он сел на учительский диван и написал рапорт, в котором изложил ситуацию. Это отняло время, которое он планировал потратить на просмотр материалов завтрашнего урока, но, он надеялся, все будет улажено.
    – Ха! – сказала Афра.
    Иво встрепенулся и вернулся к действительности: это была жизнь Гротона, а не его.
    – В тот день я смертельно устал, – продолжал Гротон. – Насколько я могу судить, пришлось убрать достаточно мусора и неправильно произнести достаточно имен, чтобы хватило на целый год, но я никого ничему не научил. И, вдобавок ко всему, я получил три телефонных звонка от сердитых родителей, которые ругали меня за дурное обращение с их работящими ангелятами. Последний звонок был в час ночи и, наверное, я только тогда понял, что значит быть учителем.
    – Следующий день был еще хуже. Прошел слух, что меня могут отозвать. Казалось, что каждый знал о моих неприятностях с дирекцией, и студенты решили меня сломать. Они без разрешения разговаривали, спали на уроках, рассматривали комиксы; я не мог сосредоточить их внимание даже на время. Я видел, что некоторые были заинтересованы в предмете и думали о будущем, но те, кто вовсе ничего не знал, отказывались даже слушать. Они рисовали девушек и гоночные автомобили на учебниках, и на доске всегда было написано неприличное слово. Всякий раз я его молча стирал, хотя мне советовали прочитать нотацию, но на следующий день оно появлялось снова. Когда я начинал говорить, раздавался непонятный звук – пищание губной гармошки или что-то в этом роде, – который прекращался, когда я замолкал. Я не мог его игнорировать, так как только он раздавался, весь класс начинал шуметь, а обнаружить источник я не мог. И я и они прекрасно знали, что случится, если я пошлю нарушителя дисциплины к директору. Со мной проведут беседу, не со студентами, на тему «Как важно держать ситуацию под контролем». Это была моя обязанность.
    – Ад, – сказал Гротон, – Это полный класс непослушных подростков и малодушная администрация. Это была каторга, но я не уходил. Тогда я и заинтересовался ходом переговоров между правительством штата и FEA.
    – FEA? – спросил Иво.
    – Ассоциация преподавателей Флориды. Это была организация учителей, может, она еще существует. Я действительно начал уважать их позицию. Я еще никогда так не работал, а кругом была ложь и несправедливость. Газеты были полны заголовками: «Замечательные добровольцы становятся на место сбежавших учителей!», «Никому не нужны наши невинные дети!», «Губернатор не дает комментариев» и так далее. Но теперь уж я знал, где правда. Эти дети были невиннее разве что журналистов! Я был скэбом – штрейкбрехером, и думал, что должны быть какие-то другие формы протеста, но ведь у учителей были свои убедительные аргументы. Добавочные деньги поначалу казались благом. Мой доход увеличился на сорок процентов. Но эти деньги того не стоили! Прежде всего, моя жизнь уже не принадлежала мне; я проверял работы каждую ночь и пытался что-то предпринять, если находил одинаковые ошибки – явный признак списывания, но не было доказательств. К тому же, еще нужно было подготовить урок на следующий день. Я не мог уснуть. Передо мной стояли эти хитрые юные лица, которые только ждали оговорки или того, чтобы я отвернулся, чтобы плюнуть на оконное стекло. Тут до меня дошло – их прежний учитель переносил все это за сорок процентов моей зарплаты! – Гротон на секунду задумался.
    – Но самый сильный шок был в конце. Забастовка провалилась через пару недель, и большинство учителей вернулись на свои старые места. Я пошел на постоянную работу и вздохнул с облегчением. Казалось, гора упала с плеч. Но я еще раз навестил эту школу. Я хотел встретиться с человеком, которого я замещал. Я хотел извиниться за свое невежественное вмешательство и сказать, что он лучше, чем я. Это была мне наука, и я испытывал к нему огромное уважение и хотел, чтобы он знал, какую титаническую работу он делает в таких условиях. Я просматривал его книги и записи, и могу сказать, что он был очень хорошим инженером, он был на уровне, несмотря на то, что учебники и программы устарели. Но его там не было. Его классы расформировали. Администрация отказалась принять его вновь. Оказалось, что он был в руководстве FEA и одним из организаторов забастовки. Администрация отомстила ему и его соратникам, хотя все они были одними из лучших учителей в системе. Заурядных оставили, ведь те не «подстрекали» и не требовали улучшения системы образования. Я узнал, что так поступили во всем штате, а это значило, что система образования никогда уже прежней не будет. Они грубо вышвырнули наиболее преданных делу людей, наиболее небезразличных, вместо того, чтобы признать справедливость их требований.
    – Почему они не увеличили зарплату? – спросил Иво. – Купили бы новые учебники и так далее. Так же сделали многие другие штаты.
    – В то время у штата был большой дефицит бюджета. Если бы подняли зарплату учителям, пришлось бы поднять ее и другим низкооплачиваемым профессиям: полицейским, социальной сфере, даже временным рабочим. А это означает увеличение налогов...
    – А-а...
    – Или закрытие лазеек в налогообложении, – добавил Брад. – А это сильно ударило бы по специфическим интересам власть имущих.
    Перед мысленным взором Иво появились хоботоиды, разоряющие планету Санга. «Вот так оно и происходит», – подумал он. Общественная апатия приводит к власти нечистоплотных индивидуумов с их специфическими интересами, а это и есть путь к гибели.
    Знал ли Брад, что беседа примет такой оборот? Хотел ли он сказать этим, что придется встретить врага на последнем рубеже, космическом? Сенатор Борланд, представляющий реакционные силы...
    Гротон улыбнулся:
    – Извините, я не хотел заводить об этом разговор. Обычно...
    – Ты мне никогда не рассказывал об этом, дорогой, – сказала Беатрикс.
    – Никому не нравиться распространяться о своих ошибках. Поэтому я пытался забыть, чем на самом деле было мое «преподавание». Меня и сейчас бросает в дрожь, когда я вспоминаю эти адские две недели – они были как два месяца. Прошло много времени, прежде чем я пришел в себя. Прежде, чем я смог забыть, что значит ответственность без власти, что такое деградация нашей молодежи, что такое тщетные усилия и несправедливость руководства.
    «А сам ты ничего не сделал», – подумал Иво. Как же может человечество что-то изменить, если даже те, кого шокирует творящаяся вакханалия, отступают.
    – Теперь я уже кое в чем разбираюсь, – сказал Гротон. – У меня есть Беатрикс. И я держусь подальше от всякой «борьбы». Может, я просто утратил ненужный идеализм. 
    Брад взял Иво на встречу. Афра была занята, и он старался не думать о ней. Сенатор Борланд был на удивление похож на душевнобольного профессора Джонсона, которого Афра представила Иво в изоляторе. Но первые же минуты общения изменили первоначальное впечатление – Борланд был моложе и энергичнее, чем мог бы быть ученый. Иво попытался не думать о нем предвзято, как о враге. Борланд, наверное, не занимался закрытием школ и увольнениями бастующих учителей. Было странно видеть, что такому молодому человеку, как Брад, доверили вести переговоры с этим типом. Но Брад – это Брад.
    Сенатор приехал со своим личным секретарем – шумным молодым человеком, которого можно было описать одним словом – хлыщ. Хлыщ говорил о Борланде в третьем лице, будто тот отсутствовал, в то время как Борланд внимательно осматривался и, казалось, не обращал внимания на разговор.
    – Вы! – крикнул начальственно хлыщ, увидев Брада. – Вы американец, да? Сенатор желает с вами поговорить.
    Брад медленно подошел. Он с трудом сдерживал ярость: пожалуй, к нему, единственному на станции, нельзя было обращаться таким тоном.
    Хлыщ заглянул в блокнот:
    – Вы Брад Карпентер, так? Вундеркинд из Кеннеди Теха, так? Сенатор желает знать, чем вы тут занимаетесь.
    – Астрономией, – ответил Брад.
    Среди собравшихся сотрудников станции прошла волна оживления, а один человек с советским гербом на лацкане усмехнулся, демонстрируя презрение к капиталистической иерархии. Лица западноевропейцев были неподвижны, но кто-то все же кашлянул. Борланд, конечно же, не имел над ними власти, но существовали какие-то правила приличия.
    – Звездочеты, значит. Ну-ну, – подытожил хлыщ. – Сенатор собирается положить конец этой ненужной и бесконтрольной трате средств. Вы имеете представление о том, сколько денег, заработанных тяжелым трудом налогоплательщиков, вы тут растранжирили за последний год?
    – Имею, – ответил Брад.
    – Сенатор собирается прекратить это безобразие. Это составило... – сколько?
    – Нисколько.
    – То есть?
    – Мы не транжирим деньги. Вы, по-видимому, полагаете, что результатами исследований должна быть реальная продукция. Это не так. Дело не в исследованиях, неверны сами ваши посылки.
    Борланд повернулся к Браду. Он прикоснулся к плечу секретаря, и тот замолчал.
    – Давайте это выясним. Допустим, что вы доказали ваше утверждение. И чего же особенного в вашем телескопе, что он жрет многие миллиарды долларов? Расскажите мне все, как на экскурсии.
    – Прибор не является телескопом.
    – Сенатор вас не спрашивает, чем он не является!
    Было очевидно, что все собравшиеся, даже те, кто не понимает по-английски, ожидают увидеть, как Брад прихлопнет этого слепня. Тонкий юмор Брада был не единственной его чертой, которую ценили его друзья. Но этого не последовало. Брад начал скучную лекцию, предназначавшуюся для высокопоставленных визитеров. Через некоторое время стало ясно – Брад собирается прихлопнуть не слепня, а быка.
    – Согласно теории гравитации Ньютона, каждое тело притягивается другим телом с силой, прямо пропорциональной массе и обратно пропорциональной квадрату расстояния. Сейчас принято считать, что гравитация – следствие искривления пространства материей. Это...
    – Ближе к делу, – прервал хлыщ. – Сенатора не интересует ваш...
    Сенатор опять тронул его за плечо, словно снял иглу с пластинки.
    – Так вот, – продолжал Брад, пройдя к одной из досок и начал стирать диаграммы, нарисованные игроками в спраут, – пространство можно заменить упругой пленкой, а объекты Вселенной – предметами с пропорциональной массой, помещаемыми на эту пленку. Более тяжелые предметы сильнее прогибают пленку естественно...
    Он нарисовал вогнутую кривую с кружком в центре и добавил кружок поменьше. Иво попытался разложить рисунок на комбинацию ходов в спраут, но это ему не удалось, даже с его талантом.


    – Приблизительно так Солнце, искривляя пространство, притягивает Землю, если отвлечься от двумерности рисунка. Как видите, малые объекты стремятся скатиться к большим, если они не вращаются, и центробежная сила не уравновешивает притяжение. Земля, в свою очередь, тоже искривляет пространство и точно так же притягивает близлежащие тела, и ее гравитационное поле формирует их орбиты. Вселенная, как целое, искривлена и имеет сложную конфигурацию, так как гравитационное взаимодействие дальнодействующее, и нельзя пренебрегать влиянием даже малых масс. Обычное понятие «силы» неприменимо к гравитации, это просто свойство материи. Гравитационные поля есть повсюду, правда, они интерферируют, и могут сильно меняться. Есть еще вопросы?
    – ОТО, – сказал Борланд.
    – Да, общая теория относительности. То, чем мы занимаемся. – Брад пометил место на линии между Землей и Солнцем, поближе к Земле, в максимуме потенциала. – Мы обнаружили, что интерференция деформаций пространства или, другими словами, гравитационных полей, в точке, где их потенциалы равны, приводит к слабой специфической турбулентности. Эффект напоминает дифракцию звуковой волны на препятствии или черенковское излучение. Как и в эффекте Черенкова, излучается свет, вернее, высшая гармоника световой волны, проходящей через турбулентность. До недавнего времени не существовало теории явления, его даже невозможно было наблюдать. Но сегодня есть оборудование, позволяющее принимать это излучение, хотя в теории еще не все ясно.
    Борланд поднял руку, словно на уроке, и Иво пришел в голову рассказ Гротона. Правда, на сей раз плевки были политическими.
    – Позвольте задать вопрос. Значит, вы говорите, что луч света, проходя между телами в космосе, слегка искривляется. Но насколько я понимаю, в космосе вряд ли есть дырки, в которых нет гравитации, слишком уж много там звезд и всякой пыли, и все поля, даже самые маленькие, вызывают возмущения на бесконечности. Ваш луч претерпевает множество таких изгибов, может, тысячи и тысячи на пути к вам. Как же потом разобраться, где какой изгиб? По-моему, лучше воспринимать свет таким, как он есть и смотреть в обычный телескоп, там, по крайней мере, все ясно.
    Иво с беспокойством подумал, что за сенаторской личиной скрывается острый ум.
    – Это так, – согласился Брад. – Исходный сигнал содержит информацию об очень многих лишних «изгибах». Но обычный свет хорошо работает либо на очень малых расстояниях, либо на очень больших. В промежуточном диапазоне, скажем, между световыми минутами и сотней тысяч световых лет его преимущества теряются. Макронное излучение, напротив, не диффрагирует так сильно, как свет, хотя причины нам еще не ясны. Так что макронное изображение звезды на расстоянии тысяча световых лет такое же четкое, как сигналы от Солнца. Это справедливо для нашей галактики. Но если пойти дальше...
    – Я вас понял. Нужно кричать, чтобы окликнуть кого-то в коридоре, но если вы звоните по телефону, то нет разницы – в соседний город или на другой континент, хотя звук и не очень громкий. А этот термин – макрон, – это звучит как вещь, а не свойство материи.
    – Да. Наши термины туманны, поскольку представления туманны. Скорее всего, здесь замешана квантовая природа света и, может быть, квантовая природа гравитации. Вероятно, поэтому, поле не убывает, как обратный квадрат.
    – Скрещиваем гравитон с фотоном и получаем макрон, – заметил Борланд. – Чертовски интересно. Теперь я понял, в чем дело, хотя и профан в квантовой механике.
    Профан в квантовой механике, но не полный невежда, подумал Иво.
    – Значит, вы или принимаете все макронное излучение, или вообще ничего, – продолжал Борланд. – Но как вы получаете изображение изнутри планеты, там ведь нет света?
    – Турбулентность расходится в пространстве. Если объект внутри планеты имеет массу, его поле взаимодействует с полями планеты и других объектов. В какой-то точке происходит взаимодействие со светом, и рождаются макроны, которые мы принимаем, как бы далеко мы не находились. Все, что нужно – приемная аппаратура соответствующей чувствительности. Компьютерная обработка очищает сигнал и формирует изображение из миллиарда разрозненных фрагментов. Но на выходе...
    – Выходит, с помощью макроскопа можно наблюдать любое место как в космосе, так и на Земле?
    Брад кивнул.
    – Я тут посмотрел на ваш символ...
    – Мы этим не занимаемся, – отрезал Брад.
    До Иво дошло, что они говорят о платиновом экскаваторе с надписью СПДС. Разве тут что-то можно понять? Сенатор, видимо, сразу разобрал аббревиатуру. Или знал заранее? Он все меньше и меньше походил на любителя. Справится ли с ним Брад?
    – Ну, разумеется, – продолжил Борланд. – Но кое-кому могут очень не понравиться подобные наблюдения. Кое-кто может просто взбеситься, когда узнает, что в его личную жизнь вмешиваются и примет суровые меры. Вы следите за мной?
    – Да, – сказал Брад, в его тоне слышалось отвращение.
    – Да нет. Вы когда-нибудь жили напротив многоквартирного дома? Вы смотрите в окно, а перед вами сотни окон.
    – Нет.
    – Ты многое упустил, парень. – Борланд повернулся. – А кто-нибудь жил?
    Повисла напряженная тишина. Из толпы поднялась коричневая рука. Это был Фред Бланк, из технической службы, чемпион по теннису. Он поднял руку неуверенно, словно не хотел обращать на себя внимание при таком скоплении народа.
    Борланд повернулся к нему.
    – А у тебя был бинокль?
    Фред смутился.
    – Ну хотя бы дешевый телескоп? – настаивал Борланд. – Ты же знаешь, о чем я. Десять, двадцать, если повезет – сто окон, зависит от комнаты, и на половине нет занавесок. Какие занавески на зарплату ниггера? Некоторые девочки не знают, что они заняты в шоу. Некоторым наплевать. А некоторые думают, что это хороший бизнес. А семейные драки? Это еще то зрелище. – Он повернулся к Браду. – И что бы вы сделали с «дальнобойщиком»?
    – Я позову полицию
    Борланд опять повернулся к Бланку.
    – Сделал бы ты так, брат по духу?
    Бланк покачал головой. Сейчас он несмело улыбался.
    – Да, уж ты то знаешь, – Борланд уже полностью контролировал ход разговора. – Ты был там. Ты все видел. Звать легавых на помощь там не принято.
    Все ученые молчали, кроме тех, кто переводил сказанное своим товарищам. Борланд всех выставил оторванными от жизни теоретиками.
    – Надеюсь, что теперь вы меня понимаете. Выражаясь вашим высоконаучным языком: массовый вуайеризм есть типичное следствие кибернетической революции и с ним не справиться дореволюционнными методами. В старые добрые времена мы были кочевниками и ютились в вигвамах. Если кто-то совался в дверь непрошеным, то тут же получал по роже мозолистым кулаком. Аграрная революция все изменила – стали возможны города, а в них по определению людно. После индустриальной революции, лет, эдак, через пять тысяч, стало гораздо хуже, так как любой Джо имел право безнаказанно совать свой нос в соседские дела. А уж после кибернетической революции все и вовсе распоясались, теперь у этого самого Джо было и право, и время подглядывать – кому нужно шоу в записи, если можно посмотреть живьем и бесплатно. Сегодня у нас есть суперскоп, и мы можем соваться в дела своих космических соседей, будто у нас своих недостаточно. А теперь предположим, – некие ушлые инопланетяне страшно ценят интимность и захотят дать по роже «дальнобойщикам», пусть они даже за четырнадцать тысяч световых лет.
    Ученые удивленно переглянулись. Это же очевидно, но никто не догадался! Разрушитель разума, который убивает «дальнобойщиков», где бы и когда бы они не находились. Самый простой и правдоподобный ответ.
    Борланд подождал, пока смолкнет бормотание переводчиков и разговоры. Те, кто смотрели на него со скрытым презрением, теперь уважали его, русский перестал улыбаться.
    – А сейчас, товарищи [7], забудем о гипотезах и займемся главной проблемой. Я знаю ваши правительства лучше, чем вы – да, да, даже твое, Иван, – это моя профессия. Также я знаю кое-что о человеческой природе – на практике, а не в теории – следовательно, и о природе внеземных существ. Вы в беде, а я не тот человек, чьи советы вы будете слушать. Но давайте забудем о рангах, объединим наши усилия и попытаемся совместно найти выход. Может быть, мы немного поможем друг другу.
    Среди собравшихся прошло оживление, кое-кто улыбнулся.
    – Может быть и так, – ответил Брад.
    Борланд обратился к помощнику:
    – Сходи и проведи предварительную пресс-конференцию, мальчик мой. Скажи им о намерениях сенатора – но факты попридержи. В общем, поводи их за нос. Ну, как обычно.
    Хлыщ молча удалился.
    – Он чудо, не правда ли? – заметил Борланд. – Потребовались годы, чтобы найти такую занозу. Ладно, где пленка?
    – Пленка?
    – Парень, моя разведка работает неплохо. Запись разрушителя. Та, что затуманивает мозги, ха-ха-ха. «Призрак ведает...»
    – Это не пленка и даже не запись, – ответил Брад. – Мы не можем записать это, в записи разрушитель не действует. Иначе говоря, он не регистрируется.
    – Но можно же показать это здесь, живьем? Нет смысла исследовать мертвый вирус. Мы хотим узнать, где собака зарыта. Сигнал передает только одна станция, верно? И круглосуточно, можно всегда настроиться на прием, не так ли?
    – Передача идет в одном из макронных диапазонов, В основном, где возможен самый уверенный прием. Тот, где можно эффективнее всего работать, если избавиться от передачи разрушителя.
    Брад провел сенатора в маленький просмотровый зал. Большинство научных сотрудников и персонал разошлись, полагая, что инцидент исчерпан. Появилась Афра в блузе и юбке – даже в простой одежде она выглядела элегантно. Иво потащился за ними, на мгновение забыв обо всем.
    – Программа, – задумчиво произнес Борланд. – Мышеловка в гареме. Зачем устраивать это представление, не проще ли начинить взрывчаткой Солнце?
    – По-видимому, создатель разрушителя не против жизни вообще, – сказал Брад. – Это селективное средство. Действует только на развитые цивилизации, создавшие космические технологии и макроскоп. На «дальнобойщиков». Мы в безопасности, пока не достигнем определенного уровня.
    – Мои нервы тоже. Но это та безопасность, о которой вы мечтаете?
    – Нет.
    Тогда давайте повторим. Я вам изложу теорию, как я ее понял, но на сто процентов я не уверен.
    Принцип GIGO [8], знаете ли. Каков вопрос, таков ответ. Может быть моя идея верна, давайте работать методом исключения. Ну, это как в той песне: 

    Ох, почему я не могу работать, как все остальные?

    Какая тут, к черту, работа, раз небо такое голубое?

    Аллилуйя, я ни хрена не делаю. 
    Пропойте это священнику, и он вам скажет, что вы богохульствуете. Нужно говорить не «черт», а «лукавый» – одобренный церковью эвфемизм. Теперь подсуньте профессору, и он вам укажет на ошибку – нужно говорить не «будто другие», а «как другие». А рабочий вообще скажет, что над текстом поработала цензура. А в оригинале было: «Какая тут, к черту работа, если я безработный?» Они зрят в корень, наши работяги. Правда, не всегда. Как вы думаете, они бояться, что какие-нибудь инопланетные ловкачи займут их места?
    – Через четырнадцать тысяч лет? Даже если бы у нас был фотонный двигатель, которого у нас никогда не будет, понадобится еще четырнадцать тысяч лет, чтобы добраться до них. Раньше нам даже не удастся ответить на их послание. Так что в сумме не меньше тридцати световых лет. Я не могу представить, чтобы они так долго ждали ответа.
    – Может, это долговременная передача. Пока мы знаем, что она идет около миллиона лет, – сказал Борланд. – Ждут, когда мы ответим. Может быть, для них время идет медленнее? Может, для них четырнадцать тысяч лет это вроде недели?
    – Нет. Программа идет в привычном для нас темпе. Ничего не нужно подстраивать. Если бы они чувствовали время так, как вы говорите, программа бы шла лет тысячу а не несколько минут.
    – Может и так. Значит, вы считаете, что у них маниакальная ненависть к развитым цивилизациям, когда бы они не жили?
    – Ксенофобия? Возможно. Но опять же, задержка во времени ставит это под сомнение. Как можно ненавидеть то, что будет существовать через десятки тысячелетий?
    – Инопланетяне могут. Их мозг, если он у них есть, возможно, работает совсем не так, как мой.
    – Все же, существуют общепринятые критерии интеллекта. Логично предположить...
    – Оставьте логику в покое. Здесь нужна философия.
    Брад посмотрел на Борланда:
    – О какой философии вы говорите, сенатор?
    – О философии в практическом смысле, конечно. Вы можете превзойти в логике самого дьявола, а проблему так и не решить. Вы считаете свои научные методы лучшими в мире. Это, скажу я вам, не так.
    – Мы наблюдаем за явлениями, выдвигаем гипотезы, которыми пытаемся эти явления объяснить; пересматриваем или отвергаем их, если они противоречат новым данным. По-моему, это разумно. Разве у Аристотеля, Канта или Маркса было что-то лучше?
    – Да. Главная забота философа – не истина, а цель. Ваш разрушитель – это не кризис истины, а кризис цели. Пока ничего определенного не известно, бессмысленно делать предположения и пытаться все связать по правилам математики. Нужно понять исходные посылки тех, кто создал разрушитель, а не отвечать вопросами на вопросы. Только тогда, может быть, мы немного продвинемся к вопросу о цели.
    Брад нахмурился и повернулся к Иво и Афре:
    – Вы что-нибудь понимаете?
    – Нет, – ответила Афра.
    – Да, – сказал Иво.
    – Вы не сможете это понять, используя формальные рассуждения. Мы не в шахматы играем, нам даже не известны правила. Твердо известно одно – мы проигрываем, – и давайте спросим почему. Значит, эта штука уничтожает разум. Ну и что в этом плохого?
    – С космологической точки зрения – ничего, – сказал Брад. – Но мы чувствуем себя не очень уютно. Было бы лучше, если бы разрушитель выключал людей с низким интеллектом, а не...
    Борланд нахмурился:
    – Вы имеете в виду интеллектуальный коэффициент? Определяемый как ментальный возраст, деленный на хронологический и умноженный на сто?
    – Да. Конечно, нельзя быть уверенным в том, что коэффициент отражает что-то, кроме способности субъекта отвечать правильно на интеллектуальные тесты, так что мы можем ошибаться в направлении удара разрушителя. Значение коэффициента не включает в себя такие важные черты, как индивидуальность, независимость мышления, темперамент – и если даже коэффициенты одинаковы...
    – Это не означает, что способности людей идентичны, – закончил Борланд. – Я читал об этом в книжках и знаю недостатки метода. Помните болтовню лет двадцать назад о «творческих способностях», и эту дурацкую моду на клубы обладателей высокого интеллекта? Если мне нужен хороший человек, я держусь подальше от этих доморощенных интеллектуалов. Мне достаточно просто в лицо посмотреть, чтобы сказать, кто достойный парень, а кто сопляк с клубным синдромом.
    Борланд окинул их лица острым взглядом.
    – Вы, – он ткнул узловатым пальцем на Афру. Она вздрогнула. – Вы член клуба, да?
    Афра растерянно кивнула, но Борланд уже повернулся к Браду:
    – А вы – нет. Тот здоровый русский, что только что вышел, тоже нет. – Он взглянул на Иво. – А тебя они даже на порог не пустили бы.
    Он вернулся к Браду.
    – Коэффициент – это практический инструмент, используемый, когда нужно обобщить интеллектуальный уровень больших групп людей, но его применение оправдано, пока нет ничего лучшего. Можно его определить, как способность обучаться – в среднем индивидуум с коэффициентом 120 выглядит более импозантно, чем его собрат с коэффициентом сто. Таким образом, система выдумана лишь удобства ради. А теперь перейдем к главному, хорошо?
    Брад рассмеялся.
    – Хорошо, сенатор. Применяйте вашу философию.
    – Значит, сигнал приходит не в речевой форме, и чтобы его понять, необходимо преодолеть некий порог. Вы должны иметь непонятно какие способности, чтобы переступить этот порог. Как это понять: то ли у гения больше шансов войти в программу, то ли как с макроскопом – или все, или ничего?
    – По-видимому, просто больше шансов. Интеллект – весьма специфическая вещь, и нельзя быть точно уверенным...
    – Ясно. Давайте тогда по порядку. У вас коэффициент двести четырнадцать, – обратился он к Браду.
    – Что? – удивленно переспросила Афра.
    – Это не...
    – Знаю, знаю, – сказал Борланд. – Цифры ничего не значат, а если бы и значили, то это ничего не меняет, потому что вы в сто раз умнее какого-нибудь Джо, который вас тестирует. Это все условно. Нет, я не просматривал ваше досье, просто пытаюсь интерполировать. А если в вашем досье есть эта запись, то она выглядит примерно так, как я говорю, не правда ли?
    Брад не стал отрицать. Афра даже не смотрела в его сторону. Иво знал, о чем она сейчас думает. Она считала, что его коэффициент 175-180, все же где-то недалеко от ее собственного. Эти числа много значили для нее. Теперь она осознала, насколько он был выше ее – так же, как она была выше среднего человека, – а средний человек для нее был нестерпимо туп.
    – Таким образом, вероятно, что вас он поразит первым из нашей группы, – сказал Борланд. – Вас мы поместим во главе стола. Ну-с, а я сравнительно глуп, около сорока пунктов ниже вашей цифры, а вообще-то это военная тайна, потому что с мозгами в Сенате трудно выжить, – ну и еще ваша девушка – еще пунктов десять вниз. Этот парень...
    – Сто двадцать пять, – сказал Иво. – Но это некорректная оценка, у меня...
    – Ну вот, выдали еще один военный секрет, – пробормотал Брад. – Не думаю, что мистеру Арчеру следует...
    – Я настаиваю на своем месте в вашей группе, – серьезно сказал Иво.
    – Хорошо, вместе с вами получиться неплохой градиент, так что пусть будет так, – заключил Борланд. – А сейчас позовите кого-нибудь с коэффициентом сто или около того.
    – Таких людей на станции нет... – начала было Афра.
    – Позови Беатрикс, – тихо сказал Брад.
    – Позвать!..
    – Это не такой уж страшный порок – быть умственно средним человеком, – мягко сказал Брад. – Ведь все мы лишь статистические отношения.
    Афра покраснела и вышла из комнаты.
    – Темпераментная бабенка, – заметил Борланд. – Технический секретарь?
    – Более чем – но две минуты назад.
    – Займемся делом. Вы можете прямо сейчас запустить прием программы?
    – Вы, я вижу, решили, что мы и впрямь собираемся это сделать.
    – Нервы сдали, сын мой? Вы же знаете, что к этому все идет. Если боитесь, то пускайте программу и убирайтесь.
    – Сенатор, если я вам покажу разрушитель, то никто вам уже не поможет. Вы совершите ментальный суицид.
    Борланд прищурился:
    – А если, скажем, я просмотрю его и выживу? Скажем, я выведаю то, что пытаются скрыть инопланетяне? Кем я тогда буду здесь, на Земле?
    – Либо вы будете слишком глупы даже для должности спикера, либо...
    Иво понял недосказанное. Сенатор был явно не дурак. Если он пройдет через разрушитель и останется в здравом уме, то у него будут во власти все тайны Вселенной. Он будет самым могущественным человеком на Земле. Борланд был из тех людей, которые готовы пойти ва-банк и поставить на карту все.
    Он не шутил. За этим он сюда приехал. Он должен посмотреть разрушитель. И Брад не может позволить ему пойти в ва-банк одному. Победа сенатора будет стоить Земле больше, чем его поражение, – если только Брад сам не раскроет секрет и не остановит его.
    Борланд метнул свирепый взгляд на Брада.
    – Что, сыграем без правил, сынок?
    – Повестка в Конгресс? – пожал плечами Борланд. – Нет, мы вместе совершим это самоубийство.
    – Давай, парень.
    Брад взглянул на Иво, – тот не уходил, и нажал кнопку под столом.
    Телевизионный экран на дальней стене вспыхнул разноцветной радугой. Все трое повернулись к нему.
    Иво даже не успел удивиться, настолько все быстро произошло. Троица сидела полукругом, придавая некую торжественность моменту. Брад никогда бы не позволил пойти на такой риск женщине, Афра никогда бы не покинула их, если бы знала, что здесь назревает.
    Появилась фигура – извивающаяся, неуловимой формы, постоянно изменяющаяся. Большая красная сфера, по теням можно было определить, что это именно сфера, несмотря на двумерность картинки, а рядом с ней маленькое голубое пятнышко. Пятнышко расползлось в голубую сферу, которая частично перекрыла красную. Место пересечения сфер окрасилось в промежуточный пурпурный цвет.
    У Иво заработала интуиция. Он сосредоточил свои логические способности на чертеже так же, как он делал это при игре в спраут.
    Это было иллюстрированное представление теории групп с обобщением на булеву алгебру и с цветом как дополнительным параметром. После теории групп начинающему можно было преподавать математику, логику, электронику и другие области знания – не прибегая к речевой форме. Язык можно сам по себе эффективно анализировать этими методами. Одна головоломка решена: у инопланетян было доступное средство общения.
    Менялись цвета, фигуры переплетались, расширялись, изменяли форму образовывая сложные узоры, которые постороннему показались бы просто нагромождением линий, но это было не так. В рисунках была высокая логика, недоступная среднему интеллекту. Это была внеземная, но абсолютно рациональная логика, если принять исходные термины и определения. Неумолимо все теоремы и постулаты объединялись в одно великое целое. Сокровенным смыслом бытия было...
    Интуиция Иво посылала ему отчаянные сигналы об опасности. Он подходил к сущности послания, чувствуя на себе удары трансцендентной силы.
    Внезапно он понял, что программу нужно остановить. Он попытался встать, позвать на помощь, но его двигательные рефлексы были отключены. Он даже не мог закрыть глаза.
    Но Иво сделал единственное, на что он был еще способен – усилием воли расфокусировал зрачки. Образы разрушителя утратили четкость и постепенно начали отпускать его. Постепенно веки опустились, и он смог повернуть голову. Иво навалился всем телом на стол – он был слишком слаб, чтобы хоть что-то предпринять.
    Программа шла к своему неизбежному финалу. Он знал это, хотя и не видел экрана. В комнате было тихо.
    Дверь распахнулась.
    – Брад! – отчаянно прокричала Афра. – Ты не подождал меня!
    Иво вышел из транса. Вернулись силы. Он неуверенно встал на ноги, пытаясь обрести равновесие. Пошатываясь, прошел к углу стола, где находилась кнопка, на которую нажал Брад. Непослушными пальцами он царапал тыльную сторону крышки в поисках кнопки. Наконец экран погас.
    Афра, стоявшая на пороге, ожила. Разрушитель захватил ее, и она уже входила на второй уровень, но видела его не больше нескольких секунд. Этого было недостаточно для уничтожения мозга.
    В комнату набились люди. Все смотрели на сидящих. Иво посмотрел на своего друга.
    Брадли Карпентер сидел совершенно спокойно, не обращая внимания на истерические крики и причитания Афры. Пустой взгляд, влажная нижняя челюсть безвольно отвисла. Прибывший станционный врач что-то сказал и отрицательно покачал головой. Чуть подальше в кресле неуклюже развалился сенатор. Врач тщательно осмотрел его.
    – Мертв! – последовал диагноз.

Глава третья 

    Иво потянулся и прошлепал к двери. Рывком открыл ее, протирая глаза.
    На пороге стояла Афра в халате и домашних тапочках. Ее золотистые волосы были собраны под воздушной косынкой, как у хлопотливой домохозяйки, никакой косметики, но для Иво она была по-прежнему ослепительна.
    Его пронзил небесно-голубой взгляд.
    – Доставка на дом, – сказала она без тени юмора. – Телеграмма, – и протянула конверт.
    Иво взял его и только в этот момент вспомнил о своем виде. Он стоял перед очаровательной девушкой в помятых после сна шортах.
    – Спасибо. Я должен переодеться.
    Она оперлась рукой на дверь, не давая ее закрыть.
    – Это вам?
    Он посмотрел на конверт. Вместо адреса было стилизованное изображение стрелы. Больше ничего.
    – Это могло попросту означать энтропию, – сказала она и шагнула вперед, заставив его отступить. – В этом случае стрела – это время. Ноя вспомнила ваше первое имя – вариант тевтонского Ивон, что в переводе означает «военный лучник». А ваше второе имя...
    – Да, я сам догадался, – сказал Иво, слегка обеспокоенный. Если только она что-то знает!
    – Женская форма будет Ивонна, – живо продолжала она, оттеснив его еще на один шаг. – Значения имен всегда очень интересны. Например, мое означает «Тот, кто приветствует людей», – опять же, тевтонское.
    Иво внимательно посмотрел на нее, подозревая неладное. Ни голос, ни выражение лица не выдавали ее в этот момент, но Иво знал, что после трагедии с Брадом она потеряла голову от горя. Глаза были затуманены, и от тела исходил слабый запах пота. Либо она боялась остаться одна, либо у нее было какое-то извращенное влечение к комнате Брада.
    – Думаю, вам лучше прочитать его, чтобы уж знать точно, – сказала она. – Я нашла его возле телетайпа. Оператор спал – слишком устал, знаете ли, так я его взяла.
    Она все никак не могла успокоиться. Должно быть, она слонялась по станции, со всеми заговаривала, хватаясь за любой предлог, лишь бы забыть о кошмарном происшествии. Ей было безразлично, кто такой Иво Арчер и как он одет – в данный момент телеграмма была важнее всего.
    Он вскрыл конверт, а Афра закружилась по комнате, легонько прикасаясь к вещам Брада. Вдруг она остановилась и жадно посмотрела на послание, которое Иво держал в руках. У него вырвалось лишь одно невнятное слово, после чего он смял бумагу и зло отшвырнул ее.
    – Что вы делаете? Ведь вы даже точно не знаете, кому оно!
    – Это мне.
    – Что там написано? Вы не можете просто...
    – Я не знаю, что там написано. Знаю лишь, что ничего хорошего.
    – Как минимум, дайте мне прочитать.
    – Пожалуйста, – лаконично ответил он и бросил ей комок бумаги. – Мне нужно одеться.
    Намек остался не понятым. Она развернула лист и задумалась, в то время как Иво поспешно натягивал брюки и рубашку, повернувшись к ней спиной.
    – Ну, это писал полиглот! – воскликнула Афра. – А я думала, что вы не знаете...
    – Я и не знаю.
    Она скользнула к столу и положила на него послание.
    – Кто бы мог такое написать? Очаровательно...
    – Это означает неприятность, – повторил он.
    Подошел, и опять посмотрел на текст, только для того, чтобы побыть рядом с ней.
    На листе было разборчиво напечатано: SURRULINEN XPACT SHON AG I ECAJE. Подписи не было.
    – Что за мешанина? – сказала она и достала карандаш. – Не уверенна, что удастся расшифровать, но это определенно что-то означает. Если бы Брад...
    Она уронила голову, и сухие рыдания сотрясли ее плечи. Затем она решительно подняла голову и уставилась на послание. Иво беспомощно стоял рядом, он хотел одного – иметь право прикоснуться к ней и утешить – и корил себя за это желание. Что за девушка!
    – Shon – это по-немецки, конечно. Это, – она остановилась, – Шен, это же друг Брада по проекту! Нужно было дать это Браду для перевода.
    – Наверное.
    Он размышлял, не лучше ли было не давать ей телеграмму, а сразу же ее уничтожить. По интеллекту ей было далековато до Брада, но, тем не менее, соображала она достаточно быстро.
    – Шен – это тот самый, если бы кто-нибудь мог...
    Иво мог только пожалеть ее, зная, что человек в таком положении хватается за соломинку. Даже Шену не удалось бы восстановить разрушенные ткани мозга ее друга.
    Это требовало хирургического вмешательства, которое невозможно провести на высших животных.
    – Я должна знать, что там написано, тогда мы сможем ответить...
    Она принялась за работу с удвоенной энергией. Шелковый платок колебался в такт наклонам ее головы.
    – Последнее слово – «ENCAJE» – по-испански это кружево. А предпоследнее "I" – вполне может быть английским. От Брада вполне можно было бы ожидать «прямого» слова в головоломке, а уж от Шена и подавно.
    Она написала английские эквиваленты под словами исходного текста. Иво, несмотря на скептическое отношение к затее, был заинтригован. Он никогда не завидовал лингвистическим способностям гениев, но сейчас, принимая косвенное участие в разгадке послания, тем не менее почувствовал возбуждение охотника, идущего по следу. Поиск слова, оказывается, может также щекотать нервы, как охота за человеком, правда, при определенных обстоятельствах. Даже если ответ известен.
    – XPACT – это слово не романской группы, и не германской, – пробормотала она. – Финно-угорская?.. Конечно! Это – славянская группа. Русское – нет, но близко. Давайте посмотрим.
    Она переписала слово экзотическими буквами.
    Афра подняла голову, глаза ее возбужденно блестели. Теперь Иво не мог понять, почему до того, как он ее встретил, ему не очень нравились глаза такого цвета.
    – Желудь, я поняла! Похоже на правду?
    Иво пожал плечами.
    – А SURRULINEN – это по-фински печальный. Осталось одно слово. Думаю, что по-турецки это сеть. – Она откинулась и прочла: – Печальные желуди, моя кружевная прекрасная сеть.
    Иво усмехнулся, и она тоже улыбнулась краешками губ.
    – Но у нас кружевная – это прилагательное, так что еще не все. Нет сказуемого – это еще не предложение. Значит, "I" не совсем подходит... Ага, это может быть польский союз "и". «Прекрасная кружевная сеть» сравнивается с ничтожными желудями.
    Она опять начала возиться с текстом, высунув кончик языка между ровными белыми зубами.
    «А что, если она решит?» – предположил Иво. – «Сказать ей правду прямо сейчас, попытаться объяснить? Нет, это неразумно».
    – Мрачный дуб, прелестные косы в кружевах, – наконец продекламировала она. – Что-то в этом духе. Больше вариантов нет, и я не знаю, где начать интерпретацию. Боже, как я устала! И зачем ему потребовалось отправлять вам подобное послание?
    – Темнота дубравы, расшитая парчой, – сказал Иво.
    Она встрепенулась:
    – Для вас это что-то означает. Отрывок из стиха?
    – Да, – она была слишком умна, а он уж и так сказал слишком много. – Это из вашей прежней работы? Знакомая цитата? Это как-то должно указать вам путь?
    – Да, – он понимал, что сейчас она спросит имя автора и не был готов ответить. Она и так его отгадает или... или чем она попробует его соблазнить?
    – Теперь могу и отдохнуть, – сказала Афра. Она прошаркала к гамаку и упала в него. Сбросив тапочки, она свернулась, выставив колени. Она забыла, где находиться – или ей действительно было уже все равно. Не иначе, подумал Иво с неожиданной ревностью, привыкла спать здесь. В комнате Брада.
    Он посмотрел на нее. Легкие волосы выбились из-под косынки, тонкая рука свисала за край гамака и покачивалась в такт его колебаниям, белые колени, округлые, гладкие...
    Иво выругал себя за вожделенный взгляд.
    Согласно нынешним ощущениям Иво, Афра была женщиной мечты. Не имело значения то, что мечта воплощалась в реальности. Он приучил себя мириться с людьми с более высоким интеллектом, но не ожидать особых способностей от девушки, на которой придется жениться. Не нужно особой красоты, можно не обращать внимание на мелкие изъяны характера – сотни маленьких предосторожностей ради будущего спокойствия и удобства. Он не был выдающимся человеком, кроме одного качества, которое не давало ему обрести цель в жизни. Заурядный человек вряд ли завоюет расположение незаурядной женщины. А такой как он, и любой женщины.
    Теперь ему стало понятно, насколько он недооценивал свою восприимчивость к простой плотской красоте. Он любил Афру с первого взгляда, до того, как узнал что-то существенное о ней. Побежденный, он мог надеяться только на милость.
    – Я думала, что хуже уже никогда не будет, – сонно проговорила Афра в подушку, – когда потеряла отца. А теперь Брад – опять все то же.
    Иво промолчал, зная, что ответ не нужен. Она забыла о нем, омраченный горем разум все время возвращался к пережитому. Но новость несколько удивила его, раньше она не упоминала об этой трагедии. Должно быть, ее отец умер или потерял рассудок внезапно, и она вспомнила об этом в состоянии сильного стресса, после несчастья с Брадом. Иво отметил про себя, что не следует при ней заводить разговор о родителях.
    – Он мне сказал... не могу вспомнить... что-то про Шена.
    Внезапно Иво почувствовал, что это касается его. «Он» – это Брад. Что он сказал ей о Шене? Иво ждал продолжения, но Афра уже уснула. Глаза закрыты, на ресницах слезы.
    Девушка Брада...
    Иво вышел, ему было больно смотреть на нее. Он тоже горевал о Браде, но разве можно сравнить...
    Он направился в изолятор. Шесть тел восседали на стульях. Казалось, они так и не сдвинулись. На станции была ночь.
    – Здравствуйте, доктор Джонсон, – бросил Брад проходя. Патриарх проводил его взглядом. – Здравствуйте, доктор Смит, доктор Санг, мистер Холт, доктор Карпентер.
    Появился, зевая, санитар.
    – Что вам угодно?
    Иво продолжал смотреть на мирно спящего Брада Карпентера. Тот спал мирно для стороннего наблюдателя, мертвому мозгу было безразлично, что происходит с телом.
    Почему Брад пошел на это, он ведь знал цену? Это был акт самоубийства, он ведь мог отказать сенатору, если бы захотел. Повестка, конечно же, вызвала бы страшный скандал, но это все же меньшее зло. Частичная смерть была вдвойне ужасна. Рассудок утрачен, а тело осталось – бремя обществу и мука тем, кто знал Брада при жизни.
    – А, вы были с ним друзьями на Земле, – сказал санитар, узнав Иво. – Сожалею.
    Брад проснулся. Вялые черты лица задрожали, глаза уставились на Иво. Губы слабо сжались. Казалось, рассудок ненадолго вернулся к Браду.
    – Ш-ш-ш... – выдавил Брад.
    Санитар успокаивающе поглядел на него.
    – Все в порядке, мистер Карпентер. Все в порядке. Расслабьтесь. – Затем санитар обратился к Иво: – Не следует их переутруждать. Может, удастся частично восстановить мозг, если будут соответствующие условия. Мы пока ничего толком не знаем, так что не будем рисковать. Вы понимаете? Вам лучше уйти.
    Брад напряженно смотрел на Иво.
    – Ш-ш-ш...
    – Шен, – сказал Иво.
    Тело Брада обмякло. Санитар удивленно поднял брови:
    – Что вы сказали?
    – Это по-немецки, – коротко бросил Иво.
    – Он пытался говорить, это удивительно! Прошло всего несколько часов.
    – Это много для него значит.
    Брад уже спал, его сверхзадача была выполнена.
    – Другие-то несколько дней и рта раскрыть не могли, – продолжал санитар. – Вдруг он не так сильно пострадал и сможет выздороветь?
    – Может быть. – Иво покидал изолятор, думая о тщете этих надежд.
    Вероятно, одна отчаянная попытка, попытка произнести одно слово – все, на что он был способен. Жуткая в своей простоте истина предстала перед Иво: Брад пожертвовал собой, надеясь таким образом призвать Шена. Он был уверен, что только Шен способен нейтрализовать разрушитель и решить проблему макроскопа.
    Но все было зря. Как можно допустить Шена к этому колоссальному источнику знания и власти, зная, что аморальное всемогущество Шена будет ничем не лучше тщеславных устремлений сенатора Борланда? Он не мог этого сделать.
    Иво встретил Гротона на полпути к главному залу станции.
    – Иво, остановил его Гротон. – Я понимаю, что сейчас не время, но мне хотелось бы от вас кое-что узнать.
    – Время сейчас не хуже, чем когда бы то ни было. – Иво был рад поводу отвлечься от мыслей о катастрофе. Он знал, что Гротон не просто надоедливый инженер, как показал его рассказ об опыте преподавания, у него нетривиальные мысли о важных вещах. Опасно поддаваться первому впечатлению и вести себя предвзято, как произошло во время первой встречи с Гротоном.
    – Что вы хотите знать? Мне известно немногое.
    – Я работал над вашим гороскопом – до сих пор не мог уснуть, – и, ну, было бы неплохо, если бы вы мне рассказали о кризисах в вашей жизни.
    Гротон тоже это почувствовал.
    Каждый по-своему реагирует на стресс. Астрология, несомненно, позволяет отвлечься не хуже, чем что-либо другое.
    – Об этом кризисе? Пока я не могу объективно судить о нем.
    Он что, решил его помучить? Да, но он только что думал о предвзятости. То, что Иво считает астрологию пустым занятием вовсе не означает, что нужно грубить Гротону. У людей бывает странное хобби.
    – Я имел в виду вашу прошлую жизнь. Может, что-то произошло в детстве, что изменило всю дальнейшую жизнь...
    – Я думал, звезды вам поведали о всей моей жизни, начиная с самого рождения. – Кажется, получилось не слишком вежливо.
    – Не совсем так. Лучше получить информацию из первых рук. Тогда мы сможем более уверенно трактовать диаграммы. Астрология точная наука, и она использует самые настоящие научные методы.
    – А также немного философии, – сказал Иво, вспомнив замечание сенатора по этому поводу.
    – Разумеется. Так что если вы...
    Они вошли в жилище Гротона. Из кухни доносился запах готовящейся пищи, очевидно, Беатрикс была у плиты. Иво почувствовал необъяснимую ностальгию: на станции никто, если только имел малейшую возможность, не питался в столовой, хотя кормили там вполне сносно.
    – У меня не было детства, – сказал Иво.
    – Вы говорите о проекте. Вся жизнь под контролем, воспоминания нечеткие. Ну а после того, как вы вышли из проекта?
    Иво вспомнил тот момент, когда наступил перелом в его жизни. Тогда-то все и началось, если можно сказать, что у этого вообще было начало. В тот день, когда ему исполнилось двадцать три. 3 февраля 1865 года.
    В этот день он обнаружил у себя воспаление легких.
    Пойнт Лукаут – кошмарнее места не выдумаешь. Это был настоящий ад, а майор Брейди – дьявол в нем. Двадцать акров голой земли, обнесенной частоколом. Пленниками были белые южане, а большинство охранников – негры. Неграм доставляло удовольствие мучить заключенных и издеваться над ними, но хуже всего были зимние холода. Еды и одежды не хватало, медицинская помощь не оказывалась. Поили протухшей водой. Единственным типом жилища были армейские палатки. Заключенные спали на голой, сырой земле, подстилки или нары считались излишеством, жечь костры в палатках было запрещено. Попытки пожаловаться на условия приводили к ответным жестким мерам и уменьшению и без того скудного рациона.
    Кроме него, в палатке спало еще двенадцать несчастных. Сгрудившиеся тела позволяли хоть немного согреться, но также способствовали быстрому распространению болезней.
    Дифтерия, дизентерия, тиф, цинга, лишай – от четырнадцати до двадцати человек умирало ежедневно.
    Он уже не мог не замечать туберкулезный кашель и истощение тела. Стало ясно, что конец близок.
    Неужели только четыре года назад штат Джорджия проголосовал за выход из Союза? Поначалу он не был конфедератом. Голосование проходили в Милледжвилле, в двух милях от города, где он перебивался преподавателем. Эти настроения, словно чума, были чрезвычайно заразны – даже священники стали воинственными патриотами. На них повеяло дыханием войны. И через некоторое время он, непонятно почему, был уверен, что может одной рукой сразить, как минимум, пятерых янки, и что любой истинный джорджиец сможет тоже самое.
    А теперь он медленно умирал в Пойнт Лукаут.
    – Какие же мы были идиоты! – прошептал он.
    Обман отдельного человека смешон, ведь один ничего не решает, но обман нации – это трагедия.
    Его поманили патриотические миражи, и он записался добровольцем. Он, чьим призванием была музыка!
    Война сама по себе не была большой тяжестью.
    Иво вспомнил, как он, оборванный солдат, проходил в каком-то городе под окнами местного филармонического клуба, в котором репетировал оркестр. Он достал свою флейту и заиграл. Оркестр прервал репетицию, все прислушались к его игре, и после этого его чествовали как освободителя города.
    Во время отпуска случались концерты с друзьями и, конечно, женщины. Он был все время в кого-нибудь влюблен и не видел ничего зазорного в том, что завоевывал с помощью флейты женские сердца.
    Ему удалось пронести флейту в лагерь, и музыка доставляла ему редкие приятные минуты. Флейта была единственной вещью, с которой он не расстался, когда «Люси» в Гольфстриме захватили янки. Они тогда пытались прорвать блокаду. Он, сигнальный офицер, отказался назваться англичанином, предпочитая плен позорному бегству.
    Теперь это решение его погубит, так же, как погубят нацию союзные армии.
    До сего дня у него еще теплилась надежда.
    Где же, Господи, твоя справедливость?!
    Гарольд Гротон ждал ответа. Что он мог ему сказать?
    – Это трудно определить. Я чуть было не умер, когда мне было двадцать три. Это то, что вы хотели?
    – Это было для вас сильным потрясением. Некоторые люди, находясь на волосок от смерти, едва замечают это, а других глубоко задевает безобидное замечание в их адрес. Дело не столько в самом событии, сколько в отношении индивидуума к нему.
    – Для меня это многое значит. Я заболел и... был в тюрьме. Друзья собрали деньги для залога. Я возвращался на корабле домой.
    – Вы были не в Америке?
    – Не совсем. Мой корабль на три дня был затерт во льдах на пути в Сити Порт, Вирджиния.
    Гротон воздержался от замечаний. Стоило ли пытаться ему объяснить, что же произошло? Для того, чтобы он получил точные данные для своей псевдо-науки?
    Иво был сражен горем, и ему было все равно.
    Три дня во льдах, начало марта, 1865 год.
    Он и другие репатриированные пленные сгрудились в трюме, содрогаясь от холода.
    Иво умирал.
    Один из заключенных пробовал наигрывать на флейте. Маленькая девочка дочь пассажира с верхней палубы, услышала и была зачарована мелодией.
    – Если ты думаешь, что я играю хорошо, то тебе следует послушать этого парня, – сказал этот человек. – Жаль, он вряд ли долго протянет на таком холоде.
    Девочка рассказала обо всем матери. Та ответила:
    – Я знаю только одного человека, который по-настоящему умеет играть на флейте. Один мой старый друг, но здесь оказаться он не мог никак.
    Но она все-таки спустилась в трюм, надеясь на невозможное, и нашла его там – завернутого в грязное одеяло, с обезумевшим взглядом, сотрясаемого конвульсиями. Женщина узнала своего друга.
    В трюм набилось столько народу, что его пришлось передавать по рукам. Она плеснула ему в рот виски, но он даже не смог его проглотить.
    Вместе с девочкой они согрели его и оказали первую помощь.
    К полуночи он немного пришел в себя. Женщина протянула ему флейту – лучшее лекарство, – и он принялся тихонько наигрывать.
    Бывшие заключенные шумно радовались, услышав его игру. Он выживет!
    – Это проявление милосердия и было отправной точкой, – сказал Иво. – Иначе бы я умер.
    Гротон покачал головой.
    – Странную историю вы мне рассказали. Но, как я уже говорил, ее ценность в том, насколько она важна для вас, детали роли не играют. Я воспользуюсь ее в своих изысканиях.
    Иво почувствовал неловкость и отказался завтракать с Гротоном. Он был сильно голоден и направился в главный зал станции.
    Было довольно рано по станционному времени. Позавтракав, он вновь ощутил беспокойство. Спит ли еще Афра в комнате Брада? Не зайти ли туда?
    Он остановился напротив уборной – и ему внезапно бросилось в глаза, что двери всех туалетов направлены в одну сторону. Конструкция была такова, что сидящий в туалете смотрел в направлении «вперед» относительно ориентации тора.
    – Когда тебе придется присесть, знай, что твоя задница смотрит на корму, – произнес он вслух, наконец-то до конца поняв каламбур Брада – тот прошелся насчет станционных терминов.
    Иво моргнул, на глаза навернулись слезы.
    Эксперимент поставили люди, вдохновленные примером хорошо известного проекта, оборвавшегося на двадцать лет раньше – Пэкхемского Эксперимента.
    Но если бы благодушные доктора из Пэкхема узнали, какое зловещее продолжение получат некоторые их исследования, они надолго бы утратили сон. Насколько знал Иво, некая группа британских медиков в тридцатых годах задалась целью выяснить природу здоровья.
    Им казалось, что внимание традиционной медицины к болезням является ошибочным подходом, гораздо разумнее было бы принять меры по сохранению здоровья и, тем самым, исключить длительный и лишь частично эффективный процесс лечения.
    Основой должно было стать регулярное полное медицинское обследование каждого, причем предметом особого внимания было состояние здоровья семьи, а не отдельного индивидуума. Но насколько применим этот подход к каждой семье?
    Центр проекта, размещавшийся в Пэкхеме с 1935 года, вскоре представил первые доказательства жизнеспособности теории. В эксперименте участвовали многие местные семьи на протяжении нескольких лет, наслаждаясь, как никогда, здоровым телом. Но что удивительно, исследования показали, что девяносто процентов участников, – предполагалось, что это среднестатистический срез, – были не совсем здоровы изначально. Таким образом, получалось, что «нормальный» человек болен.
    А что, если бы девяносто процентов были бы здоровы? Пэкхемский эксперимент открывал потрясающие перспективы. Вторая Мировая война, кровоточащая рана больного общества, положила всему конец. Послевоенная реорганизация не удалась из-за недостатка средств, и смелый эксперимент был закрыт.
    Но не забыт. Результаты эксперимента активно изучались в последующие годы, и было выдвинуто заманчивое предложение. Если средний человек болен, а «нормальный» фактически анормален, то заложенные физические ресурсы никогда не реализуются полностью, – что же тогда говорить об умственных? Могут ли должное воспитание и забота превратить среднего человека в выдающегося, а выдающегося в гения?
    Какие плоды принесет искусственное воспроизводство гениев? Сколько заплатит промышленность за специалистов с гарантированным интеллектуальным коэффициентом? Что от этого выиграет нация? Существует ли предел?
    Заинтересованные частные лица решили рискнуть. Появились средства, были начаты предварительные исследования. Предстояло выяснить, какие условия необходимы для развития высокого интеллекта. Каков наилучший исходный материал. Как на ферме, где прежде всего интересуются мясом, а не самочувствием коров, так и здесь – коэффициент, а не приличия и условности были во главе угла.
    Исследования, проведенные после Пэкхемского Эксперимента, выявили интересные и неожиданные факты.
    Наследственность, конечно, играет роль, но не меньшую – окружение, причем в весьма неочевидной форме, что явилось откровением. Здоровье существенно также, как и образование. Теория и практика школьного образования давно уже созрели для революции.
    Вывод: На успеваемость учащегося влияет то, чего ждет от него преподаватель. И хваленая американская «самодостаточность» выливалась в более низкие оценки негритянских и индейских школьников, и более высокие, у белых, из хороших семей – несмотря на объективность тестов.
    Вывод: Отсутствует корреляция между школьной успеваемостью и успехами в дальнейшей жизни. Дополнительные годы образования и дипломы теряют смысл, если обществом не поощряется «самодостаточность» его членов.
    Вывод: Существующий традиционный восьмилетний план начальной школы может быть без труда освоен двенадцатилетним ребенком за четыре месяца – причем большая часть постигается самостоятельно, без формального руководства.
    Вывод: Истинно творческий ребенок обычно скептичен, независим, самоуверен – настоящий баламут. Он, согласно традиционным определениям, не является хорошим учеником.
    Вывод: У животных – любых видов – выросших в темноте, атрофируются палочки и колбочки сетчатки – они пожизненно слепы. У животных – любых видов, – выросших в стесненных условиях и однообразной обстановке никогда не развиваются «нормальные» ментальные и эмоциональные способности – они пожизненно дебилы. Болезни, плохое питание, отсутствие эмоциональной и культурной мотивации способствуют появлению неполноценных личностей.
    Вывод: Теоретически возможно поднять коэффициент среднего ребенка на тридцать пунктов и более – только создавая соответствующие условия и не стесняя здоровую инициативу. Поощряемый таким образом ребенок реализует большую часть своих природных способностей – возможность, которой лишены его сверстники.
    Таковыми были предпосылки проекта. Деньги текли рекой, по всему миру отбиралось сырье для производства гениев и затем щедро выкармливалось, чтобы получить здоровый и физически крепкий объект исследования. Собственно, технология получения исходного материала и послужила поводом для ироничного названия проекта.
    Неглупые мужчины различных рас должны были сочетаться не с супругой, а с женщиной в пике физической формы, причем обеим сторонам альянса щедро платили за службу. Обязанность на два года, причем болезни и бесплодие не приветствовались.
    Дети никогда не знали своих биологических родителей. Их отлучали от семей в раннем возрасте и отправляли на строго охраняемые базы проекта, где им предстояло жить в наиболее здоровой и творческой обстановке, когда-либо созданной человеком.
    Обычные семьи были заменены кое-чем получше: коллективной семьей. Персонал базы, как мужской, так и женский, был проинструктирован ни в чем не ограничивать ребенка, кроме одного – выхода из проекта, и никогда не вмешиваться в детские дела.
    А результат, полученный через годы, разочаровал. После феноменально раннего развития типичный ребенок из группы имел довольно живой, но не исключительный ум, и был, не в пример ожидаемому, посредственно одарен талантами. Распределение интеллектуального коэффициента по участникам имело форму гауссиана с максимальным значением 125 – результат, который можно предсказать, опираясь только на наследственность, и не принимая во внимание самые лучшие внешние условия. Во время тестирования удалось выявить только одного гения, много было одаренных детей и где-то столько же – посредственных, ИК = 100, и даже ниже.
    Официально проект объявили провалившимся. Очевидно, что-то просмотрели. Конвейер для сборки гениев создать не удалось. Денежный поток иссяк. По прошествие четырнадцати лет персонал должен был быть расформирован, а питомцы распущены.
    Но официальные лица не знали о Шене. 
    В общей комнате собралась группа серьезных и неразговорчивых людей. Они безучастно посмотрели на вошедшего Иво.
    – Извините, частная встреча, – сказал один из них.
    – Простите, – ответил Иво, и быстро удалился через дверь, не желая мешать.
    Ночная смена еще не закончилась, почему же они, как заговорщики, собрались в это время? Что они там такого секретного делают? Впрочем, это его не касается.
    По коридору навстречу шел плотно закусивший Гротон.
    – Тут какая-то встреча, – предупредил его Иво. – Эксклюзивная. В общей комнате. Меня уже выперли оттуда.
    – Я знаю. Я только... – Гротон остановился и схватил Иво за руку.
    – Боже мой. До меня только дошло – вы видели разрушитель и остались живы.
    – Наверное, я ниже критического уровня.
    – Афра говорит, что вы знаете что-то важное, способное распутать это.
    – Афра слишком много болтает.
    Иво вырвал руку, ему надоел пустой разговор.
    – Этот фокус с игрой – интуитивные вычисления – это Брад серьезно говорил? Вы способны всегда выигрывать?
    – Да, если количество точек известно, и у меня есть право выбора хода.
    На что он намекает? Сенатор мертв, на счету разрушителя еще шесть жертв, назревает скандал. А в это время Гротон, который еще вчера казался мыслящим человеком, рассуждает то об астрологии, то об этой идиотской игре.
    – Идемте, я вам уступаю место.
    – О чем вы говорите?
    – Нет времени объяснять. Мы и так опаздываем.
    Иво пожал плечами и двинулся за ним.
    Их встретили спокойные взгляды собравшихся. Теперь Иво заметил среди них несколько женщин
    – Это Иво, – сказал Гротон, – он был другом доктора Карпентера, так что он имеет некоторые привилегии, и я уступаю ему место в турнире.
    В турнире?
    Кое-кто пожал плечами. Собравшиеся, по-видимому, были не в восторге, но Гротон, вероятно, имел право.
    – Я не могу вам сейчас всего сказать, – обратился Гротон к Иво, – и не хочу советовать, но играйте серьезно. Удачи, – и вышел.
    Иво осмотрелся. В комнате находились восемь мужчин и две женщины разных национальностей. Он узнал здорового русского, который дерзко улыбался сенатору Борланду, и Фреда Бланка, вездесущего техника. Это вряд ли были астрономические чтения, хотя присутствовали все крупные ученые станции.
    Три стола были составлены в ряд. На них лежали кучки разноцветных карандашей. Участники распределились вокруг стола, по пять человек с каждой стороны, сидя друг против друга по парам. Для Иво стула не нашлось.
    Он нелепо стоял посреди комнаты, пока один из мужчин, встав из-за стола, не провел его к одиноко стоявшему у стены столу. Это был русский, который, очевидно, тоже узнал его. Он указал Иво на стул. Значение короткой фразы на русском ясно и без перевода. Иво сел лицом к стене и постарался не шуметь. Русский кивнул и вернулся к главному столу. Послышался какой-то шум, после чего воцарилась тишина. Иво принялся изучать стену и с удивлением обнаружил, что она испещрена надписями на различных языках.
    Фантазия рисовала ему различные картины.
    Что это? Руководство научного проекта, потерпев поражение на научном фронте, обратилось к магии? Каббалистические знаки, заклинания... только агнца на заклание не хватает. Нужно ублажить космического бога. Сначала таинственные обряды, колдовские песнопения, точится ритуальный нож...
    Прошло несколько минут. Началось движение, загремели стулья. У Иво по спине пробежали мурашки.
    Ритуальный нож...
    Кто-то приближался к его столу.
    ...поднимается мускулистая рука жреца...
    Рука коснулась его плеча. Иво встал, и его место занял незнакомец.
    Один из стульев оказался свободным – Иво прошел к нему и сел. Напротив него сидела старшая из двух женщин, на столе лежали красные и синие карандаши. И все.
    Дальше за столом сидели четыре пары. В таинственной тишине участники начали что-то рисовать.
    Женщина напротив него тоже взяла карандаш и старательно поставила на листе восемь точек, которые составили грубый контур фигуры в форме сердца.
    Иво недоумевающе уставился на стол, не зная, чего же от него ждут. Затем, оглянувшись на соседей, понял. Они играли в спраут! Как обычно, с характерной для него проницательностью, он не заметил очевидного. Ведь Гротон даже упоминал об игре, когда они входили в комнату.
    Он потянулся было за другим карандашом, но женщина накрыла его своей ладонью, не давая взять. Видимо, она уже выбрала цвет и число точек, и протянула ему синий карандаш.
    Значит, ее ход первый. И он должен сыграть восьмиточечную партию в спраут с этой дамой, по-видимому, из Латинской Америки. Станет ясно, когда заговорит, а уж выиграет он у нее точно. Гротон об этом просил.
    Иво сосредоточился, пытаясь нащупать комбинацию, но дело еще было неясным. Слишком много разветвлений у позиции, слишком многое зависит от стратегии противника. Он решил особо не мудрить, пока не увидит выигрышный путь. Существовала некая вероятность, что он увидит его раньше, чем она. Иво соединил полюса фигуры, рассекая сердце пополам, и поставил точку в центре.
    Она взяла карандаш и провела изогнутую линию от вершины, закрыв две верхние точки. Новая точка появилась в месте изгиба. Фигура теперь напоминала бабочку. Что это, проявление артистизма? А впрочем, какая разница. Иво решил, что никакой, и продолжил асимметричным ходом. Женщина продолжила без возражений. Иво знал, что так и должно быть. В этой игре не присуждают очки за артистизм. Вскоре он увидел комбинацию и без труда разыграл ее.
    Остальные тоже не заставили себя ждать, опять послышался грохот стульев, шелест сминаемой бумаги, и игроки передвинулись еще на одну позицию по часовой стрелке. Проигравшая отошла к стулу у стены и села, а тот, кто находился там во время игры, сел на место Иво. Теперь стало понятно – пять против пяти, одиннадцатый лишний, ротация идет до тех пор, пока каждый не сыграет со всеми.
    Это и вправду был турнир.
    Следующим был почтенный джентльмен из Ново-Конго. Иво определил его, как представителя народа банту с сильной альфинской примесью, – кожа светло-коричневая, тело коренастое, но нет характерного для европейских народов густого волосяного покрова. Бурная история Ново-Конго отпечаталась на его генетической структуре, и Иво почувствовал к нему симпатию. Он сам был искусственным конгломератом монголоида, негроида и европейца, как впрочем и все остальные участники проекта, и был уверен, что чистокровным представителям рас чего-то недостает. Но он получил свой хромосомный набор задаром и рос в тепле и добре. А этот человек мог быть зачат только случайно, в условиях активного неприятия смешанных браков, и, скорее всего, был плодом насилия. Но, фигурально выражаясь, он проторил себе дорогу на самый верхний виток технического прогресса, и это кое о чем говорило.
    Новоконговец взял синий карандаш и поставил на листе девять точек – Иво показалось, что он попытался изобразить карту своей родины. Сознательно, подсознательно, или просто показалось?
    Все равно. Иво начал играть, заметив, что игроки на противоположной стороне стола выбирают цвет и количество точек, а на его стороне – имеют право первого хода и иногда отказываются от него. Как в футболе – одна команда выбирает половину поля, а другая начинает. Он сможет выбрать конфигурацию игры, когда перейдет на другую сторону.
    Игр с количеством точек меньше шести не играли, видимо, все прекрасно понимали значение первого хода в менее сложных конфигурациях. Если точек больше шести, то умение действительно играет решающую роль, так как невозможно сразу предугадать и осуществить выигрышную комбинацию.
    Он опять неожиданно легко выиграл. Этим людям, несомненно способным в других областях деятельности и поднаторевшим в спрауте, решительно не хватало его врожденной логической способности. Они могут обыграть его во что угодно, но только не в спраут. Бильярдные турниры, теннис... – но это был спраут, игра полуматематическая. Он видел выигрышные ходы намного дальше их, и, фактически, побеждал, когда они об этом еще не подозревали. Главным испытанием его способностей была победа, а не сама игра. Гротон знал о его таланте и, таким образом, получил нечестное преимущество перед остальными. Почему Гротон решил его выставить на турнир? Что за приз здесь разыгрывался, – или, – что за приз он должен выиграть? Может, ему лучше специально проиграть?
    Нет. Проигрывать было не в его правилах, какой бы ни была причина. Он может отказаться от приза, но сдаться без борьбы – никогда.
    Третьим противником был русский. Он выбрал красный карандаш и нарисовал семь точек.
    Иво напрягся, но быстрой победы пока не было видно. Семь – это уже за пределами интуитивных размышлений. Но первый ход казался ошибочным выбором, и он отверг протянутый карандаш, словно официант мизерные чаевые.
    Русский кивнул и взял на себя бремя первого хода. Вскоре Иво почувствовал себя уверенно и заиграл в привычной выигрышной манере. Русский остановился после решающего хода Иво, нахмурил густые брови и, не продолжая игру, спросил: – Мизер? – это было первое слово, сказанное за всю игру.
    Иво пожал плечами, недоумевая, почему русский не играет дальше. Неужели сдался?
    Русский тронул за плечо стоявшую рядом женщину. Она была моложе его, не старше тридцати пяти, очевидно еще не утратившая женскую гордость особа. Женщина была классическим монголоидом: приземистая, с плоским лицом, миндалевидными глазами и крохотными руками. Вероятно, происходила из Северного Китая и была типичным представителем своей расы, так же, как Афра своей. К этой женщине он был так же близок, как и к Афре – в нем была одна треть крови ее народа.
    Русский что-то спросил у женщины, когда она к нему обернулась. Затем повторил: – Мизер.
    – Он вас спрашивает, понимаете ли вы, что такое мизер? – тихо спросила она Иво. – Красный карандаш – проигрывает тот, кто делает последний ход.
    Проиграть, чтобы выиграть! Вот что значил этот цвет. Красный, игра на дефицит. И он опять, – опять! – упустил очевидное, сосредоточившись на деталях. Он уже сотворил победу – для русского, если тот, конечно же, не ошибется. Но, судя по всему, это маловероятно. Он совершил ошибку, не ознакомившись поначалу с полными правилами. Необходимо было спросить о значении цвета карандаша. Это была грубая ошибка, хуже, чем неверный ход.
    – Я понял, – сказал он.
    Все кончено. Они завершили партию, и он проиграл.
    Следующим был Фред Бланк, он также взял красный карандаш. Иво выиграл у него.
    Официально счет не велся. По-видимому, это было личным делом каждого. Пройдя полный круг, Иво имел девять побед и одно поражение.
    Игроки стали расходиться, представление закончилось. Никто не поздравлял и не вручал призы. Он не мог поверить, что все уже завершилось, и надеялся выяснить все, расспросив Гротона.
    Он направился к двери, соображая, спит ли еще Афра. Вся эта «ночь» представлялась каким-то жутким сюрреалистическим фильмом. Все было не так, как он ожидал, хотя, по-видимому, он просто уже ничего не ожидал.
    Опять чья-то рука легла на его плечо. Он обернулся, это была китаянка, которая переводила ему.
    – Вы – вы проиграли только раз, – сказала она.
    Иво кивнул.
    – Доктор Ковонов тоже, – она указала на русского, все еще одиноко сидящего за столом. Все остальные разошлись.
    – Финал? А на что играем?
    Она удалилась не ответив, и ему ничего не оставалось, как присоединиться к доктору Ковонову. Он вспомнил – это тот самый серый кардинал, о котором так много говорят. Тот самый важный русский, равный по интеллекту Браду.
    Была ли какая-то зловещая связь между этим турниром и вчерашним срочным разговором Ковонова с Брадом? Неужели они сошлись на том, что Брад должен будет войти в разрушитель с сенатором Борландом? Знал ли Ковонов о секрете Иво, о том, какую власть он имеет над Шеном? В последнем он сомневался, просто невероятно, чтобы Брад кому-либо об этом проболтался. Разве что Афре... – нет, ни за что. Все же, казалось, этот человек многое знает о причинах, повлекших поступки Брада. И он не говорил по-английски!
    Ковонов взял красный карандаш и нарисовал семь точек, как и в прошлой игре. Иво улыбнулся – хитрый доктор надеялся победить и этот раз.
    Но Иво, уже ознакомившийся с правилами, играл безукоризненно и выиграл мизер.
    Лицо русского даже не дрогнуло. Иво стер рисунок, взял синий карандаш и вопросительно взглянул на Ковонова. Тот кивнул. Иво поставил на листе четырнадцать точек.
    Ковонов усмехнулся и принял вызов. Пошла игра. Стратегия была предательски сложна, и Ковонов долго думал над каждым ходом. Интуиция Иво отчаянно металась в поисках комбинации, но тщетно. Он понял, что значит опыт в этой игре. Переступив порог, где инстинкты бессильны, Иво оказался плохим игроком. Если Ковонов найдет комбинацию раньше него, то талант окажется бесполезен, он только поможет сохранить лицо и вовремя сдаться. Ситуация была столь запутана, что он мог проиграть, даже разработав выигрышный план, а русский, придерживаясь удачной стратегии, мог выиграть и не прибегая к тщательному анализу.
    Прошло двадцать минут. На высоком челе русского появилась испарина, волосы взъерошились. Иво тоже занервничал, он уже не представлял, на каком этапе игра, и хочет ли он вообще выиграть партию. Играли на что-то важное, на то, что Ковонову могло вполне принадлежать по праву. Хотя призом могло оказаться и вовсе что-то неосязаемое.
    Почему он должен беспокоиться о победе или поражении? Гротон хотел, чтобы он победил, но Гротон вряд ли знал правду. Неужели нет ничего более важного, чем этот дурацкий чемпионат, к которому Гротон отнесся серьезней, чем к чему бы то ни было? К чему этот турнир, если его ближайший друг уже относится к флоре? Имя Иво будет красоваться первым в списке игроков в спраут – стоит ли это усилий?
    Наконец ситуация прояснилась. Иво увидел выигрышную комбинацию. Через три хода русский нехотя признал поражение, и все закончилось. Ковонов встал и прошел к статуэтке, возвышающейся в центре комнаты. Осторожно поднял сверкающий экскаватор, видать, изрядно тяжелый для своих габаритов, и поставил его на стол.
    Это и есть приз?
    – Что это означает? – спросил Иво, указав на аббревиатуру СПДС на пьедестале, просто чтобы хоть что-то сказать. Он уж и не ждал ответа после всего произошедшего, но русский сказал, с сильным акцентом, недобро улыбаясь:
    – Супер-Дупер-Пупер-Скупер. [10]
    Затем он тоже покинул Иво, а тот все глядел на еще один пример неземного юмора Брада.
    Покрытый платиной паровой экскаватор, с полумесяцем на двери и всем миром в пасти. Дружеский шарж на станцию, обладавшую самым чувствительным носом всех времен.
    Так что, видимо, они устроили турнир в память о Браде, и победитель получил талисман. Его ценность была, несомненно, очень высока, – и в прямом, и в переносном смысле, – но нужен ли он Иво?
    Иво неловко пристроил приз под мышкой и потащил его в свою комнату. Он посчитал, что будет неправильно понят, если вернет приз на место.
    Как только он вошел, Афра проснулась и встревоженно спросила его:
    – Что вы с этим делаете?
    Она была еще в ночной рубашке и забыла одеть тапочки – зрелище довольно необычное, принимая во внимание ее щепетильность в одежде, но ее красота прорывалась через все преграды.
    – По-моему, я это выиграл.
    – Это вы так думаете, – на ее ногах был розовый педикюр.
    – Я участвовал в соревновании, а это был приз. Мне что, поставить его назад?
    – Помолчите и дайте подумать.
    Она нашла тапочки, отряхнула ноги и одела их. Затем начала расхаживать в задумчивости по комнате, причем, по-мужски, делая широкие шаги и резко поворачиваясь. При движении, однако, проступали чисто женские детали ее тела. Иво глядел на нее, все еще прижимая к груди СПДС. Он понял, что Афра ему нравится в гневе не меньше. Она сорвала платок, и ее волосы развевались при поворотах. Стопроцентный белый, северо-западный европеец, никаких примесей... движения ее тела завораживали – мощная поступь, сильные взмахи рук, ритмичные сокращения диафрагмы. Определенно, она хотела видеть в нем не полиглота – замухрышку. Рожденная в Джорджии...
    Внезапно она остановилась – волосы, груди, тапочки, – все замерло.
    – Хорошо. Хотя, конечно, ничего хорошего. Нужно воспользоваться случаем. Бегите к Гарольду, я уверена, это он вас сюда впутал, и тащите его сюда срочно. Нет, это оставьте здесь. Ступайте.
    Иво поставил статуэтку и поспешно вышел. Ему следовало сначала посоветоваться с Гротоном, зачем он тащился сюда с этим СПДС?
    Кого он пытался обмануть? Он прекрасно знал, что привело его сюда.
    – Вам удалось! – воскликнул Гротон, когда Иво рассказал ему о ходе турнира. – Вы выиграли Скупер!
    – Так оно и было. Но Афра вне себя. Она хочет вас видеть, говорит – срочно.
    – Хорошо. Умная девочка. Ну все, теперь у нас до черта работы.
    Иво раньше не слышал от Гротона подобных выражений и восклицаний, это был еще один признак того, что ситуация серьезная.
    – На них повеяло дыханием войны, – коротко процитировал Иво. История, как обычно, повторялась. Смерть сенатора обрекла макроскоп и все планы исследований в интересах человечества.
    Гротон громко окликнул:
    – Беатрикс!
    – Да, дорогой, – немедленно послышался ответ.
    – Надевай скафандр и жди нас возле шлюза – нам нужно будет перевезти кое-какое барахло.
    Не дождавшись ее согласия, он потащил Иво в коридор.
    – Боже, как я рад, что вам это удалось, – сказал он. – Они уже до нас добрались, это был единственный выход.
    – Но я ничего не знаю. О чем вы говорите?
    – Нет времени, – бросил Гротон.
    Иво опять пожал плечами и последовал за ним. Афра уже была в скафандре, за спиной болтался прозрачный шлем.
    – Переодевайтесь, Иво, – скомандовала она. – Гарольд, помоги лучше ему, он тяжел на подъем.
    – Я еще раз спрашиваю: что происходит? – воскликнул Иво, в то время как Гротон запихивал его в скафандр. – Зачем вы выставили меня на этот турнир, и почему Афра расстроилась, когда я выиграл?
    Похоже, вся станция сошла с ума.
    Дыхание войны...
    – Это все из-за смерти сенатора, – сказал Гротон. Будто эти слова все проясняли. – Борланд важная фигура в политике, и нас обвинят в его убийстве. Этот хлыщ побежал к телетайпу прежде, чем все опомнились и завизжал, что совершено убийство – буквально так. Теперь нам конец.
    – Разумеется, будет следствие. Но сенатор сам захотел посмотреть разрушитель и был предупрежден. Это должно стать хорошим алиби.
    Гротон остановился на мгновение.
    – Но вы же тут недавно! Вы не знакомы с ситуацией?
    – Знаю только, что макроскоп находится под покровительством ООН, как и все космические проекты. Брад мне говорил о положении по использованию рабочего времени и финансированию.
    На самом деле он не мог понять, почему существование разрушителя вызовет закрытие проекта, особенно после этого происшествия. Но он хотел услышать объяснения Гротона, так как это могло прояснить связь происходящего с турниром и СПДС.
    Гротон закончил одевание Иво и начал сам натягивать скафандр. Урывками, в промежутках между движениями, он изложил Иво политическую обстановку, как ее видел человек, который сам не беседовал с сенатором. Эта альтернативная точка зрения показалась Иво любопытной.
    Сенатор Борланд, как рассказывал Гротон, не был обычным человеком. У него были солидные связи, даже не столько в Америке, сколько в ООН. За ним стояли влиятельные фигуры и большие деньги. Его похвальба о том, что он знает правительства сотрудников станции лучше, чем они сами (это замечание облетело весь персонал), не была вовсе пустой: он был опытным политическим игроком международного уровня. Правительства и дворы во всем мире знали, что Борланд сможет сделать то-то и то-то, если взамен получит то-то и то-то. Например, Китай хотел иметь влияние на политику США по отношению к фермерам, чтобы изменить баланс в торговле зерном; Россия проявляла интерес к комитету по стандартам в автомотоэкспорте, так как этот комитет устанавливал стандарты не только для автомобилей, но и для других изделий – от прецизионных подшипников до теодолитов; Южная Африка пыталась установить неформальные отношения с корпорацией БлаПоу Инк.
    Борланд был всем для всех – и у него это хорошо получалось.
    Посредник способен на многое, если он нетривиален. Борланд доказал, что способен делать дело, занимаясь при этом политикой. Он знал многих и обладал обаянием, – после каждой частной встречи у него появлялись новые сторонники.
    Припомнив диалог Борланд-Карпентер, Иво согласился с этим. Он сам был таким неофитом.
    По мнению Гротона, смерть такого человека всегда, при любых обстоятельствах, означает крупные неприятности. Слишком уж многие проекты висели в воздухе, и кончина жонглера неизбежно приведет к их падению. Обещания больше никому не нужны, а самими проектами заниматься уже некому.
    Макроскоп был главной заботой ООН. Здесь, как нигде, сфокусировались интересы многих стран. Борланд знал о могуществе макроскопа и хотел воспользоваться им. Это должно было здорово помочь ему в делах и принести пользу всему миру. По-видимому, он пошел на это из чистого альтруизма (для Иво это было неожиданностью). По-видимому, он не смог сопоставить свои амбиции с возможностями, но кому, как не ему, было знать положение Земли и как ей необходима помощь.
    Может, Борланд был как раз тот человек, который способен повернуть Землю с пути планеты Санга, тот, кто смог бы найти практическое применение неземным знаниям. Хотя, кто сейчас может сказать что-то определенное?
    Борланд погиб, и при отягчающих обстоятельствах. Он не оставил никаких свидетельств, ведь он не верил до самого конца, что разрушитель погубит его. Он думал, что это блеф – и проиграл. А в ООН будут подозревать, что персонал станции убил его, вероятно умышленно, подставив его под эти лучи смерти из космоса.
    Неприятности? Когда разразится скандал, будет большая необходимость в международном козле отпущения. Очевидная причина кризиса: макроскоп.
    Оба уже были в скафандрах, а Иво все не понимал, к чему такая спешка.
    Афра возилась на складе, легко двигая ящики в условиях частичной гравитации. Иво заметил коробки с лекарствами, специями, крупами, бинтами и сыром, контейнеры с кислородом и сжиженным питанием.
    – Какая у вас группа крови? – спросила она Иво.
    – О-положительная. – Ему оставалось только отвечать на вопросы.
    Афра выбрала канистру и бросила ее возле входа. На канистре было написано: «Конденсат крови. О-положительная». Были еще какие-то технические подробности, но он отвел взгляд, чувствуя легкое головокружение. Наверное, был еще миллиард факторов, которые нужно учитывать, чтобы переливание крови было безопасным. Почему она думает, что это ему понадобиться?
    За столом сидел начальник склада, его голова упала на грудь, будто он спал.
    – Наверное, надо будет все ему показать, – неуверенно спросил Иво.
    – Я дала ему снотворное, – ответила Афра. – Или вы пошутили?
    Иво не знал, что на это сказать и поэтому промолчал. Слишком много таинственного происходит вокруг.
    Афра повернулась к Гротону.
    – Я все свяжу и повезу на подъемнике. А вы собирайте ваше личное барахло. Желательно, чтобы все влезло в одну коробку.
    – Что вам необходимо? – спросил Гротона Иво.
    Так много вопросов без ответа, а его все дергают...
    – Если вы имеете в виду, что я должен взять, если покину станцию, то я отвечу – ничего. Флейта со мной.
    – Я и забыла, вы уже в скафандре, – сказала Афра. – Я соберу для вас кое-какую одежду – так будет быстрей. – Она повернулась к Гротону. – А вы давайте на Джозеф.
    Иво вздрогнул:
    – Джозеф? Это та самая суперракета?
    – Точно, – ответил Гротон. – Пошли.
    Они двинулись к гигантской ракете точно так же, как когда-то он и Брад добирались к макроскопу, только на этот раз им пришлось изменить курс. Струя газа из цилиндра с перекисью водорода служила им двигателем.
    Джозеф казался большим, чем на самом деле, так как рядом не было предметов для сравнения. Иво удачно приземлился на ноги, памятуя о своем опыте, и магниты в подошвах ботинок прижали его к корпусу, так что можно было ходить. Они подошли к люку шлюза и постучали.
    Места внутри оказалось намного больше, чем в шаттле. Джозеф был перестроен и модернизирован, конструкция была невиданной доселе. По всей видимости, ядерное оборудование занимало меньше места, чем химическое топливо и двигатели, появилась возможность использовать один из топливных баков монстра под жилье. Создавалось ощущение, что находишься в футуристической субмарине. В некотором роде это и была футуристическая субмарина.
    – Коррекция курса, – сказал Гротон дежурному. – Вы можете прицепить скоп к этому малышу?
    – Разумеется, дня за два, – охотно ответил тот.
    – Дело срочное. Два часа.
    – Я могу подвести его туда. Но укрепить скоп на ракете – это требует времени. Нужна бригада человек в двадцать, причем квалифицированных.
    Гротон закатил глаза:
    – Черт! Хорошо, подведите ракету, а я сделаю все, что смогу. Иво, давайте назад, на станцию, и расскажите все Афре, а я поговорю пока с Ковоновым. Будет нелегко.
    Дежурный поднял руку:
    – Я, конечно, понятия не имею, о чем вы говорите, но не лучше ли будет, если вы поговорите с мисс Саммерфилд?
    – Нет. Иво не знает, – он запнулся. – Черт возьми. Конечно. Так и должно быть. Иво, идите к Ковонову и скажите, что нам нужно. Не теряйте времени.
    Терпение Иво лопнуло.
    – Что, конкретно, вы замышляете? Зачем нужно цеплять макроскоп к Джозефу?
    – Я же сказал, для коррекции курса.
    – А чем плох нынешний курс? Макроскоп прикреплен к станции, в конце концов.
    – Мы считаем, что он скоро упадет на Солнце.
    – Это же смешно! Он на орбите! И станция...
    Дежурный улыбнулся:
    – Она тоже может упасть. Все равно ООН все взорвет.
    – Теперь понятно, зачем нужна бригада? Объясните это Ковонову.
    Иво понял, что более внятного объяснения ему не добиться. Он сердито защелкнул шлем и вышел в тамбур шлюза.
    Жилищем Ковонова была комната на уровне с высокой гравитацией, – Иво нашел, что это хороший способ отваживать надоедливых визитеров, любой кто находится здесь слишком долго, быстро утомлялся. Недолгое увеличение веса легко переносимо, но длительная доза должна быть малоприятна. Интересно, как переносит этот сам хозяин?
    Ковонов поднял глаза от книжки, напечатанной незнакомым шрифтом, Иво решил, что она на русском.
    Ковонов ничего не сказал. Языковый барьер!
    – Гротон говорит, что нам нужна бригада из двадцати человек, иначе макроскоп упадет на Солнце, – изложил просьбу Иво, отметив про себя, что русский не понял ни слова.
    Ковонов серьезно выслушал его, затем нажал два тумблера. Иво услышал собственную речь – это была запись. Другой голос протараторил нечто невразумительное – перевод.
    Ковонов кивнул.
    – Вы мне можете объяснить, в чем дело? Я не понимаю...
    Ковонов жестом заставил его замолчать. Он выключил аппарат, даже не выслушав перевод и достал маленькую доску и два цветных мелка. Затем поставил на доске три синие точки.
    Что за спраут-мания? Создавалось впечатление, что для ученых на станции игра значила больше, чем жизнь. Неужели Ковонов решил уйти от вопроса и заодно взять реванш?
    Но на этот раз на турнир было не похоже. Ковонов соединил точки сам, не предлагая мелок Иво. Он проиграл не очень сложную трехточечную партию. Всего было семь ходов: 




    В результате получилось нечто вроде лопаты.
    – Но игра не закончена, – сказал Иво. – Есть еще две свободные точки на концах.
    Ковонов перевернул доску, не вытирая рисунок, и поставил три точки, но уже ближе друг к другу, и красным мелком. И на этот раз игра тоже была остановлена за один ход до конца, и рисунок напоминал телескоп. 


    Он протянул доску Иво. Очевидно, рисунки были важнее, чем сама игра, породившая их. На одной стороне лопата, на другой телескоп. Интуиция подсказала Иво, что они топологически идентичны, один образ можно деформировать в другой, не стирая и не пересекая линии. Это была, по сути, одна и та же игра, одинаково сыгранная. Трехточечный этюд спраута, один ход до завершения.
    Ковонов пытался что-то сообщить ему.
    Он понял и это. Лопата и скоп, оба связаны спраутом. Или, обобщая, паровой экскаватор и макроскоп. Он участвовал в турнире и – выиграл макроскоп!
    Смерть сенатора Борланда положила конец проекту, как ты тут не крути. Это был исход, которого не желали ни научные сотрудники, ни персонал станции. Так думали все, вне зависимости от национальности. Казалось, ничто уже не остановит ООН от осуществления принятого им политически выверенного решения.
    Только если кто-нибудь не сопрет макроскоп и спасет его тем самым от разрушения. Ковонов, очевидно, полагал, что это будет он – пока Иво не победил его в финале. Сейчас макроскоп был его бременем.
    А ведь это, несомненно, означает бегство с Земли. Такая грандиозная кража...
    Иво был уверен, что совершит ее. Все верно – макроскоп был слишком большой ценностью, чтобы просто бросить его, или вверить его судьбу политическим интригам. Одно лишь существование разрушителя заставляло продолжать начатые исследования. Самоизоляция означала для человечества путь хоботоидов.
    Знания Вселенной (или, как минимум, галактики) лежали перед человеком, даже если он не мог до них пока дотянуться. Необходимо добыть это знание, невзирая на недальновидность местных политиков. Иво мог работать с макроскопом, поскольку вышел живым из разрушителя. Он мог не бояться ловушек или разрушения мозга в главном диапазоне. Кроме того, ему придется связаться – попытаться связаться – с человеком, который сможет максимально использовать это знание – с Шеном. Видимо, именно поэтому Брад и хотел вызвать его. Не для того, чтобы разгадать тайну разрушителя, а для того, чтобы использовать знание, которое будет получено, когда тайна будет раскрыта.
    Только Иво не хотел впутывать в это дело Шена. Он должен будет справиться сам – как бы ни было трудно и одиноко. Он имел на это право. По крайней мере, в компании у него будет макроскоп, который позволит наблюдать, что творится на Земле. Если политическая ситуация улучшится, то он об этом узнает и привезет инструмент обратно.
    Ковонов терпеливо ждал, пока Иво раздумывал над ситуацией. Иво стер доску с обоих сторон и положил ее. Он встал и с серьезным видом подал русскому руку. Из них двоих у русского, по всей видимости, более сложная задача. Расследование ООН будет жестким. Головы покатятся в прямом и в переносном смысле. Русский столь же серьезно пожал протянутую руку Иво.

Глава четвертая 

    Бригада уже взялась за дело, очевидно, немногословных команд Ковонова оказалось более, чем достаточно. Просто удивительно, как много можно было сделать, минуя официальные каналы. И, разумеется, все будут отрицать свое участие, так что следователям из ООН придется попотеть, пытаясь повесить на кого-нибудь обвинение в краже, в то время, как каждый будет покрывать каждого. Как, например, доказать, что начальник склада сознательно принял снотворное?
    С другой стороны, эта кража решала некоторые проблемы ООН. Они хотели закрыть макроскоп, а за них это уже сделали. Конечно, будет большой скандал, но заинтересованные частные лица не очень опечалятся. Как, однако, лихо работало его воображение. Сначала он считал, что катастрофа неизбежна, и персонал с ней смирился, затем он был уверен, что все в порядке. Но в дальнейшем ему уже не нужно будет строить догадки, он будет видеть все в макроскоп!
    Нос ракеты был пристыкован в выемку в нижней части макроскопа, так что растяжки не мешали. Иво был уверен, что выемки раньше не было, должно быть, бригада сняла часть листов обшивки макроскопа. Внутри, наверняка, стало тесней, но для путешествия годилось и так. В сборе вся конструкция напоминала гигантский гриб с массивной ножкой и маленькой сферической шляпкой. Сорокафутовый шар выпирал за обводы ракеты, диаметр которой составлял тридцать три фута, но по объему он был много меньше. Казалось, что в нем мало пространства, чтобы вместить необходимое оборудование – несмотря на то, что использовались миниатюрные компьютеры с лазерной памятью и другие ухищрения.
    Скорее всего, они тронутся под прямым углом к тору и, после того, как разорвутся растяжки, совершат маневр и двинутся в нужном направлении.
    Но где было это нужное направление? Он не имел понятия. Космос так велик... но куда лететь Джозефу, куда скрыться, чтобы телескопы с Земли не могли их выследить, а ракеты догнать? Благородная миссия имела не очень приятные аспекты.
    Иво пролетел над местом работы. Люди еще что-то делали, хотя, казалось, задача уже выполнена. Никто не обратил на него внимания, – умышленная и необходимая невежливость, подумалось ему.
    Он представил следующий диалог:
    ООН: Что случилось с макроскопом?
    Персонал: Мы ничего не видели. Это все должно быть тот парень, которого привез доктор Карпентер. Мы как раз собирались провести коррекцию орбиты...
    А доктор Карпентер не в состоянии отвечать на вопросы.
    В конце концов расследование обстоятельств смерти сенатора Борланда зайдет в такой же тупик. Только два человека были свидетелями его смерти: у одного потерян разум, другой отсутствует физически. Может, во всем виноват внеземной сигнал? Доктор Ковонов не преминет указать на странные поступки Иво, предшествовавшие краже: вломился в комнату, где проходила невинная вечеринка, забрал эмблему с пьедестала, слонялся с ней по помещениям станции. Затем на свет появится запись его голоса в тот момент, когда он вторгся в кабинет русского – что вызовет общее недоумение. Очевидно, что эта ужасная демонстрация убила одного, превратила другого в идиота, а третьего сделала сумасшедшим, который одержим манией украсть скоп.
    Это было, конечно, не то место в истории, которое хотел бы занять Иво, но ничего не поделаешь. Нужно спасать макроскоп от ООН, и уж пусть это бремя понесет человек, вроде Иво Арчера, а не доктора Ковонова. Но несмотря на незнание английского, Иво зауважал способности русского ученого.
    Он приземлился на шляпку гриба и направился к люку. Так получилось, разумеется, случайно, что в его сторону никто из работающих не смотрел. Из-за этой случайности ему понадобилось несколько минут, чтобы добраться до люка и понять, как он работает. По всей видимости, его можно было открыть снаружи – с помощью какого-нибудь инструмента – и этот инструмент лежал рядом, удерживаемый магнетизмом, видать, кто-то его забыл. Поворот, щелчок, механизм сработал, и люк открылся, – нет шипения выходящего воздуха, внутри вакуум. Он забрался в скоп и задраил люк.
    Гротон ждал его внутри.
    – Все в порядке? Мы должны быть готовы к отправлению, как только бригада закончит свою работу. Мы даже не знаем точно, когда прибудет корабль ООН.
    – Да снаружи вроде все уже сделано, если вы это имеете в виду.
    Гротон надел наушники:
    – Иво уже здесь. Дайте нам, девочки, две минуты, чтобы пристегнуться и отчаливаем, – сказал он по интеркому. Иво не услышал ответа, но в одном был уверен – Афра едет с ним. Он знал, что она должна была ехать, но не был уверен до сих пор. В космос вместе с ней...
    Они привязались к одной из сторон огромного конуса – это был нос ракеты, который вклинивался в центральное помещение макроскопа. Имелся люк для прямого доступа из ракеты, но сейчас он был закрыт.
    Все задрожало, их прижала к стене мощь атомной ракеты. Трехкратная перегрузка, и макроскоп оторвался от своего причала.
    Прошло пять изнурительных минут, прежде чем двигатели выключились, и опять наступила благословенная невесомость.
    – Отчалили, – серьезно сказал Гротон. – Давайте поговорим с пилотом, – он отстегнулся и поплыл к люку на носу Джозефа. Люк открылся, и появилась неуклюжая фигура в шлеме, которая парила вверху – согласно ориентации Иво, в полной невесомости. Гротон укрепился на полу, зацепившись носками за какой-то поручень, и протянул фигуре руку. Это была Беатрикс.
    Проплыла другая фигура – Афра.
    – Думаю, нам лучше оставить его здесь, – сказала она, – ему нужен покой...
    – Ему? – спросил Иво.
    Она направила на него свой сияющий взгляд.
    – Брад. Я не могла оставить его там...
    Мечтатель! Однако с разочарованием пришло и избавление от чувства вины. Мертвец был здесь сам по себе.
    Но Брад был еще и другом Иво. Они затолкали безвольное тело в проем между аппаратурой.
    Войдя в Джозеф, Иво увидел связанные и уложенные коробки – припасы, о погрузке которых побеспокоилась предусмотрительная Афра. По-видимому, все было спланировано заранее.
    Закончив приготовления, все повисли, уцепившись за поручни (магнитные ботинки остались вместе со скафандрами), и переглянулись. Тщательно спланировано? Планы-то были уже выполнены, невероятный побег удался, а что делать дальше, никто не знал.
    Афра нарушила молчание:
    – У нас, очевидно, две цели: Скрыться от ООН и подобрать Шена. Первое выполнимо, коль скоро мы отдаляемся от Земли, но чтобы выполнить второе, необходимо подойти близко к Земле. Вот в чем наша проблема.
    – Это при условии, что Шен на Земле, – сказал Гротон.
    Афра приблизилась к Иво:
    – Шен на Земле?
    – Нет.
    – Замечательно! У нас будет меньше неприятностей, если мы подберем его в космосе, хотя это будет нелегко. Лунные станции ничем не лучше Земли, вот если бы астероидная база... Где он?
    – Я не могу вам сказать.
    Заговорил живой темперамент Афры:
    – Слушайте, Иво. Мы тут натворили таких дел, что пу