Скачать fb2
Перекрестки сумерек

Перекрестки сумерек


Роберт ДЖОРДАН ПЕРЕКРЕСТКИ СУМЕРЕК

    Хариет как и раньше, сейчас и всегда
    И это должно случиться, чтобы пройти, во дни, когда поскачет Темная Охота, когда правая рука колеблется, а левая рука промахивается, человечество должно прибыть на Перекресток Сумерек, и все, что есть, все что было, и все, что еще только будет, должно удержаться на острие меча, пока нарастают ветры Тени.
Перевод пророчества о Драконе, принадлежащий перу, как считают, Джейина Чарина, известного как Джейин Далекоходивший, сделанный незадолго перед исчезновением.

Беру себе слово…

    Я совершенно наглым образом узурпировал всю власть в группе переводчиков «Цитадель Детей Света» и единолично решил говорить от лица всех. Во-первых, хочу вернуться немного назад, и рассказать, откуда взялась мысль заняться этим неблагодарным и мучительным делом. Давным-давно, а мне так вообще кажется, что прошла уже вечность… так вот, давным-давно, когда мы еще только-только получили девятую книгу на английском языке, а АСТ еще только планировал поставить ее в очередь, на сайте http://elai.da.ru собралась группа единомышленников, которая решила заняться переводом «Сердца Зимы». К этим энтузиастам я присоединился на правах автора перевода одной из глав. К моменту, когда были готовы примерно 10 глав, все остановилось из-за проблем у владельца страницы и менеджера этого проекта в одном лице (Hunter for the Horn). По всей видимости, работа отнимала все свободное время у хобби. К этому моменту у меня уже был создан собственный сайт, и я решил попытаться довести начатое другими до логичного конца, потому что было жаль своего и чужого труда, который, того и гляди, пропадет понапрасну.
    С согласия Хантера, я взял поводья в свои руки и стал собирать готовые переведенные главы. Я передавал их на правку редактору, а затем публиковал на сайте. С большим трудом, но дело сдвинулось и мы закончили перевод слегка опередив официальный выход книги.
    Было жаль бросать с таким трудом налаженный механизм, и я решил – почему бы не взяться за перевод «Путеводителя по миру Колеса»? Мое предложение было с энтузиазмом поддержано остальными, и мы взялись за новую работу. Несмотря на то, что перевод немного затянулся, мы успешно справились и с этой задачей. В ходе этих двух работ выявились основные авторы группы, которым оказались по силам художественные тексты, достало терпения переводить, и не пугали бесконечные главы и страницы.
    Новую книгу все ждали с нетерпением. Всем хотелось приступить к работе, и, едва книга вышла, работа закипела. В ходе перевода происходило всякое. И пропадала уже почти готовая информация, и ломались компьютеры, и вирусы пожирали данные, однако, не смотря на все катаклизмы, сегодня вы читаете русский перевод этой книги.
    Желаем вам приятного чтения!
    Группа «Цитадель Детей Света»

Пролог. МЕРЦАНИЕ УЗОРА

    Родэл Итуралде ненавидел ждать, хотя отлично знал, что ожидание является большей частью профессии солдата. Ожидание следующей битвы, ожидание врага, его действий, его ошибки. Он стоял не неподвижно, наблюдая за зимним лесом, слившись с окружающими деревьями. Солнце было на полпути к зениту, но не давало тепла. Пар от его дыхания белым туманом появлялся у лица, его аккуратно подстриженных усов и возле меха черно-бурой лисицы, которым был подбит капюшон его плаща. Он был рад, что прикрепил свой шлем к седлу – металл его нагрудника хорошо проводил холод, и сейчас холодил тело даже сквозь кафтан и все слои шерстяной, шелковой и льняной ткани. Даже седло Дротика настолько замерзло, словно белый мерин был целиком сделан из замороженного молока. От шлема бы замерз его мозг.
    Зима пришла в Арад Доман поздно. Очень поздно, но с удвоенной силой. От летней жары, которая продержалась неестественно долго, до лютой зимы прошло меньше месяца. Листья, которые пережили засуху долгого лета, замерзли прежде, чем смогли сменить свой цвет, и теперь блестели на утреннем солнце словно странные, покрытые льдом изумруды. Иногда лошади окружавших его воинов проваливались в снег по колено. Это был долгий путь, очень долгий, и им нужно было двигаться дальше, не думая о том, как закончится этот день – удачей или поражением. Темные тучи на севере закрыли небо. Ему не нужно спрашивать Мудрую, чтобы узнать, что к вечеру температура резко упадет. К тому времени они должны уже оказаться в безопасности.
    «Этой зимой не так уж плохо, не то, что в позапрошлом году. Не так ли милорд?» – спокойно сказал Джаалам. Высокий молодой офицер умел читать мысли Итуралде. Он повысил голос, чтобы расслышали остальные. – «Но, я полагаю, что кое-кто сейчас мечтает о теплом вине. Но, конечно, только не наши парни. Они очень выносливые. Я убежден, все они пьют только чай. Причем холодный чай. Если бы у них сейчас оказалось по паре березовых веников, они бы точно разделись и прямо тут устроили баньку».
    «Очень скоро им понадобится вся их одежда», – сухо ответил Итуралде, – «но сегодня вечером, если повезет, они смогут выпить немного холодного чая». Это вызвало смех. Приглушенный смех. Он с предельной тщательностью отбирал этих парней, и все они знали, что сейчас шуметь не стоит.
    Возможно, он тоже сделал бы пару глотков теплого вина, или даже чая. Но торговцы уже так давно не привозили в Арад Доман чай. Давненько уже ни один торговец не рисковал зайти дальше границы с Салдэей. Новости из внешнего мира, иногда доходившие до него, были несвежими как прошлогодний хлеб, если, конечно, это были не просто слухи. Но едва ли это имело значение. Если Белая Башня действительно раскололась, и Сестры ополчились друг против друга, а в Кеймлине появились мужчины, способные направлять, то, пока Арад Доман снова не объединится, Миру придется обходиться без Родэла Итуралде. А на данный момент, для любого нормального человека, Арад Домана было более чем достаточно.
    Он еще раз проанализировал свои распоряжения, которые отправил к каждому из лояльных Королю лордов с самыми быстрыми гонцами, которые были в его распоряжении. Разделенные враждой и старыми обидами, их по-прежнему многое объединяло. Когда прибудут распоряжения от Волка, они соберут свои отряды и отправятся в путь, по крайней мере, если он по-прежнему остается под покровительством Короля. По его приказу, они даже ушили бы в горы и ждали там дальнейших распоряжений. О, они бы сердились, а некоторые даже проклинали бы его, но они бы повиновались. Они знали, что Волк выигрывал битвы. Более того, они знали, что он выигрывал войны. Маленький Волк, называли они его, когда думали, что он не слышит. Он не слишком заботился о том, чтобы они помнили о его положении – хорошо, пусть, немного – пока они идут туда, куда он им приказал.
    Очень скоро им придется много скакать, двигаясь в расставленную им западню, которая сработает только через несколько месяцев. Он избрал довольно длинный путь. У сложных планов много шансов на провал, а у этого плана было много слоев скрытых в других слоях. Все может рухнуть не начавшись, если он не сможет обеспечить им красивую приманку. Или, если кто-то не послушался его приказа избегать курьеров Короля. Они все знали, в чем причина, и даже самые упрямые были на его стороне, хоть и очень немногие признали бы это вслух. С тех пор, как он получил последнее письмо от Алсалама, он передвигался словно привидение, скачущее на шторме. В его рукаве находилась свернутая бумага, перетянутая светлым шнурком, которую предохраняла от падения его видавшая виды стальная перчатка. У них есть последний шанс. Один, очень маленький шанс спасти Арад Доман. Возможно, даже спасти Алсалама от него самого, прежде, чем Совет Торговцев решит посадить на его трон другого человека. Более двадцати лет он был хорошим правителем. Если Свет будет к нему благосклонен, то он будет править и дальше.
    Громкий треск на юге взметнул руку Итуралде к рукояти его длинного меча. Ему вторил слабый скрип кожи и металла – другие тоже освободили оружие. И больше ни звука. Лес был похож на холодную могилу. Был слышен только скрип ломающегося под весом лошадей снега. Через мгновение он позволил себе расслабиться – настолько, насколько он позволял себе расслабился с тех пор, как с севера дошли рассказы о Возрожденном Драконе, появившемся в небе над Фалме. Возможно, мужчина действительно был Возрожденным Драконом. Возможно, даже он действительно появлялся в небе, но, в любом случае, эти рассказы подожгли Арад Доман.
    Итуралде был уверен, знай он, что это освободит ему руки, то, возможно, сам разжег бы такой же пожар. И думая так, он не хвастался. Он знал, что был способен управлять сражением, кампанией, или войной. Но с тех пор, как Совет решил, что для Короля будет безопаснее тайно переехать из Бандар Эбан, Алсалам, казалось, вбил в свою голову, что он возрожденный Артур Ястребиное Крыло. С тех пор его подпись и печать из места, где его скрывал Совет, отметили множество распоряжений, затопивших всю округу. Они не сказали бы, где он, даже Итуралде. Каждая женщина на Совете, которому он противостоял, сразу притворялась непонимающей или старалась уйти от ответа при любом упоминании о Короле. Он уже заподозрил, что они сами не знали, где находится Алсалам. Конечно, это смешная мысль. Совет не сводил с Короля глаз. Итуралде всегда считал, что торговые Дома слишком часто вмешивались в управление страной, но все же ему хотелось бы, чтобы они вмешались и сейчас. Почему они оставались тише воды, ниже травы было тайной. Король, который нарушил торговлю, обычно не долго задерживается на троне.
    Он был верен своим присягам, и другом Алсаламу, но чтобы достичь большего хаоса, распоряжения, которые рассылал Король, нельзя было написать лучше. И при этом их нельзя было игнорировать. Алсалам был Королем. Этот блаженный приказывал Итуралде «двигаться на север со всей возможной скоростью» против большого сборища Принявших Дракона, о чем Алсалам, возможно, узнал от своих шпионов. Десять дней спустя, когда Принявшие Дракона уже были в поле зрения, прибыл приказ «снова со всей возможной скоростью двигаться на юг, против другого врага», которого никогда не существовало. Когда ему грозило окружение, которое, возможно, прикончило бы их всех, приходил приказ сконцентрировать силы для защиты Бандар Эбана, и разделить силы, когда он готовился принять встречный сокрушительный удар, который грозил тем же самым. Или преследовать Принявших Дракона там, где он знал, их уже не было, или следовать в обратном от них направлении, когда он знал, где они разбили лагерь. Хуже всего, что распоряжения Алсалама часто попадали прямо в руки сильных лордов, которые, как предполагалось, следовали за Итуралде, отправляя Макхира в одном направлении, Тикала в другом, а Рахмана в третьем. Четыре раза приходилось давать генеральные сражения, когда ночью, не ожидая нападения и натыкаясь друг на друга, они двигались по специальному приказу Короля. И вся эта неразбериха творилась, пока Принявшие Дракона прибавляли в числе и уверенности в себе. Итуралде приходилось выигрывать битвы – то в Солэйндже и Мазине, то при Озере Сомал. В Канделмаре он научил лордов Карара не продавать продукцию их шахт врагам Арад Домана – но каждый раз благодаря распоряжениям Алсалама его достижения были растрачены впустую.
    Но этот последний приказ отличался от прочих. С одной стороны, пытаясь помешать его доставить, Серый Человек убил Леди Тува. С какой стати Тень могла переживать из-за этого приказа больше, чем из-за любого другого – было тайной. Но это было лишним стимулом действовать стремительно. Прежде, чем его отыщет другой приказ Алсалама. Этот приказ открывал много возможностей, и он обдумал каждый свой следующий шаг, который смог предвидеть. Не всегда путь бывает усеян звездами. Иногда есть только маленькая надежда на успех, и нужно ее поймать.
    В отдалении прозвучал скрипучий крик снежной сойки. Затем во второй раз, и еще – в третий. Сложив руки вокруг рта воронкой, Итуралде повторил резкий крик три раза. Мгновение спустя из-за деревьев появился пестрый косматый мерин светлого окраса. Его наездник в белом плаще мелькнул чем-то черным. Мужчина и лошадь, которых в заснеженном лесу было бы трудно заметить. Всадник остановился возле Итуралде. Коренастый мужчина носил единственный меч с коротким лезвием, и лук в кожаном чехле рядом с прикрепленным к седлу колчаном.
    «Похоже, что они все прибыли, милорд», – сказал он своим хриплым голосом, сбрасывая капюшон с головы. Кто-то, когда Донжэль был молод, попробовал его повесить, хотя с годами причина была забыта. Остатки его коротко стриженых волос имели стальной цвет. Темная кожаная повязка, закрывающая впадину на месте его правого глаза, была еще одним напоминанием о бурной юности. Но даже с одним глазом он был лучшим разведчиком, которого когда-либо видел Итуралде.
    «По крайней мере, большинство», – продолжил он. – «Они разместили часовых вокруг домика двумя кольцами охранения. Одно внутри другого. Вы сможете увидеть их в миле отсюда. Но из домика незамеченным для нас никто из них не сможет приблизиться. Так, что за это время мы сумеем уйти. Судя по следам, они привели с собой не больше того числа людей, что Вы им сказали привести, но точно подсчитать не возможно. Конечно…» – добавил он, скривившись, – «они все равно несколько превосходят вас по численности».
    Итуралде кивнул. Он предложил Белую Ленту, и люди, с которыми он должен был сегодня встретиться, ее приняли. Три дня, в течение которых все, идущие в Свете, клялись своими душами и надеждой на спасение, не обнажать оружие и не проливать кровь другого. Белая Лента в этой войне еще не была проверена, однако, даже в эти дни у многих имелись странные мысли о том, где искать спасения. Например, те, кто называл себя Принявшими Дракона. Его всегда называли игроком, хотя он им не был. Трюк был в понимании, на какой риск можно пойти. А иногда, в том, на какой риск пойти необходимо.
    Вытянув из-за голенища сапога пакет, зашитый в промасленный шелк, он вручил его Донжэлю. – «Если через два дня я не прибуду к броду Короун, передай это моей жене».
    Разведчик засунул пакет куда-то под плащ, коснулся лба, и направил лошадь на запад. Он и прежде выполнял подобные поручения для Итуралде, обычно накануне сражения. Свет даст, и в этот раз Тамсин не придется его открыть. Иначе она придет за ним – она сама ему сказала. И это будет первый случай в истории, когда живые посещают мертвых.
    «Джаалам», – сказал Итуралде, «взглянем, что ждет нас в охотничьем домике Леди Осаны», – Он направил Дротика вперед, и мужчина следовал за ним.
    Пока они ехали, солнце забралось в зенит и снова начало спускаться. Темные облака на севере придвинулись ближе, и холод усилился. Не было никаких звуков кроме хруста копыт, пробивающих корку снега. Если бы не они, то лес казался бы пустым. Он не видел никого из часовых, о которых говорил Донжэль. Мнение парня о том, что можно увидеть за милю вперед, сильно отличалось от того, на что были способны остальные. Но, конечно же, его ожидали. И наблюдали, чтобы удостовериться, нет ли с ним армии, несмотря на Белую Ленту. У многих из них, вероятно, имелись на то свои причины. Они желали бы напичкать Родэла Итуралде стрелами. Он мог бы обмотаться Белой Лентой с головы до пят, но будут ли они чувствовать связанными себя? Иногда есть риск, с которым можно только смириться.
    Ближе к полудню, из-за деревьев внезапно проступил так называемый охотничий домик Осаны. Масса светлых башен и правильных куполов хорошо смотрелись бы даже среди дворцов Бандар Эбана. Ее охота всегда была на мужчин, находящихся у власти. Ее трофеи, несмотря на ее относительную молодость – были многочисленны и примечательны. А «охота», проходившая здесь, вызывала удивление даже в столице. Теперь домик стоит опустевший. Выбитые окна зияли словно рот выбитыми зубами. Ни в одном из них не было видно мерцания света или движения. Снег же, покрывающий пустынную землю вокруг домика, был хорошо утоптан лошадьми. Крепкие декоративные ворота главного внутреннего двора стояли открытыми настежь, и он, не задерживаясь, проехал сквозь них, сопровождаемый своим эскортом. Копыта лошадей прогремели по булыжникам, где снег превратился в слякоть.
    Никто из слуг не вышел, чтобы его поприветствовать, но он и не ожидал ничего подобного. Осана рано исчезла в неприятностях, которые теперь трепали Арад Доман, подобно собаке, треплющей крысу, и ее слуги быстро сбежали из дома к другим, кого смогли найти. В эти дни, господа тоже голодали или превращались в бандитов. Или в Принявших Дракона.
    Спешившись перед широкой мраморной лестницей в конце внутреннего двора, он вручил поводья Дротика одному из своих воинов. Джаалам приказал им, чтобы они нашли укрытие для себя и животных. Рассматривая мраморные балконы и широкие окна, которые окружали внутренний двор, они двигались, словно ожидая спиной выстрел из арбалета между лопаток. Одна из конюшен была открыта, но, несмотря на холод, солдаты с лошадями распределились по углам внутреннего двора, где они могли держать под наблюдением каждое направление. Если произойдет худшее, то, возможно, некоторые из них смогут выжить.
    Сняв перчатки, он прикрепил их на поясе за спиной и проверил шнурок, потом поднялся на лестницу с Джааламом. Снег, разбитый ногами, снова замерз и потрескивал под сапогами. Он старался смотреть только прямо. Он должен был казаться в высшей степени уверенным в себе, словно нет никакой опасности. Должен казаться иным, чем ощущал себя сам. Уверенность является одним из ключей к победе. Убедить противника в собственной уверенности, иногда равноценно реальной уверенности в себе. На вершине лестницы Джаалам потянул одну из приоткрытых высоких резных дверей за позолоченное кольцо. Прежде, чем войти внутрь Итуралде коснулся своей мушки на щеке пальцем, чтобы удостовериться, что она на месте. Его щеки слишком замерзли, чтобы чувствовать, что черная бархатная звездочка еще держится. Он должен быть спокоен, словно прибыл на бал.
    Пещера входа в зал была такой же промерзшей, как и все снаружи. Их дыхание мгновенно превращалось в легкий пар. Неосвещенное место, казалось, уже поглотили сумерки. Пол был украшен красочной мозаикой в виде сцен с охотниками и животными. Плитки, были расколоты во многих местах, словно по ним волочили что-то тяжелое, или, скорее, уронили. Кроме единственного поваленного постамента, который, возможно, когда-то поддерживал большую вазу или небольшую статую, зал был пустым. То, что не взяли при побеге слуги – было давно разграблено бандитами.
    Их ждал единственный человек, поседевший и постаревший за то время, пока Итуралде его не видел. Его панцирь был помят, и единственным украшением была его золотая серьга. Но его лицо было безупречно, а искрящаяся красная мушка в виде луны в первой четверти возле левого глаза в лучшие времена была бы не хуже, чем у многих других при дворе.
    «Светом приветствую тебя под Белой Лентой, Лорд Итуралде», – произнес он с небольшим поклоном формальное приветствие.
    «Со Светом я прибываю под Белой Лентой, Лорд Шимрон», – ответил Итуралде, отвечая на любезность. Шимрон был одним из пользующихся наибольшим доверием советников Алсалама. По крайней мере, пока не присоединился к Принявшим Дракона. Теперь он занимал высокое место в их совете. – «Мой офицер – Джаалам Нишер, служащий чести Дома Итуралде, как и все, кто пришел со мной».
    До Родэла не существовало никакого Дома Итуралде, но Шимрон ответил на поклон Джаалама, подняв руку к сердцу. – «Честь к чести. Не проследуете ли за мной, Лорд Итуралде?» – сказал он, выпрямившись.
    Большие двери бального зала куда-то исчезли со своих петель, хотя Итуралде едва ли мог вообразить себе бандитов, пытающихся их украсть, поскольку раньше двери закрывали, пустую ныне, высокую и достаточно широкую для прохода десяти мужчин арку. Внутри овального зала лишенного окон, с потемками сражалось с полсотни фонарей всех видов и размеров, хотя свет только-только достигал куполообразного потолка. Там стояли две группы мужчин, разделенные широким пространством пола. И хотя Белая Лента побудила их снять шлемы, все двести человек или даже больше, были в доспехах, и конечно никто не снял свои мечи. С одной стороны присутствовало несколько доманийских лордов столь же знатных как Шимрон – Раджаби, Вакеда, Анкаер. Каждый был окружен группой младших лордов и безродных вассалов. В группе поменьше были прочие лорды, многие не содержащие никаких вассалов вообще.
    Принявшие Дракона имели советы, но не командующих. Однако, каждый из этих мужчин был лидером в своем отряде, некоторые насчитывали множество сторонников, некоторые даже тысячи. Никому из них не нравилось находиться там, где они были, и каждый бросал взгляды напротив – туда, где плотной массой стояли пятьдесят-шестьдесят тарабонцев и мрачно смотрели в ответ. Принявшие Дракона, которыми они все являлись, все же сохранили частицу теплоты, окончательно потерянной между Домани и Тарабоном. Итуралде едва сдержал улыбку, увидев иноземцев. Он не смел рассчитывать на явку даже половины от того количества, что пришло сегодня.
    «Лорд Родэл Итуралде прибывает под Белой Лентой», – прозвучал сквозь тени от фонарей голос Шимрона. – «Пусть, те, кто помышляет о насилии, прислушается к своему сердцу, и подумает о своей душе». Это была формальная заключительная фраза.
    «Почему Лорд Итуралде предлагает Белую Ленту?» – сразу потребовал ответа Вакеда, одной рукой взявшись за рукоять длинного меча, а другой уперся кулаком в бок. Он не был высоким, хотя и был повыше Итуралде, но казался таким надменным, словно сидел на троне. Когда-то женщины считали его красивым. Теперь впадину отсутствующего правого глаза закрывал черный шарф, а его мушка в виде черной стрелки, почти скрылась в широком шраме, сбегающем от щеки на лоб.
    «Намеревается ли он присоединиться к нам? Или просит, чтобы мы сдались? Все знают, что Волк столь же смел, сколь и лжив. Но так ли уж он смел?». На его стороне комнаты пронесся гул голосов мужчин – частью в поддержку, частью – гневных.
    Итуралде сжал руки позади спины, чтобы удержать указательный палец подальше от рубина в левом ухе. Это был широко известный признак того, что он сердит, и иногда он поступал так нарочно, но сейчас он должен сохранять невозмутимый вид. Даже когда кто-то специально его оскорбляет! Нет. Только спокойствие. Для начала дуэли гнев необходим, но он здесь, чтобы избежать дуэлей, а для этого требуется спокойствие.
    «Каждый присутствующий здесь знает, что у нас есть общий враг на юге», – сказал он твердым голосом. – «Шончан проглотил Тарабон». Он скользнул пристальным взглядом по тарабонцам, и встретил их ответные взгляды. Ему никогда не удавалось читать лица тарабонцев. С этими их нелепыми усами – они были похожи на волосатые клыки. Даже хуже чем у салдейцев! И эти смешные вуали. С той же легкостью они могли бы носить на лицах маски. Даже бедный свет фонарей не помогал. Но они носили кольчуги, и они были ему нужны. – «Они затопили Равнину Алмот, и собираются на север. Их намерения ясны. Они хотят получить Арад Доман. И боюсь, они хотят получить весь мир».
    «Лорд Итуралде хочет знать, кого мы поддержим, если они Шончан вторгнутся к нам?» – прорычал Вакеда.
    «Я твердо знаю, что Вы будете бороться за Арад Доман, Лорд Вакеда», – мягко сказал Итуралде. Вакеда пошел фиолетовыми пятнами от прямого оскорбления, и его вассалы схватились за мечи.
    «Беженцы принесли вести, что на равнине теперь есть айил», – быстро вставил Шимрон, словно боялся, что Вакеда нарушит Белую Ленту. Ни один из вассалов Вакеды не обнажил бы сталь, если бы тот вынул меч, или скомандовал им. – «Они сражаются за Возрожденного Дракона, так говорят. Он, должно быть, послал их в помощь нам. Никто никогда не побеждал армию айил. Даже Артур Ястребиное Крыло. Вы помните поле Кровавого Снега, когда мы оба были моложе, Лорд Итуралде? Я полагаю, что Вы согласитесь со мной, что тогда мы не нанесли им поражение, независимо от того, что принято считать. И я не могу представить, что у Шончан есть такая же армия, которая была у нас тогда. Сам я слышал, что Шончан перемещаются на юг, далеко от границы. Нет, я подозреваю, что следующее что, мы услышим о них – это то, что они отступают с равнины, так и не напав на нас». В поле он был неплохим военачальником, но всегда был предельно педантичен.
    Итуралде улыбнулся. Сообщения с юга приходили быстрее, чем откуда-то еще, но он боялся, что это ему придется сообщать им про айил. А они, чего доброго, подумают, что он решил их обмануть. Едва ли он мог поверить в айил, расположившихся на Равнине Алмот. Он не слышал, чтобы айил отправляли для помощи Принявшим Дракона. Вероятнее, что они появились в Арад Домане сами по себе.
    «Я тоже расспросил беженцев, и они говорят о набеге айил, а не армии. Независимо от того, что айил делают на равнине они, возможно, замедлят Шончан, но не остановят. Их летающие животные начали разведку нашей стороны границы. Это не похоже на отступление».
    Достав из рукава бумагу, он развернул ее так, чтобы все могли видеть Меч и Руку, впечатанную в воск цвета морской волны. Как всегда в последнее время, он воспользовался нагретым ножом, чтобы оставить Королевскую Печать целой на одной из сторон письма. Чтобы он мог показать ее не сломанной сомневающимся. А их было множество, когда они слышали некоторые из распоряжений Алсалама.
    «У меня есть распоряжение от Короля Алсалама – собрать так много людей, как я смогу, и везде, где могу. Найти их, и как можно крепче ударить на Шончан». – Он глубоко вздохнул. Здесь он рисковал – и если кости упадут не той стороной, Алсалам мог отправить его голову на плаху. – «Я предлагаю перемирие. От имени Короля я обязуюсь не выступать против Вас любым способом, пока Шончан угрожают Арад Доману, если вы все заверите меня в том же самом, и будете бороться вместе со мной против них до тех пор, пока не прогоним».
    Ошеломленная тишина была ответом. Раджаби, мужчина с бычьей шеей, казался оглушенным. Вакеда жевал нижнюю губу словно опешившая девица. Затем Шимрон пробормотал: «Их можно прогнать, Лорд Итуралде? Я столкнулся с их… их скованными Айз Седай на Равнине Алмот, также, как и Вы». Сапоги зашаркали по полу, мужчины стали переминаться, и их лица потемнели от сурового гнева. Никто из мужчин не любит вспоминать, как он оказался беспомощным перед врагом, но достаточно было оказаться там вместе с Итуралде и Шимроном, чтобы узнать, на что был похож этот враг.
    «Их можно победить, Лорд Шимрон», – ответил Итуралде, – «даже с их… небольшими сюрпризами». Странные были вещи – земля, взрывающаяся под ногами, и разведчики, которые оседлали чудовищ, напоминающих Создания Тени, но он должен говорить это с уверенностью во взгляде. Когда знаешь то, на что способен враг, то можно приспособиться. Это было основой войны задолго до появления Шончан. Темнота сократит преимущества Шончан, и еще грядущие бури. Мудрые всегда могли предсказать, когда надвигается буря. – «Мудрый человек прекращает жевать, когда он доходит до кости», – продолжил он. – «Но пока Шончан едят мясо, нарезая его тонкими кусочками, и не видят кости. Я намереваюсь подсунуть им слишком жесткий кусок, который им не по зубам. Более того, у меня есть план, как сделать так, чтобы они сломали свои зубы на кости прежде, чем они наберут полный рот мяса. А теперь… Я вам поклялся. Станете ли клясться Вы?»
    Было тяжело не затаить дыхание. Каждый из них, казалось, заглянул внутрь себя. Он мог, чуть ли не видеть, как у них в голове мелькают мысли. У Волка есть план. Шончан обуздали Айз Седай, и приручили летающих животных, и Свет один знает, что еще. Но у Волка есть план. Шончан. Волк.
    «Если кто-то сможет нанести им поражение», – сказал наконец Шимрон, – «то это Вы, Лорд Итуралде. Я клянусь вам».
    «Я клянусь!», – вскричал Раджаби. – «Мы доберемся до них и выбросим за океан. Туда, откуда они прибыли!» Характер у него был такой же, как и шея – бычий.
    Удивительно, но Вакеда проревел свое согласие с равным энтузиазмом, а затем шторм голосов взорвался криками, что они пойдут за королевским знаменем, что они разобьют Шончан, и даже некоторые, что они последуют за Волком даже в Бездну Рока. Большинство были довольны, но не все, ради кого сюда прибыл Итуралде.
    «Если Вы просите, чтобы мы боролись за Арад Доман», – раздался один голос вышеупомянутых остальных, – «тогда спросите нас!». Мужчины, выкрикивавшие клятвы, теперь сердито бормотали едва слышные проклятия.
    Скрывая удовольствие за мягкой улыбкой, Итуралде обернулся, чтобы встретиться с говорившим, находившимся на другой стороне комнаты. Тарабонец был худым мужчиной с острым носом, который выглядывал из-под вуали. Его взгляд был спокойным, но, тем не менее, пронзительным. Часть тарабонцев хмурилась, словно были им недовольны, так что казалось, что у них нет лидера сильнее, чем домани. Но, тем не менее, он говорил. Итуралде надеялся на клятвы, которые он теперь получил, но не они были необходимы для его плана. Ему были нужны тарабонцы. По крайней мере, они увеличивали вероятность успеха в сто раз. Он вежливо, с поклоном обратился к человеку.
    «Милорд, я предлагаю Вам шанс бороться за Тарабон. Айил создает много беспорядка на равнине – об этом говорят все беженцы. Скажите мне, сможет ли маленький отряд ваших людей – человек сто, возможно двести – пересечь равнину в этом беспорядке и попасть в Тарабон, если их доспехи будут отмечены полосами, как у тех, кто идет на стороне Шончан?»
    Казалось невозможным, чтобы лицо тарабонца вытянулось больше, но все же так и случилось. Люди за его спиной сердито забормотали проклятия. На север доходило достаточно новостей, из которых можно было узнать о новом Короле и Панархе, посаженных на их троны силами Шончан, и про клятвы верности заокеанской Императрице. Они не любили напоминания о том, сколько их соотечественников теперь сражалось за эту Императрицу. Большинство «Шончан» на Равнине Алмот были тарабонцами.
    «Что хорошего может сделать маленький отряд?» – прорычал высокомерно один худой.
    «Немного хорошего», – ответил Итуралде. – «А если таких отрядов будет пятьдесят? Сто?» Все говорят, что у этих тарабонцев может набраться столько народа. – «Если они все ударят в один и тот же день, через Тарабон? Я бы и сам поехал с ними, а так же многие из моих людей, если они будут в тарабонских доспехах. Так, что Вы будете знать, что это – не просто хитрость, чтобы избавиться от Вас».
    Позади него, доманийцы принялись громко возражать. И Вакеда был громче всех, если в такое возможно поверить! План Волка был очень хорош, но они хотели бы, чтобы их возглавил сам Волк. Большинство тарабонцев начало спор, сможет ли такое количество солдат пересечь равнину и остаться необнаруженными, даже такими маленькими отрядами. И что такого хорошего, если такое вообще имеется, они могли бы сделать в Тарабоне такими маленькими отрядами, и желают ли они носить доспехи, отмеченные полосами Шончан. Тарабонцы спорили так же горячо, как Салдейцы, и даже горячее. Но только не остроносый. Он стойко встретил пристальный взгляд Итуралде. И ответил небольшим поклоном. За толстыми усами было тяжело разобрать, но Итуралде решил, что тот улыбнулся.
    Последняя тяжесть спала с плеч. Парень не стал бы соглашаться, пока остальные спорят, если только не являлся их лидером? Другие тоже придут, он был уверен. Они пойдут с ним на юг в сердце того, что Шончан считают своей собственностью, и ударят прямо им в лицо. Тарабонцы потом, естественно, захотят остаться и продолжить борьбу за их собственную родину. Он и не мог бы ожидать от них ничего большего. Некоторые разбегутся, но несколько тысяч, которых он сможет собрать, снова вернутся обратно на север, пройдя весь длинный путь через Равнину Алмот. Если Свет им поможет, то придя в ярость, Шончан станут их преследовать.
    Он вернул улыбку Тарабонцу, если, конечно, то была улыбка. При удаче, разъяренные генералы не увидят, куда он их ведет, пока для них не будет слишком поздно. И если так и будет… Хорошо, тогда настанет черед приступить ко второй части плана.
* * *
    Продираясь сквозь снег между деревьев, Эамон Валда посильнее завернулся в плащ. Вокруг стояли только холод и тишина – лишь ветер пел в опушенных снегом ветках. В сумраке притаилась обманчивая тишина. Ветер, пробирая до костей, продувал сквозь толстую белую шерсть, как сквозь сито. Лагерь, раскинувшийся в окружающем его лесу, был слишком тих. Движение давало хоть немного тепла, но здесь мужчины, почему-то, вместо того чтобы двигаться, собирались в кучи.
    Он резко остановился посреди сугроба, морща нос от внезапно появившегося и заполнившего его нос и рот зловония, словно вокруг было целых двадцать навозных куч, кишащих паразитами. Он не прикрыл нос платком. Вместо этого он нахмурился. На его взгляд, в лагере чувствовался недостаток дисциплины. Палатки были разбросаны как попало там, где ветки на деревьях сверху росли погуще, лошади были привязаны рядом, а не огорожены должным образом в коновязи. Такой вид лени обычно вел к грязи. Без присмотра солдаты прятали бы лошадиный помет всего под несколькими лопатами земли, чтобы разделаться с этим неблагодарным занятием побыстрее, и рыли бы уборные там, куда они не должны будут далеко идти по холоду. Любой офицер его полка, который позволил бы такое разгильдяйство, немедленно перестал бы быть офицером, и сам научился пользоваться лопатой. Он рассматривал лагерь, ища источник запаха, когда внезапно запах исчез. Ветер не менялся; однако вонь исчезла. Пораженный, он стоял в течение всего одного мгновения. Продолжив путь, он нахмурился еще сильнее. Зловоние откуда-то появилось. Раз дисциплина ухудшилась, то он нашел бы ее источник, и придумал бы как преподать им урок. Сейчас дисциплина должна быть усилена как никогда.
    На краю широкой поляны он снова остановился. Снег на поляне был не тронутым и без следов, несмотря на окружавший лагерь. Обернувшись назад, он посмотрел сквозь деревья на небо. Несущиеся по небу серые облака скрыли полуденное солнце. Внезапное движение заставило его затаить дыхание прежде, чем он понял, что это была всего лишь птица, какая-то маленькая коричневая пичуга, опасающаяся ястребов и поэтому летевшая низко. Он горько рассмеялся. Прошел всего месяц с момента, когда Проклятые Светом Шончан проглотили Амадор и Цитадель Света одним невероятно большим глотком, но он уже приобрел новые привычки. Мудрые учатся, в то время как дураки…
    Айлрон был дураком, набитым старыми сказками о славе, забытой многие века назад, и новой надеждой на завоевание реальной власти для своей короны. Он отказывался видеть реальность у себя под носом, а Катастрофа Айлрона – всего лишь закономерный итог – Валда слыхал, что ее уже называли Битвой при Джерамэле. Только горстка полуголых амадийских лордов, все еще дрожащих от ужаса, но все же пытающихся делать хорошую мину при плохой игре, смогла убежать. Ему было интересно, что вопил Айлрон, когда ручные ведьмы Шончан начали рвать его стройные порядки на проклятые лоскутки. У него самого перед глазами часто вставали воспоминания, когда земля взметалась фонтанами огня. Он видел это во всех своих снах. Теперь Айлрон мертв, был окружен при попытке бежать с поля боя, и его отрубленная голова теперь болтается на копье какого-нибудь тарабонца. Подходящая смерть для дурака. С другой стороны, у Валды было больше девяти тысяч Детей Света, сплоченных вокруг него. Человек, который в такое время мыслит ясно, может преуспеть больше.
    На дальней стороне поляны, почти на самом краю среди деревьев, стоял грубый дом, который когда-то принадлежал угольщику – однокомнатная дыра с сорняками выросших сосулек, в трещинах между камнями. Судя по всему, парень забросил эту хижину уже давно – часть соломенной крыши опасно просела, а узкие окна, когда-то затянутые неизвестно чем, теперь были закрыты темными одеялами. Возле плохо закрывающейся деревянной двери стояла пара часовых – здоровые мужики с крюком алого посоха позади золотой вспышки солнца на плащах. Они обхватили себя руками и чтобы не замерзнуть притопывали ногами. Будь Валда врагом, то, наверное, ни один не смог бы вовремя достать до меча, чтобы дать отпор. Вопрошающие обычно любят работать в закрытом помещении.
    Едва они увидели, что он приближается, их лица превратились в камень. Никто из них не выразил ничего больше кроме равнодушного приветствия. Только не для человека без крюка посоха, даже если он был Лордом Капитан-Комондором Детей. Один открыл было свой рот, словно хотел задать вопрос о цели визита Валды, но он прошел меж ними и толкнул приоткрытую грубую дверь. По крайней мере, они не попытались его остановить. Если бы они посмели, он убил бы их обоих.
    Когда он вошел, Асунава поднял взгляд от кособокого стола, за которым он просматривал маленькую книгу, вцепившись одной высохшей рукой в дымящийся оловянный кубок, который испускал аромат пряностей. Его стул с решетчатой спинкой, помимо стола единственный предмет мебели в комнате, казалось вот-вот развалится, хотя кто-то укрепил его кожаными ремнями. Валда сжал зубы, чтобы сдержать усмешку. Высокий Инквизитор Руки Света потребовал себе настоящую крышу над головой, а не палатку, даже если она из соломы и сильно нуждается в ремонте, а также теплое вино, хотя никто уже неделю не пробовал ни капли. Слабый огонь в каменном очаге давал скудное тепло. Еще до Катастрофы разведение огня даже для приготовления пищи было запрещено, чтобы не позволять дыму выдать их расположение. Однако, несмотря на то, что большинство Детей презирало Вопрошающих, к Асунаве они сохраняли странное уважение, словно отождествляли его седые волосы и лицо мученика со всеми идеалами Детей Света. Поначалу для Валды это оказалось сюрпризом. И он был неуверен, знает ли об подобном отношении к нему сам Асунава. В любом случае, здесь было достаточно Вопрошающих, чтобы доставить неприятности. Ничего, с чем нельзя было бы справиться, но лучше избегать возможных неприятностей. До поры до времени.
    – Уже скоро, – сказал он, закрывая за собой дверь. – Вы готовы?
    Асунава не пошевелился, чтобы встать или хотя бы взять белый плащ, лежащий свернутым на столе возле него. На нем не было вспышки солнца, только алый посох. Вместо этого, он сложил руки на книге, закрывая ее страницы. Валда решил, что это был Путь Света Мантилара. Странное чтение для Верховного Инквизитора. Больше подходит для зеленых новобранцев. Тем, кто не умел читать, когда они вступали в орден – преподавали, так что они могли заучить слова Мантилара наизусть.
    – У меня есть известия, что армия Андора находится в Муранди, сын мой, – сказал Асунава. – Возможно, очень далеко в Муранди.
    – Муранди и отсюда далеко, – ответил Валда, словно не узнал старый спор, начинающийся заново. Спор, в котором Асунава часто, казалось, забывал, что уже проиграл. Но что андорцам понадобилось в Муранди? Если, конечно, сообщения были верны – потому что многие слухи были просто байками путешественников, приправленными ложью. Андор. Само название, терзало память Валды. Моргейз теперь мертва, или служит кому-нибудь из Шончан. Они мало уважают чужие титулы, кроме собственных. Однако, что мертвая, что служанка – теперь она была для него потеряна, и что куда важнее, его планы насчет Андора потеряны вместе с ней. Галадедрид превратился из удобного рычага в простого молодого офицера, который к тому же нравится рядовым. Хорошие офицеры никогда не бывали популярны. Но Валда был прагматичным человеком. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас Андор сменили новые планы.
    – Не так уж далеко, сын мой, если мы двинемся на восток, через Алтару. Через север Алтары. Шончан не могли далеко уйти от Эбу Дар.
    Протянув руки, чтобы поймать чуточку тепла от очага Валда вздохнул. Они распространялись по Тарабону, и здесь в Амадиции подобно чуме. С чего он взял, что Алтара чем-то отличается?
    – Вы забыли про ведьм в Алтаре? Я вам напомню – это те, которые со своей собственной армией? Если к настоящему времени они еще не в Муранди. Он доверял сообщениям о том, что ведьмы находятся на марше. Помимо его желания, он повысил голос. – Возможно эта так называемая «армия Андора», о которой вы слышали – это ведьмы и их армия! Вспомните, это они отдали Кэймлин ал'Тору! И Иллиан, и половину мира! Вы действительно полагаете, что у ведьм раздор? Вы?
    Он медленно втянул воздух, успокаиваясь. Попытался. Каждая новость была хуже, чем предыдущая. Порывом ветра сквозь дымоход выбило искры огня в комнату, и он с проклятием отстранился. Проклятая крестьянская лачуга! Даже дымоход плохо сделан! Асунава захлопнул книжечку между ладонями. Его руки были сложены как в молитве, но его глубоко посаженные глаза внезапно показались горячее огня.
    – Я считаю, что ведьмы должны быть уничтожены! Именно в это я верю!
    – Хотел бы я знать, как Шончан их приручили. – С несколькими ручными ведьмами он мог бы выгнать ал'Тора из Андора, из Иллиана и отовсюду, где еще он обосновался, словно сама Тень. Он стал бы сильнее самого Ястребиного Крыла!
    – Они должны быть уничтожены, – упрямо повторил Асунава.
    – И мы вместе с ними? – спросил Валда.
    В дверь раздался стук, и на краткий приказ Асунавы в дверном проеме появился один из стоявших снаружи охранников. Вытянувшись он четко отсалютовал рукой поперек груди в бодром приветствии.
    – Милорд Верховный Инквизитор, – произнес он с уважением, – Совет Помазанников прибыл.
    Валда ждал. Станет ли старый дурак продолжать упрямиться снаружи перед всеми десятью выжившими Лордами-Капитанами, сидящими в седлах и готовыми ехать? Что сделано, то сделано. То, что должно было быть сделано.
    – Если это повергнет Белую Башню, – наконец ответил Асунава, – я могу быть доволен. Пока. Я поеду на эту встречу.
    Валда тонко улыбнулся.
    – Тогда и я доволен. Мы увидим падение ведьм вместе, – Конечно, он поглядел бы на их падение, – я прошу Вас подготовить лошадь. У нас впереди долгая дорога в надвигающихся сумерках.
    Встретят ли они их вместе с Асунавой, был уже другой вопрос.
* * *
    Габрелле наслаждалась поездками по зимнему лесу с Логайном и Тувин. Он всегда позволяет Тувин и ей ехать в собственном темпе, оставаясь как бы наедине, пока они не отставали слишком далеко. Две Айз Седай редко разговаривали больше, чем было необходимо, даже когда они действительно были наедине. Они были далеки от дружбы. Фактически, Габрелле часто хотелось, чтобы Тувин попросила остаться, когда Логайн предложил эти прогулки. Было бы очень приятно быть по-настоящему наедине.
    Удерживая в одной руке, затянутой в зеленую перчатку, поводья и придерживая другой подбитый лисьим мехом плащ, она позволила себе ощутить холод. Только чуточку, чтобы слегка взбодриться. Снег был неглубок, но утренний воздух был свеж. Темно-серые облака предвещали близкий снегопад. Высоко вверху пролетела какая-то длиннокрылая птица. Возможно, это был орел. Птицы никогда не были ее коньком. Растения и полезные ископаемые, пока вы их изучаете, всегда остаются на месте – так и создаются книги и рукописи – хотя могут крошиться под пальцами, если они очень ветхие. На такой высоте она могла различить только, что это была птица, но в любом случае, орел больше соответствует окружающему пейзажу. Вокруг была лесистая местность, низкие плотные чащи кустов, возникающие пунктиром между широко стоящих деревьев. Огромные дубы, высокие сосны и ели погубили большинство подлеска, хотя, то здесь, то там выделялся густой коричневый цвет от вездесущей виноградной лозы, в ожидании далекой весны, цепляющейся за валун или серый выступ камня. Она старательно закрепила этот пейзаж в своем сознании, словно во время упражнения с холодом и пустотой.
    Не видя вокруг никого, кроме двух ее спутников, она могла представить, что она находится где-нибудь вдали от Черной Башни. Это неприятное название теперь слишком легко приходило на ум, чтобы его отвергать. И сегодня она столь же реальна как Белая Башня, а для любого, кто видит большие каменные блоки бараков, в которых обучалось около сотни мужчин, и деревню, выросшую вокруг них, даже более чем реальна. Она жила в этой деревне уже почти две недели, но была такая часть Черной Башни, которую она еще не видела. Ее территория, обнесенная фундаментом стены из черного камня, насчитывала многие мили. Однако, здесь в лесу, она могла почти позабыть про нее.
    Почти, если бы не пучок чувств и эмоций, сущность Логайна Аблара, который всегда находился где-то на краю ее сознания. Постоянное чувство осторожности и готовых к рывку мускулов. Так мог бы чувствовать себя волк на охоте, или, возможно, лев. Голова мужчины постоянно поворачивалась из стороны в сторону. Даже здесь он следил за окружающим миром, словно ждал нападения.
    У нее никогда не было Стража. Для Коричневых они были бесполезной роскошью – обычный слуга мог сделать все, в чем она нуждалась, и не нужно чувствовать себя частью особых уз, бесполезных, что и говорить. И даже хуже, чем просто бесполезные – эти узы требовали, чтобы она повиновалась, и она не могла им противостоять. Так что в действительности это были не совсем узы Стража. Сестры не призывали своих Стражей к повиновению. Ладно, пусть призывали, но не очень часто. И Сестры не связывали мужчин против их желания уже много столетий. Однако, ситуация давала материал для изучения. Она анализировала свои ощущения. Время от времени, она могла почти что читать его мысли. А иногда, это больше походило на движение ощупью в темноте без фонаря. Она решила, во что бы то ни стало попробовать научиться, даже если ее голову положат под топор палача. Что очень даже было реально. Он мог чувствовать ее так же как она его.
    Она всегда должна это помнить. Часть Аша'манов могли верить, что Айз Седай покорились своей участи, но только дурак мог решить, что пятьдесят одна Сестра, насильственно связанная узами, покоряться. А Логайн не был дураком. Кроме того, он знал, что их направили уничтожить Черную Башню. И если он узнает, что они по-прежнему пытаются найти способ уничтожить сотню мужчин, способных направлять… Свет, для таких беспомощных пленников как они, достаточно всего одного приказа, и от них не останется никаких следов! И ничего нельзя поделать, чтобы помешать Черной Башне. Она никак не могла понять, почему этот приказ не был отдан из простой предосторожности. Они должны победить. Одна ошибка, и мир обречен.
    Логайн обернулся в седле, сильная, широкоплечая фигура в хорошо сидящем темном как смоль кафтане, без единого светлого пятнышка, кроме серебряного Меча и красно-золотого Дракона на высоком воротнике. Его черный плащ был отброшен назад, словно холод его не касался. Так оно и было. Эти мужчины, кажется, думали, что они должны все время сражаться со всем миром. Он ей улыбнулся – успокаивающе – и она моргнула. Неужели она позволила слишком сильному беспокойству проскользнуть на его конец уз? Это было похоже на очень деликатный танец – пытаться управлять своими эмоциями, и давать только правильные ответы. Очень похоже на Испытания на Шаль, где каждый поток должен был быть сплетен точно, без малейшего колебания, несмотря на любые попытки отвлечь; только это испытание все продолжалось, продолжалось и продолжалось.
    Он перевел свой взгляд на Тувин, и Габрелле тихо вздохнула. Всего лишь улыбка. Признак общительности. Он часто вел себя приветливо. Возможно, он даже был бы привлекателен, если бы не то, кем он являлся.
    Улыбка Тувин просияла ему в ответ, и Габрелле вынуждена была вцепиться в седло чтобы не упасть с коня от удивления. Натянув капюшон пониже, как бы поправляя его против холода, так чтобы его край прикрыл ее лицо, она смогла незаметно наблюдать за Красной Сестрой.
    Все, что она знала о другой женщине, говорило ей, что та похоронила свою ненависть в слишком мелкой могиле, если вообще похоронила, и Тувин ненавидела мужчин, способных направить так же глубоко, как любая прочая Красная, когда-либо встречавшаяся Габрелле. Все Красные обязаны презирать Логайна Аблара, особенно после заявлений, которые он сделал о том, что сама Красная Айя принудила его стать Лжедраконом. Он мог бы теперь замолчать навеки, но рана уже была нанесена. Среди плененных с ними Сестер были такие, кто посматривал в сторону Красных так, словно они, по крайней мере, попались в свою собственную ловушку. А Тувин с ним почти что кокетничает.
    Габрелле озадаченно закусила губу. Дезандра и Лемай приказывали, было дело, каждой Сестре постараться установить с Аша'манами, которые связали их узами, близкие отношения – мужчины должны успокоиться прежде, чем Сестры смогут сделать что-нибудь полезное. Но Тувин открыто противилась приказам любой Сестры. Она терпеть не может им уступать, и потому отказалась повиноваться, хотя Лемай была тоже Красной, и сама же предложила так поступить. Или потому, что никто больше не признавал ее власти, после того как она завела всех в ловушку. Этого она тоже не может стерпеть. Но все же, она улыбалась в ответ на улыбку Логайна.
    Как же Логайн, присутствуя на другом конце ее уз, мог принимать ее улыбку за правду, а не трюк? Габрелле уже сталкивалась с этой загадкой прежде, так и не приблизившись к ее разгадке. Он слишком много знал о Тувин. Знать цвет ее Айя, уже должно было быть достаточно. И все же, когда он смотрел на Красную Сестру, Габрелле чувствовала в нем меньше подозрительности, чем когда он смотрел на нее. Он совсем не был простодушен. Этот мужчина, кажется, подозревал всех и каждого. Но Сестер даже меньше, чем некоторых Аша'манов. Что также было совершенно бессмысленно.
    «Он не дурак», – напомнила она себе. – «Тогда почему? И, также, почему Тувин так себя ведет? В чем ее интрига?» Внезапно, Тувин столь же тепло улыбнулась и ей и заговорила, словно она высказала, по крайней мере, один из ее вопросов вслух.
    «Рядом с тобой», – прошептала она на выдохе, – «он беспокоится только обо мне. Ты его пленила, Сестра».
    Пойманная врасплох, Габрелле против воли покраснела. Тувин никогда не заводила бесед, и сказать, что она не одобряла отношения Габрелле с Логайном, было бы большим преуменьшением. Его совращение казалось слишком очевидным способом всегда находиться с ним рядом, чтобы изучать его планы и слабые стороны. В конце концов, даже если он Аша'ман, то она-то стала Айз Седай еще до его рождения, и когда их захватили, она уже не была девственницей. Он так удивился, когда понял, что она с ним делает, что почти решила, что это он девственник. Или дурачит ее. Игры доманийек, оказалось, скрывают массу сюрпризов и ловушек. Худшую из всех она никогда не смогла бы показать никому. Она очень боялась, что Тувин что-нибудь узнает, по крайней мере, частично. Но тогда каждая Сестра, последовавшая ее примеру, должна это узнать, и она думала, что кое-кто уже знает. Никто об этом не говорил, и никто, конечно, и не пытался. Логайн умеет маскировать узы, но она верила, что даже в худшем случае смогла бы его найти, хотя маскировка хорошо скрывает его чувства, но иногда, когда они делили постель, он позволял ей исчезнуть. И как бы сказать по мягче… результаты были просто… разрушительными. В такой момент просто невозможно сохранять хладнокровие, а тогда, не получается никакого спокойного изучения. Просто не остается причин.
    Поспешно она снова вызвала в памяти образ снежного пейзажа. Деревья, валуны и гладкий, белый снег. Гладкий, холодный снег.
    Логайн не оглянулся, и не подал вида, но узы подсказали ей, что он знал о ее минутной потере контроля. Мужчину переполнило самодовольство! И удовлетворение! Но все, что ей оставалось делать, это сдерживать свой гнев. Но он-то, наверное, ждал, что она закипит, чтоб ему сгореть! Он знает, что она чувствовала с ним наедине. Позволив своему гневу разгореться, она только увеличила его самодовольство! И он даже не пытался это скрыть! Габрелле заметила, что Тувин нацепила крохотную довольную улыбку, но только на секунду задумалась «почему».
    В их распоряжении было целое утро, но тут меж деревьев показался еще один всадник, мужчина в таком же черном плаще, который заметив их, развернул свою лошадь в их направлении, и ударил каблуками сапог в бока животного, посылая его быстрее, несмотря на снег. Логайн, сохраняя спокойствие, натянул уздечку, чтобы его подождать, и Габрелле собралась, стараясь остановить свою лошадь рядом с ним. Ощущения, которые доносились сквозь узы, изменились. Теперь это было похоже на готовность волка к прыжку. Она ожидала, что он положит руку на эфес меча, но вместо этого он расслабленной положил ее на луке седла.
    Вновь прибывший был ростом почти с Логайна, с волнами золотистых волос на широких плечах и с торжествующей улыбкой на лице. Ей показалось, что ему известно, что его улыбка выглядит торжествующей. Он был слишком красив, чтобы этого не знать. При том, намного красивее Логайна. Лицо Логайна укрепили удары молота жизни, но при этом они оставили на нем вмятины. Этот же молодой человек был еще гладок. Однако, воротник его кафтана уже украшали Дракон и Меч. Он изучал Сестер своими ярко-синими глазами.
    «Ты спишь с ними обоими, Логайн?» – произнес он бархатным голосом. – «Пухленькая, на мой взгляд, смотрит слишком холодно, но другая, мне кажется, будет погорячее». Тувин сердито зашипела, а Габрелле сжала зубы. Она не делала тайны из того, что она делала – она не была кайриенкой, чтобы скрываться или стыдиться, однако, это вовсе не означало, что она будет терпеть, как над ней будут насмехаться. И хуже всего было то, что этот мужчина принимал их за шлюх из таверны!
    «Постарайся не дать мне услышать этого снова, Мишраиль» – спокойно сказал Логайн, и она поняла, что узы снова изменились. Теперь это был холод. Такой холод, что в сравнении с ним снег покажется теплым. Такой холод, что покажется теплой даже могила. Она слышала это имя прежде – Атал Мишраиль – и чувствовала в Логайне недоверие, когда он его произносил. И гораздо большее, чем он чувствовал к ней или к Тувин. Оно было на грани убийства. Это было почти смешно. Мужчина держал ее в плену, но при этом был готов драться, чтобы защитить ее репутацию? Какая-то часть нее действительно хотела рассмеяться, но она старательно приберегла эту информацию. Любая мелочь могла быть полезна.
    Младший из мужчин не подал вида, что услышал угрозу. Его улыбка даже не поколебалась.
    «М'Хаэль говорит, что если хочешь, ты можешь отправляться. Но он не понимает, зачем тебе ходить на вербовку».
    «Кто-то же должен», – спокойно ответил Логайн.
    Габрелле с Тувин обменялись озадаченными взглядами. Почему Логайн захотел пойти? Они видели группы возвращающихся вербовщиков, и те всегда выглядели утомленными после Перемещения на длинные расстояния, и, кроме того, обычно они возвращались грязные и раздраженные. Мужчины, бьющие в барабан Возрожденного Дракона, не всегда получали радушный прием, особенно после того, как все узнали, чем они были в действительности. И почему они с Тувин только сейчас об этом узнали? Она поклялась бы, что когда они спали вместе, он рассказывал ей все.
    Мишраиль пожал плечами.
    «Для этой работы есть множество Посвященных и Солдат. Конечно, я предполагаю, что тебе скучно постоянно следить за обучением. Обучать дураков красться по лесу и лазать по скалам, словно они не способны направлять. Даже эту засиженную мухами деревню можно было бы преобразить». – Его улыбка превратилась в ухмылку, презрительную и уже не столь победную. – «Возможно, если ты попросишь М'хаэля, он позволит тебе присоединяться к нашим занятиям во дворце. Тогда тебе будет не так скучно».
    Лицо Логайна не изменилось, но Габрелле почувствовала сквозь узы одну единственную искру ярости. Как-то она подслушала интересную новость о Мазриме Таиме и его частных уроках, но уже каждая из Сестер знала, что Логайн и его друзья не доверяли Таиму и всякому, кто хоть раз посетил его уроки. А Таим, похоже, не доверяет Логайну. К сожалению, Сестры не много смогли узнать об этих занятиях. С мужчинами из фракции Таима никто не был связан с узами. Некоторые считали, что недоверие появилось потому, что оба мужчины считали себя Возрожденными Драконами, или потому, что уже начало проявляться безумие, которым награждает мужчин способность направлять. Однако, она не нашла в Логайне никаких признаков безумия, хотя следила за этим столь же пристально, как и за признаками того, что он собирался направлять. Если она будет связана с ним, когда он сойдет с ума, это также повредит и ее разум. И что бы не вызвало трещину в рядах Аша'манов, они обязаны этим воспользоваться.
    Улыбка Мишрэйля исчезла, хотя Логайн просто на него смотрел.
    «Наслаждайся своим гадюшником», – сказал он наконец, разворачивая лошадь. Глухой стук его каблуков по крупу лошади заставил животное прыгнуть далеко вперед: – «Некоторых из нас ждет слава, Логайн».
    «Ему не долго осталось наслаждаться своим Драконом», – пробормотал Логайн, наблюдая, как мужчина галопом мчится прочь. – «Он слишком болтает языком». – Она подумала, что он подразумевал отнюдь не комментарий про нее и Тувин, но не смогла понять, что еще он мог подразумевать. И почему внезапно он так разволновался? Очень хорошо это скрывая, особенно через узы, но, тем не менее, разволновался. Свет, иногда кажется, что знание содержимого мужской головы только ухудшает его понимание! Внезапно он пристально, изучающе взглянул на нее и Тувин. Новая волна беспокойства проскользнула сквозь узы. О них? Или – странная мысль – за них? – «Боюсь, мы должны сократить нашу поездку», – произнес он через мгновение. – «Я должен сделать необходимые приготовления».
    Он не сорвался в галоп, но он все же задал более высокий темп возвращения в деревню, чем при их во время выезда. Теперь он был сосредоточен. И как подозревала Габрелле, что-то напряженно обдумывал. Узы почти жужжали от напряжения. Должно быть, он ехал инстинктивно.
    Прежде, чем они разъехались, Тувин подвела свою лошадь поближе к Габрелле. Наклоняясь в седле, она придержала Габрелле, бросив стремительный взгляд на Логайна, словно опасалась, что он мог бы оглянуться и увидеть, что они разговаривают. Похоже, она совсем не обращает внимания на то, что сообщают ей узы. От подобного действия она зашаталась в седле как горошина на грани падения.
    «Мы должны отправиться вместе с ним», – зашептала Красная. – «Чего бы то ни стало, ты должна этим заняться». Габрелле удивленно подняла брови, и Тувин в смущении покраснела, но не утратила настойчивости. – «Мы не можем себе позволить остаться», – выдохнула она поспешно. – «Мужчина не забыл про свои амбиции, когда прибыл сюда. Неважно, какие мерзости он планирует, но мы не можем ничего с этим сделать, если нас не будем рядом, когда он попытается».
    «Я могу разглядеть то, что находится прямо у меня под носом», – резко ответила Габрелле и почувствовала облегчение, когда Тувин просто кивнула и замолчала. Это было все, что Габрелле могла сделать, чтобы справиться с разливающемся внутри страхом. Неужели Тувин никогда не задумывалась о том, что она способна ощущать сквозь узы? Кое-что, что всегда было там, связанное с Логайном – решимость – теперь стало твердым и острым как нож. Она решила, что, на сей раз, она знает, что это должно означать, и от этого знания у нее пересох рот. Она не могла сказать точно с кем, но она была твердо уверена, что Логайн Аблар ехал воевать.
* * *
    Медленно спускаясь по одному из широких коридоров, которые мягко обвивали Белую Башню, Юкири чувствовала себя заморенной голодом кошкой. Она едва могла заставить себя слушать то, что говорила скользящая рядом Сестра. Было раннее утро, первые лучи солнца скрывал падающий на Тар Валон густой снег, и на средних уровнях Башни было также холодно, как зимой в Приграничье. Ну, пусть не так сильно холодно, как помнила она. Там далеко на севере она не была уже много лет, и порой память подсказывала ей то, чего не было. Именно поэтому письменные отчеты так важны. По крайней мере, относительно той части, которую вы имеете право записывать. Однако, все равно очень холодно. Несмотря на мастерство древних строителей и их опыт, тепло от больших печей в подвалах Башни никогда не добиралось так высоко. Постоянные сквозняки заставляли плясать языки пламени в позолоченных настенных фонарях, а некоторые были настолько сильны, что от них раскачивались тяжелые гобелены, развешенные на белых стенах. Их весенние цветы, леса, экзотические птицы и животные, чередующиеся со сценами триумфов Башни, которые никто никогда не увидит внизу в общих залах. Ее комнаты с теплыми каминами, наверное, были бы гораздо удобнее.
    Несмотря на все попытки отвлечься, в ее голове крутились новости из внешнего мира. Или точнее, недостаток точных новостей. То, что сообщали шпионы из Алтары, и Арад Домана было слишком беспорядочно, а те немногие сообщения, что вновь начинали поступать из Тарабона, были пугающими. Судя по слухам, правители Приграничных королевств могли находиться всюду: от Запустения до Андора, Амадиции или Айильской Пустыни. Однако, единственно достоверным был факт, что никто из них не был там, где ему следовало – а именно – на охране границ Запустения. Айил тоже были повсюду, и вышли из-под контроля ал'Тора, если когда-то были. От последних новостей из Муранди ей захотелось одновременно скрежетать зубами и плакать, тогда как кайриэнцы… Сестры просто таки наводнили Солнечный Дворец, но некоторые из них, как подозревалось, были мятежницами, и ни одной Сестры, известной лояльностью Башне. И по-прежнему не было никаких известий от Койрен и ее посольства, с самого момента их отбытия из города, хотя они уже давно должны были вернуться в Тар Валон. И, словно всего этого было недостаточно, сам ал'Тор вдруг снова пропал, словно мыльный пузырь. Возможно ли, что рассказы о разрушении им половины Солнечного Дворца являются правдой? Свет, мужчина не мог еще сойти с ума! Или это «мудрое» предложение «защиты» Элайды заставило его спрятаться? Что его напугало? Он пугал ее. Он также пугал и остальных Восседающих, заставляя их помимо воли дрожать от страха.
    Единственное в чем действительно можно было быть уверенной, это что ни одной из этих капель недостаточно для ливня. Однако это знание никак не помогало сосредоточиться на деталях. Когда к ребрам приставили нож, слишком большая роскошь волноваться о том, что сидишь в зарослях колючих роз, даже если шипы, в конечном счете, могут вас убить.
    «Каждый раз, когда за прошедшие десять лет она покидала Башню, это случалось по ее личным делам, поэтому нет свежих отчетов, чтобы проверить» – бормотала ее спутница. – «За ней трудно проследить. Когда она находится за пределами Башни, то становится… осторожной». Ее темные золотистые волосы были зачесаны назад и удерживались костяными гребешками. Мейдани была высока и достаточно стройна, чтобы заметить полную грудь, эффектно подчеркнутую вышивкой из серебра на темном лифе платья, и тем способом, которым она шла, наклонившись к уху Юкири. Ее шаль, сползшая до запястий, длинным серым шлейфом тянулась по плиткам пола.
    «Выпрями спину» – тихо прорычала Юкири. – «Мои уши не забиты грязью».
    Женщина, покраснев, отшатнулась. Поправив шаль на плечах, Мейдани чуть обернулась, посмотрев через плечо на своего Стража Леонина, который следовал за ними на безопасном расстоянии. Если они могли слышать только слабый звон серебряных колокольчиков на черных косичках мужчины, то и он не мог слышать того, что произносили тихим голосом. Мужчина знал не больше, чем было необходимо – почти ничего важного, за исключением того, что его Айз Седай от него хотела. Для любого хорошего Стража этого было достаточно – он мог бы причинить неприятности, если бы узнал слишком много, но при этом не было необходимости шептаться. Люди, замечающие, что кто-то шепчется, хотят узнать, в чем состоит секрет.
    Эта Серая раздражала бы ее не больше, чем остальной мир, даже, если бы не оказалась галкой в лебяжьих перьях. В любом случае, не сильно. Это отвратительно – мятежница, притворяющаяся лояльной Башне, но все же фактически Юкири была довольна, что Саэрин и Певара убедили ее, что им еще рано передавать Мейдани и ее подруг-галок в руки закона Башни. Теперь их крылья были подрезаны, а они были весьма полезны. Они могут даже рассчитывать на снисхождение, когда они действительно предстанут перед судом. Конечно, если присяга, с помощью которой они подрезали крылья Мейдани, выйдет на поверхность, то сама Юкири может легко оказаться рядом с ними, ожидая снисхождения. Потому что мятежницы они или нет, но то, что она и прочие сделали с Мейдани и ее товарками было столь же далеко от закона, как и убийство. Или измена. Клятва повиновения, принесенная на Клятвенном Жезле, и данная под давлением – была слишком близка к Принуждению, которое было строго запрещено, если только им не являлось. Однако, нельзя выкурить шершней из гнезда, и не испачкаться. А Черная Айя была шершнем с очень ядовитым жалом. В свое время закон будет соблюден. Как известно, без закона, не было бы ничего – но она должна побеспокоиться о том, переживет ли она процесс выкуривания, а не о том, какое точно наказание последует за нарушение. У трупа нет причин волноваться о наказаниях.
    Коротко она предложила Мейдани продолжать, но едва та открыла рот, как из-за поворота прямо перед ними вышли три Коричневых Сестры, щеголяя своими шалями, словно какие-нибудь Зеленые. Юкири немного знала Маррис Торнхилл, и Дорайзе Мерсианос, как Восседающая способна знать Сестер из других Айя, долгое время находящихся в Башне, и которая достаточно знает, чтобы приложить имена к лицам, но не больше. Безобидные и поглощенные своими исследованиями, так бы она их описала, если ее бы спросили. Элин Варрел совсем недавно получила шаль, поэтому еще инстинктивно должна делать реверанс. Но вместо того, чтобы показать уважение к Восседающей, все трое уставились на Юкири и Мейдани, как кошки уставились бы на странных собак. Или, возможно, собаки на странных кошек. Но совсем не безобидные.
    «Могу я спросить о смысле Арафельского закона, Восседающая?» – ровным голосом спросила Мейдани словно именно это она и намеревалась все время спросить.
    Юкири кивнула, и Мейдани с большим воодушевлением начала распространяться о преимуществах рыболовства на реках против озер. Магистрат мог попросить Айз Седай заслушать дело о правах на рыболовство, но если были вовлечены влиятельные лица, только поддержал бы ее собственное мнение, и она волновалась об королевской апелляции.
    За Коричневыми тащился единственный Страж. Юкири не смогла припомнить, принадлежал ли он Маррис или Дорайзе – крупный парень с твердым круглым лицом и тонким носом, который недоверчиво поглядел на Леонина и мечи на его спине, которые, естественно, были предназначены специально для нападения на его Сестру. Парочка, вздернув носы и надув гладкие щеки, по изгибу коридора медленно проследовала дальше. За ними старалась поспеть нервно подпрыгивающая тощая послушница. Следом, излучая неприязнь, шел Страж.
    Враждебность теперь стала обычным явлением. Между Айя встали невидимые стены, когда-то слишком тонкие, чтобы скрыть тайны собственной Айя, теперь они превратились в прочные каменные бастионы с широкими рвами. Нет, это были не рвы, а пропасти – глубокие и широкие. Сестры никогда не оставляли свою часть Башни без присмотра, часто даже в библиотеку и столовую брали с собой своих Стражей, и всегда носили шали, не иначе, кто-то мог перепутать их Айя. Юкири сама носила свою лучшую, расшитую серебряными и золотыми нитями, шаль с длинной бахромой, которая сейчас свисала почти до пяток. Она даже слегка выставляла на показ цвет своей Айя. И в последнее время она стала подумывать, что двенадцать лет достаточно большой срок жизни, прожитой без Стража. Ужасная мысль, едва она определила ее источник. Обычно в Белой Башне ни одна Сестра не нуждалась в защите Стража.
    Уже не впервые ее пронзила мысль, что кто-то специально добивается ссоры между Айя, а скоро мятежники, как воры, войдут прямо в парадную дверь и обчистят дом, пока они ссорятся из-за того, кто получит оловянную посуду тети Суми. Но единственная ниточка, за которую она могла ухватить, чтобы размотать клубок, была у Мейдани, а ее друзья публично признают, что их послали в Башню мятежницы с целью распространять слухи. Они все еще настаивали, что они были правдой – их рассказы о том, что это Красная Айя создала из Логайна Лжедракона. Могло это быть правдой? Через голову Певары? Нельзя даже подумать о том, что Восседающую, особенно Певару, дурачили. В любом случае, к настоящему времени уже было наделано так много путаницы, что вряд ли можно было отличить ложь от правды. Кроме того, тогда они лишились бы поддержки этих четырнадцати женщин, на счет которых она смогла убедиться, что они не Черные. Не говоря уже о вероятном скандале по поводу их прежней деятельности в Башне, прежде чем их подхватил общий ураган.
    Она вздрогнула, и это не имело никакого отношения к сквознякам в коридоре. Она и каждая другая женщина, из тех, кто мог бы рассказать правду, могут умереть до того, как этот ураган закончится, от так называемого «несчастного случая» или в кровати. Или она могла просто сбежать, очевидно, навсегда покинув Башню, которую ей уже никогда не суждено будет увидеть снова. В этом у нее не было никаких сомнений. Любые факты должны быть похоронены столь глубоко, чтобы даже армия с лопатами никогда не смогла бы докопаться до истины. Даже слухи должны быть пресечены. Так случалось и прежде. Мир и большинство Сестер все еще верили в то, что Тамра Оспения умерла в своей постели. Она тоже в это верила. Они должны были скрутить Черную Айя и привязать на виду, прежде, чем посмеют рискнуть предать этот факт гласности.
    Как только Коричневые благополучно прошли мимо, Мейдани было снова принялась за свой доклад, но мгновение спустя снова замолчала, когда внезапно прямо перед ними изнутри гобелен распахнула большая волосатая рука. Из дверного проема, который до этого был скрыт за яркими цветными птицами гобелена давно затопленных стран, подул ледяной ветер, и в коридор вывалился грузный мужчина в плотной коричневой рабочей куртке. Он тянул за собой тележку с высокой кучей наколотых дров, которую сзади подталкивал другой мужчина в такой же куртке. Обычные чернорабочие. Ни у одного не было на груди Белого Пламени.
    При виде двух Айз Седай мужчины торопливо вернули гобелен на место, и, бросив свою телегу у стены, попытались поклониться. При этом, они почти уронили свой груз, только путем отчаянных усилий сумев остановить разваливающиеся дрова. Без сомнения, они хотели закончить свою работу, не сталкиваясь с Сестрами. Юкири всегда чувствовала симпатию к людям, которые должны таскать дрова и воду, и выполнять всю остальную работу слуг повсеместно от подвала до чердака, но сейчас она прошла мимо них с угрюмым видом.
    Разговоры во время прогулок никогда не подслушивали, и коридоры в общих помещениях казались хорошим местом, чтобы посекретничать с Мейдани. Причем лучше, чем ее собственные комнаты, где любой страж от подслушивания только оповестил бы всех Серых, что она обсуждает что-то тайное, и что еще хуже, с кем именно. В настоящее время в Башне оставалось только около двухсот Сестер, число, которое Белая Башня могла проглотить и показаться пустынной. Особенно, когда каждый старается держаться своей половины, общие помещения вообще должны были опустеть. Так она считала.
    Она приняла во внимание оживленное и стремительное движение слуг, меняющих фитили в лампах, проверяющих уровень масла, и еще дюжину прочих дел, и просто рабочих, несущих на своих спинах плетеные корзины, Свет знает с чем. Так всегда было в ранние часы, Башни готовили к новому дню. Они делали поспешные поклоны или реверансы и неслись дальше, стараясь не попадаться на пути любой Сестры. Им было не до подслушивания. Слуги Башни знали, что такое такт, тем более, что любому подслушавшему Сестру будет указано на дверь. Учитывая настроения в Башне, слуги были особенно стремительны, чтобы избежать даже шанса подслушать то, чего не должны.
    Что она не смогла рассчитать, это сколько Сестер, несмотря на ранний час и холод, захочет пройтись за пределами своих квартир парами и по трое. Красные, старающиеся зацепить любого, с кем столкнулись, кроме других Красных. Зеленые и Желтые, конкурирующие за корону самых надменных Сестер. И Коричневые, старающиеся превзойти тех и других. Несколько Белых – все, кроме одной, без Стражей, старались поддержать видимость холодного благоразумия, вздрагивая при этом от звуков собственных шагов. Одна группа исчезала из поля зрения не больше, чем на несколько минут, прежде чем появлялась другая, так что Мейдани почти все время болтала о законах, почти оставив попытки перейти к делу.
    Хуже всего, дважды ей улыбались Серые, с явным облегчением при виде другой из их Айя, и присоединись бы к ним, не покачай им Юкири отрицательно головой. Это приводило ее в бешенство, потому что все, кто их видел теперь знают, что у нее была причина оставаться с Мейдани наедине. Даже если Черные не заметили, и Свет даст, не должны, то сейчас слишком много Сестер шпионят друг за другом, и сплетни, которые они разносят, несмотря на Три Клятвы, так или иначе, перерастают все разумные пределы. При Элайде, пытающейся с помощью грубой силы ценой собственной жизни согнуть все Айя под себя, такие рассказы слишком часто заканчивались наказаниями, и лучшее на что можно было надеяться, что тебя накажут за твои собственные проступки. Юкири уже однажды пострадала, и теперь ей не хотелось тратить впустую дни, вновь драя полы, особенно сейчас, когда на весы было положено больше, чем то, с чем она могла управиться. С другой стороны она могла сама тайно навестить Сильвиану, что было не лучшим решением, даже если это действительно сэкономило бы время! С тех пор, как Элайда вызывала к себе Сильвиану, возможно, для собственного наказания, стала жестче, чем прежде. Вся Башня до сих пор гудела от слухов.
    Поэтому Юкири испытывала крайне неприятное чувство, признаваясь себе, что все это сделало ее осторожнее при встречах с другими Сестрами. Лишь на мгновение дольше задержи взгляд, и может показаться, что ты шпионишь. Отведи глаза слишком быстро, и с тем же успехом ты покажешься слишком скрытной. Тем не менее, она только с невероятным усилием смогла отвести глаза от пары Желтых, скользивших по боковому коридору словно парочка королев у себя во дворце.
    Темнокожий коренастый Страж, следующий далеко позади, чтобы дать им посекретничать, должно быть, принадлежал Притолле Нербайджан, зеленоглазой женщине, обладательнице замечательно длинного салдейского носа, потому что у Атуан Ларизетт не было ни одного Стража. Юкири совсем немного знала про Прайтолл, но увидев ее беседующей с Атуан, ей придется постараться разузнать побольше. В сером с желтыми вставками и высоким воротником платье, с шелковым платком, украшенным желтой бахромой, тарабонка была неотразима. Ее темные волосы тонкими косичками, украшенные яркими бусами, спускались до талии, обрамляя лицо, которое казалось совершенным, при отсутствии красоты. Она была даже довольно скромна, по крайней мере, для Желтой. Но она была именно той женщиной, за которой Мейдани и прочие пытались проследить, оставаясь не замеченными. Женщина, имя которой они боялось произносить вслух, кроме как при установленном сильном щите. Атуан Ларизетт была одной из трех Черных сестер, о которых было известно Талене. Именно так они были организованы, трое знали друг друга, и каждая знала только одну, неизвестную другим. Для Талене Атуан была «еще одной», так что была надежда, что та окажется связанной с двумя неизвестными.
    Перед тем, как, скрываясь из вида, эта пара зашла за угол, Атуан оглядела коридор. Ее пристальный взгляд только мазнул по Юкири, но этого было достаточно, чтобы заставить сердце Юкири подпрыгнуть до горла. Она продолжала идти, с усилием сохраняя спокойствие, и рискнула на ответный взгляд только, когда дошла до угла. Атуан и Притолле уже вошли в коридор, направляясь к внешнему кольцу. Страж следовал за ними, но никто не оглядывался назад. Притолле кивала головой. Что ей говорила Атуан? Они были слишком далеко, чтобы услышать что-либо, кроме слабого цокота каблуков Стража по плиткам пола. Это был только взгляд. Конечно, просто взгляд. Она ускорила шаг, чтобы поскорее скрыться из вида, если один из них вздумает оглянуться, и с облегчением выдохнула воздух. Она даже не поняла, что затаила дыхание. Рядом с плечом донесся выдох Мейдани.
    «Странно, как она на нас подействовала», – подумала Юкири, расправляя плечи.
    Сперва, когда они узнали, что Талене Приспешница Темного, она была огражденной щитом пленницей. «И она по-прежнему пугает нас», – призналась она себе. Хорошо, что испугавшись, сначала они сделали все, чтобы заставить ее признаться, но от подобной правды у всех языки присохли к горлу. Теперь Талене была связана еще надежнее, чем Мейдани, и строго охранялась, даже если с первого взгляда казалось, что она ходит свободно. Как можно держать под замком Восседающую, чтобы никто не заметил, было тяжело представить даже для Саэрин. И та старательно пыталась найти любую зацепку, о которой знала или просто подозревала, в надежде, что это поможет ей спастись. Правда, у нее все равно не было выбора. Страх прекрасный союзник. Что же касается остальных…
    Певара пробовала отстоять Галину Касбан, утверждая, что Талене говорит о ней неправду, и была вне себя целый день, когда, наконец, убедилась, что ее Красная сестра в действительности оказалось Черной. Она до сих пор бормотала о том, что удавит Галину собственными руками. Сама Юкири почувствовала холодную отрешенность, когда назвали Тимэйл Киндероде. Если в Башне были Приспешники Тени, то вполне вероятно было бы предположить, что некоторые должны были быть из Серой Айя, хотя, возможно, здесь помогла неприязнь к Тимэйл. Она оставалась спокойна даже после того, как она подсчитала и поняла, что Тимэйл покинула Башню в то же самое время, когда были убиты три сестры. Это расширило круг подозреваемых, дав имена других сестер, которые ушли в тоже время, но и Галина и Тимэйл, и остальные в настоящее время находились вне Башни, и вне досягаемости. И доказанными Друзьями Темного были только эти двое.
    В том же списке оказалась Атуан, Черная без всяких сомнений. Бродит себе по Башне куда хочет, никем не сдерживаемая и освобожденная от Трех Клятв. И пока Дозин не может найти способы тайно ее расспросить – трудная задача даже для Восседающей Айя, к которой принадлежит Атуан, пока это должно оставаться секретом для остальных – до тех пор все, что они могли делать – наблюдать. Издалека и тщательно скрывая свое наблюдение. Это было похоже на жизнь по соседству с болотной гадюкой – никогда не знаешь, когда окажетесь с глазу на глаз, и никогда не знаешь, когда она укусит. Словно жизнь посреди логова гадюк, и в придачу, в полной темноте. Внезапно, Юкири поняла, что широкий, изогнутый коридор впереди оказался пуст насколько она могла разглядеть, а взгляд, брошенный назад отметил одного только Леонина, бредущего позади. Башня, похоже, опустела, оставив их троих наедине. В поле зрения не было ни малейшего движения, кроме мерцания огня в лампах по стенам. И тишина.
    Мейдани вполголоса начала снова.
    «Простите меня, Восседающая. Такая внезапная встреча с ней выбила меня из колеи. На чем я остановилась? Ах, да. Я понимаю так, что Силестин и Аннхарид попробуют узнать про ее близких друзей среди Желтых». Силестин и Аннхарид были заговорщицами – подругами Мейдани, обе из Желтой Айя. Их было по двое из каждой Айя – кроме Красной и, естественно, Голубой – что оказалось очень полезно. – «Боюсь, что это не сильно поможет. У нее широкий круг друзей, или был прежде, до того… как ситуация между Айя изменилась». Оттенок легкого удовлетворения в ее голосе, однако, ее лицо разгладилось. Она все еще оставалась мятежницей, несмотря на дополнительную клятву. – «Найти всех будет трудно, если только возможно».
    «Забудь о ней на минуту». – От Юкири потребовалось усилие, чтобы не свернуть себе шею, стараясь смотреть сразу во все стороны. Гобелен, украшенный большими Белыми Башнями, слегка пошевелился, и она заколебалась, так как не была уверена, что это было – сквозняк или слуга, выходивший со служебной лестницы. Она никак не могла запомнить, где они были расположены. Новая тема была столь же опасна, как и обсуждение Атуан. – «Вчера вечером я вспомнила, что Вы с Элайдой в одно время были послушницами, и даже, насколько я могу припомнить, близкими подругами. Было бы хорошо возобновить эту дружбу».
    «Это было давно», – натянуто ответила женщина, спуская шаль на плечи и кутаясь в нее, словно внезапно почувствовала холод. – «Элайда очень резко все оборвала, когда стала Принятой. Ее не возможно обвинить в поддержке любимчиков, если я бывала в группе, ей давали преподавать».
    «Значит ты не была ее любимицей», – сказала сухо Юкири. У нее был свой прецедент свирепости Элайды. Прежде, чем давным-давно та ушла в Андор, она так сильно оттолкнула всех, с кем она поддерживала отношения, что сестры еще долго бежали от нее, оступаясь по дороге. Суан Санчей была одной из них… Странно вспоминать о подобном, хотя Суан никогда не нуждалась в защите от правил, которые она не смогла бы выполнить. Странно и грустно. – «И даже в этом случае, ты сделаешь все от тебя зависящее, чтобы возобновить эту дружбу».
    Мейдани молча прошла две дюжины шагов по коридору, теребя шаль и подергивая плечами, словно пытаясь сбросить с них слепня, глядя при этом куда угодно, но не на Юкири. Как женщина могла исполнять обязанности Серой с таким низким самообладанием?
    «Я действительно пыталась», – наконец сказала она, хриплым голосом. Она по-прежнему избегала смотреть на Юкири. – «Несколько раз. Хранительница… Алвиарин всегда отказывала мне. Амерлин занята, у нее много работы, ей нужен отдых. Всегда было какое-то оправдание. Я думаю, что Элайда не хочет вспоминать дружбу, которую она отвергла более тридцати лет назад».
    Ого, так мятежницы тоже вспомнили об этой дружбе! Как же они думали ее использовать? Шпионаж, скорее всего. Ей надо будет попытаться выведать у Мейдани, как предполагалось передавать то, что она узнала. В любом случае, мятежницы обеспечили ее инструментом, а Юкири станет его использовать.
    «Алвиарин тебе не помешает. Вчера она покинула Башню, или, возможно, днем раньше. Никто не знает точно. Однако служанки говорят, что она взяла смену белья, так что маловероятно, что она вернется в течение нескольких дней».
    «Куда она могла отправиться в такую погоду?», – нахмурилась Мейдани. – «Со вчерашнего утра шел снег, и это было ясно заранее».
    Юкири остановилась и повернула женщину к себе лицом.
    «Единственное, что должно тебя волновать, Мейдани, это то, что она ушла», – сказала она твердо. Куда же отправилась Алвиарин? – «Теперь дорога к Элайде свободна, и ты этим воспользуешься. И постарайся узнать, кто смог бы прочесть ее бумаги. Только убедитесь, что никто не видит, что ты наблюдаешь». – Талене сказала, что Черные знали все, что выходило из-под пера Амерлин прежде, чем это объявлялось остальным, и им нужен кто-то, кто был бы поблизости от Элайды, чтобы узнать, как это происходит. Конечно, Алвиарин просматривает все, что подписывает Элайда, и женщина забрала себе больше власти, чем любая другая Хранительница Летописей, но это еще не было причиной обвинить ее в том, что она Приспешница Темного. Не было также причин снимать с нее подозрение. Ее прошлое тоже изучалось. – «Наблюдай также за Алвиарин, столько, сколько сможешь, однако, бумаги Элайды важнее».
    Мейдани вздохнула и неохотно кивнула. Ей придется повиноваться, но она знала о возможной опасности того, что Алвиарин может действительно оказаться Приспешницей Тени. И все же Элайда тоже может оказаться Черной, несмотря на то, что Саэрин и Певара настаивали на обратном. Приспешница Темного в роли Престол Амерлин. Эта мысль теперь постоянно жалила ее сердце.
    «Юкири!» – из-за спины раздался голос женщины.
    Восседающие Совета Башни не подпрыгивают словно раненые козы при звуке собственного имени, однако Юкири подпрыгнула. И если бы она не держалась за Мейдани, то, возможно, упала бы. А так их пара зашаталась словно пьяные фермеры на танцах в честь урожая.
    Выпрямившись, Юкири поправила шаль и повернулась с угрюмым видом, который нисколько не уменьшился, когда она увидела, кто спешил к ней. Как предполагалось, Сине, когда она не находилась с Юкири или одной из других Восседающих, знавших про Талене и Черную Айя, должна была держаться как можно ближе к той части Башни, которая принадлежавшей ее Айя, среди как можно большего числа Белых Сестер. Однако, сейчас она неслась им навстречу в обществе одной только Бернайлы Гелбарн, коренастой тарабонки, бывшей еще одной галкой из компании Мейдани. Леонин отступил в сторону, и поклонился Сине, прижав кончики пальцев к сердцу. Мейдани и Бернайла были настолько глупы, что обменялись улыбками. Они были подружками, но должны были лучше знать, когда нельзя говорить в присутствии свидетелей.
    Юкири, во всяком случае, была не в настроении чтобы улыбаться.
    «Дышишь воздухом, Сине?» – сказала она резко. – «Саэрин будет недовольна, когда узнает. Совсем недовольна. И я не довольна, Сине».
    Мейдани поперхнулась, а Бернайла отшатнулась. Ее множество украшенных бусами косичек столкнулись друг с другом. Парочка принялась изучать гобелен, на котором, похоже, было изображено унижение Королевы Рианнон, и судя по их гладким лицам, им было жаль, что они не оказались где-нибудь в другом месте. В их глазах Восседающие были равны. И так и было. Обычно. Некоторым образом. Леонин не должен был слышать слова, но он мог чувствовать настроение Мейдани, и поэтому он отошел на несколько шагов подальше. При этом продолжая охранять коридор. Хороший мужчина. Умный мужчина.
    У Сине достало ума принять смущенный вид. Неосознанно она поправила платье, покрытое белой вышивкой по подолу и поверх лифа, но почти сразу с силой вцепилась в шаль и упрямо насупила брови. Сине всегда была решительной, с самого первого дня, когда в Башню прибыла дочь мебельщика из Лагарда, которая уговорила отца оплатить дорогу для нее и своей матери. Вверх по реке для двоих, а в обратную сторону только для одного. Решительная и самоуверенная. И часто абсолютно не замечающая ничего вокруг себя, словно какая-нибудь Коричневая. На Белых это очень похоже, только логика и никаких выводов.
    «Мне нет необходимости прятаться от Черной Айя, Юкири», – сказала она.
    Юкири вздрогнула. Глупая женщина вслух произносит имя Черных. Коридор был по-прежнему пуст в обе стороны, насколько позволял видеть его изгиб, но невнимательность приводит к еще большей невнимательности. Она может быть упрямой, когда нужно, но, по крайней мере, иногда она показывала, что мозгов у нее явно больше, чем у глупой гусыни. Она открыла рот, чтобы высказать Сине свое мнение, однако женщина затараторила прежде, чем она смогла ее перебить.
    «Саэрин сказала мне найти тебя», – рот Сине напрягся, и на щеках вспыхнули пятна – то ли от смущения за то, что ей приходилось спрашивать разрешения, то ли из-за того, что приходится спрашивать. Понятно, что она в обиде за свое положение. Только глупо его не понимать. – «Я должна с тобой поговорить наедине, Юкири. О второй загадке».
    На мгновение, Юкири пребывала в таком же недоумении, как Мейдани и Бернайла. Они могли притворяться, что не слушают, но это не закрывало им уши. Вторая загадка? Что подразумевала Сине? Если… Могла она подразумевать причину, по которой Юкири присоединилась к охоте за Черной Айя? Загадка, почему главы Айя встречались тайком, потеряло свою срочность, по сравнению с обнаружением друзей Темного среди Сестер.
    «Очень хорошо, Сине», – сказала Юкири, спокойнее, чем она себя чувствовала. – «Мейдани, прихвати с собой Леонина, и идите вперед, пока только сможете видеть Сине и меня из-за поворота. Приглядывайте за всеми приближающимися с этой стороны. Бернайла, сделай тоже самое с другой стороны». Они убежали прежде, чем она закончила говорить, и едва они вышли за пределы слышимости, перевела взгляд на Сине. К ее удивлению вокруг Белой Восседающей возникло свечение саидар, сплетая стража от подслушивания. Это был ясный знак для всех, что здесь обсуждали нечто тайное. Такой поступок должен иметь вескую причину.
    «Давай рассуждать логически», – голос Сине был спокоен, но ее руки все еще сжимали в кулаках шаль. Она стояла вытянувшись, возвышаясь над Юкири, хотя была не выше среднего роста. – «С тех пор как Элайда вызвала меня, прошло больше месяца, даже почти два. И почти две недели с тех пор, как ты разыскала Певару и меня. Если бы Черные узнали обо мне, я была бы уже мертва. Певара и я были бы мертвы прежде, чем ты, Дозин и Саэрин к нам присоединились. Потому что они не знают. Ни о ком. Я признаю, сначала я была напугана, но я умею себя контролировать. Нет причин продолжать смотреть на меня как на Послушницу», – немного эмоций промелькнуло среди спокойствия, – «и к тому же глупо».
    «Ты должна поговорить об этом с Саэрин», – кратко сказал Юкири. Саэрин с самого начала взяла ответственность на себя. Проведя сорок лет в Совете от Коричневой Айя, Саэрин прекрасно понимала, что такое ответственность. И у Юкири не было намерения ей перечить, если этого не требовалось, а так же оспаривать привилегии Восседающей, что вряд ли требовалось в сложившейся ситуации. Это сродни попытке поймать падающий огромный камень. Если она сможет убедить Саэрин, то Певара, Дозин и она сама не будут мешать. – «А теперь, что там на счет второй тайны? Ты действительно знаешь, зачем встречались главы Айя?»
    На лице Сине появилось упрямое выражение, Юкири даже показалось, что она сейчас прижмет к спине уши. Но та только выдохнула. – «Глава вашей Айя самостоятельно выбрала Андайю в Совет? Шаг, как я думаю, необычный?»
    «Да», – осторожно ответила Юкири. Каждый был уверен, что однажды Андайя войдет в Совет Башни. Возможно лет через сорок или пятьдесят, но все же Серанха протолкнула ее в обход выборов, тогда как общепринятым способом было обсуждение, выбор двух или трех кандидатов, с последующим секретным голосованием. Но это было внутренним делом Айя, столь же секретным, как имя Серанхи и ее пост.
    «Я знала это», – кивнула Сине взволнованно, что совсем не было на нее похоже. – «Саэрин говорит, что Джулайн из Коричневых была выбрана столь же необычно, и Дозин говорит тоже самое о Суане, хотя она не решилась ничего к этому добавить. Я думаю, что Суана, возможно, сама возглавляет Желтых. В любом случае, перед этим она была Восседающей сорок лет, а ты знаешь, что обычно никто не занимает это место подряд после того, как пробыл там столь долго. И Ферана из Белых тоже ушла с поста меньше десяти лет назад. Прежде никто еще не появлялся в Совете так скоро. И, наконец, Талене говорит, что Зеленые обычно сами объявляют кандидатов, а их Капитан-Генерал уже выбирает из них, но Аделорна выбрала Рину самостоятельно».
    Юкири сумела подавить гримасу, но только на волосок. У каждого имелись свои подозрения о том, кто возглавляет остальные Айя. Прежде никто не замечал между ними встреч, но все же произносить их имена вслух было слишком грубо. Для всех, кроме Восседающих, это могло закончиться наказанием. Конечно она и Сине обе знали про Аделорну. В своих попытках подлизаться Талене вывалила все тайны Зеленых, даже не дожидаясь вопросов. Это смутило всех, кроме самой Талене. По крайней мере, это объясняло, почему Зеленые были так разгневаны, когда Аделорну высекли. Однако, для главы Айя называться Капитан-Генералом было смешно, будь эта Айя трижды Сражающейся. По крайней мере, звание Главный Клерк действительно описывало то, чем занималась Серанха, или, по крайней мере, говорило о многом.
    Дальше по коридору на самом краю видимости у поворота стояли Мейдани и ее Страж, очевидно, спокойно беседуя. Тот или другой при этом постоянно присматривали за пустым коридором. С противоположной стороны Бернайла тоже была едва видна. Она постоянно вертела головой, стараясь наблюдать за Юкири и Сине, и при этом не спуская глаз с опасного конца коридора. Она так нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, что сразу привлечет внимание, потому что в эти дни Сестра за пределами своей территории сама напрашивалась на неприятности, и она знала это. Эту беседу нужно быстрее заканчивать.
    Юкири подняла один палец. – «Пять Айя должны были выбрать новых Восседающих вместо женщин, которые присоединились к мятежницам». – Сине кивнула, и Юкири подняла второй палец. – «Каждая из этих Айя выбрала Восседающую… не совсем обычным… образом». – Сине кивнула снова. Третий палец присоединился к первым двум. – «Коричневые должны были выбрать двух новых Восседающих, но ты не упоминала Шеван. Есть что-нибудь…» – Юкири криво улыбнулась, – «необычное про нее…»?
    «Нет. Согласно Саэрин, Шеван была ее вероятной заменой, когда она решила уйти, но…»
    «Сине, если ты намекаешь, что главы Айя сговорились о том, кто войдет в Совет Башни, то я никогда не слышала более головоломной мысли! А если это так, то почему, они выбрали пять таких странных женщин и к ним еще одну»?
    «Да, я так полагаю. Когда ты и другие фактически посадили меня под замок, у меня появилось много времени для того, чтобы об этом подумать. Даже больше, чем надо. Джулайн, Рина и Андайя дали мне подсказку, а уж Феране подтолкнула меня проверить». Что Сине подразумевала, когда сказала, что Андайя и двое других дали подсказку? А, конечно! Рина и Андайя на самом деле не были достаточно старыми, чтобы заседать в Совете. Традиция не говорить о возрасте скоро превратится в привычку о нем не думать.
    «Два могут быть совпадением», – продолжала Сине, – «даже три, с натягом, но допустим. А пять создают общую картину. Если бы не Голубые, то Коричневая была бы единственной Айя, имевшей двух Восседающих среди мятежниц. Возможно, на то есть своя причина, почему они выбрали одну необычную Сестру и одну обычную, если я смогу это понять. Но есть картина, Юкири, загадка, и рационально это или нет, но кое-что говорит мне, что мы должны решить ее прежде, чем мятежницы доберутся сюда. Она заставляет меня чувствовать, словно чья-то рука лежит у меня на плече, но когда я оглядываюсь, там никого нет».
    Тяжело было поверить, что главы Айя сговорились. «Но тогда», – думала Юкири, – «тогда и заговор Восседающих столь же неправдоподобен, а я нахожусь в его самом сердце». И есть простой факт, что вне Айя никто, как предполагалось, не знал главу конкретной Айя, но оказалось, что против всяких традиций главы Айя друг друга знали.
    «Если есть загадка», – сказала она устало, – «У тебя есть много времени, чтобы ее решить. Мятежницы не смогут выбраться из Муранди до весны, независимо от того, что они пообещали, а на марш вверх по реке уйдут месяцы, если они смогут столь долго содержать свою армию». – Она не сомневалась, что они смогут, но не дольше. – «Возвращайся в свои комнаты прежде, чем кто-нибудь увидит, что мы стоим здесь под охраной, и задумается над нашей загадкой», – сказала она, не слишком доброжелательно, положив руку на плечо Сине. – «Ты должна будешь посидеть взаперти до тех пор, пока мы все не удостоверимся в твоей безопасности».
    Выражение лица Сине любой назвал бы угрюмым, но не для Восседающей. – «Я еще раз поговорю с Саэрин», – сказала она, но свечение сайдар вокруг нее исчезло.
    Наблюдая, как она присоединяется к Бернайле, и они вдвоем исчезают за поворотом, настороженные как олени, почувствовавшие волков, Юкири чувствовала на сердце тяжесть. Жаль, что мятежницы не смогут добраться сюда до лета. По крайней мере, это смогло бы заставить Айя снова объединиться, чтобы Сестры не были вынуждены красться по Белой Башне. К сожалению, это столь же несбыточное желание, как желание иметь крылья.
    Решив держать настроение под контролем, она пошла забрать Мейдани и Леонина. У нее была Черная сестра, и она была загадкой, с которой она знала, как разобраться.
* * *
    Когда сквозь сеновал пронеслась новая волна холода, Гавин открыл глаза, и уставился в темноту. Толстые каменные стены сарая обычно не пропускали ночной холод, если только очень сильный. Внизу бормотали голоса, но ни один из них не был встревоженным. Он снял руку с меча, лежащего возле него и стащил тесные перчатки. Как и все Отроки, он спал завернутым в каждую тряпку, которую смог найти. Вероятно, уже пришло время будить кого-нибудь, чтобы сменить часовых, но он уже полностью проснулся и сомневался, что снова сможет уснуть. В любом случае, он всегда спал очень чутко и беспокойно, от мрачных снов, в которых его часто посещала одна и та же женщина, которую он любил. Он не знал, где сейчас была Эгвейн, и была ли она жива. И смогла ли она его простить. Он встал, отряхнув сено, и закутался в плащ, закрепив его пряжкой на груди.
    Пока он пробирался среди темных фигур мужчин, спящих поверх охапок сена, едва слышный скрип сапог по деревянным перекладинам, подсказал ему, что кто-то карабкается по лестнице на чердак. Наверху лестницы появилась тусклая фигура, затем замерла, поджидая его.
    «Лорд Гавин», – прозвучал глухой голос Раджара с мягким доманийским акцентом, так и не пропавшим за шесть лет обучения в Тар Валоне. Громкий голос Первого Лейтенанта для всех всегда был сюрпризом, не ожидавшим подобное услышать от невысокого мужчины едва выше плеча Гавина. В любом случае, не будь всего того, что случилось, к этому моменту Раджар уже стал бы Стражем. – «Я думал, что буду должен вас разбудить. Только что прибыла Сестра. Пешком. Курьер из Башни. Она спросила старшую здесь Сестру. Я попросил Томила и его брата, перед тем как они отправятся отсыпаться после смены, отвести ее к дому мэра».
    Гавин вздохнул. Когда он возвратился в Тар Валон, то вместо того, чтобы позволить зиме поймать себя здесь, должен был отправиться домой, но нашел Отроков изгнанными из казарм. И еще раз убедился, что Элайда жаждет их гибели. Его сестра Илэйн уже должна была прибыть в Кеймлин, если не добралась туда раньше. Безусловно, любая Айз Седай помогла бы Дочери-Наследнице Андора вовремя прибыть в Кеймлин, чтобы предъявить свои права на трон прежде, чем смог бы кто-то еще. Белая Башня не потерпела бы потери союзника в лице королевы – Айз Седай. С другой стороны, Илэйн могла находиться на пути в Тар Валон, или же в эту минуту преспокойно жить себе в Белой Башне. Он не знал, замешана ли она в этой истории с Суан Санчей, и если да, то как глубоко – она всегда прыгала в воду, не узнав глубины – но Элайда и Совет Башни могли пожелать ее расспросить. И не важно – была ли она Дочерью-Наследницей или нет. Или даже королевой. Он был, однако, уверен, что она не причем. Она ведь всего лишь Принятая. Он частенько должен был себе это напоминать.
    Новая проблема состояла в том, что между ним и Тар Валоном теперь стояла армия. По крайней мере, двадцать пять тысяч солдат на этом берегу Эринин, и, похоже, примерно столько же на западном берегу. Судя по всему, они поддерживали тех Айз Седай, кого Элайда назвала мятежницами. Кто еще посмел бы взять Тар Валон в осаду? Способ, с помощью которого появилась армия, материализовавшись прямо посреди бурана, казался настолько нереальным, что при одной только мысли об этом, по его спине пробежали мурашки. Слухи и паника всегда летели впереди любой большой армии на марше. Всегда. Эта же появилась словно призрак в тишине. Но армия была вполне реальна, словно стеной преградив ему дорогу. Так что он не мог ни попасть в Тар Валон, чтобы узнать находится ли Илэйн в Башне, ни двинуться на юг. Любая армия обнаружила бы три сотни солдат на марше, а мятежницы не слишком любят Отроков. Даже если он отправится один, зимняя дорога очень трудна, и если бы он дождался весны, то смог бы добраться до Кеймлина куда быстрее. Так же не было никаких надежд на проходящее судно. Осада обычно перекрывает любое речное движение надежным замком. Он оказался под надежным замком.
    А теперь посереди ночи явилась Айз Седай. Она вряд ли упростит его жизнь.
    «Пойдем узнаем, какие новости она нам принесла», – сказал он спокойно, спускаясь вниз по лестнице за Раджаром.
    Двадцать лошадей и снятые седла заполняли почти каждый дюйм свободного пространства темного сарая, не занятого двумя дюжинами стойл для коров Хозяйки Миллин, поэтому ему с Раджаром пришлось с трудом пробираться к широким дверям. Единственное тепло шло от спящих животных. Двое часовых, охранявших лошадей, стояли тихими тенями, но Гавин чувствовал, что они их заметили выходящими в ледяную ночь. Они знали про курьера и терялись в догадках.
    Небо было ясным, и убывающая луна все еще давала достаточно света. Деревня Дорлан сияла под снегом. Придерживая плащи, они в тишине тащилась через деревню утопая по колено в снегу там, где когда-то была дорога, ведущая в Тар Валон из города, которого не существовало уже сотни лет. Сейчас никто уже не путешествовал в этом направлении из Тар Валона, кроме как в Дорлан, и не было никаких причин делать это зимой. Традиционно деревня поставляла сыр в Белую Башню и больше никому. Это было совсем захудалое местечко – всего пятнадцать домов, сложенных из серого камня и покрытых черепичной крышей, сейчас заваленных снегом почти до окон первых этажей. На небольшом расстоянии позади каждого дома стояли сараи для коров. Каждый из них сейчас был переполнен солдатами и их лошадьми вперемешку с коровами. Большая часть Тар Валона, похоже, вообще забыла, что Дорлан когда-либо существовал. Кто же думает о том, откуда появляется сыр? Ему это место казалось очень удобным, чтобы оставаться в тени. До сих пор.
    Все здания в деревне, кроме одного, были темны. Свет сочился сквозь ставни нескольких верхних и нижних окон дома мэра – мастера Барлоу. Гарон Барлоу имел несчастье иметь самый большой дом в Дорлане, помимо того, что оказался мэром. Любой селянин, уже основательно потеснившийся, чтобы предоставить кровать для Айз Седай, к настоящему времени должен был уже об этом пожалеть, а мастер Барлоу отдал целых две комнаты.
    Отряхнув снег с сапог на каменных ступенях, Гавин кулаком в перчатке постучал в крепкую дверь мэра. Никто не ответил. Через мгновение он дернул ручку, и они вместе с Раджаром вошли.
    Ярко освещенная комната была довольно большой для сельского дома, и встречала всех входящих парой высоких комодов без дверей, наполненных оловянной и глиняной посудой, а посредине стоял длинный, полированный стол, заставленный стульями с высокими спинками. Все лампы были зажжены – большая расточительность зимой, когда обычно можно было бы обойтись парой свечей, зато огонь, потрескивающий дровами в камине, хорошо прогрел комнату. Настолько, что две Сестры, обитавшие в верхних комнатах, стояли на ковре, покрывавшем деревянный пол, босыми. И в одних, наброшенных в спешке по верх льняных ночных рубашек, плащах с меховой подкладкой. Кэтрин Алруддин и Тарна Фейр смотрели на маленькую женщину в темном с желтыми вставками дорожном платье и плаще, по пояс влажных от снега. Она стояла возле широкого очага так близко, как только могла, устало грея руки и дрожа от холода. Она должна была ехать из Тар Валона по снегу не меньше двух-трех дней, и даже Айз Седай, в конечном счете, мерзнут. Похоже, это и была та самая Сестра, о которой говорил Раджар, хотя по сравнению с другими, выражение «нестареющая» было едва ли к ней применимо. По сравнению двумя с другими, ее лицо вообще было ничем не примечательным.
    Отсутствие мэра и его жены завязало в груди Гавина еще один узел, хотя он почти ожидал чего-либо подобного. Они сейчас, не взирая на поздний час, непременно суетились бы вокруг Айз Седай, предлагая им горячее питье и ужин, если бы их не отослали назад в постель, чтобы дать Кэтрин и Тарне посекретничать с посланницей. И которые, вероятно, считали его дураком, который не захочет узнать суть послания. Но он уже знал его содержание до того, как вышел из сарая.
    – …лодочник сказал, что он будет ждать на месте нашей высадки, пока не начнется осада, – говорила утомленным голосом маленькая женщина, когда вошел Гавин, – но он был так напуган, что к настоящему времени может быть уже на несколько лиг ниже по течению. – Наверное, холод из дверного проема дошел до нее, так как она оглянулась, и часть усталости сошла с ее квадратного лица. – Гавин Траканд, – сказала она. – У меня есть для тебя распоряжения от Престола Амерлин, Лорд Гавин.
    – Распоряжения? – переспросил Гавин, снимая перчатки и засовывая их за пояс, чтобы выиграть время. На сей раз, он решил быть прямолинейным, – А почему Элайда шлет мне распоряжения? Почему я должен им повиноваться, после того, что она сделала? Она отреклась от меня и Отроков.
    Раджар занял почтительную позу, заложив руки за спину, и кинул на Гавина быстрый косой взгляд. Он не стал бы ему перечить, независимо оттого, что говорил Гавин в данный момент, но не все Отроки поддерживали Гавина. Айз Седай делали то, что они делали, и ни одному мужчине не дано было знать почему, пока Сестра ему не скажет. Отроки искренне были связаны с Белой Башней, связанны судьбой.
    – Это может подождать, Наренвин, – перебила их Кэтрин, глубже кутаясь в плащ. Ее черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, были спутаны, словно она причесывалась в спешке и бросила работу на середине. Ее вид напомнил Гавину охотящуюся рысь. Или, возможно, обходящую капкан. Она потратила на него и Раджара полвзгляда, не больше. – У меня есть неотложные дела в Башне. Скажи мне, как найти эту безымянную рыбацкую деревушку. Неважно, дожидается еще лодочник или нет, я найду кого-то, кто меня перевезет.
    – И меня, – вставила Тарна, упрямо выпятив челюсть и уставив свои синие, острые как копья, глаза. В отличие от Кэтрин, ее длинные, светло-желтые волосы были аккуратно уложены, словно у нее перед ее прибытием вниз побывал парикмахер. Она была сосредоточена, и полностью владела собой. – У меня тоже есть срочное дело в Башне, не терпящее дальнейших задержек, – Она кивнула Гавину и слегка наклонила голову в сторону Раджара, холодная как мрамор, из которого казалась вырезанной. Но все же, с ними она была более дружелюбна, чем с Кэтрин, а та была такой же в ответ. Между этими двумя женщинами всегда шла борьба, хотя они были из одной Айя. Они недолюбливали, а возможно, даже не выносили друг друга. Айз Седай всегда тяжело понять.
    Гавин без капли сожаления отпустил бы любую из них. Тарна прибыла в Дорлан спустя день после появления таинственной армии, однако, она немедленно выжила Лузонию Коул из ее комнаты наверху и сместила Коварлу Бадене от командования одиннадцатью Сестрами, находившимися в деревне. Ей следовало бы выбрать Зеленую Айя, судя по тому, как она взяла над всем командование, расспрашивая других Сестер о ситуации, и даже почти каждый день делала смотр Отрокам, словно выискивая для себя потенциальных Стражей. Такое пристальное внимание Красной заставило всех постоянно оглядываться. Хуже того, Тарна долгие часы проводила в поездках, невзирая на погоду, пытаясь разыскать местных проводников, которые могли бы показать ей путь в город, минуя осаждающих. Рано или поздно, она навела бы их разведчиков на Дорлан. Кэтрин прибыла только вчера, и пришла в дикую ярость, узнав о заблокированной дороге на Тар Валон. Она, не раздумывая, отобрала командование у Тарны и комнату у Коварлы. Но свою власть она использовала по-другому. Она избегала остальных Сестер, отказываясь говорить, почему она исчезла у Колодцев Дюмай, и где была. Но она тоже устроила Отрокам смотр. Она была похожа на женщину, осматривающую топор, которым знала, как пользоваться, несмотря на количество прольющейся крови. Он не удивился бы, если бы она попыталась отдать убийственный для них приказ, пробить для нее путь к мосту в город. Он был бы счастлив видеть, как они обе уедут. Но когда они уедут, он должен будет иметь дело с Наренвин. И с приказами Элайды.
    – Это тяжело назвать деревней, Кэтрин, – сказала дрожащая сестра, – всего лишь три-четыре заброшенных рыбацких хижины в дне пути вниз по течению. И даже дальше. – Отжав влажную юбку, она растянула ее почти над огнем. – Мы можем попытаться отправить в город сообщение, но вы обе нужны здесь. Единственное, что остановило Элайду от попытки отправить пятьдесят Сестер, или больше, вместо одной меня, это трудность отправить невидимой через реку одну крошечную лодку, даже в темноте. Должна сказать, я очень удивилась, узнав, что так близко от Тар Валона вообще есть Сестры. В этих обстоятельствах каждая Сестра, которая находится за пределами города, должна…
    Тарна оборвала, ее твердо подняв руку.
    – Элайда даже не знает, что я – здесь. – Кэтрин закрыла рот и нахмурилась, подняв подбородок, но позволила другой Красной продолжать. – Какими были ее распоряжения на счет Сестер в Дорлане, Наренвин?
    Раджар принялся изучать половицы под ногами. Он без колебаний ходил в атаки, но только дурак захотел бы спорить с Айз Седай. Низенькая женщина долго возилась со своей юбкой.
    – Мне приказано взять руководство над Сестрами, которых я здесь найду, – сказала она приглушенно, – и сделать то, что я смогу. Через мгновение, она вздохнула, и неохотно поправилась. – Сестры, которых я нашла здесь под руководством Коварлы. Но, конечно…
    На сей раз, Катерина ворвалась.
    – Я никогда не была под Коварлой, Наренвин, так что эти распоряжения не могут относиться ко мне. Утром, я собираюсь отыскать эти рыбацкие хижины.
    – Но…
    – Достаточно, Наренвин – сказала Кэтрин ледяным голосом. – Ты можешь принимать команду у Коварлы. – Черноволосая женщина бросила на Сестру по Айя косой взгляд.
    – Я полагаю, что ты можешь сопровождать меня, Тарна. В рыбацкой лодке найдется место для двоих». – Тарна слегка кивнула ей головой, возможно, с благодарностью.
    Разговор закончился, пара Красных, завернувшись в плащи, пошла вглубь дома. Наренвин раздраженно поглядела им в спину и перевела внимание на Гавина, ее гладкое лицо превратилось в подобие маски спокойствия.
    – Есть у вас какие-либо новости о моей сестре? – спросил он прежде, чем она смогла открыть рот. – Вы знаете, где она?
    Женщина действительно устала. Она моргнула, и он почти увидел, как она придумывает правдивый ответ, который ничего ему не скажет.
    Остановившись на полпути к двери, Тарна сказала, – «Когда я видела ее в последний раз, Илэйн была с мятежницами». Все головы повернулись к ней. – «Но твоя Сестра защищена от наказания», – продолжала та спокойно – «поэтому выкини ее из головы. Принятые не могут выбирать, какой Сестре повиноваться. Я даю слово – согласно закону Башни, ей не причинят за это большого вреда». Похоже, она не заметила ни удивления Кэтрин, ни ошарашенного взгляда Наренвин.
    «Вы могли бы сказать об этом раньше», – сказал Гавин грубо. Обычно никто не разговаривал грубо с Айз Седай. Не более одного раза, но он забыл об опасности. Две другие были удивлены, что Тарна знала ответ, или удивлялись тому, что она дала его? – «Что Вы подразумеваете под «не причинят большого вреда»?»
    Светловолосая Сестра рассмеялась.
    – Я могу лишь обещать, что рубцы быстро пройдут, если будет держать ноги правильно. Илэйн Принятая, а не Айз Седай. Ее положение защищает ее от большего наказания, если ее увела Сестра. Ты никогда о ней не спрашивал. Кроме того, ее не нужно было бы спасать, даже если бы ты смог с этим справиться. Она – с Айз Седай. Теперь ты знаешь столько же, сколько я могу тебе о ней рассказать, и я собираюсь найти несколько часиков для сна до утра. Я оставляю тебя Наренвин. – Кэтрин наблюдала, как она уходила, не моргнув даже ресницей, женщина с ледяными глазами охотящейся кошки, но сама она выскочила из комнаты настолько быстро, что ее плащ летел далеко позади нее.
    – Тарна права, – сказала Наренвин, едва дверь закрылась позади Кэтрин. Маленькая женщина не могла сравниться с другими двумя в таинственности и ясности Айз Седай, но наедине она справилась довольно хорошо. – Илэйн принадлежит Белой Башне. Как и ты, несмотря на все разговоры о предательстве. История Андора связывает вас с Башней.
    – Отроки по нашему собственному выбору связаны с Башней, Наренвин Седай, – сказал Раджар, делая полупоклон. Пристальный взгляд Наренвин оставался на Гавине.
    Он закрыл глаза, это было все, что он мог сделать, чтобы не протереть их руками. Отроки были связаны с Белой Башней. Никто никогда не смог бы повторить то, с чем они столкнулись на земле этой самой Башни, остановив спасение свергаемой Амерлин. К счастью или к несчастью, история следовала вслед за ними к их могилам. Он был тоже отмечен своими собственными тайнами. После этого кровопролития, это он оказался тем, кто позволил Суан Санчей свободно уйти. И что еще важнее, Илэйн связывала его с Белой Башней, и Эгвейн ал'Вир. И он не знал, что завязало узел крепче: братская любовь к сестре или любовь сердца. Чтобы оставить что-то одно нужно было бросить все три, но пока он дышит, он не смог бы бросить ни Илэйн, ни Эгвейн.
    «Я даю слово, что сделаю все, что смогу», – сказал он устало. – «Что Элайде понадобилось от меня?»
* * *
    Небо над Кеймлином было ясным, золотистый шар солнца приближался к полуденному пику. Оно проливало яркий свет на покрытое белым одеялом окружающую местность, но не давало никакого тепла. Однако, погода была теплее, чем Даврам Башир ожидал бы дома в Салдэйя, хотя он не пожалел о мехе куницы, утеплившем его новый плащ. В любом случае, было достаточно холодно, чтобы от дыхания его толстые усы стали белее от инея, чем от лет украсивших их сединой. Стоя по колено в снегу среди облетевших деревьев на холме, находящемся примерно в лиге на север от Кеймлина, он поднес длинную, украшенную золотом подзорную трубу к глазам, изучая активность в низу приблизительно в миле к югу от него. Быстрый нетерпеливо сопел сзади за его плечом, но он на гнедого не обращал внимания. Быстрый терпеть не мог ждать, но иногда нужно делать то, что должен, а не то, что хочешь.
    Лагерь возводился прямо среди редких деревьев, оседлав дорогу на Тар Валон. Солдаты, разгружающие фургоны, роющие уборные, устанавливающие палатки и шалаши из лапника и веток, были рассеянны по площади отдельными группами, держась поближе к своим лордам и леди. Они собирались остаться здесь на довольно продолжительное время. По числу лошадей и общему размеру лагеря, он оценил их численность приблизительно в пять тысяч человек, плюс-минус несколько сотен. Это только солдат: стрельщики, кузнецы, оружейники, прачки, возницы и другие приживалы легко удваивают численность любого войска, хотя они, как обычно, поставили с краю собственный лагерь. Большинство из них большую часть времени проводило, разглядывая холм, на котором стоял Башир, вместо выполнения своих обязанностей. Тут и там солдаты тоже делали перерыв, чтобы оглядеть холмы, но знаменосцы и офицеры быстро заставляли их вернуться к работе. Башир заметил, что знать и офицеры, объезжающие строящийся лагерь даже ни разу не взглянули на север. Неровности местности скрывали их от города, хотя он мог разглядеть посеребренные снегом серые стены его башен. Город знал, что они были здесь, они объявили о себе этим утром трубами и знаменами на виду у стен. Но дальше полета стрелы.
    Осада города с высокими, прочными стенами, которые в окружности протянулись более чем на шесть лиг, было не таким уж легким занятием, но в данном случае осложнялась Нижним Кеймлином. Этим сущим лабиринтом из множества кирпичных и каменных зданий, магазинов и складов, с выбитыми окнами, и длинных рынков, стоящих за стенами Верхнего Кеймлина. Вокруг города было еще семь таких же лагерей, которые перекрывали каждую дорогу, каждые ворота, позволяющие совершить приличную вылазку. По ним уже ходили патрули, и, вероятно, в опустевших зданиях теперь скрывались наблюдатели. Мелкие группы могли бы проскочить в город, несколько верховых под покровом ночи, но не слишком много, чтобы прокормиться в одном из великих городов. Голод и болезни во время осады воюют гораздо успешнее мечей, или осадных машин. Единственный вопрос, кого они победят раньше – осажденных или осаждающих.
    По-видимому, план был обстоятельно кем-то продуман, но его смущали знамена в лагере.
    У него была мощная позорная труба, созданная Кайриэнским мастером по имени Товер, подарок от Ранда ал'Тора, и с ее помощью он мог разобрать большинство знамен, когда их расправлял ветер. Ему было известно достаточно Андорских гербов, чтобы узнать Дуб и Топор Долина Армагна, пять Серебряных Звезд Дерилла Рейнда и множество знамен младших домов, поддерживавших права Ниан Араун на Трон Льва, и Корону Андора. Но здесь же были и полосатая Красная Стена Джайлина Марана, и двойные Белые Леопарды Карлис Анкерин, и золотая Крылатая Рука Эрам Толкенд. Судя по сообщениям, все они присягнули конкурентке Ниан – Элении Саранд. Видеть их вместе, было похоже на сцену мирно разделяющих пищу волков и волкодавов. С бочкой хорошего вина, открытого чтобы обмыть сделку.
    Здесь же присутствовали два других знамени, с золотой бахромой и почти вдвое больше остальных, хотя для случайных порывов ветра оба были слишком тяжелы, чтобы заставить их хотя бы пошевелиться. Они сияли на солнце плотным шелком. Он достаточно ясно разглядел их раньше, когда знаменосцы скакали взад вперед по холму, скрывавшему их лагерь. От галопа знамена развивались по ветру. На каждом был изображен Лев Андора – белый на красном – такой же, который парил на высоких круглых башнях городской стены. В обоих случаях, это было знаком объявления чьих-то прав на трон и корону. Второе знамя, поменьше, объявляло герб женщины, бросившей вызов Илэйн Траканд. Четыре серебряных луны на синем сумеречном поле были гербом Дома Марне. Так все это было в поддержку Аримиллы Марне? Еще месяц назад, она была бы счастлива, если бы кто-нибудь не из ее Дома или хотя бы слабоумный, вроде Насин Кирен, приютил ее на ночлег!
    «Они нас игнорируют», – прорычал Бэйл. – «Я до захода солнца могу смести их с лица земли, и не оставить никого в живых, чтобы увидеть рассвет, а они нас игнорируют!»
    Башир косо посмотрел в сторону айильца. В сторону и вверх. Мужчина был выше его почти на фут. Из-под черной вуали были видны только серые глаза Бэйла и полоска загоревшей кожи. Башир надеялся, что парень всего лишь решил прикрыть рот и нос от холода. В руках у него были короткие копья и обтянутый кожей щит, на спине лук в жестком колчане и стрелы, но значение имела только вуаль. Для айил сейчас не время убивать. В двадцати спанах от них по склону в сторону лагеря, небрежно держа оружие, на корточках сидели еще тридцать айил. Каждый третий был без вуали, поэтому, все-таки возможно, что это было из-за холода. Хотя, с айил никогда нельзя быть уверенным.
    Перебрав в уме несколько вариантов ответов, Башир выбрал самый простой:
    – Илэйн Траканд это не понравилось бы, Бэйл, и если ты не забыл – она связана с одним молодым человеком… Рандом ал'Тором… Ему это тоже не понравится.
    Бэйл неприятно хмыкнул в ответ:
    – Мелэйн передала мне, что сказала Илэйн Траканд. Мы не должны поддерживать ее сторону. Это просто понять. Но когда против тебя выступают враги, ты используешь всех, кто будет танцевать на твоей стороне. Они в свои войны играют так же, как в Игру Домов?
    – Мы – иноземцы, Бэйл. В Андоре это знают.
    Огромный айилец снова хмыкнул.
    Не было смысла пытаться объяснить суть политической борьбы в стране. Чужая помощь могла стоить Илэйн того, что она пыталась получить, и ее враги это знали. И они знали, что она это знает. Так что, они не имели никаких причин опасаться Башира или Бэйла, или даже Легиона Дракона, несмотря на их численность. Фактически, несмотря на осаду, обе стороны всеми силами пытались избежать генерального сражения. Это была война, но война маневра и мелких стычек, до тех пор, пока кто-то не ошибется. И победителем будет тот, кто получит выгодное положение или заставит другого занять невыгодную позицию. Бэйл, похоже, не видел отличий такой войны от Даэс Дей'мар. Сказать по правде, Башир и сам видел очень большое сходство. Когда на пороге дома находится Запустение, Салдэйя не может себе позволить войны за трон. Могли появляться тираны, и Запустение моментально убивало глупых и жадных, но даже подобный специфический вид гражданской войны легко даст Запустению убить Салдэйю.
    Он вернулся к изучению лагеря через трубу, пытаясь понять, как дурочка, вроде Аримиллы Марне, смогла получить поддержку Ниан Араун и Элении Саранд? Эта парочка была жадной и честолюбивой. Каждая была убеждена в собственном праве на трон, и, если он правильно понял ту запутанную паутину, которую андорцы использовали, чтобы решать подобные вопросы, у каждой было больше прав на трон, чем у Аримиллы. Волки и волкодавы здесь не при чем. Это волки, следующие за комнатной собачонкой. Возможно, Илэйн знает причину, но она едва ли поделится с ним. Такой вот вывод, и чрезвычайно неинформативный. Слишком много шансов, что кто-то об этом узнает и решит, что она состоит с ним в сговоре. Все здесь было неправильное, как сама Игра Домов.
    «Кажется, кто-то собирается танцевать с копьями», – сказал Бэйл, и Башир долго шарил трубой, пытаясь найти, куда указывал айил.
    Много дней из города шел устойчивый поток людей, убегающих в страхе перед осадой, но кто-то задержался, пока не стало слишком поздно. На краю Нижнего Кеймлина посереди тарвалонской дороги стояли с полдюжины беззащитных крытых холстом фургонов, окруженных пятьюдесятью всадниками под синим с белым флагом, на котором, когда он колыхался при внезапном порыве ветра, был виден толи бегущий медведь, толи толстая собака. Отчаявшийся народ был согнан в одну кучу: мужчины с опущенными головами, дети, цепляющиеся за женские юбки. Некоторые из всадников спешились, чтобы порыться в фургонах. Тюки и коробки, и то, что было похоже на одежду, уже украсили собой снег. Вероятно, они искали деньги или выпивку – хотя и другие ценные вещи, которые смогут найти, тоже попадут в чьи-то карманы. Скоро они перережут народ, или просто отнимут фургоны. Фургоны и лошади всегда полезны для армии, а специфические правила этой очень специфической гражданской войны, кажется, не давали защиты тем, кто оказался в не том месте, не в то время. Но вдруг распахнулись городские ворота, и едва щель стала достаточно широкой, сквозь нее из двадцатифутовой арки галопом выскочили уланы в красных кафтанах и понеслись вниз между длинными, пустыми рыночными рядами. Солнечный свет засверкал на наконечниках копий, нагрудниках и шлемах. Это появилась Гвардия Королевы. Достаточно большим отрядом. Башир вернулся к изучению фургонов.
    Очевидно офицер под флагом с медведем, если это был медведь, уже все посчитал. Пятьдесят против двухсот представляли очень слабые шансы на победу из-за пары фургонов. Спешившиеся всадники уже вернулись в седла, и едва Башир вернулся к их изучению, вся группа уже мчалась на север. Сине-белый флаг слегка отстал от общей группы. Большая часть людей толпилась возле дороги, глядя в след убегающим солдатам. Ему было понятно их замешательство, он словно наяву видел их лица, но некоторые из них немедленно помчалось собирать свои разбросанные вещи и складывать их назад в фургоны.
    Несколько минут спустя Гвардейцы собрались вокруг фургонов и быстро положили этому конец. Они стали быстро сгонять людей назад к фургонам. Некоторые все еще пытались проскочить мимо них за какой-то дорогой для них вещью, а один мужчина принялся махать руками и протестовать перед одним из Гвардейцев, очевидно офицером с белыми перьями на шлеме и с красным шарфом поперек груди. Но офицер наклонился в седле и наотмашь треснул протестующего по лицу. Парень камнем грохнулся на спину, и все, кто еще не забрался в фургоны, застыв на мгновение, опрометью бросились к ним. Кроме пары мужчин, которые задержались, чтобы подобрать упавшего товарища за руки и ноги, и быстро его понесли, словно он был тюком с тряпками. Женщина в последнем фургоне колонны уже стегала лошадь, чтобы развернуть его к городу.
    Башир перевел трубу на лагерь, и поднес ее поближе к глазу, чтобы лучше видеть. Солдаты по-прежнему ковыряли землю лопатами и мотыгами, или разгружали фургоны, таская мешки и бочки. Знать и офицеры следили за их работой. Все были спокойны словно коровы на пастбище. Наконец, кто-то заметил происходящее между ними и городом, затем еще один и еще, а один всадник явно принялся выкрикивать распоряжения. Знамя с медведем только-только оказалось в лагере.
    Зажав трубу подмышкой, Башир нахмурился. У них не было выставлено никакого охранения на окружающих холмах, чтобы предупредить их об опасности, приближающейся из-за пределов их лагеря. Их вера в то, что никто не станет начинать битву, была глупа. Если другие лагеря столь же небрежны, и если никто не исправит эту ошибку, то это может оказаться полезным. Он раздраженно запыхтел сквозь усы. Если бы он собирался разобраться с осаждающими.
    Новый взгляд в сторону фургонов показал ему, что они были на полпути к Тарвалонским Воротам, сопровождаемые эскортом Гвардейцев. Возницы настегивали свои упряжки, словно преследователи дышали им в спину. Или, возможно, они испугались офицера, который за чем-то махал мечом над головой.
    – Не будет сегодня никакого танца, – сказал он.
    – Тогда я найду, как с пользой потратить день, вместо того, чтобы наблюдать, как мокроземцы роют норы, – ответил Бэйл. – Пусть ты всегда обретешь воду и тень, Даврам Башир.
    – Я предпочитаю сухие ноги и теплый камин, – не подумав, пробормотал в ответ Башир, но сразу пожалел об этом. Наступи на обычай этого парня, и он убьет тебя не задумываясь, а Айил весьма привержены обычаям, и, кроме того, странные сами по себе.
    Но Бэйл закинул назад голову и рассмеялся.
    – Мокроземцы все переворачивают с ног на голову, Даврам Башир, – Странные жест его правой руки обращенный другим Айил поднял их на ноги, и они широким легким бегом помчались в восточном направлении. Снег, кажется, не доставлял для них неудобства.
    Задвинув трубу в кожаный чехол, висящий у луки седла Быстрого, Башир поднялся в седло и направил гнедого на запад. Его собственный эскорт ждал его с обратной стороны холма. Его люди пристроились позади него с едва слышным скрипом кожи, без звона не подвязанного металла. Его эскорт был меньше, чем у Бэйла, но все его люди были крепкими парнями из его поместья в Тайре, и прежде чем он повел их на юг, он много раз водил их в Запустение. Каждому был выделен свой сектор для наблюдения: вперед или назад, левый и правый край, верх и низ. Их головы постоянно вертелись. Он только надеялся, что они не пропустят движения. Лес здесь был редок, ветки всех деревьев были голыми, за исключением редких дубов, кожелистников, сосен и елок. Однако, заснеженная земля была такой холмистой, что в пятидесяти шагах от вас могла находиться сотня солдат и легко остаться незамеченными. Не то, чтобы он ожидал чего-то подобного, однако, то, что тебя убьет обязательно будет чем-нибудь, чего ты никак не ожидал. Неосознанно он ослабил меч в ножнах. Нужно просто ожидать неожиданного.
    Эскортом командовал Тумад, поскольку большую часть времени Башир не знал, чем еще занять молодого лейтенанта. Тот был способен мыслить ясно и мог видеть не только то, что было у него под носом. Он был создан для командования, если проживет достаточно долго. Это был высокий парень, чуточку ниже Бэйла. Сегодня на его лице, подобно второму носу, повисло недовольство.
    – Что тебя беспокоит, Тумад?
    – Айил был прав, милорд, – Тумад сердито дернул себя за густую черную бороду. – Эти андорцы плюют нам под ноги. Мне не нравится убегать, когда кто-то треплет меня за ухо, – Он был еще слишком молод.
    – Ты видимо скучаешь? – рассмеялся Башир. – Тебе нужно больше впечатлений? Тенобия всего в пятидесяти лигах к северу от нас, и если можно доверять слухам, она притащила Этениеллу Кандорскую, Пэйтара Арафэльского и даже Изар Шайнарский тоже с ней. В поисках нас с тобой сюда прибыли все силы Пограничных королевств, Тумад. Тем андорцам, что сидят в Муранди не нравится, что мы сидим в Андоре, и, как я слышал, если армия Айз Седай, с которой они столкнулись, еще не растерла их в пыль, они тоже могут прибыть сюда, чтобы отыскать нас с тобой. А может, рано или поздно, вслед за ними прибудут и Айз Седай. Мы пошли за Возрожденным Драконом, и я не думаю, что хотя бы одна сестра это позабудет. А кроме них, есть Шончан, Тумад. Ты действительно думаешь, что мы видели их в последний раз? Они снова полезут к нам, или мы должны будем отправиться к ним. Либо так, либо по другому. Вы молодые не увидите готовящиеся неприятности, даже когда они ползают по вашим усам!
    Тихие смешки пронеслись среди мужчин за спиной, мужчин таких же опытных как сам Башир, и даже Тумад, смеясь сквозь бороду, показал свои белые зубы. Все они и прежде побывали на войне, но никогда не были на такой странной, как эта. Озираясь, Башир сквозь деревья наблюдал за дорогой, но только в полглаза. Если говорить на чистоту, Тенобия действительно его волновала. Только Свет знает, почему Изар и другие все вместе решили бросить Запустение на произвол судьбы, и еще меньше, почему они сняли так много солдат, сколько по слухам, они привели на юг. Даже если эти слухи делить пополам. Несомненно, у них были свои причины, которые они считали вескими и правильными, и, конечно, Тенобия их тоже разделяла. Но он-то знал ее с пеленок. Он учил ее ездить верхом, наблюдал, как она росла, и преподнес ей Сломанную Корону, когда она заняла трон. Она была хорошим правителем, не слишком властная, не слишком легкомысленная, умная, если не всегда мудрая, храбрая, но не безрассудная. Однако сказать «импульсивная» было слишком мало, чтобы ее правильно описать. Несколько раз было бы мало даже слова «горячая». И он был почти уверен, почти на все сто, что помимо общей цели с остальными правителями, у нее имелась собственную цель, чтобы его найти. Это – голова Даврама Башира. И если это так, она вряд ли успокоится, еще разок отправив его в ссылку, если забралась так далеко. Чем дольше Тенобия несет кость в зубах, тем тяжелее будет убедить ее бросить. На лицо была проблема. Она должна быть в Салдэйе, охранять Границу Запустения, но он тоже должен быть там. Она могла дважды, по крайней мере, начиная с его прибытия на юг, обвинить его в измене за то, что он сделал, но он по-прежнему не видел иного способа решить проблему. Восстание – Тенобия, на выбор, легко могла так назвать подобное поведение – так вот, случай с «восстанием» имел бы ужасные последствия. Ему хотелось бы, чтобы его голова прочно держалась на шее как можно дольше. Да, это явная и щекотливая проблема.
    Лагерь восьми тысяч легкой кавалерии, которую он сохранил после походов против Иллиана и Шончан, занимал больше места, чем лагерь на тарвалонской дороге, но нельзя было сказать, что он был растянут. Коновязи стояли ровными рядами, с каждой стороны от них располагались кузницы, протянувшись между одинаково строгими рядами больших серых и белых палаток, хотя теперь многие из них были в заплатах. По сигналу трубы каждый был готов вскочить в седло и на счет пятьдесят уже начать сражаться. Его капралы, которых он когда-то назначил, следили, чтобы все укладывались в этот счет без задержек. Даже палатки маркитантов и их фургоны, стоявшие в ста шагах к югу от прочих, были более организованными, чем лагерь осаждающих, словно они следовали примеру салдэйцев. По крайней мере, некоторые.
    Поскольку он со своим эскортом подъезжал, солдаты в лагере забегали возле лошадей, будто сигнал уже раздался. Некоторые обнажили мечи. Голоса были обращены к нему, но при виде большой толпы мужчин и женщин, главным образом женщин, собравшихся в центре лагеря, он почувствовал внутри внезапный холод. Он пришпорил коня, и Быстрый в галопе рванул вперед. Он не знал, последовал ли кто-нибудь за ним или нет. Он не слышал ничего, кроме крови, стучащей в ушах, не видел ничего, кроме толпы перед его собственной остроконечной палаткой. Палаткой, которую он делил с Дейрой.
    Добравшись до толпы, он не стал осаживать коня, а просто оттолкнулся от седла и продолжил бежать по земле. Он слышал, что люди говорили, не понимая, о чем они говорят. Они расступились перед ним, открыв проход к палатке, не дожидаясь, когда он их сметет с дороги.
    Только возле полога палатки он притормозил. Палатка, достаточно просторная для размещения двадцати солдат, была переполнена женщинами, женами лордов и офицеров, но его глаза быстро отыскали собственную жену Дейру, сидящую на складном стуле посереди ковров, что служили полом, и холод исчез. Он знал, что однажды она умрет… Они оба когда-нибудь умрут, но единственная вещь, которой он боялся, остаться жить без нее. В этот момент он понял, что некоторые из женщин помогали ей снять платье, обнажив ее торс. Еще одна прижимала свернутую ткань к левой руке Дейры, и ткань становилась красной. Кровь бежала по руке сквозь ткань и капала с ее пальцев в чашу на ковре. В чаше уже набралось значительное количество темной крови.
    Она увидела его в тот же самый момент, и на бледном лице засверкали ее глаза.
    – Вот что бывает, когда нанимаешь на работу иноземцев, муж, – она сказала свирепо, потрясая в его сторону длинным кинжалом, зажатым в правой руке. Она была высокой как большинство мужчин, и даже на несколько дюймов выше его. И очень красивая. Ее лицо обрамляли черные, как крыло ворона, волосы с белыми прядями. У нее был командный голос, который становился властным, когда она была сердита. Даже если она едва была способна сидеть прямо без посторонней помощи. Большинство женщин были бы смущены, оказавшись голой по пояс перед таким числом народа, рядом с собственным мужем. Но только не Дейра. – Если бы ты не носился повсюду, словно ветер, мы могли бы вызвать несколько хороших слуг из наших собственных поместий, чтобы выполнять необходимую работу.
    Ты что, поругалась со слугами, Дейра? – сказал он, нахмурясь. – Вот уж никогда не думал, что ты начнешь пырять их ножом. – Несколько женщин ответили ему прохладными, косыми взглядами. Не каждый муж с женой общались друг с другом таким образом, как он и Дейра. С тех пор, как они стали реже кричать друг на друга, некоторые стали считать их странной парой.
    Дейра нахмурилась, затем коротко хмыкнула, от нечаянного смеха.
    – Пожалуй, я начну сначала Даврам. И пойду медленно, так чтобы ты смог понять, – добавила она с маленькой улыбкой, делая паузу, чтобы поблагодарить женщин, которые белым льняным куском материи забинтовали ее обнаженный торс. – Я вернулась после моей прогулки и обнаружила двух странных мужчин, роющихся в нашей палатке. Они, естественно, вынули кинжалы. Я ударила одного из них стулом, и нанесла удар другому. – Поморщившись, она указала на руку. – Однако, не достаточно ловко, поскольку он сумел дотянуться до меня. Тогда вошли Завион и остальные, и эта парочка сбежала через разрез, который они сделали в стене палатки.
    Несколько женщин мрачно кивнули, и схватились за рукояти кинжалов, которые они носили на поясе. Дейра мрачно продолжила:
    – Я приказала им начать преследование, но они настояли на том, чтобы осмотреть мою царапину. – Руки были сняты с кинжалов, и лица покраснели, хотя ни одна не выглядела сколько-нибудь смущенной своим неповиновением. Они были в щекотливом положении. Дейра была их леди, поскольку он был их лордом, но даже если она называла это царапиной, то, возможно, могла истечь кровью, если бы, преследуя воров, они ее бросили одну. – Все равно, – продолжала она, – я приказала искать. Их будет не трудно найти. У одного на голове шишка, а другой в крови. – Она коротко, удовлетворенно поклонилась.
    Завион, жилистая, рыжеволосая Леди Гахор, держала в руках иглу с вдетой ниткой.
    – Если у вас не проснулся интерес к вышивке, милорд, – сказала она холодно, – то могу я просить, чтобы вы отошли?
    Башир согласился, слегка наклонив голову. Дейре никогда не нравилось, когда он смотрит, как ее зашивают. И ему тоже не нравилось смотреть на то, как ее зашивали.
    Снаружи он задержался, чтобы громким голосом объявить, что его леди жена чувствует себя хорошо, в данное время ей оказывают помощь, и что все должны вернуться к своим делам. Мужчины ушли, с пожеланиями здоровья леди Дейре, но ни одна женщина даже не пошевелилась. Он не стал их прогонять. Они все равно останутся, чтобы он им не сказал, пока не появится сама Дейра. Мудрый мужчина всегда старается избегать битв, которые он не только проиграет, но и будет выглядеть глупцом.
    Тумад ждал на краю толпы и спешился рядом с Баширом, который шел с силой сжатыми за спиной руками. Он ждал этого, или чего-то подобного, довольно долго, но он уже почти решил, что этого не случится. И он не ожидал, что из-за этого Дейра окажется на волосок от гибели.
    «Этих двоих нашли, милорд», – сказал Тумад. – «По крайней мере, они подходят под описание, которое дала Леди Дейра.» – голова Башира резко повернулась, отразив на его лице жажду убийства, и мужчина быстро добавил, – «Они были уже мертвы, милорд, когда их обнаружили за пределами лагеря. Каждый получил по удару узким кинжалом». – Он показал пальцем на основание черепа позади уха. – «Должно быть убийц было больше одного, если, конечно, он не был также быстр, как гадюка».
    Башир кивнул. Цена неудачи – смерть. Двое искали, а сколько человек с ними расправилось, чтобы заставить замолчать? Сколько осталось, и когда они попробуют снова? И что хуже всего, он не знает, кто за этим стоит. Белая Башня? Отрекшиеся? Кажется, решение само его нашло.
    Никого кроме Тумада не было рядом, чтобы его услышать, но он все равно говорил тихо и осторожно выбирал слова. Иногда, ценой небрежности тоже была смерть.
    «Ты знаешь, где найти мужчину, который прибыл ко мне вчера? Найдите его, и скажите ему, что я согласен, но нас будет несколько больше, чем мы договаривались».
* * *
    Легкие перья снега, падающего на Кайриэн, только слегка приглушали свет утреннего солнца, немного смягчая его яркость. Из высокого узкого окна во Дворце Солнца, с толстым стеклом, хорошо защищающим от холода, Самитзу могла ясно видеть деревянные леса, установленные вокруг разрушенной части Дворца. Разрушенные блоки темного камня все еще были заполнены кучами щебня, а ступенчатые башни резко обрывались по сравнению с остальной частью дворца. Одной из них, Башни Утреннего Солнца, попросту больше не существовало. Несколько из легендарных «недостроенных» городских башен виднелись сквозь летящие белые хлопья – огромные квадратные шпили с огромными опорами, куда выше дворца, несмотря на то, что он располагался на самом высоком холме города. Они стояли в своих лесах, все еще не полностью восстановленные даже спустя двадцать лет после того, как их сожгли Айил. Еще двадцать выглядели почти доделанными. Конечно, в такую погоду на лесах не было рабочих, карабкающихся по доскам. Ей бы хотелось, чтобы ей снег тоже дал отсрочку.
    Когда на прошлой неделе уехала Кадсуане, оставив ее старшей, ее задача казалась абсолютно ясной. Удостоверится, что Кайриэнский горшок не начнет снова кипеть. В то время это казалось простой задачей, хотя она и редко баловалась политикой. Только один из благородных лордов собрал под рукой значительные силы, и тот – Добрэйн – был союзником, который, казалось, хотел сохранить все в спокойствии. Естественно, он принял это глупое назначение «Стюартом Дракона Возрожденного в Кайриэне». К тому же, мальчик еще назначил «Стюартом Тира» мужчину, который бунтовал против него всего месяц назад! Если он натворил столько же и в Иллиане… Это кажется слишком реальным. Эти назначения принесли бы Сестрам одни только бесконечные неприятности, если бы все не было сделано заранее. Мальчик доставлял одни неприятности! Пока Добрэйн, кажется, использовал свой новый пост только для того, чтобы управлять городом. И спокойно сплачивать людей в поддержку прав Илэйн Траканд на Трон Солнца, если она когда-либо о них заявляла. Самитзу была довольна, что об этом не надо думать ей – беспокоиться о том, кто займет Трон Солнца. Она вообще не слишком волновалась за кайриэнцев.
    Падающий снег за окном кружился в порывах ветра, словно это был огромный белый калейдоскоп. Это было так… успокаивающе. Когда прежде она так ценила спокойствие? Она, конечно, не смогла бы этого припомнить, даже если бы захотела.
    Ни возможность занятия Илэйн Траканд трона в будущем, ни новый титул Добрэйна не заставил никого так испугаться, как смешные, просто смехотворные, слухи о том, что мальчик отправился в Тар Валон, чтобы подчиниться Элайде, хотя она и не делала ничего, чтобы их опровергнуть. Эта история полушепотом передавалась всеми от лорда до последнего конюха, что было очень хорошо и помогало поддерживать мир. Игра Домов наконец-то приостановилась. Это было хорошо, по сравнению с тем, как обычно велись дела в Кайриэне. Айил, приходившие город из своего огромного лагеря в нескольких милях к востоку, очень помогали – ненавистью народа легко управлять. Все знали, что они следовали за Драконом Возрожденным, и никто не хотел рискнуть оказаться с неправильной стороны от тысяч копий айильцев. Юный ал'Тор оказался более полезен своим отсутствием, чем присутствием. Слухи об айильцах, совершающих набеги, грабежи, поджоги, и убивающих всех без разбора, которые приносили торговцы с запада, давали людям еще одну причину быть осторожными с теми, что были под боком.
    В целом казалось, что нет ничего способного вытащить Кайриэн из его болота, кроме случайной уличной ссоры между слобожанами и горожанами, которые считали шумных, ярко одетых слобожан такими же чужаками как Айил, но более безобидными. Чердаки были переполнены людьми, спящими повсюду, где могли найти убежище от холода. Но все же, запасов продовольствия было более чем достаточно, если не в избытке, а торговля шла даже лучше, чем обычно в зимнее время. В целом, она должна была бы чувствовать себя довольной: она выполняла все инструкции Кадсуане так, как хотела Зеленая. За исключением того, что Кадсуане ожидала бы большего. Она всегда ожидала большего.
    «Ты слушаешь меня, Самитзу?»
    Вздохнув, Самитзу отвернулась от созерцания вида за окном, изо всех сил стараясь не трогать свою желтую юбку. Сделанные в Джаканде серебряные колокольчики в волосах слабо звякнули, но сегодня их звук был не в состоянии ее успокоить. Даже в лучшие времена она не чувствовала себя во дворце комфортно, хотя пылающий огонь в широком мраморном камине давал достаточно тепла, и на кровати в соседней комнате была отличная пуховая перина и подушки на гусином пере. Все три ее комнаты были декорированы слишком по кайриэнски: белый гипс потолка был разбит на квадраты, широкие карнизы сильно позолочены, а деревянные стенные панели заполированы до блеска, но все равно оставались слишком темными. Мебель была очень темной и массивной, украшенной тонкими золотыми листиками и инкрустирована повторяющимися вставками из кости. Тайренский ковер в цветочек в этой комнате, по сравнению со всем остальным декором, сильно бросался в глаза, и, казалось, подчеркивал строгость обстановки. В последнее время, все вокруг казалось слишком похоже на клетку.
    Что действительно ее беспокоило, так это женщина, стоявшая сейчас посереди ковра, уперев кулаки в бедра. Ее волосы свободно вились по плечам, подбородок был воинственно задран вверх, взгляд узких синих глаз очень хмурый. Сашалле, естественно, носила на правой руке кольцо Великого Змея, но вдобавок еще и ожерелье с браслетом айильской работы: огромные бусинки серебра и замысловатые узоры из кости, слишком безвкусные по сравнению с ее платьем из коричневой шерсти с высоким воротом, которое было простым, элегантным и хорошо сшитым. Работа была отнюдь не грубой, однако… слишком броской, и едва ли такое стала бы носить Сестра. Странность выбора украшений могла быть ключом слишком ко многим вещам, если Самитзу когда-нибудь сможет их разглядеть за этим украшением. Хранительницы Мудрости, особенно Сорилея, смотрели на нее, словно она была слишком глупой, чтобы принять все как есть, не выясняя причин, и не пытаясь найти ответ. Они слишком часто поступали подобным образом. Особенно Сорилея. Самитзу не привыкла считать себя глупой, и ей страшно не нравилось, когда другие пытаются это делать.
    Уже не впервые, она обнаружила, как трудно встречать пристальный взгляд другой Сестры. Сашалле была главной причиной, из-за которой удовлетворение от состояния дел постоянно от нее ускользало, независимо от того, насколько хорошо все шло. Что еще больше раздражало – Сашалле была Красной, однако, несмотря на цвет своей Айя, она принесла клятву молодому ал'Тору. Как Айз Седай могла поклясться на верность мужчине, да еще тому, кто мог направлять? Возможно, Верин была права на счет та'верен, меняющих мир. Самитзу не могла придумать других причин для тридцати одной Сестры, пять из них была Красными, чтобы принести подобную присягу.
    «К Леди Айлил приходили лорды и леди, которые представляют основную часть Дома Райатин», – ответила она терпеливее, чем чувствовала. – «Они хотят, чтобы она заняла место Главы Дома, и ей требуется одобрение Белой Башни. По крайней мере, одобрение Айз Седай». – Чтобы как-то избежать состязания взглядов, наверняка его проигрывая, она пошла к столу из черного дерева, где на серебряном подносе с золотой насечкой все еще испускал слабый аромат специй серебряный кувшин. Кубок с теплым вином помог обеспечить ее слабым оправданием за потерянный контакт глаз. Нужда оправдываться перед собой заставила ее поставить кувшин на поднос с резким стуком. Она избегала слишком часто смотреть на Сашалле. Даже сейчас она сообразила, что смотрела на женщину искоса. К собственному расстройству, она совсем не могла заставить себя полностью повернуться, чтобы встретить ее взгляд.
    – Скажи ей нет, Сашалле. Ее брат, когда его видели в последний раз, был все еще жив, а у Башни есть и другие дела, вместо того, чтобы разбираться с восстанием против Возрожденного Дракона. Особенно теперь, – в ее памяти возник Торам Райатин, убегающий в странный туман, который мог менять форму и убивать, туман, который не брала Единая Сила. В тот день Тень пришла к стенам Кайриэна. Голос Самитзу напрягся от усилий сдержать дрожь. Не от страха, от гнева. Это случилось в тот день, когда она не справилась с Исцелением юного ал'Тора. Она терпеть не могла неудачи, и испытывала крайне неприятное чувство, когда о них вспоминала. И ей не нужно оправдываться. – Большинство сторонников Райатина побеждены. Но те, кто все еще связан с Торамом, выступят против нее. С оружием, если будет необходимо, и в любом случае, поддерживая переворот в великом Доме нельзя сохранить мир. Сейчас в Кайриэне сохраняется сомнительный баланс, Сашалле, но это все же баланс, и мы не должны его разрушать. – Она смогла заставить себя резко замолчать, прежде чем она бы добавила, что Кадсуане тоже рассердилась бы, если они так поступят. Едва ли это добавило ей уважения в глазах Сашалле.
    – Переворот все равно будет, поспособствуем мы этому или нет, – твердо сказала другая Сестра. Ее хмурый взгляд исчез, едва Самитзу показала, что слушала ее, хотя губы все еще были недовольно сжаты. Возможно, это было просто упрямство, а не война с ней, но едва ли это имело значение. Женщина не вдавалась в дискуссии и не пыталась ее переубедить, просто заявляла о собственном мнении. И что больше всего раздражало, делала это в виде большого одолжения. – Дракон Возрожденный – глашатай переворотов и изменений, Самитзу. Предсказанный глашатай. И даже если бы его не было, то этот город по-прежнему называется Кайриэн. Ты считаешь, что они действительно перестали играть в Даэс Дей'мар? Поверхность воды может быть спокойной, но рыбы никогда не перестают плавать.
    Красная, агитирующая за Возрожденного Дракона, словно какой-нибудь уличный демагог на площади! Свет!
    – А если ты не права? – против собственной воли выдавила из себя Самитзу. Сашалле, чтоб ей сгореть, сохраняла полное спокойствие!
    – Айлил отказалась от любых притязаний на Трон Солнца в пользу Илэйн Траканд, чего желал Возрожденный Дракон, и она готова дать ему вассальную клятву верности, если я попрошу. Торам вел свою армию против Ранда ал'Тора. Я говорю, что изменение стоит усилий, а шансы дают возможность, и я ей так и скажу.
    Колокольчики в волосах Самитзу зазвенели от резкого движения головой, и она едва сумела удержаться от нового косого взгляда. Восемнадцать из Сестер, Принявших Дракона, все еще оставались в Кайриэне. Кадсуане увела нескольких с собой, затем отправила Аланну, чтобы взять еще, и все оставшиеся стояли выше, чем Сашалле, но Хранительницы Мудрости старались держать их подальше от нее. В принципе, она не одобряла этого, Айз Седай не могут быть учениками у кого бы то ни было! Это возмутительно! Но на практике, это действительно облегчало ее работу. Они не вмешивались или не имели возможности, жалуясь, что Хранительницы Мудрости управляют их жизнями и следят за ними каждую минуту. К сожалению, по некоторым причинам она не могла учиться, Хранительницы Мудрости смотрели по-другому на Сашалле и двух других Сестер, которые были усмирены у Колодцев Дюмай. Усмирены. При мысли об этом она чувствовала слабую дрожь, но только слабую. И было бы лучше, если она когда-нибудь сумеет узнать, как Дамер Флинн Исцелил то, что невозможно Исцелить. По крайней мере, хоть кто-то способен Исцелять усмиренных, даже если это мужчина. Мужчина, способный направлять. Свет, едва немного привыкнешь, и вчерашний ужас сегодня превращается в обычное беспокойство.
    Она была уверена, что перед уходом Кадсуане уладит все вопросы с Хранительницами Мудрости, поскольку она понимала различия между Сашалле, Иргайн и Ронайллой. По крайней мере, она думала, что была уверена. Не в первый раз ее втянули в один из проектов легендарной Зеленой. Кадсуане могла быть хитрее любой Голубой. Интрига вплеталась внутрь интриги и оборачивалась в хитрость, оставляя ее в тени за спиной других. Некоторые интриги были спланированы так, чтобы потерпеть неудачу, помогая другим преуспеть, и только Кадсуане знала, какие были какими. Не утешительная мысль. В любом случае, те три Сестры были свободны в своем праве – остаться или идти, куда они желали, и делать то, что желали. И конечно они не чувствовали необходимости придерживаться наставлений, оставленных Кадсуане, или следовать за Сестрой, которую та оставила за старшую. Их вела и сдерживала только безумная присяга ал'Тору.
    Самитзу никогда в жизни не чувствовала себя слабой или неэффективной, кроме случая, когда ее Талант подвел ее, но сейчас она больше всего на свете желала, чтобы Кадсуане вернулась и избавила ее от решения этих вопросов. Несколько слов, нашептанных в ухо Айлил, конечно, подавили бы любое желание леди претендовать на должность Главы Дома, но все же это ни к чему не приведет, если она не найдет какой-то способ отклонить Сашалле от ее цели. Не имеет значения, что Айлил боится, что ее глупые тайны узнают даже за границей. Несогласованность в том, что ей говорят Айз Седай, может вполне заставить ее решить, что лучше попробовать скрыться в своем поместье, и не рисковать оскорбить Сестру в любом случае, как бы она не поступила. Кадсуане очень бы расстроилась, потеряв Айлил. Сама Самитзу тоже бы расстроилась. Айлил была тайной дверцей в мир заговоров, назревающих среди знати. Мера, по которой легко измерить интриги, были ли они все еще мелкими, и их вероятность принести волнение. Проклятая Красная знала это. И едва Сашалле даст Айлил такое разрешение, то со своими новостями она прибежит к ней, а не к Самитзу Тамагова.
    Пока Самитзу колебалась, не находя решения, дверь в коридор открылась, пропуская строгую бледную кайриэнку, на целую ладонь ниже обеих Айз Седай. Ее седые волосы были зачесаны в толстый узел на затылке, и она носила простое серое платье почти черного цвета, совсем без украшений – вид современной ливреи слуг Дворца Солнца. Слуги, конечно, никогда не стучались и не спрашивали разрешения войти, но Коргайде Марендевин была не просто какой-то служанкой. Тяжелая серебристая связка длинных ключей на поясе была своего рода офицерской лентой. Кто бы ни правил Кайриэном, Хранитель Ключей правил Дворцом Солнца. Это был простой и естественный факт, и в появлении Коргайде не было и следа подобострастия. Она сделала минимальный реверанс, ровно на полпути между Самитзу и Сашалле.
    – Меня попросили сообщать обо всем необычном, – сказала она в воздух, не обращаясь ни к кому конкретно, хотя просила ее об этом Самитзу. Вероятно, она узнала о борьбе за власть между ними, едва они узнали об этом сами. Немногое во Дворце случалось без ее ведома. – Мне сказали, что на кухне находится Огир. Он и еще молодой человек, узнавали о работе в качестве каменщиков, но я никогда не слышала о каменщиках Огир, работающих вместе с людьми. И стеддинг Тсофу не присылал сообщений ни о каких каменщиках, свободных в ближайшее время, когда мы спрашивали их после… инцидента. – Пауза была едва заметна, и выражение лица не изменялось, но половина сплетен о нападении на Дворец Солнца винила в этом ал'Тора, другая Айз Седай. Несколько сплетен упоминали Отрекшихся, но только в связи с ал'Тором или с Айз Седай.
    Задумавшись, сжав губы, Самитзу отбросила проклятую путаницу, в которую кайриэнцы превращали все, к чему бы они ни прикоснулись. Опровержения о причастности Айз Седай не сделали бы ничего хорошего. Три Клятвы не могут помочь в городе, где простые «да» или «нет» могли привести к шести противоречивым слухам. Но Огир… На дворцовую кухню вряд ли пустят случайных прохожих, а повара наверняка дадут Огир горячий обед, только чтобы поближе его рассмотреть. Огир сейчас был даже более необычен, чем всегда – в прошлом году или до этого. Время от времени, еще встречались немногие, но всегда странствующие со скоростью, присущей только Огир, и редко задерживающиеся на одном месте дольше, чем необходимо для сна. Они очень редко путешествовали вместе с людьми, однако, работали с людьми еще реже. Это сочетание вызывало у нее подозрение. Надеясь вытащить его наружу, она открыла было рот, чтобы задать несколько вопросов.
    – Спасибо, Коргайде, – сказала Сашалле с улыбкой. – Вы очень помогли. Не оставите ли вы нас теперь наедине? – Быть резкой с Хранительницей Ключей было хорошим способом оказаться с грязным постельным бельем, холодным обедом, с полным ночным горшком и с опаздывающими сообщениями. Тысяча раздражающих случайностей, которые могли превратить жизнь в страдание и заставить вас самих убирать грязь, пытаясь справиться с чем-нибудь вообще, но все же простая улыбка, спрятала бы жало в ее словах, обращенных к Коргайде. Седовласая женщина слегка наклонила голову в знак согласия и снова сделала небольшой реверанс. На сей раз, очевидно, предназначавшийся Сашалле.
    Едва за ней закрылась дверь, как Самитзу с силой грохнула серебряным кубком о поднос, так что теплое вино облило ее запястье, и обернулась к Красной Сестре. Она была на краю потери контроля над Айлил, а теперь еще, кажется, и Дворец Солнца ускользает сквозь пальцы! Скорее у Коргайде вырастут крылья и она полетит, чем сохранит в секрете то, что она только что здесь видела. И независимо от того, что она расскажет, новость полыхнет по дворцу со скоростью лесного пожара, и заразит каждого слугу сверху донизу, до последнего конюха, подчищающего за лошадьми. Этот заключительный реверанс весьма ясно показал, о чем она подумала. Свет, как она ненавидит Кайриэн! Обычаи вежливого обращения между Сестрами была очень древними, но Сашалле не обладала достаточным авторитетом, чтобы заставить Самитзу сдерживать язык перед лицом этих бедствий, и она собиралась в грубой форме поставить ее на место.
    Хмуро глядя на другую женщину, она разглядела лицо Сашалле. Действительно разглядела, возможно, впервые настолько ясно, и внезапно осознала, почему оно ее так беспокоило. Возможно, она даже нашла ответ, почему ей было трудно прямо смотреть на Красную Сестру. Ее лицо больше не было лицом Айз Седай, вне времени и возраста. Большинство людей могли сомневаться, но для другой Сестры это было видно с первого взгляда. Возможно, еще оставались какие-то следы, которые заставляли Сашалле казаться более симпатичной, чем она была в действительности, но каждый дал бы ей гораздо меньше лет, чем ей было на самом деле. Осознание этого факта приморозила язык Самитзу к небу.
    Все, что было известно об усмиренных женщинах, было немногим больше, чем обычные слухи. Они убегали и скрывались от других Сестер, и, рано или поздно, они умирали. Обычно, рано, чем поздно. Потеря саидар была большим потрясением, чем большинство из них могло переносить долгое время. Вот более или менее, и все то немногое, что она знала. И долгое время никто не пытался узнать ничего больше. Редко осознаваемый страх в самом темном уголке сознания каждой Сестры, что, в случае неосторожности, такая же судьба могла с неизбежностью постичь и ее, препятствовал любому желанию узнать больше. Даже Айз Седай закрывали глаза, когда они не хотели чего-то видеть. Слухи были всегда, и почти всегда бессмысленные и неопределенные. О них никогда не возможно припомнить, где вы их услышали впервые. Просто неясный шепот, который всегда бывает вокруг. Тот слух, что Самитзу только что наполовину припомнила, рассказывал, что женщина, которая была усмирена, снова становилась молодой, если оставалась жива. До настоящего времени, это всегда казалось смехотворным. Восстановление способности направлять не все вернуло Сашалле. Теперь ей придется работать с Силой в течение многих лет, чтобы снова приобрести лицо, которое ясно скажет любой сестре, что перед ней настоящая Айз Седай. Или… это тоже восстановится? Изменение облика Айз Седай казалось неотвратимым, словно нанесенный на карту рельеф. И если ее лицо изменилось, что еще вместе с ним могло в ней измениться? Самитзу затрясло сильнее, чем при мысли об усмирении. Возможно, что это было одной из причин ее затруднений в попытках узнать способ Исцеления Дамера.
    Теребящая айильское ожерелье Сашалле, кажется, не понимала, что у Самитзу был повод обидеться на ее поведение. Не заметила она и то, что Самитзу ее изучала.
    – Это может быть пустышкой, и не стоить нашего внимания, – сказала она, – но Коргайде только сообщила о том, что слышала. Если мы хотим что-нибудь узнать, то мы должны увидеть все своими глазами. – Замолчав, она подобрала юбки и бросилась из комнаты, оставив Самитзу на выбор последовать или остаться. Это было невыносимо! Но оставаться было бы непростительно.
    Сашалле была не выше нее, но ей пришлось поспешить, чтобы не отставать, поскольку Красная стремительно мчалась по широким, прямым коридорам. Вопрос о лидерстве был снят, поскольку она выбрала бежать следом. Она тихо бесилась про себя, сдерживая зубовный скрежет. Препирательство с другой Сестрой на публике было в лучшем случае неправильно. В худшем, без сомнения, бесполезно. Это только углубило бы пропасть, в которую она катилась. Она почувствовала очень большое желание кого-нибудь пнуть.
    Лампы на стенах давали достаточно света даже на самых темных участках, но в строгом кайреэнском стиле было мало цветов или художественных орнаментов, встречавшихся за пределами случайного гобелена с изображениями животных, сцен охоты или сражений. В нескольких нишах стояли золотые изделия, либо фарфор Морского Народа, и в некоторых коридорах карнизы были украшены узором. Но большей частью некрашеные. И это все. Кайриэнцы скрывали свое богатство от внешнего мира, также как и все остальное. Слуги, мужчины и женщины, снующие по залам, словно усердные муравьи, носили ливреи угольного цвета. И только те, которые служили дворянам, по сравнению с остальными казались яркими, благодаря своим разноцветным лентам Домов, вышитым на груди. Один или двое даже носили кафтаны цветов их Дома, и посреди остальных казались иноземцами. Но взгляды всех были обращены куда-то себе под ноги, и они едва приостанавливались, чтобы сделать быстрые поклоны или реверансы двум проходившим мимо сестрам. Дворцу Солнца требовалась бесчисленная армия слуг, и казалось, что этим утром все они разом вышли на работу и устремились по своим делам.
    Прогуливавшаяся по коридорам знать тоже осторожно делали свои знаки внимания проходящим Айз Седай, приветствуя их низкими голосами, далеко разносящимися по коридорам, с тщательно взвешенной иллюзией равенства и схожих взглядов на государственные дела. Они доказывали старую поговорку, что странные времена дают странных спутников. Старая вражда была забыта перед лицом новых опасностей. В одно мгновение. Здесь, двое или трое бледных кайриэнских лорда в темных шелковых кафтанах с тонкими цветными полосами поперек груди, некоторые с обритыми и напудренными лбами, как всегда делали солдаты, прогуливались рядом с таким же числом темнокожих тайренцев, более рослых, в ярких кафтанах с пышными полосатыми рукавами. Там, тайренская дворянка в аккуратной вышитой жемчугом шапочке и красивом парчовом платье со светлым отложным воротником, шла под руку с низенькой кайриэнкой, чьи волосы были уложены в сложную прическу в виде башни, которая доходила почти до макушки ее компаньонки. Серые кружева под ее подбородком, и узкие полоски с цветами ее дома, спускающиеся вниз от груди до самого подола ее платья из темного шелка, были ее единственными украшениями. Все выглядели закадычными друзьями и доверяли друг другу. Некоторые союзы выглядели куда как странными по сравнению с другими. Множество женщин в последнее время стало носить иностранную одежду, очевидно никогда прежде не задумываясь, как они притягивают мужские взгляды, и заставив даже слуг бороться с собой, чтобы не пялиться в их сторону. Брюки и кафтан, едва прикрывающий бедра, весьма не подходящая одежды для женщины, независимо от того, сколько сил было вложено в украшение его драгоценными камнями и вышивку. Ожерелья с драгоценными камнями, браслеты и пряжки с брызгами разноцветных перьев только подчеркивали странность одежды. И туфли ярких цветов, с каблуками такой высоты, что добавляли почти ладонь к росту женщины, из-за которых казалось, что они готовы упасть при каждом неверном шаге.
    «Возмутительно», – пробормотала Сашалле, уставившись на одну из таких пар и от неодобрения дернув за юбки.
    «Возмутительно», – повторила Самитзу прежде, чем смогла остановиться, и с силой захлопнула рот так, что щелкнули зубы. Она должна следить за языком. Выражать согласие только потому, что она согласилась, было плохой привычкой, которой можно потакать при общении с Сашалле.
    Тем не менее, она не смогла сдержаться от неодобрительного оглядывания на пару. И удивления. Еще год назад, Алайне Чулиандред и Фионнда Аннариз вцепились бы друг другу в горло. Или, скорее всего, наняли бы кого-нибудь перерезать горло противника. Но кто бы подумал, что увидит Бертома Сайган мирно прогуливающегося под руку с Вейрамоном Саньяго? И никто из них не хватался за кинжалы на боку. Странные времена и странные спутники. Несомненно, они играли в Игру Домов, постоянно лавируя в поисках каких-нибудь преимуществ, но видимо граница, которая казалось была высечена на камне, оказалась проведенной лишь по воде. Очень странные времена.
    Кухни были на самом нижнем этаже Дворца Солнца, в задней части здания. Группа каменных зданий, лучами расходящихся от центрального, лишенного окон зала, полного железных печей, духовок из кирпича и каминов, выложенных из массивных камней. Температура была так высока, что любого бы заставила позабыть про снег снаружи, и даже о зиме. Обычно здесь носились по помещению в заботах о готовности обеда вечно потные повара и поварята, одетые под белыми фартуками столь же мрачно, как и прочие слуги. Готовили на длинных, посыпанных мукой, столах хлеб, а на покрытых мраморными столешницами столах разделывали птицу, которую затем насаживали на вертел очага. Сейчас картина была другая. Носились только истекающие слюной собаки, стараясь ухватить себе какую-нибудь косточку. Стояли корзины нечищеной и не нарезанной репы и моркови. От забытых кастрюль исходил сладкий и пряный запах. Даже поварята, мальчики и девочки, тайно отирающие свои лица о передники, стояли в сторонке от группы женщин, окруживших один из столов. Из дверного проема Самитзу смогла разглядеть затылок Огир, возвышавшийся над толпой, где он сидел за столом. Даже сидя он был бы выше большинства стоящих мужчин, и при этом гораздо шире. Конечно, кайриэнцы все были низкорослые, и это ей помогло. Она нащупала руку Сашалле, и к ее удивлению, женщина «без возражений» остановилась, где была.
    – …исчез, не оставив даже намека куда собрался? – спрашивал Огир низким голосом, похожим на землетрясение. Его длинные кисточки на ушах, которые топорщились сквозь длинные темные волосы, свисающие до высокого воротника, тревожно дернулись вперед и назад.
    – О, перестаньте говорить о нем, Мастер Ледар, – ответил ему дрожащий голос женщины, хорошо отрепетированным ответом. – Злой он был. Сломал, вот, половину дворца с помощью Единой Силы, да. От одного его вида кровь застывала в жилах. Он мог убить вас с одного только взгляда. Тысячи умерли от его собственной руки. Десятки тысяч! О, мне не нравится об этом говорить!
    – Для того, кто так сильно не любит кое о чем говорить, Элдрид Метин, – заметила резким тоном другая женщина, – ты, конечно, говоришь немного. – Крепкая и весьма рослая для кайриэнки, почти как сама Самитзу, с несколькими прядями седых волос, сбегающих из-под простого белого льняного колпака, она, должно быть, была здесь главным поваром, потому что каждый, кого могла видеть Самитзу быстро соглашаясь кивнул, и со смехом самым льстивым образом подтвердили, – О, вы правы, Госпожа Белдейр.
    У слуг собственная иерархия, столь же строгая как в Башне.
    – Но это действительно для нас не те вещи, чтобы сплетничать, Мастер Ледар, – продолжала рослая женщина. – Это дело Айз Седай, а не ваше или мое. Расскажите нам побольше о Пограничных королевствах. Вы действительно видели троллоков?
    – Айз Седай, – где-то пробормотал мужчина. Скрытый толпой, стоявшей вокруг стола, он должно быть был тем самым спутником Ледара. Самитзу не видела среди поваров больше никаких мужчин. – Скажите, вы действительно считаете, что они сделали этих мужчин, вы сказали Аша'манов, Стражами? И что слышно о том, который умер? Вы не сказали, как это случилось.
    – Почему? Это Дракон убил его, – пропищала Элдрид. – А как еще Айз Седай подчинили бы подобных мужчин? О, они были ужасны, эти Аша'маны. Они могли превратить вас взглядом в камень. Вы сразу поймете, когда только увидите. Сразу же, знаете ли. У них ужасные горящие глаза.
    – Замолкни, Элдрид! – твердо сказала Госпожа Белдейр. – Возможно, они были Аша'манами, а возможно и нет, Мастер Андерхилл. Возможно, они стали Стражами, а возможно нет. Все, что я и остальные можем сказать – они были с ним, – ударение на последнем слове, ясно показывало, о ком она говорила. Элдрид, конечно, могла считать Ранда ал'Тора пугающим, но эта женщина не хотела даже называть его имя вслух, – и вскоре после того, как он уехал, Айз Седай внезапно сказали им, что делать и они так и сделали. Конечно, любой дурак знает, надо делать то, что приказывают Айз Седай. В любом случае, эти парни все ушли. Почему вы так ими интересуетесь, Мастер Андерхилл? А это андорское имя?
    Ледар закинул назад голову и засмеялся, громкий звук быстро заполнил комнату. Его уши яростно дергались.
    – О, мы хотим знать все о местах, которые посещаем, Госпожа Белдейр. Пограничные королевства, вы спрашивали? Вы можете считать, что здесь холодно, но в Пограничных областях мы видели, как деревья раскалываются от холода, словно скорлупа ореха в огне. Вы видите льдины в реке, плывущие вниз по течению, но мы видели реки шириной с Алгуенью, находившиеся полностью подо льдом, по которому торговцы могут проехать с нагруженными фургонами словно по дороге, и мужчин, которые ловят рыбу сквозь отверстия, прорубленные во льду толщиной в целый спан. Ночью вспыхивают искры света в небе, которое, кажется, треснуло. Достаточно яркие, чтобы потускнели сами звезды, и…
    Даже Госпожа Белдейр наклонилась к Огир, чтобы лучше слышать, но один из поварят, слишком маленький, чтобы что-то разглядеть поверх голов взрослых, оглянулся, и когда увидел Самитзу и Сашалле, его глаза стали квадратными. Его пристальный взгляд приклеился к ним, словно попал в ловушку, но одной рукой он дернул за рукав Госпожу Белдейр. В первый раз, она, не оглядываясь, отмахнулась от него. Со второго рывка, она повернулась с грозным видом, который моментально пропал, когда она тоже заметила Айз Седай.
    – Рады видеть вас, Айз Седай, – сказала она, торопливо поправляя выбившиеся волосы назад под колпак, и делая реверанс. – Чем могу служить?
    Ледар замер посередине фразы, и его уши на мгновение напрягались. Он не оглянулся к дверям.
    – Мы желаем побеседовать с вашими посетителями, – сказала Сашалле, входя на кухню. – Мы не помешаем вам работать.
    – Конечно, Айз Седай, – Если даже женщина и почувствовала какое-либо удивление от желания Сестер побеседовать с посетителями кухни, она не подала вида. Оглядевшись по сторонам, чтобы видеть всех, она хлопнула в пухлые ладоши и начала извергать распоряжения. – Элдрид, те репы никогда сами не смогут почиститься. Кто видел фиги для соуса? Сушеные фиги трудно достать! Где твоя ложка, Казандил? Быстро ищи! – Повара и поварята брызнули каждый в свою сторону, и кухню быстро заполнил грохот ложек и горшков, хотя каждый явно предпринимал отчаянные усилия, чтобы работать как можно тише, чтобы не мешать Айз Седай. Они даже старались не смотреть в их сторону, хотя из-за этого многие стояли скособочившись.
    Огир мягко поднялся на ноги, его голова взметнулась под потолок. Его одежда была такой же, какой Самитзу помнила по прошлым встречам с Огир, длинный темный кафтан, доходивший почти до сапог. Пятна на его кафтане говорили о том, что он много путешествовал. Обычно Огир были опрятными. Он развернулся к ним вполоборота, чтобы взглянуть на нее и Сашалле, и делая поклон потер широкий нос, словно тот вдруг зачесался, частично скрыв широкое лицо, но она заметила, что для Огир, он казался слишком молодым.
    – Простите нас, Айз Седай, – пробормотал он, – но мы действительно должны идти дальше. – Нагнувшись, чтобы подобрать огромный кожаный сверток, который был похож на скатку большого одеяла, обвязанного поверх чего-то, похожего на несколько квадратных рам. Он повесил широкий ремень на одно плечо. Его просторные карманы тоже оттопыривались угловатыми формами. – До темноты на нужно проделать долгий путь.
    Его компаньон оставался сидеть, положив руки на стол. Это был светловолосый молодой человек с недельной щетиной, превратившейся в бороду, который, кажется, не один раз спал, не снимая мятого коричневого кафтана. Темными глазами он настороженно наблюдал за Айз Седай, похожий на загнанного в угол лиса.
    – Куда вы направляетесь, чтобы успеть добраться до сумерек? – Сашалле, не останавливаясь, оказалась прямо перед молодым Огир, встав так близко, что пришлось вытянуть шею, хотя она постаралась сделать это изящно, а не неуклюже. – Собираетесь ли вы на встречу в стеддинге Шангтай, о которой мы слышали, Мастер… Ледар, не так ли?
    Его длинные уши яростно задергались, затем замерли, и его глаза, размером с чайное блюдце, прищурились, словно у осторожного человека, пока свисающие кончики бровей не опустились на щеки. – Ледар, сын Шандина сына Коймал, Айз Седай, – неохотно ответил он. – Но, конечно, я не собираюсь к Великому Пню. Потому что Старейшины не позволят мне приблизиться настолько, чтобы услышать то, о чем они говорят. – Он захихикал басом, что прозвучало неубедительно. – Мы не сможем сегодня добраться туда, куда собираемся, Айз Седай, но каждая лига, которую мы пройдем – это лига, которую мы не должны будем преодолевать завтра. Мы должны собираться в путь.
    Небритый молодой человек встал, нервно поправляя рукой рукоять длинного меча, пристегнутого к поясу, но не сделал ни малейшей попытки подобрать свой тюк, лежащий в ногах, и последовать за Огир, который направился к двери, ведущей на улицу, даже когда Огир бросил ему через плечо, – Карлдин, нам нужно идти!
    Сашалле мгновенно оказалась на пути у Огир, хотя ей пришлось сделать три шага против его одного.
    – Вы узнавали о работе для каменщиков, Мастер Ледар, – сказала она тоном, отвергающим всякую чепуху, – но ваши руки никогда не видели работы каменщика. Для вас будет лучше ответить на мои вопросы.
    Подавляя торжествующую улыбку, Самитзу встала около Красной сестры. Сашалле правда думала, что она может так просто ее отодвинуть и выведать, что здесь происходит? Ее ждет сюрприз.
    – Вам действительно придется задержаться, – сказала она Огир тихим голосом. Шум в кухне должен помешать остальным расслышать что-либо, но не было смысла рисковать. – Когда я только появилась во Дворце Солнца, я слышала о молодом Огир, друге Ранда ал'Тора. Он покинул Кайриэн несколько месяцев назад в компании с молодым человеком по имени Карлдин. Не так ли, Лойал?
    Уши Огир поникли. Молодой человек грубо выругался, ему следовало бы знать, что при сестрах лучше не выражаться.
    – Я ухожу тогда, когда я хочу, Айз Седай, – сказал он резко, но тихим голосом. Он делил свой пристальный взгляд между нею и Сашалле, но все же старался следить за всеми, работающими на кухне, которые могли бы приблизиться. Он тоже не хотел, чтобы их подслушали. – И прежде, чем я уйду, я хочу услышать некоторые ответы. Что случилось с… моими друзьями? И с ним. Он сошел с ума?
    Лойал тяжело вдохнул воздух, и успокаивающе двинул огромной рукой.
    – Полегче, Карлдин, – пробормотал он. – Ранд не хотел бы, чтобы у тебя были неприятности с Айз Седай. Полегче. – Угрюмость Карлдина только усилилась.
    Внезапно Самитзу пришло в голову, что она была слишком легкомысленна, и ей следовало бы обращаться с ним осторожнее. Это были глаза не загнанного в угол лиса, а волка. Она слишком привыкла к Дамеру, Джахару и Эбену, связанным узами и прирученных. Возможно, это было легким преувеличением, хотя Мериза предпринимала такие попытки с Джахаром. Тем способом, что всегда применяла, и, казалось, что вчерашний ужас, после тщательного возделывания, мог бы сегодня превратиться в большое удовольствие. Карлдин Манфор был Аша'маном, и не был ни связан узами, ни приручен. Удерживает ли он в данный момент мужскую половину Силы? Ей стало смешно. Умеют ли птицы летать? Сашалле смотрела на молодого человека изучающим хмурым взглядом, ее руки все еще сжимали юбку, но Самитзу был довольна, что не видит вокруг нее свечение саидар. Аша'маны могут чувствовать, когда женщина касается Источника, и это могло бы заставить его действовать… слишком поспешно. Конечно, они вместе с Самитзу могли бы с ним справиться… смогли бы, если он уже удерживает Силу? Конечно, они смогли бы. Конечно! Но было бы намного лучше, если им не придется пробовать.
    Теперь Сашалле конечно не пыталась перехватить инициативу, поэтому Самитзу слегка коснулась его левой руки. Сквозь рукав она почувствовала, что она тверда словно кусок железа. Так что он был столь же упрям, как и она. Такой же упрямый? Свет, Дамер и те другие испортили все ее инстинкты!
    – В последний раз, когда я его видела, он казался таким же нормальным, как и большинство мужчин, – сказала она мягко, с таким же легким ударением. Никого из кухарок не было поблизости, но некоторые уже начинали подкрадываться к их столу. Лойал громко с облегчением выдохнул, словно ветер пронесся изо рта пещеры, но все ее внимание было сосредоточено на Карлдине. – Я не знаю, где он, но он был жив несколько дней назад.
    Аланна был молчалива как мидия, да еще и командовала, зажав в руке приказы Кадсуане. – Федвин Морр, боюсь, умер от яда, но я понятия не имею, кто его ему дал. – К ее удивлению, Карлдин просто кивнул, с жалкой гримасой, и пробормотал что-то непонятное себе под нос о вине. – Что касается других, они стали Стражами по собственной воле. Настолько, насколько каждый мужчина способен что-то сделать по доброй воле. Ее Рошан тоже не хотел быть Стражем, пока она не решила это за него. Любая женщина, даже не будучи Айз Седай, обычно может заставить мужчину сделать то, что она хочет. – Они решили, что это лучший выбор, более безопасный, чем возвращение к… остальным вашим. Повреждения, что ты здесь видел были сделаны с помощью саидин. Ты понимаешь, кто должен стоять за этим? Это была попытка убить того, за чье здравомыслие вы беспокоитесь.
    Кажется, это его также не удивило. Кто был теми Аша'манами? Действительно ли их так называемая Черная Башня была логовом убийц? Напряжение покинуло его руки, и внезапно он оказался просто утомленным дорогой молодым человеком, которому нужно побриться.
    – Свет! – выдохнул он. – Что нам теперь делать, Лойал? Куда мы пойдем?
    – Я… не знаю, – ответил Лойал, его плечи устало поникли и длинные уши опустились. – Я… Мы должны найти его, Карлдин. Любым способом. Мы не можем все бросить теперь. Мы должны дать ему знать, что мы сделали то, что он просил. Настолько, насколько мы смогли.
    «Что это было такое, о чем их просил ал'Тор», – задалась вопросом Самитзу. При небольшой удаче, она сможет многое узнать у этих двоих. Измотанный мужчина и Огир, чувствующий себя потерянным и одиноким, были почти готовы ответить на ее вопросы.
    Карлдин подскочил, его рука сжалась на эфесе, а чуть позже она разразилась проклятиями, поскольку в комнату влетела вопящая служанка, с юбкой, подобранной почти до колен.
    – Лорда Добрэйна убили! Нас всех убьют прямо в кроватях! Я видела ходячих мертвецов: старого Марингила, и моя мама мне говорила, что духи убьют вас, если было совершено убийство! Они… – Ее рот остался открытым, когда она заметила Айз Седай, и она застыла, все еще сжимая в руках поднятую юбку. Народ на кухне казалось застыл на месте, тоже наблюдая за Айз Седай краешком глаз, чтобы видеть то, что они сделают.
    – Только не Добрэйн, – простонал Лойал, уши повисли вдоль головы. – Только не он.
    Он выглядел одновременно сердитым и опечаленным. Его лицо окаменело. Самитзу вспомнила, что никогда прежде не видела рассерженных Огир.
    – Как тебя зовут? – потребовала Сашалле от нее прежде, чем Самитзу сумела открыть рот. – Как ты узнала, что он был убит? Откуда ты знаешь, что он мертв?
    Женщина сглотнула, ее взгляд примерз к пристальному взгляду Сашалле.
    – Кера, Айз Седай? – сказала она нерешительно, согнув колени в реверансе, и только затем поняв, что все еще держит в руках край юбки. Торопливо расправив ее, и только увеличив собственное волнение, она продолжила: – Кера Дофнал? Они говорят… Все говорят, что Лорд Добрэйн… Я имею в виду, он был… Я думаю… – Она снова с трудом сглотнула. – Они все говорят, что его комнаты залиты кровью. Он был найден, лежащим в огромной луже крови. С отрубленной головой, как говорят…
    – Они говорят очень много, – мрачно сказала Сашалле, – и обычно неправду. Самитзу, ты идешь со мной. Если Лорд Добрэйн ранен, может быть, ты кое-что сможешь сделать для него. Лойал, Карлдин, вы тоже идете! Я не хочу терять вас из вида до того, как появится шанс задать несколько вопросов.
    – Чтоб ваши вопросы сгорели! – Прорычал молодой Аша'ман, хватая свои вещи. – Я убираюсь отсюда!
    – Нет, Карлдин. – мягко сказал Лойал, дотронувшись до руки своего спутника. – Мы не можем уйти прежде, чем узнаем, что с Добрэйном. Он – друг. Друг Ранда, и мой. Мы не можем. Все равно, куда нам спешить?
    Карлдин смотрел куда-то вдаль. Он не ответил.
    Самитзу сдавила закрытые веки, и глубоко вздохнула, но это не помогло. Она снова спешила за Сашалле, стараясь не отставать от быстрого, широкого скользящего шага другой женщины. Фактически она почти бежала. Сашалле задала темп быстрее, чем прежде.
    Едва они вышли из двери, как за спиной раздался гул голосов. Вероятно, кухарки выжимали из служанки все подробности, которые она, по всей видимости, выдумает, если не сможет припомнить. Скоро из кухни разойдется с десяток различных версий событий, если не столько же, сколько в кухне было людей. Хуже всего, что эти слухи добавятся к тем, которые, несомненно, уже распустила Коргайде. Вряд ли она смогла бы припомнить еще один такой же ужасный день, похожий на выскальзывающую из-под ног скользкую дорожку, которая превращается в следующую ледяную дорожку, затем в следующую и так далее. Кадсуане найдет ее, чтобы сделать из ее шкуры перчатки, где бы она ни спряталась! По крайней мере, Лойал и Карлдин тоже шли за Сашалле. Чтобы она не узнала от них, возможно, еще остается надежда что-то спасти. Несясь вперед рядом с Сашалле, она с помощью коротких взглядов назад старалась их рассмотреть повнимательнее. Стараясь шагать не слишком широко, чтобы не наступать Айз Седай на пятки, Огир беспокойно хмурился. Вероятно, из-за Добрэйна, но, возможно, из-за завершения таинственной миссии «на столько, на сколько смог». Которая была той тайной, которую она намеревалась открыть. Молодой Аша'ман без труда поспевал за их приличным темпом, хотя на его лице застыло упрямое выражение нежелания. Его рука ласкала эфес меча. Однако, опасность таилась не в мече. Он с подозрением поглядывал на спины Айз Седай, идущих впереди, встретив мимолетный взгляд Самитзу с черным негодованием. Похоже, он старался держать рот на замке. Она должна найти способ заставить открыть его не только для рычания.
    Сашалле ни разу не оглянулась, проверить, что парочка следовала за ними, но, возможно, она слышала глухой стук сапог Огир по плиткам пола. Она выглядела задумчивой, и Самитзу много бы дала, чтобы узнать то, о чем она думала. Сашалле могла клясться Ранду ал'Тору, но какую защиту это давало остальным Аша'манам? В конце концов, она была Красная. Это не поменялось вместе с лицом. Свет, эта может оказаться худшей из всех скользких дорог!
    Это был длинный трудный подъем от кухонь до комнат Лорда Добрэйна в Башне Полной Луны, которая обычно предназначалась для гостей самого знатного рода, и всю дорогу Самитзу видела свидетельства того, что Кера была далеко не первой, кто услышал то, что рассказывали какие-то неизвестные «они». Вместо бесконечных потоков слуг, текущих по коридорам, по углам толпились небольшие возбужденные группы перешептывающихся с тревогой людей. При виде Айз Седай, они тут же разбегались и уносились прочь. Кое-кто, правда, замер, увидев шагающего по дворцу Огир, но почти все сбежали. Знатные лорды, которые находились тут прежде, все поголовно исчезли, несомненно, разойдясь по собственным комнатам, чтобы поразмышлять о возможностях и опасностях, которые принесет им смерть Добрэйна. Независимо от того, о чем думала Сашалле, Самитзу больше не сомневалась. Если бы Добрэйн был жив, его слуги уже заплатили бы за подобные слухи.
    Еще одним подтверждением ее догадки являлся коридор возле апартаментов Добрэйна, переполненный на смерть перепуганными слугами. Их рукава на уровне локтя были разделены на синий и белый цвета Дома Таборвин. Некоторые плакали, другие выглядели так, словно земля уходит у них из-под ног. Услышав Сашалле они раздались в стороны, пропуская Айз Седай, но двигались они словно пьяные или какие-нибудь механизмы.
    Их сопровождали ошеломленные взгляды, заметившие огир, но не понявшие то, что они увидели. Немногие из них вспомнили о необходимости оказать им даже формальные знаки внимания.
    Приемная была набита слугами Добрэйна, выглядевшими полностью ошеломленными. Сам Добрэйн неподвижно лежал на циновке посреди большой комнаты. Его голова была на месте, однако глаза были закрыты, и корка подсыхающей крови, натекшей из длинной раны на голове, закрывала черты его лица. Из приоткрытого рта сочилась темная струйка. Двое слуг со слезами, струящимися вниз по щекам, при появлении Айз Седай застыли с куском белой ткани в руках, которой собирались закрыть его лицо. Похоже, Добрэйн уже не дышал, на его груди было еще несколько глубоких ран, заливших кровью кафтан с тонкими разноцветными полосками, спускающимися вниз до колен. Возле подстилки, испортив великолепный желто-зеленый ковер тайренской работы с бахромой, темнело огромное пятно, превышающее размерами тело мужчины. Каждый, кто потеряет столько крови, должен был умереть. Растянувшись неподалеку, на полу лежали тела еще двух мужчин. Один с остекленевшими глазами, уставившись в потолок, другой на боку, костяная рукоять ножа торчала у него между ребер. Лезвие наверняка вошло в сердце. Оба низкорослые, бледные кайриэнцы в ливреях Дворца, но слуги никогда не носили длинных кинжалов с деревянными рукоятями, которые лежали возле каждого трупа. Слуга Дома Таборвин, увидев двух Сестер, застыл с занесенной для удара ногой, без сомнения, собираясь пнуть один из трупов, но через мгновение все равно погрузил ботинок в ребра мертвеца. Определенно, правила этикета в настоящее время были отложены на неопределенное время.
    – Уберите тряпку, чтобы не мешалась, – приказала Сашалле мужчинам у подстилки. – Самитзу, взгляни, сможешь ли ты чем-нибудь помочь Лорду Добрэйну?
    Не спросив ее мнения, инстинкт направил Самитзу к Добрэйну, но этот приказ, а это был не признающий возражений приказ, заставил споткнуться! Скрипя зубами, она продолжила путь и осторожно встала на колени возле циновки, в стороне от все еще влажного пятна, положив руки на залитую кровью голову Добрэйна. Она никогда не обращала внимания на испачканные кровью руки, но с шелковой ткани пятна крови было невозможно вывести, если не пользоваться Силой, а она все еще чувствовала уколы совести, когда использовала Силу для какой-нибудь будничной работы.
    Необходимое плетение было ее второй натурой, так что она, не задумываясь, обняла Источник и ощупала кайриэнского лорда. И моргнула от удивления. Инстинкт заставил ее продолжать. И хотя прежде она была уверена, что в комнате было три трупа, все же в Добрэйне все еще теплилась жизнь. Крошечный уголек, который погаснет от шока Исцеления. Про то, что шок обязательно будет, она знала.
    Ее глаза нашли светловолосого Аша'мана. Он спокойно присел возле одного из трупов, обыскивая его, не обращая внимания на потрясенные взгляды слуг. Одна из женщин только теперь заметила Лойала, стоящего в дверях, и так сильно удивилась, будто он появился из ниоткуда. Огир был похож на охранника, стоящего в дверях, сложив руки поперек груди с мрачным выражением на широком лице.
    – Карлдин, ты знаешь способ Исцеления, который использует Дамер Флинн? – спросила Самитзу. – Тот, в котором действуют все пять Стихий?
    Он на мгновение остановился, хмуро поглядев на нее.
    – Флинн? Понятия не имею, о чем вы говорите. Все равно, у меня нет Таланта к Исцелению. – Уставившись на Добрэйна, он добавил: – Для меня он выглядит мертвым, но я надеюсь, что вы сможете его спасти. Он был тогда у Колодцев… – И снова вернулся к обыску мертвеца.
    Самитзу облизала губы. Обостренные чувства от наполнения Силой в такой ситуации всегда ей казались притупленными. В подобной ситуации, когда все возможные варианты казались плохими. Тщательно она собрала потоки Воздуха, Духа и Воды и сплела их в основное плетение Исцеления, которое знала каждая Сестра. Никто из ныне живущих не имел большего чем она Таланта к Исцелению, а большинство Сестер могли Исцелять только синяки и ушибы. Она в одиночку могла Исцелять почти как объединенный круг. Большинство сестер вообще не могли регулировать плетение. Но большая часть из них даже не пробовали научиться. Она умела это с самого начала. О, она не умела Исцелять одну важную вещь, и забросила все остальное, чтобы научиться способу, которым умел лечить Дамер. То, что она сейчас делала повлияет на все: от ножевых ран до насморка, от которого также страдал Добрэйн. Предыдущее плетение рассказало ей все, что его беспокоило. Но она могла убрать наихудшие повреждения, словно их никогда не было, или Исцелить так, словно он долгое время поправлялся самостоятельно, или что-нибудь между этими крайностями. Каждый вариант требовал от нее больших сил, но не меньше требовалось и от пациента. Чем меньшее число изменений происходило при этом в теле, тем меньше сил тела это расходовало. Помимо глубокой раны на голове, все раны, нанесенные Добрэйну, были весьма серьезны. Четыре глубоких прокола легких, два из них почти доставали до сердца. Сильное Исцеление убило бы его прежде, чем закончили закрываться раны, тогда как слабое восстановление будет достаточно долгим, чтобы он утонул в луже собственной крови. Она должна была выбрать что-нибудь среднее и надеяться, что она окажется права.
    «Я – лучшая, из всех когда-либо живших!» – смутно думала она. Это сказала ей Кадсуане. – «Я – лучшая!»
    Немного изменив плетение, она позволила ему проникнуть в неподвижное тело.
    Несколько слуг вскрикнули от потрясения, когда тело Добрэйна стало трястись. Он наполовину сел, запавшие глаза широко раскрылись, изо рта прозвучал длинный мучительный звук, похожий на скрежет. Затем его глаза закатились назад, и он выскользнул из ее захвата, с глухим стуком упав назад на циновку. Торопливо она скорректировала плетение и, затаив дыхание, снова направила его на тело. Он ожил. Волосок, на котором висела его жизнь, слегка укрепился, но все равно оставался еще столь слабым, что он все равно мог умереть, но уже не от этих ударов, а может косвенно. Даже сквозь засохшую кровь, залившую обритые со лба волосы, она могла разглядеть розовую линию шрама, вившуюся поперек его макушки. То же самое было под рубашкой, и в будущем, если все же выживет, он будет страдать от одышки, когда будет напрягаться. Но в тот миг он ожил, и это было главное. Всего один миг. Оставался еще вопрос о том, кто хотел его смерти, и почему.
    Отпуская Силу, она пошатнулась. Уходившая саидар всегда оставляла утомление. Один из слуг, нерешительно, с поклоном, вручил ей ткань, которой собирался закрыть лицо своего господина, и она воспользовалась ей, чтобы вытереть руки.
    – Отнесите его на кровать, – сказала она. – Найдите столько теплой воды с медом сколько сможете и давайте ему. Он должен быстро вернуть себе силы. И найдите Мудрую… Чтицу? Да, Чтицу. Она ему тоже понадобится, – Больше она ему ничем не может помочь, а травы смогли бы. По крайней мере, приготовленные Чтицей они вряд ли повредят, а в худшем случае женщина просто присмотрит, чтобы они давали ему медовой воды в достаточном количестве.
    Четверо слуг с глубоким поклоном и многочисленными благодарностями, подняли циновку и понесли Добрэйна внутрь апартаментов. Большая часть остальных последовали за ними, с выражением облегчения на лицах, остальные вышли в коридор. Мгновение спустя оттуда донеслись радостные крики и приветствия, она слышала свое имя почти столь же часто, как и имя Добрэйна. Очень хорошо. Но удовлетворение было бы большим, если бы Сашалле не улыбалась ей такой одобряющей улыбкой. Одобряющей! Почему бы при этом не погладить ее по головке?
    На сколько смогла заметить Самитзу, процессу Исцеления Карлдин не уделил ни малейшего внимания. Закончив обыскивать второй труп, он поднялся и пересек комнату, направляясь к Лойалу, пытаясь показать огир что-то, закрывая телом от Айз Седай. Лойал решительно взял это нечто из руки Аша'мана – это оказался лист бумаги бежевого цвета, со следами от сгибов, и развернул перед лицом, игнорируя недовольство Карлдина.
    – Но это бессмысленно, – пробормотал огир, хмурясь читая бумагу. – Абсолютно бессмысленно. Если только…, – закончил он резко, долго шевелил ушами, и обменялся странным взглядом со светловолосым парнем, который ответил ему кивком. – О! Это очень плохо, – наконец сказал Лойал. – Если их было больше двух, Карлдин… Если они нашли… – Он задохнулся на полуслове от толчка молодого человека.
    – Позвольте, я тоже взгляну на это, – протянув руку сказала Сашалле, и не смотря на вежливое «позвольте», это была не просьба.
    Карлдин попытался выхватить бумагу из руки Лойала, но огир спокойно вручил ее Сашалле, которая без особого выражения просмотрела ее и затем передала ее Самитзу. Это была плотная бумага, гладкая и дорогая, выглядевшая новой. Самитзу должна была следить за выражением своего лица по мере чтения этого документа.
    По моему приказу, предъявители сего должны забрать из моей комнаты некоторые вещи, которые они узнают, и вынести их из Дворца Солнца. Не беспокойте их, предложите необходимую помощь, которую они потребуют, и храните происходящее в тайне, именем Возрожденного Дракона и болью его неудовольствия.
Добрэйн Таборвин
    Она часто видела письма Добрэйна, чтобы признать его руку в округлом подчерке.
    – Очевидно кто-то нанял очень хорошего поддельщика, – сказала она, заработав быстрый, высокомерный взгляд от Сашалле.
    – Действительно, кажется маловероятным, что он написал это сам, и получил удар от собственных людей по ошибке, – глухим голосом сказала Красная. Ее пристальный взгляд метался между Лойалом и Аша'маном. – Что такого они, возможно, нашли? – потребовала она от них. – Что это такое, чего вы так боитесь, что они нашли?
    Карлдин с мягкой улыбкой вернул ей взгляд.
    – Я подразумевал только то, зачем они приходили, – ответил Лойал. – Они должны были придти, чтобы кое-что украсть. – Но кисточки на его ушах дрожали, так сильно они прежде не тряслись. Он не мог их контролировать. Большинство огир очень неважные лгуны, по крайней мере, молодые.
    Волосы Сашалле качнулись, поскольку она специально мотнула головой.
    – То, что вам известно – чрезвычайно важно. Вы никуда не уйдете, пока я тоже это не узнаю.
    – И как вы собираетесь нас остановить? – вкрадчивость слов Карлдина делала их чрезвычайно опасными. Он спокойно встретил пристальный взгляд Сашалле, словно ничто в мире его не волновало. О, да! Это был волк, а не лис!
    – Я думала, что никогда вас не найду! – объявила в это мгновение Розара Медрано, входя в установившейся рискованной тишине. Она была в плаще с меховой подкладкой и красных перчатках. Капюшон был отброшен на спину, открывая резные гребни из кости в ее черных волосах. На плаще были видны влажные пятна от таявшего снега. Высокая и смуглая от солнца, что делало ее похожей на айилку, она с первым светом выехала, пытаясь найти какие-то приправы для приготовления особого вида тушеной рыбы, как ее готовят только в ее родном Тире. Она едва удостоила Лойала и Карлдина короткого взгляда, и не стала справляться о Добрэйне.
    – Группа Сестер въехала в город, Самитзу. Я гнала как сумасшедшая, чтобы их опередить, но к этому моменту они могли уже добраться. С ними Аша'маны, и один из них – Логайн!
    Карлдин рассмеялся грубым лающим смехом, и Самитзу задавалась вопросом, проживет ли она достаточно долго, чтобы Кадсуане начала ее искать.


Глава 1
Время бежать


    Вращается Колесо Времени, приходят и уходят Эпохи, оставляя в наследство воспоминания, которые становятся легендой. Легенда тускнеет, превращаясь в миф, и даже миф оказывается давно забыт, когда Эпоха, что породила его, приходит вновь. В Эпоху, называемую Третьей Эпохой, Эпоху, которая еще будет, Эпоху, давно минувшую, поднялся ветер в Раннонских холмах. Не был ветер началом. Нет ни начала, ни конца оборотам Колеса Времени.
    Ветер, родившийся среди рощ и виноградников, что покрывали большинство непроходимых холмов рядами вечнозеленых оливковых деревьев и зарослями виноградной лозы, лишенной листвы в ожидании весны. Этот холодный ветер дул на запад и на север, мимо полей богатых ферм, усеивающих землю между холмами и огромным портом Эбу Дара. Земля все еще по-зимнему оставалась под паром, но мужчины и женщины смазывали лемеха плугов и правили сбрую, ожидая прихода времени пахоты. Их мало занимали длинные караваны груженых фургонов, двигающихся на восток по грязи дорог, сопровождаемые странно одетыми людьми со странным акцентом. Многие из путников были одеты как такие же фермеры, в их фургонах лежали знакомые инструменты и незнакомые растения, чьи корни были заботливо обернуты тряпицами, но направлялись они значительно дальше. Не собираясь обосновываться здесь и сейчас. Шончан благосклонно относятся к тем, кто не нарушает их законы, поэтому фермеры Раннонских холмов не видели в своей жизни никаких изменений. По ним, так дождь и засуха – вот их истинные правители на все времена.
    На запад и на север дул ветер, через широкое сине-зеленое пространство гавани, заполненной сейчас сотнями огромных кораблей, стоящих на якоре и покачивающихся на неспокойных волнах. Некоторые из них были громадными кораблями, с крутым носом и ребристой парусной оснасткой. На мачтах других, длинных и остроносых, работали люди, приспосабливая паруса и такелаж, снятый с больших кораблей. Еще пару дней назад здесь было куда больше кораблей. Многие из них лежали теперь на мелководье, окруженные плавающими обломками, а из глубин серого ила выглядывали сгоревшие остовы, похожие на почерневшие скелеты. По акватории сновали малые суда под треугольными парусами или на веслах, делающими их похожими на многоногих жуков-плавунцов, перевозя рабочих и припасы на корабли, которые до сих пор были на плаву. Прочие мелкие суденышки и баржи плавали связанными вместе, что делало их похожими на вязанки дров с обрубленными ветками, выныривающие из сине-зеленых волн. С них в направлении затонувших кораблей ныряли мужчины, удерживая камни, стараясь спасти то, что еще можно, привязывая спасенные вещи к веревкам. Шесть ночей назад над здешними водами пронеслась смерть. Единая Сила убивала мужчин и женщин, разбивала в ночи корабли сверкающими серебристыми молниями и летящими огненными шарами. Сегодня гавань, с перекатывающимися валами волн, наполненная неистовой активностью, выглядела сравнительно мирной. Ветер, что дул на север и на запад, промчался над устьем реки Элдар, где она впадала в море, и, подхватив множество мелких брызг, устремился на север и на запад, на берег.
    На берегу заросшей тростником реки, скрестив ноги на вершине покрытого бурым мхом камня, сидел Мэт, сутуля плечи от налетающего холодного ветра и тихо ругаясь. Не найти, как ни ищи, здесь ни золота, ни женщин или танцев, ни развлечений. Зато неудобств хоть отбавляй. Другими словами, это было последнее место на свете, в котором он захотел бы оказаться, будучи в здравом уме. Солнце успело полностью подняться над горизонтом, но небо над головой еще было тускло-серого цвета, а наползающие с моря густые тучи, подсвеченные розовым, грозили скорым дождем. Зима без снега мало похожа на настоящую – в Эбу Дар он видел всего одну снежинку – но холодный влажный утренний ветер вполне мог сравниться со снегом, пробирая до самых костей. Шесть ночей прошло после его ночного бегства из города в разгар грозы, а его пульсирующее бедро, похоже, считало, что он промокший до нитки все еще болтается в седле. Нет такой погоды или времени дня, что соответствовала бы желанию человека. Он пожалел, что не додумался прихватить с собой плащ. И еще больше – о том, что не остался в теплой постели.
    Низкие холмы прятали от него Эбу Дар, что был всего в миле к югу, и они же укрывали его от города; только вот поблизости не было ни деревца, вообще ничего, что помогло бы остаться незамеченным. Необходимость оставаться на виду, без единого укрытия, вызывало в нем такое чувство, точно сотни муравьев бегают под кожей. Однако пока он в безопасности. Его простая шерстяная куртка коричневого цвета и шляпа ничем не похожи на ту одежду, в которой его видели в городе. Вместо черного шелкового шарфа шрам на шее теперь был укрыт самым обычным шерстяным шарфом, а сверху его прикрывал высоко поднятый воротник куртки. И никаких следов вышивки или галунов. Одежда подстать обычному фермеру или пастуху. Никто из тех, кого он опасается встретить, не сможет его узнать, если случайно увидит. По крайней мере, пока не столкнется с ним нос к носу. На всякий случай он натянул шляпу пониже.
    – Ты собрался здесь задержаться, Мэт? – Рваный кафтан, что носил Ноэл, когда-то был голубого цвета и явно знавал лучшие времена, впрочем, как и сам Ноэл. Сутулый, седовласый старик со сломанным носом сидел на корточках у подножия камня и ловил рыбу с берега на бамбуковую удочку. Большей части зубов у него не хватало, и, время от времени, он нащупывал языком эти бреши, словно поражаясь своему открытию. – Довольно прохладно, если ты не заметил. Все думают, что в Эбу Дар всегда тепло, но зима везде зима, и даже в таком месте как Эбу Дар зима кажется холодной, словно в Шайнаре. А мои кости просят об огне. Или хотя бы о теплом одеяле. Хватит и одеяла, если человек не стоит на ветру. Ты вообще-то собираешься хоть что-нибудь делать, или так и будешь просто пялиться на реку?
    Мэт только мельком глянул на него и Ноэл, пожав плечами, вернулся к разглядыванию просмоленной лодки, покачивающейся посреди редкого тростника. Сейчас, как и прежде, он работал только одной искривленной рукой, словно его скрюченные пальцы были очень чувствительны к холоду, но если и так, то это его собственная вина. Старый дурак полез в воду за мелкой рыбешкой, которую собирался поймать для наживки корзиной, которая была притоплена, и удерживалась на дне увесистым окатышем у берега. И, несмотря на собственные жалобы на погоду, Ноэл явился на берег по собственной инициативе, без приглашения. Судя по его словам, все, о ком он заботился прежде, уже многие годы как были мертвы, и если это так, то он похоже отчаянно соскучился по обществу. Действительно отчаянно раз выбрал общество Мэта, в то время как мог быть уже в пяти днях пути от Эбу Дар. Человек за пять дней способен убраться очень далеко, если у него есть хороший конь, и нет причин задерживаться. Мэт и сам частенько подумывал об этом.
    У дальнего берега Элдара, полускрытый одним из болотистых островков усыпавших реку, широкий весельный шлюп сушил весла. Один из членов его команды, стоя на палубе, шарил в прибрежном тростнике длинным багром, другой гребец помогал ему вытягивать улов из воды на борт. С этого расстояния он казался похожим на мешок. Мэт поморщился и перевел взгляд ниже по течению. Они до сих пор доставали из воды тела, и он нес ответственность за все происшедшее. Вместе с виноватыми погибли и невиновные. А если ты ничего не предпринял в их защиту, то погибли только невиновные. Или все равно, что погибли. А может даже хуже, чем просто погибли – это еще как посмотреть.
    Он нахмурился. Кровь и пепел, да он превращается в проклятого философа! Ответственность отнимает все радости жизни и превращает человека в прах. Все, что ему требуется сейчас – это большой кувшин подогретого вина и пухленьких служанок на коленях в уютной, полной музыки, гостинице, где-нибудь подальше от Эбу Дар. Как можно дальше. Но у него есть определенные обязательства, от которых не сбежать, и будущее, которого он не желал. Похоже, та'веренам помощи ждать не откуда, особенно если Узор сам плетется вокруг тебя. В любом случае, его удача до сих пор при нем. По крайней мере, он до сих пор жив и свободен. В подобных обстоятельствах это можно считать удачей.
    С его высоты открывался прекрасный вид на все болотистые речные острова, что лежали вниз по течению реки. Морось, принесенная ветром, опускалась на гавань почти как настоящий туман, но она была недостаточно плотной, чтобы скрыть то, что он хотел увидеть. Мысленно он попытался подсчитать корабли: и оставшиеся на плаву, и разбитые. То и дело сбиваясь со счета, сочтя, что какие-то корабли сосчитал дважды, он начинал все заново. То, что люди Морского Народа снова были захвачены, тоже на него давило. Он слышал, что на виселицах в Рахаде, на той стороне залива, насчитывалось более сотни повешенных с плакатами «убийца» и «бунтарь». Обычно Шончан использовали плаху и позорные столбы, а для Благородных – удавку, но собственность можно просто повесить.
    Чтоб я сгорел, я сделал все что мог, – уныло думал он. Но чувство вины оставалось, несмотря на то, что он и вправду сделал все, что было в его силах. И ни капли пользы. Совсем! Он должен сосредоточиться на тех, кому удалось спастись.
    Те Ата'ан Миэйр, что смогли уйти, захватили в порту корабли для бегства, и пока еще могли захватывали любую посудину, которую могли взять на абордаж и удержать, рассчитывая увезти столько людей, сколько возможно. Тысячи их были на принудительных работах в Рахаде, а это означало выбор между их самыми большими кораблями и огромными кораблями Шончан. Конечно, многие из кораблей Морского Народа были достаточно вместительны, но в данный момент большая их часть была лишена парусов и перевооружались на шончанский манер. Если бы он сосчитал, сколько больших кораблей осталось, то смог бы прикинуть, скольким примерно Ата'ан Миэйр удалось обрести свободу. Освобождение Ищущих Ветер Морского Народа было правильным ходом, единственным, который он мог сделать, но на другой чаше весов оказались сотни и сотни трупов, выловленных из портовых вод за последние пять дней, и только Свет знает, сколько еще унесло течением в море. Могильщики работали, не покладая рук, от рассвета до заката, и все кладбища были полны причитающих женщин и заплаканных детей. И мужчин тоже. Многие из погибших были Ата'ан Миэйр, но никто не оплакивал их тела, сваленные в братские могилы. А ему нужна была хотя бы надежда, что спасенных оказалось больше, чем погибших, чтобы восстановить душевное равновесие, пошатнувшееся от количества убитых.
    Оценить, сколько кораблей прорвалось в Море Штормов, было трудно, особенно постоянно сбиваясь со счета. В отличие от Айз Седай, Ищущие Ветер не имели ничего против использования Единой Силы в качестве оружия, и не только для сохранения своей жизни и жизни своих людей. Они хотели остановить возможную погоню прежде, чем она могла бы начаться. Никто не сможет гнаться на горящем корабле. Шончан, с их дамани, тоже нисколько не раскаивались, отвечая им тем же. Бесчисленные как листья травы, стрелы молний хлестали сквозь дождь и огненные шары летали в небе, некоторые размером с добрую лошадь; заливаемый потоками света порт, казалось, горел со всех концов, превращая грозовую ночь в зрелище не уступающее шоу Иллюминаторов. Не поворачивая головы, он мог бы насчитать с дюжину мест, где на мелководье виднелся обугленный остов огромного корабля, или вздымался огромный, круто изгибающийся, борт лежащего на боку судна, наклонную палубу которого облизывали портовые волны. И вдвое больше мест, где очертания обугленного шпангоута выглядели более изящными, подразумевая гонщик Морского Народа. Быть может, им не хотелось оставлять свои корабли в руках людей, державших их в цепях. Почти три дюжины находились прямо перед ним, не считая затонувших, над которыми сейчас трудились спасательные суда. Возможно, моряк и отличит гонщик от судна шончанской постройки по торчащим из воды верхушкам мачт, но ему такая задача было не по плечу.
    Неожиданно в памяти всплыли воспоминания, сколько человек нужно для штурма с суши корабля такого водоизмещения, сколько примерно людей и в каких местах на нем можно разместить, а также сколько они способны там продержаться. На самом деле это были не его воспоминания, это была память о древней войне между Фергансой и Морейной, но теперь они принадлежали ему. Осознание того, что все эти жизни, оказавшиеся в его голове, на самом деле прожили другие люди, всегда приводило его в некоторое смятение. Быть может, все это пережил он? Они выглядели куда реальнее, чем некоторые эпизоды его собственной жизни. Корабли из его воспоминаний уступали по размерам большинству находящихся в порту, но принципы были те же самые.
    – У них не хватит кораблей, – пробубнил он.
    В Танчико у Шончан было даже больше кораблей, чем пришло сюда, но потери были столь велики, что эта разница уже не имеет значение.
    – Не хватит для чего? – спросил Ноэл. – Я никогда прежде не видел столько в одном месте.
    Это заявление было вполне в его духе. Ноэл произнес это так, будто он видел все на свете или почти все, и даже больше и лучше того, что было у него прямо под носом. В Двуречье сказали бы, что он хранит правду в туго завязанном кошеле. Хотя, следует признать, – на вранье его никто еще не поймал.
    Мэт покачал головой:
    – У них осталось недостаточно кораблей, чтобы вернуться.
    – Нам не нужно возвращаться, – растягивая слова произнесла женщина у него за спиной. – Мы вернулись домой.
    Он чуть не подпрыгнул, услышав невнятный шончанский акцент, прежде чем узнал этот голос.
    Эгинин была мрачнее тучи. Ее глаза сверкали точно два голубых кинжала, но не для него. По крайней мере, он так думал. Высокая и поджарая, с суровым бледным лицом, несмотря на время, проведенное в море. Ее платье было такого или почти такого ярко-зеленого цвета, что подошел бы и Лудильщику; по высокому вороту и вдоль рукавов его украшала вышивка из множества крошечных желтых и белых цветочков. Расшитый цветами шарф был туго затянут под подбородком, удерживая на голове длинный черноволосый парик, спадающий на плечи и спину. Она ненавидела этот шарф и платье, которое ей было не по размеру, но ее руки поминутно проверяли на месте ли парик. Это беспокоило ее больше одежды, хотя «беспокоило» недостаточно сильное слово в данном случае.
    Она только вздохнула, обстригая свои длинные ногти на мизинцах, но ее чуть не хватил удар – кровь прилила к лицу, глаза полезли из орбит – когда он сказал, что она должна побрить голову полностью. Ее прежняя прическа с обритыми висками над ушами, с оставленным на затылке широким хвостом волос, спускающимся на плечи, за милю кричала о том, что она – Благородная шончанка. Даже тот, кто никогда не поднимал глаз на шончан, запомнит такое с первого взгляда. С этим она неохотно согласилась, но оставалась в состоянии близком к истерике до тех пор, пока она не смогла прикрыть свою макушку. Хотя и не по тем самым причинам, которые случаются с женщинами каждый месяц. Среди Шончан только Императорская семья имеет право брить себе голову полностью. Лысеющим мужчинам вменялось в обязанность носить парики с того момента, как их волосы начнут выпадать в заметных количествах. Эгинин скорее готова была умереть, чем дать кому-либо предположить, что она претендует на принадлежность к Императорскому дому, даже тем, кто никогда бы ничего подобного не подумал. Что ж, подобные притязания среди Шончан обычно карается смертью, но он никогда в жизни не поверил бы, что она зашла бы столь далеко. Но что значит возможное наказание, когда голова уже лежит на плахе в ожидании топора? Или удавки, в ее случае. А для него заготовлена виселица.
    Спрятав наполовину вытащенный нож обратно в рукав, он соскользнул с камня. Приземлился он неудачно, почти что упал, едва скрыв стон от боли в бедре. По крайней мере, ему показалось, что скрыл. Она была дворянкой и капитаном корабля, и уже сделала достаточно попыток, стремясь взять командование в свои руки, поэтому незачем показывать ей свою слабость. Она явилась к нему за помощью, не найдя другого выхода, но это вовсе не означало, что у них все гладко. Опершись о камень согнутой рукой, ожидая когда уймется боль, он притворился, что просто так пинает пучок сухой травы. Боль была настолько сильной, что у него на лбу, не смотря на холодный ветер, выступила испарина. Бегство в ту дождливую ночь стоило ему зажившей было ноги, и он ни за что не повторил бы этого снова.
    – Ты уверена насчет Морского Народа? – спросил он ее. Нет причин снова думать о недостатке кораблей. Слишком много переселенцев уже разбрелось в разных направлениях из Эбу Дар, и еще больше из Танчико. И не важно, сколько осталось у них кораблей, потому что никакая сила на свете теперь не сможет их выкорчевать из этой земли.
    В сотый раз поправив парик, она смутилась, посмотрев на свои короткие ногти, и спрятала руки подмышки.
    – А что с ними? – Она была в курсе, что это он освободил Ищущих Ветер, но никто из них не возвращался к этому вопросу специально. Она всегда старалась избегать разговоров об Ата'ан Миэйр. Не считая всех поврежденных кораблей и горы трупов, освобождение одной дамани считалось еще одним преступлением, наказанием за которое была смерть. Даже подобное обсуждение, с точки зрения Шончан, было хуже изнасилования или приставания к ребенку. Конечно, она тоже помогла освободить несколько дамани, но это, с ее точки зрения, было среди наименьших ее преступлений. Но и это она тоже отказывалась обсуждать. В действительности, было довольно много тем, на которые она не хотела говорить.
    – Ты уверена на счет тех пойманных Ищущих Ветер? Я слышал разговоры, что-то про отсечение рук или ног… – почувствовал во рту горечь. Он видел как умирают мужчины, убивал мужчин своими руками. Но Свет был милостив к нему, женщину он убил только одну! Но даже страшнейшее из чужих воспоминаний не жгло его так сильно как это, а некоторые были настолько жуткими, что требовалось выпить море вина, чтобы их в нем утопить. Однако мысль о преднамеренном отсечении чьей-то руки вызывала тошноту.
    Голова Эгинин дернулась, и на мгновение ему показалось, что она проигнорирует его вопрос.
    – Слышал от Ринны, бьюсь об заклад, – сказала она, махнув рукой. – Некоторые сул'дам рассказывают подобную чушь, запугивая новеньких непослушных дамани, но никто не делает ничего подобного уже, ох, шестьсот или семьсот лет. Хотя, некоторые все равно так поступают. И люди, не способные уследить за своим имуществом без… его увечья… становятся сей'мосив. – Ее рот скривился от отвращения, однако не понятно – к увечьям или к сей'мосив.
    – Стыдно это или нет, но они это делают, – огрызнулся он. Стать сей'мосив для шончан было хуже простого стыда, но как он подозревал, каждый отрубивший руку женщине будет достаточно унижен, чтобы покончить жизнь самоубийством. – А Сюрот входит в число этих «некоторых»?
    Шончанка смерила его взглядом и уперла руки в бока, расставила пошире ноги, словно почувствовала себя на палубе корабля, будто собиралась отругать салагу-матроса.
    – Верховной Леди Сюрот эти дамани не принадлежат, ты тупоголовый фермер! Они собственность Императрицы, да живет она вечно. Сюрот может сама вскрыть себе вены, едва попытается отдать подобный приказ на счет императорских дамани. Даже если она смогла бы, я никогда не слышал чтобы она что-то подобное проделывала раньше со своей собственностью. Я попытаюсь объяснить тебе так, чтобы ты понял. Если от тебя сбежит собака, то ты не станешь ее калечить. Ты высечешь ее так, чтобы она больше так не делала, и отправишь назад в ее конуру. А дамани слишком…
    – …слишком ценны, – сухо закончил за нее Мэт. Он уже наслушался подобных высказываний до тошноты.
    Она проигнорировала его сарказм, а может, просто не заметила. Судя по его опыту, если женщина не хочет чего-то слышать, то не будет этого замечать до тех пор, пока ты сам не станешь сомневаться, что о чем-то говорил.
    – Ты наконец-то начинаешь понимать, – кивнув, растягивая слова заявила она. – У этих дамани, о которых ты так волнуешься, к этому моменту уже прошли все синяки. – Ее взгляд вернулся к кораблям в гавани, и в нем медленно появилось чувство потери, подчеркиваемое твердостью ее лица. Ее пальцы сжались. – Ты не поверишь, чего мне стоила моя дамани, – сказала она тихим голосом, – она и найм для нее сул'дам. Но конечно, она стоила каждой монеты, что я уплатила. Ее имя Серриза. Хорошо обученная, отзывчивая. Если ей позволить, она могла бы съесть целую гору медовых орешков, но ее никогда не мутило в море и она не впадала в мрачное настроение, как бывает с некоторыми. Жаль, что я должна была оставить ее в Канторине. Кажется, больше я ее не увижу, – с сожалением вздохнула она.
    – Уверен, она скучает по тебе также, как и ты, – сказал Ноэл, блеснув щербатой улыбкой. И, во имя всего святого, это прозвучало искренне. Быть может, так и было. Он как-то упоминал, что видел нечто похуже дамани и да'ковале, хотя, что может быть хуже?
    Эгинин выпрямилась и взглянула так, словно она не поверила в его сочувствие. Или словно только сейчас поняла, как она смотрела на корабли в порту. Безусловно, от воды она отвернулась сознательно.
    – Я отдала приказ никому не покидать фургоны, – твердо произнесла она. Похоже, любой из экипажа ее корабля подскакивал, едва заслышав подобный тон. Она отвернулась от реки, глядя на Мэта с Ноэлом, и словно ожидая, что они тоже подпрыгнут.
    – Правда? – Мэт улыбнулся ей, показав зубы. Ему удавалось с помощью подобной издевательской ухмылки доводить большинство самодовольных болванов до удара. Эгинин, большую часть времени, была далеко не дурой, но точно была самодовольной. Капитан корабля, да еще и дворянка. Еще неизвестно, что хуже. Тьфу два раза. – Ну что же, я почти готов направиться этой дорогой. Если ты не закончил ловить рыбу, Ноэл, то мы пока подождем.
    Но старик уже высыпал оставшуюся приманку из корзины в воду. Его руки были сильно переломаны, возможно не раз, судя по их шишковатому виду, но они все же сохранили ловкость в обращении с удочкой. За короткое время он подобрал с травы почти дюжину рыбин, самая большая из которых была почти в фут длиной, обмотал леску вокруг удилища, и побросал улов в корзину, прежде чем подхватить все вместе. Он заявил, что если он отыщет правильный перец, то приготовит тушенную рыбу – по рецепту из Шары, не меньше. Сказал бы лучше, по рецепту с Луны! – попробовав это блюдо, Мэт позабудет обо всем на свете, не только о своей ноге. Ноэл так описал этот перец, что Мэт поверил ему, что позабудет обо всем на свете, так как будет занят поисками нужного количества эля, чтобы остудить язык.
    Недовольно ожидавшая их Эгинин не обратила никакого внимания на его ухмылку, но он все-таки обнял ее за плечи. Если они возвращаются, то им лучше начать сейчас. Она сбросила его руку со своего плеча. Эта женщина заставила бы некоторых старых дев, которых он знавал, выглядеть просто распутницами.
    – Мы должны казаться любовниками, ты и я, – напомнил он.
    – Здесь этого некому увидеть, – прорычала она.
    – Сколько можно повторять тебе, Лейлвин? – это имя она сама для себя выбрала. Она заявила, что оно тарабонское. Ну, во всяком случае, оно не было похоже на шончанское. – Если мы даже не прикасаемся друг к другу, пока нас кто-нибудь не заметит, всем, кого мы не видим, мы будем казаться очень странной парочкой любовников.
    Она насмешливо хмыкнула, но позволила ему себя обнять и в ответ сама его обняла. Но при этом предостерегающе на него посмотрела.
    Мэт покачал головой. Если она думает, что ему это доставляет удовольствие, то она столь же сумасшедшая как мартовский заяц. У большинства женщин помимо мышц есть кое-что еще, по крайней мере, у тех женщин, которые ему нравятся, но обнимать Эгинин – все равно что обниматься со столбом изгороди. Почти так же трудно и определенно несподручно. Он никак не мог понять – что же Домон в ней нашел? Возможно она просто не оставила иллианцу другого выхода. В конце концов, она купила парня словно лошадь. Чтоб мне сгореть, я никогда не смогу понять этих шончан! – подумал он. И не сильно хотелось. Но он должен.
    Поскольку они уходили, он бросил прощальный взгляд на гавань, и почти пожалел, о том что сделал это. Два маленьких парусника прорвались сквозь широкую стену тумана и теперь медленно дрейфовали против ветра к гавани. Идти против ветра. У них был шанс уйти и пропал.
    От реки до Большого Северного тракта было не меньше двух миль по пересеченной местности, покрытой по-зимнему бурой травой и сорняками, разбросанными то тут, то там зарослями переплетающихся кустов и виноградной лозы, настолько густой, что даже при полном отсутствии листвы, продраться сквозь нее было непросто. Возвышенности едва ли можно было бы назвать холмами, по крайней мере, не для тех, кто выбирался к Песчаным холмам и в Горы Тумана еще совсем ребенком. У него были провалы в собственной памяти, и припомнить что-то из своего детства было для него настоящей радостью. Однако, перед прогулкой он был рад, что ему есть на кого опереться. Он просидел без движения на этом проклятом камне слишком долго. Пульсирующая боль в бедре сменилась постоянной ноющей. Это заставляло его прихрамывать, и на подъемах, одному без поддержки, ему пришлось бы трудно. Не то чтобы он висел на Эгинин, но иметь дополнительную опору было не лишним. Женщина, нахмурившись, посмотрела на него, возможно подозревая, что он решил воспользоваться удобным моментом.
    – Если бы мы сделали так, как договаривались, – пробурчала она, – мне бы не пришлось тебя тащить.
    Он снова показал ей свои зубы, на этот раз не пытаясь изобразить улыбку. Его смущала легкость, с которой Ноэл почти бежал рядом с ними, ни разу не оступившись, не смотря на корзину с рыбой на боку и удочку в руке. Не смотря на потрепанный вид старик был довольно подвижным. Иногда, даже слишком.
    Их путь лежал в сторону Небесного Круга, где находились длинные ряды зрительских мест из полированного камня. В теплую погоду здесь под разноцветными парусиновыми тентами богатые посетители сидели на подушках, наблюдая за скачками своих лошадей. Теперь тенты и подушки были убраны, лошади в конюшне, по всей стране они одни не были конфискованы Шончан. За исключением нескольких мальчишек, играющих между рядами в догонялки, все места были пусты. Мэт любил скачки и лошадей, но сейчас его взгляд скользнул мимо зрительных рядов Круга прямо к Эбу Дар. Когда он поднялся повыше, стали видны массивные белые городские валы, и скрытая за ними дорога вокруг города на вершине, – отличный повод остановиться на мгновение. Глупая женщина! Хромота не означает, что он не может идти самостоятельно, и ей нужно его нести. Он еще способен держать себя в руках, встречая неприятности с улыбкой на лице и не жаловаться. Почему же она не в состоянии?
    В сером утреннем свете мерцали белые стены и крыши города, белые купола и шпили, покрытые тонкими разноцветными полосками, олицетворяя собой безмятежность. Он не смог бы сразу определить, когда крыша переходит в стены и наоборот. В широкую арку городских ворот на Большой Северный тракт вливался непрерывный поток запряженных волами фермерских повозок, мужчин и женщин, спешащих на городской рынок с каким-то товаром, который они спешили продать. Среди них двигался торговый караван, состоящий из больших покрытых холстом фургонов, с впряженными в них шестерками и восьмерками лошадей, доставивших товары, Свет знает откуда. Еще семь или восемь таких же караванов, от четырех до десяти фургонов в каждом, стояли в ряд рядом с трактом, ожидая завершения проверки городской стражей. Пока светит солнце, торговля будет идти вне зависимости от того, кто правит в городе, если конечно в нем не кипит сражение. А иногда, не прекращается даже во время сражения. Поток людей, текущий на встречу, состоял в основном из шончан. Отряды солдат, в пластинчатых лакированных доспехах с разноцветными полосками, в шлемах, похожих на головы огромных насекомых, пешие и конные. Дворяне, всегда перемещающиеся верхами, одетые в красочные плащи, плиссированные дорожные платья и вуали, или в широкие штаны и длиннополые кафтаны. Переселенцы тоже покидали город, фургон за фургоном, набитые фермерами, ремесленниками и их инструментами. Они стали растекаться из города, едва сойдя со сходен кораблей, но пройдут еще недели, прежде чем их поток прекратится. Мирная сцена, обыденная и привычная, если не обращать внимание на то, что она означает. Каждый раз, едва они подходили к месту, откуда были видны ворота, его память возвращалась к событиям шестидневной давности, снова сюда, к этим воротам.
    Они пересекли почти весь город, удаляясь от Дворца Таразин, когда гроза точно взбесилась. Дождь хлынул как из ведра, заливая темный город, делая булыжники мостовой под копытами лошадей скользкими. Выл ветер, налетавший с Моря Штормов, бросая потоки дождя словно из пращи и срывая плащи, так что остаться сухим было просто невозможно. Облака закрыли луну, а вода, казалось, впитывала свет фонарей на шестах, которые несли Блерик и Фэн, идущие пешком впереди всех. Лишь когда они вошли в длинный проход, ведущий сквозь городскую стену, то нашли небольшую защиту от дождя, по крайней мере. Ветер завывал пролетая под высокими сводами туннеля точно причитающая флейта. Охрана ворот находилась в дальнем конце туннеля, у четверых из них тоже были фонари на шестах. Больше дюжины, в основном шончан, были вооружены алебардами, которыми можно не только поразить всадника, но и стащить его из седла. В освещенный дверной проем караулки, встроенной в оштукатуренную белую стену, выглядывала парочка шончан без шлемов, за ними маячили тени еще несколько человек. Слишком много чтобы прорваться без шума, а может слишком много даже для попытки. Слишком много для всего, что не происходит мгновенно, словно взрыв фейерверка в руке Иллюминатора.
    Но стражники не представляли опасности, во всяком случае, основной опасности. Высокая, круглолицая женщина в темно-синем платье, украшенном красными вставками с серебряными молниями, вышла из-за спины стражников, стоявших в караулке. Длинный серебристый поводок, намотанный на левую руку сул'дам, свободным концом соединял ее с седеющей женщиной в сером платье, которая с нетерпеливой улыбкой следовала за ней. Мэт знал, что они будут здесь. Шончан приставили сул'дам и дамани ко всех воротам. Внутри может находиться еще одна пара или даже две. Они не хотят упустить из своих сетей ни одной женщины, способной направлять. Серебряный медальон с лисьей головой на его груди под рубашкой стал холодным. Не таким холодным, когда кто-то поблизости прикасался к Истинному Источнику, просто вобрал в себя холод окружающей ночи, а его кожа была слишком холодной, чтобы согреть металл, но он не переставал ожидать другого холода. Свет, сегодняшней ночью он жонглирует фейерверками с горящими фитилями!
    Стражники похоже сильно удивились, узнав, что дворянка желает покинуть Эбу Дар посреди ночи в такую погоду, с полудюжиной слуг и вьючных лошадей, означающих дальнюю дорогу. Но Эгинин была Высокородной, ее плащ был украшен символом орла с распростертыми черно-белыми крыльями, а длинные пальцы перчаток ассоциировались с длинными ногтями. Обычно солдаты не спрашивают Высокородных, что они собираются делать, даже наименее знатных. Однако, это не избавляет от формальностей. Каждый может свободно покинуть город, когда пожелает, но шончан ведут записи обо всех покинувших город дамани. А три всадника в группе с опущенными головами под серыми капюшонами были связанны с верховыми сул'дам серебристыми поводками.
    Круглолицая сул'дам прошла мимо них, едва удостоив взглядом, скрывшись в туннеле. Ее дамани чуть ли не обнюхала каждую женщину, определяя их способность направлять, и Мэт затаил дыхание, когда она задержалась возле последней дамани. Даже при всей его удаче, он не поставил бы на то, что шончан не обнаружат безвозрастное лицо Айз Седай, если заглянут под капюшон. Здесь были Айз Седай в качестве дамани, так что странного в том, что все три могут быть у Эгинин? Свет, а не странно ли, что какому-то, из не слишком знатных Высокородных, принадлежат сразу три?
    Круглолицая женщина издала щелкающий звук, словно призывая обученную собаку, натянула ай'дам, и дамани последовала за ней. Они искали марат'дамани, пытающихся избежать обуздания, а не дамани. Мэт решил, что может, наконец, начать дышать. Звук катящихся костей в голове появился снова, достаточно громкий, чтобы соперничать со звуками далекого грома. Что-то пошло не так, и он это знал.
    Офицер стражи, шончанин с миндалевидными глазами похожими на салдэйца, но с кожей светло-медового оттенка, почтительно поклонился и пригласил Эгинин пройти в караульное помещение, отведать чашу теплого вина, пока клерк запишет данные дамани. Все караулки, которые когда-либо видел Мэт, были весьма холодными, и даже свет фонарей, вырывающийся сквозь бойницы этого помещения, не делал ее более привлекательной. Возможно, для мухи паутина тоже выглядит привлекательно. Он был рад, что дождевая вода, стекая с капюшона накидки, попадала на лицо. Это помогало скрывать выступивший от волнения пот. Он сжал в руке один из своих ножей, спрятанных сверху длинного свертка, лежащего поперек седла. Никто из солдат не обратил на сверток никакого внимания. Он чувствовал дыхание женщины внутри свертка под его рукой, ее плечи были туго стянуты, чтобы она не могла позвать на помощь. Селусия держалась поблизости, уставившись из-под своего капюшона, спрятав золотистую косу, и даже не моргнув, когда сул'дам с дамани проходили мимо нее. Малейший крик со стороны Селюсии, как и Туон, поднимет переполох хуже, хорек в курятнике. Он решил, что под угрозой ножа обе женщины будут молчать. Они должны поверить, что он доведен до полного отчаяния или достаточно спятил, чтобы им воспользоваться. Но сам он был не уверен, что сможет. Этой ночью он ни в чем не был уверен, слишком многое пошло вкривь и вкось.
    Он вспомнил, что затаил дыхание, опасаясь, что кто-нибудь поинтересуется, почему это так богато украшенный сверток он держит под дождем. Он проклинал себя за глупость, прихватив из дворца штору, первое, что подвернулось под руку. В памяти события всегда тянутся медленно. Эгинин спешилась, передав поводья Домону, принявшему их из ее рук с поклоном в седле. Капюшон Домона был откинут, показывая его наполовину обритую голову и собранные в косу оставшиеся волосы. С бороды приземистого иллианца капала вода, но он упрямо сохранял присущую со'джин надменность, традиционных слуг всех Высокородных, которые гордятся этим званием больше, чем Высокородные своим положением. И конечно считают себя гораздо выше простых солдат. Эгинин оглянулась на Мэта и его ношу. Ее лицо застыло, превратившись в маску, которая, если не знать, что она испугана до смерти их затеей, сошла бы за надменность. Высокая сул'дам и ее дамани, быстро закончив свою проверку, вновь появились из темноты. Ванин, находившийся сразу за Мэтом, держал в руках поводья одной из вьючных лошадей, по своему обыкновению сидя в седле как куль с мукой, наклонился в седле и сплюнул. Мэт не понял почему, но ему запомнился этот эпизод, но все так и было. Ванин плюнул, и в тот же миг раздался сигнал трубы, четкий и тонкий из-за расстояния. Он донесся издалека с юга города, где планировалось поджечь шончанские склады на Портовой дороге.
    При звуке трубы офицер стражи заколебался, но внезапно уже в самом городе зазвенел колокол, затем второй, как будто сотни тревожных сигналов зазвучали в ночи одновременно, когда темное небо взорвалось множеством серебристо-синих молний, ударивших внутри городских стен, больше, чем бывает в самую сильную грозу. Они озарили проход мерцающим светом. В тот же момент раздались крики и вопли, эхом разнесшиеся по городу.
    За это мгновение Мэт успел про себя обругать всех Ищущих Ветер, которые выступили раньше, чем обещали. Но тут же понял, что кости в его голове внезапно остановились. Почему? От решил было проклясть все снова, но теперь для этого не осталось времени. В следующее мгновение офицер попросил Эгинин вернуться в седло и следовать своей дорогой, поспешно выкрикивая приказы солдатам, выскакивавшим из караулки. Направив одного человека в город, узнать, что происходит, он расставлял остальных таким образом, чтобы отразить угрозу как снаружи, так и изнутри городских стен. Толстушка со своей дамани, вместе с еще одной парой, выбежавшей из караулки, убежали вслед за солдатами. А Мэт и остальные, в то время как за их спиной рукотворный шторм разносил Эбу Дар по камешку, галопом вылетели из ворот в противоположном направлении – прямиком под дождь, увозя с собой трех Айз Седай, две из которых были сбежавшими дамани, и похищенную наследницу Хрустального Трона. Бесчисленные как листья травы, стрелы молний…
    Вздрогнув Мэт вернулся в настоящее. Эгинин покосилась на него и попыталась взвалить его на себя.
    – Обнявшиеся любовники не торопятся, – пробурчал он. – Они… медленно прогуливаются.
    Она ухмыльнулась. Домон совсем ослеп от любви. Либо так, либо его слишком часто били по голове.
    В любом случае, труднейшая часть осталась позади. Мэт надеялся, что выбраться из города было труднее всего. С тех пор он не слышал вращения костей. Они всегда были плохим знаком. Он хорошенько запутал след, и должен найтись по настоящему удачливый человек, вроде него самого, чтобы отделить золото от отбросов. Взыскующий Истину шел по следу Эгинин до той самой ночи, и ее будут теперь разыскивать еще и за похищение дамани, поэтому погоня будет думать, что она сейчас скачет во весь опор, унося ноги от Эбу Дар, а не сидит прямо под городской стеной. Кроме совпадения по времени ничто не связывало ее с исчезновением Туон. И что более важно, с Мэтом. Тайлин, без сомнения, выдвинет против него собственные обвинения. Ни одна женщина не простит мужчину, что ее связал и засунул под кровать, даже если сама это предложила. При хоть каком-то везении, ничего конкретного кроме этого из событий происшедших той ночью нельзя будет связать непосредственно с ним. И если повезет, никто кроме Тайлин не станет его подозревать. Для простого мужчины связать королеву как ярмарочного поросенка обычно достаточно для вынесения смертельного приговора. Но для похитителя Дочери Девяти Лун это наказание слишком незначительно – все равно что заставить пересчитывать гнилые луковицы. С другой стороны, кому может прийти в голову, что к этому имеет отношение игрушка Тайлин? Его все еще раздражало, что он прославился подобным образом, и даже хуже – как ее домашнее животное! – но в этом были свои преимущества.
    Он считал, что он в безопасности – по крайней мере, от происков со стороны шончан, – но был еще один вопрос, который беспокоил его как заноза в пятке. Ну хорошо, несколько, и большая их часть связана с Туон, но очень уж привлекает внимание именно этот. Исчезновение Туон должно произвести эффект, сходный с пропажей солнца с неба, но было совсем не похоже, чтобы это кого-то беспокоило. Не было ничего! Никакой тревоги, ни объявлений о вознаграждении или выкупе, ни кипящих от праведного гнева солдат, разыскивающих похищенную принцессу во всех проходящих повозках и фургонах на мили вокруг. Не видно никаких всадников, рыскающих по деревням, обшаривая каждую дыру, в которую можно было затолкать женщину. Чужие воспоминания подсказывали ему кое-что из опыта поиска похищенных членов царственных семей, но за исключением виселиц и сожженных кораблей в порту, Эбу Дар внешне выглядел точно также, как и в любой день до похищения. Эгинин предположила, что поиски ведутся, но в глубочайшем секрете, и большинство шончан даже не знают о пропаже Туон. Такое событие, по ее объяснениям, способно всколыхнуть всю Империю, и будет плохим предзнаменованием для всего Возвращения, а также потерей сей'тайр. Было похоже, что сама она твердо верит в это объяснение, но Мэт отказывался в это верить. Шончан конечно странный народ, но никто не может быть настолько странным! От подобной тишины в Эбу Дар у него зудела вся кожа. Он чувствовал западню в этой тишине. Когда они выбрались на Большой Северный тракт, он был рад, что низкие холмы закрыли от него город.
    Ширина тракта, – главного торгового пути, – была достаточной для проезда пяти или даже шести фургонов в ряд. Покрывающий его слой грязи и глины за прошедшие века утрамбовали настолько, что по твердости он мало уступал камням древней мостовой, что изредка проступали из земли по обочинам. Мэт и Эгинин вместе с Ноэлом, наступающим им на пятки, поспешили к противоположной стороне. Им пришлось пробираться между торговым караваном, с грохотом катящимся к городу под охраняемой женщины с изуродованным шрамом лицом и десятка жестколицых охранников в кожаных куртках, с нашитыми металлическими дисками, и фургонами с группой переселенцев, направляющихся на север. Шесты в задней части фургонов придавали им диковинный вид. В некоторые из них были впряжены лошади или мулы, прочие тянули волы. Босоногие мальчишки хворостинами подгоняли странных черных длинношерстных коз и крупных белых с подгрудком коров. Следом за повозками, парень в синих мешковатых штанах и круглой красной шляпе тащил массивного, горбатого быка за веревку, привязанную к кольцу в его носу. Если бы не его странная одежда, он был бы похож на двуреченца. Он взглянул на Мэта и других, бредущих в одном с ним направлении, встрепенулся, словно хотел что-то сказать, но, покачав головой, побрел дальше, ни разу не взглянув в их сторону. Из-за хромоты Мэта они не могли идти достаточно быстро, поэтому переселенцы медленно, но верно их обгоняли.
    Ссутулившись и сжав свободной рукой шарф под подбородком, Эгинин выдохнула и ослабила свою хватку на его боку, которая уже начала причинять Мэту боль. В следующий момент она уставилась в спину фермера, словно собиралась догнать его и как следует отодрать его, а заодно и его быка. Может, все было и не так уж плохо, однако фермер был уже в двадцати или более шагах впереди, поэтому она перевела взгляд на шончанских солдат в разноцветных доспехах, около двух сотен которых быстро шагали по середине тракта колонной по четыре в ряд, обгоняя прочих переселенцев. За ними следовала колонна разнокалиберных фургонов, покрытых туго натянутым холстом, в которые были запряжены упряжки мулов. Середина дороги была специально освобождена для передвижения военных. Полдюжины офицеров в скрывавших лица шлемах с тонким плюмажем – только глаза и видны, – ехали впереди не глядя по сторонам верхом на великолепных лошадях, крупы которых укрывали искусно сделанные красные попоны. По пятам за ними следовал знаменосец со знаменем, на котором было изображено нечто вроде стилизованного наконечника стрелы или, может быть, якоря, перечеркнутого длинной стрелой и изломанной золотой молнией. Под изображением вилась какая-то надпись и какой-то номер, который Мэт не смог разобрать, потому что ветер сильно трепал знамя из стороны в сторону. Люди, сопровождавшие фургоны, были одеты в синие куртки и штаны, на голове были квадратные красно-синие шапки, но солдаты выглядели даже более эффектно по сравнению с остальными шончан – их пластинчатые доспехи чередовали синие с серебристо-белой окантовкой и красные с золотистой окантовкой пластины; выкрашенные во все четыре цвета шлемы были похожи на морды жутких пауков. У каждого на шлеме имелась большая кокарда с якорем, – Мэт все же решил, что это якорь, – стрелой и молнией; все, кроме офицеров, были вооружены причудливо изогнутым луком, висящим на боку, и коротким мечом, уравновешенным на поясе колчаном со стрелами.
    – Корабельные стрелки, – проворчала Эгинин, гневно взирая на этих солдат. Ее рука оставила шарф в покое, но все еще была сжата в кулак. – Бесцеремонные забияки. Они всегда создают проблемы, если слишком долго пробудут на берегу.
    На взгляд Мэта они выглядели хорошо обученными. Он, во всяком случае, никогда не слышал о солдатах, которые не дерутся, особенно, когда пьяны или скучали, а скучающие солдаты всегда тянутся к выпивке. По краю сознания скользнула мысль о том, как далеко бьет такой лук, но это была отсутствующая мысль. Ему не хотелось иметь дело ни с какими шончанскими солдатами. Если бы он будет и дальше все делать в том же духе, то ему вообще не придется иметь дело ни с какими солдатами. Но его удача, похоже, никогда не заходила так далеко. Судьба и удача – это не одно и то же, к сожалению. На две сотни шагов самое большее, решил он. Хороший арбалет бьет дальше, да и любой двуреченский лук тоже.
    – Мы не в таверне, – процедил он сквозь зубы, – и они сейчас не задираются. Поэтому не начинай сама, просто потому, что ты испугалась, что какой-то фермер решил с тобой заговорить. – Она сжала зубы и бросила в его сторону взгляд такой силы, что могла проломить череп. Но это была правда. Она боялась, что стоит ей только заговорить с посторонними, как они узнают ее акцент. Разумная предосторожность, на его взгляд, но, похоже, все это раздражало ее. – Скоро знаменосец начнет задавать вопросы, если ты продолжишь так на него смотреть. Женщины Эбу Дар славятся своей скромностью, – солгал он. Что она может знать о местных обычаях?
    Она наградила его косым хмурым взглядом, – вероятно, пытаясь понять, что он имел в виду под «скромностью», – но перестала пялиться на стрелков. Теперь она выглядела готовой укусить, а не ударить.
    – Тот парень такой же темнокожий как Ата'ан Миэйр, – пробурчал Ноэл, уставившись на проходящих солдат. – И столь же темнокожий как шаранец. Но я поклялся бы, что у него голубые глаза. Я видел что-то подобное раньше, но где? – пытаясь почесать лоб он стукнул себя удилищем по голове, и ускорил шаги, словно пытаясь догнать парня, и спросить того, где он родился.
    Потянувшись, Мэту удалось схватить его за рукав.
    – Мы возвращаемся к цирку, Ноэл. Прямо сейчас. Нам не следовало уходить.
    – А я тебе это говорила, – кивнув, сказала Эгинин.
    Мэт застонал, но ничего не оставалось кроме как продолжать идти. Ох. Прошло уже достаточно времени, чтобы бежать. Он только надеялся, как бы не было слишком поздно.


Глава 2
Два капитана


    Примерно в двух милях к северу от города колыхалось на ветру широкое синее полотнище с объявлением, натянутое между двумя высокими шестами. Яркие красные буквы были такого размера, что даже с проходящей шагах в ста к востоку дороги, можно было без труда прочитать: «Грандиозное Странствующее Представление и Величайшая Выставка Чудес и Диковин Валана Люка». Для тех, кто не умел читать указано было как найти место расположения чего-то необычного. Если верить объявлению это была Самая Крупная Странствующая Труппа в Мире. Люка часто давал вещам названия с эпитетом «самый» или «величайший», но, как считал Мэт, тут он не соврал. На огороженном парусиновой стеной десяти футов высотой, плотно прижатой к земле, участке поместилась бы приличных размеров деревня.
    Мимо этого полотнища проплывал поток людей, с любопытством разглядывая его, но никто не отклонялся с дороги – крестьян и торговцев ждала работа, а у переселенцев она была впереди. От двух вкопанных в землю столбов тянулись толстые канаты, предназначенные для того, чтобы направить толпу к широкому арочному входу сразу за транспарантом, но сейчас не было ни одного желающего войти. В последнее время вообще было мало желающих. Падение Эбу Дар само по себе уменьшило посещаемость лишь незначительно, стоило только людям понять, что город не будут грабить и им не нужно убегать, спасая свои жизни; но Возвращение, все эти корабли и поселенцы, все это вместе заставило многих попридержать свои монеты для более насущных потребностей. Двое рослых мужчины завернувшись в плащи, сшитые похоже из кусков мешковины, дежурили под транспарантом, охраняя вход от желающих войти бесплатно, но и таких в настоящее время не наблюдалось. Парочка, один с кривым носом над пышными усами, а второй одноглазый, сидя на корточках в грязи играла в кости.
    Удивительно, но силач труппы, Петра Анхилл, стоял рядом сложив на груди свои огромные руки, превышающие размерами ногу взрослого мужчины, и наблюдал за игрой конюхов. Ростом он был пониже Мэта, зато вдвое шире в плечах, с трудом втиснутые в плотный синий кафтан, что он накинул по настоянию жены. Петра казался поглощенным игрой, но сам никогда не ставил, даже по мелочи. Он со своей женой Кларин, дрессировщицей собак, экономили каждую монету, которую могли заработать, и чтобы оправдаться, Петра рассказал о гостинице, которую собирается однажды купить. Что еще более удивительно, сбоку от него стояла Кларин закутанная в темный плащ и, очевидно, также как и он была поглощена игрой.
    Заметив Мэта и Эгинин, приближающихся рука об руку, Петра осторожно посмотрел через плечо на лагерь, что заставило Мэта нахмуриться. Озирающиеся через плечо люди не предвещают ничего хорошего. Однако пухлое темное лицо Кларин вспыхнуло теплой улыбкой. Подобно большинству женщин в труппе она считала Мэта и Эгинин любовниками. Кривоносый конюх, широкоплечий малый из Тира, назвавшийся Коулом, смотрел искоса, словно задолжал ему пару медяков. Никто кроме Домона не считал Эгинин красавицей, но некоторые дураки принимают дворянские титулы за красоту. Или же деньги, а дворянка должна быть богатой. Некоторые считали, что дворянка, бросившая мужа из-за такого парня как Мэт Коутон, готова бросить и его, прихватив с собой свои деньги. Такую историю Мэт и прочие распространяли среди труппы, чтобы объяснить, почему они должны скрываться от Шончан: жестокий муж и упорхнувшие влюбленные. Подобный рассказ каждый мог прочитать в книге или услышать от менестреля, но многие принимали его за чистую монету, хотя такое редко встречается в реальной жизни. Коул, однако, так не считал. Однажды, один из жонглеров мечами, слишком миловидный, решил было пригласить ее разделить с ним кубок вина в своем фургоне, намекая на большее; никто не испытывал сомнений, что вздумай он настаивать и не избежать ему неприятностей – Эгинин – Лейлвин – уже обнажила свой кинжал, висевший на поясе.
    Как только Мэт подошел к силачу, Петра спокойно сказал:
    – Тут солдаты Шончан, человек двадцать. Их офицер сейчас разговаривает с Люка.
    Он не выглядел напуганным, но от беспокойства на его лбу собрались морщины, а его рука легла на плечо жены, словно защищая ее от опасности. Улыбка Кларин испарилась, и она накрыла его руку своей. Они доверяли рассудительности Люка, до известной степени, и осознавали риск, которому подвергались. Или думали, что осознают. И этот риск, в который они верили, был довольно большой.
    – Что им нужно? – Требовательно спросила Эгинин, освободившись от Мэта, прежде чем тот смог открыть рот. Собственно, его ответа никто не ждал.
    – Постереги-ка это для меня, – сказал Ноэл, вручая свою удочку и корзину одноглазому, который в ответ вытаращился на него. Выпрямившись, Ноэл запустил скрюченную руку под полу кафтана, где он держал пару длинных кинжала. – Мы сможем добраться до наших лошадей? – спросил он Петру. Силач с сомнением взглянул в его сторону. Мэт оказался не единственным, кто сомневался, в своем ли уме Ноэл.
    – Они выглядят так, будто не интересуются какими-либо поисками, – сказала Кларин торопливо, сделав слабый намек на реверанс. Все притворялись, что Мэт и остальные – участники труппы, но немногим удавалось не обращать внимания на то, кем была Эгинин. – Офицер в фургоне Люка уже больше получаса, а солдаты за все это время так и не сдвинулись с места возле своих лошадей.
    – Не думаю, что они здесь из-за вас, – добавил Петра с уважением. И тоже, в сторону Эгинин. Почему же он должен вести себя по-другому? Вероятно, практикуется приветствовать дворян в своей гостинице. – Мы просто хотели предупредить вас, чтобы вы не удивлялись и не беспокоились, увидев их. Я уверен, Люка сделает все, чтобы не допустить неприятностей с их стороны.
    Несмотря на его уверенный тон, морщинки не исчезли с его лба. Большинство мужей расстроилось бы, узнав, что их жены сбежали, а благородные могли распространить свою ярость и на других. Доставить неприятности странствующему представлению, состоящему из каких-то чужестранцев, было легко, даже если не иметь повода для мести.
    – Вам не следует волноваться о том, что кто-либо что-то разболтает, – и, глянув на конюхов, Петра добавил: – Правда, Коул?
    Кривоносый кивнул, пристально глядя на кости, которые подбрасывал на ладони. Крупный мужчина, но Петра был крупнее, и ведь силач ломал подковы голыми руками.
    – Кто же откажется от шанса как-нибудь плюнуть на сапог дворянина? – пробормотал одноглазый парень, глядя в корзину с рыбой. Был он почти столь же рослым и широкоплечим, как Коул, но все лицо его было в морщинах, а зубов у него было даже меньше, чем у Ноэла. Посмотрев на Эгинин, он склонил голову и добавил: – Прошу прощения, миледи.
    – Оставаясь на вашей стороне, все мы получим несколько монет, что куда лучше, чем ничего, особенно сейчас. Правда, Коул? А если кто-нибудь расскажет Шончан с нами со всеми расправятся, повесят так же, как людей Морского Народа. Или отправят очищать каналы на той стороне гавани.
    Конюхи делали в труппе всю самую черную работу, начиная с уборки навоза из стойл и чистки клеток, и заканчивая установкой и разборкой парусиновых стен, но он дрожал так, точно перспектива быть повешенным была куда хуже, чем очистка засоренных каналов в Рахаде.
    – Разве я похож на болтуна? – сказал Коул, протестующе вскинув руки. – Я только спросил, как долго мы собираемся сидеть здесь, вот и все. И спросил, когда мы увидим хоть одну монету из обещанных денег?
    – Мы будем сидеть здесь столько, сколько я сочту нужным, – удивительно, как могла Эгинин не повышая голоса, лишь растягивая свои слова, придать ему холодную твердость клинка, покидающего ножны. – Вы увидите свои деньги, когда мы прибудем в пункт назначения. Для тех, кто служит мне честно, будет и кое-что сверх того. И холодная могила для тех, кто замыслил предательство.
    Коул закутался в свой залатанный плащ поглубже и распахнул глаза, стараясь прикинуться то ли возмущенным, то ли невинным как младенец, но выглядело все так, что как только он решит, что она потеряла бдительность, он тут же попытается дотянуться до ее кошелька.
    Мэт стиснул зубы. С одной стороны золото, что она так щедро раздавала, было его. У нее были собственные деньги, правда, немного. Но что еще важнее, она снова пыталась взять власть в свои руки. Свет, да если бы не он, она все еще оставалась бы в Эбу Дар, строя планы, как скрыться от Взыскующих Истину, а быть может, уже отвечала бы на их вопросы. Если бы не он, она и не подумала бы задержаться рядом с Эбу Дар, чтобы сбить с толку погоню, и уж тем более не нашла бы такое убежище, как труппа Люка. Но почему здесь солдаты? Шончан послали бы сотни, тысячи, из-за туманного подозрения о местонахождении Туон. Если же они подозревают об Айз Седай… Нет; Петра и Кларин не знали, что помогают скрываться Айз Седай, но они упомянули бы о сул'дам и дамани, а солдаты не будут охотиться на Сестер без них. Он ощупал сквозь кафтан медальон. Он носил его, не снимая, днем и ночью, и он смог бы предупредить его случись что.
    Он никогда даже не думал о возможности забрать лошадей, и не только потому, что Коул и десяток подобных ему кинутся к Шончан, прежде чем они скроются из вида. Они не имели ничего против него или Эгинин, – даже жонглер с мечами Руманн, нашедший утешение в объятиях акробатки, по имени Адрия, – но кое-кто не устоит перед искушением, если награда будет немного больше. Во всяком случае, в его голове не было предупреждающего стука катящихся костей. И еще оставались люди в пределах этих парусиновых стен, которых он не смог бы бросить.
    – Если они ничего не ищут, то нам нет причин волноваться, – сказал он уверенно. – Но все равно, спасибо за предупреждение, Петра. Я никогда не любил сюрпризов.
    Силач отмахнулся, словно желая сказать, что это пустяки, но Эгинин и Кларин посмотрели на Мэта так, словно удивились, обнаружив его здесь. Даже Коул и одноглазый конюх его не замечали. Потребовалось огромное усилие, чтобы снова не заскрипеть зубами.
    – Я поброжу вокруг фургона Люка и постараюсь что-нибудь разглядеть. Лейлвин, ты и Ноэл найдете Олвера и останетесь с ним.
    Они любили мальчика, его все любили, и это удержит их от желания вцепиться ему в волосы. Один он лучше сумеет все подслушать. А если придется бежать, то Ноэл или Эгинин, возможно, смогут выручить мальчика. Пусть Свет не допустит, чтобы такое случилось! Он видит в этом только бедствие.
    – Ладно, думаю, никто не живет вечно, – вздохнул Ноэл, забирая свою удочку и корзину. Чтоб ему сгореть, но этот малый способен заставить даже бодучую козу показаться забавной! Хмурый взгляд Петры стал задумчивей. Кажется, женатые мужчины всегда обеспокоены – еще одна причина для Мэта не спешить с браком. Одноглазый с сожалением проводил взглядом рыбу, которую унес исчезнувший за углом Ноэл. Без своего обычного остроумия он казался другим. Возможно, у него тоже где-то была жена.
    Мэт натянул свою шляпу пониже на глаза. Все еще ни следа костей. Он старался не думать о том, сколько раз ему чуть не перерезали горло или раскроили череп без всякого вмешательства костей. Но едва возникнет реальная опасность, они, конечно, окажутся на месте. Ну конечно, как же иначе?
    Он не сделал и пары шагов к выходу, как Эгинин нагнала его и обняла за талию. Он притормозил, сердито уставившись на нее. Она сопротивлялась его приказам, как форель борется с рыбаком, но это было уже не просто упрямство.
    – Ты думаешь, что ты делаешь? Что если этот офицер узнает тебя?
    Это казалось столь же невероятным, как присутствие на представлении Тайлин, но нужно использовать все, что способно заставить ее остаться.
    – А почему этот парень должен быть кем-то, кого я знаю? – усмехнулась она. – У меня нет… – ее лицо скривилось на какую-то секунду, – мало друзей по эту сторону океана, и ни одного в Эбу Дар. – Она прикоснулась к кончикам прядей парика на груди. – Все равно, в этом даже родная мать меня не узнает. – К концу фразы ее голос стал мрачным.
    Еще немного и он сломал бы зубы, с такой силой он сжал челюсти. Стоять здесь, продолжая убеждать ее не ходить, было совершенно бесполезно; но манера, с которой она глазела на солдат по пути сюда, была все еще свежа в памяти.
    – Ни на кого не пялься, – предупредил он ее. – Даже не смотри на них.
    – Я – скромная женщина Эбу Дара, – сказала она с вызовом, – ты можешь сам с ними разговаривать.
    Она сказала это как предупреждение. О, Свет! Когда женщина не приукрашивает все, то она заставляет вещи выглядеть хуже, чем они есть на самом деле, а Эгинин никогда ничего не приукрашивала. Он определенно рискует лишиться зубов.
    Сразу за входом начиналась главная улица труппы, петляющая среди фургонов, похожих на фургоны Лудильщиков, – точно небольшие дома, поставленные на колеса, с оглоблями, поднятыми около сидений возницы, – и большими палатками, размером с небольшой дом. Большая часть фургонов была ярко раскрашена во все возможные оттенки красного, желтого, синего или зеленого, в пестроте расцветки им не уступали многие палатки, а несколько были даже полосатыми. Вдоль улицы тут и там возвышались деревянные платформы для выступления артистов, их выкрашенные основания выглядели немного обшарпанно. Пространство, покрытое грязью и истоптанное тысячами ног, шириной не более тридцати шагов, действительно было главной улицей, одной из нескольких, что проходили через весь лагерь. Слабые струйки дыма, поднимающиеся из жестяных дымоходов, что возвышались над крышами фургонов и некоторых палаток, уносил ветер. Большая часть труппы, наверное, еще завтракала, а то и вовсе не покинула кроватей. Они следовали правилу вставать поздно, – это правило Мэт полностью одобрял, – и никто не собирался мерзнуть на улице, готовя себе завтрак на походном костре. Единственным человеком, что он увидел, оказалась Алудра, которая, высоко закатав рукава своего зеленого платья, что-то старательно растирала бронзовым пестиком в ступке на столе, рядом с ее ярко-синим фургоном, расположенным как раз на углу более узкого переулка.
    Увлеченная работой стройная тарабонка не замечала Эгинин и Мэта. А он не смог удержаться, чтобы не взглянуть на нее. С темными спадающими до пояса волосами, заплетенными в тонкие и украшенные бисером косички, Алудра была, быть может, самым необычной из диковин Люка. Он объявлял ее как Иллюминатора, кем она и была на самом деле, в отличие от прочих его чудес и исполнителей, хотя Люка, похоже, в это не верил. Мэту стало интересно, что она делает. И могло ли это взрываться. Она обещала раскрыть ему тайну фейерверка, если он сможет ответить на ее загадку, но пока ему не удалось нащупать решение. Но он обязательно найдет ответ. Так или иначе.
    Эгинин ткнула ему под ребра жестким пальцем:
    – Предполагается, что мы любовники, о чем ты постоянно мне напоминаешь, – прорычала она ему на ухо. – Кто в это поверит, если ты сам продолжаешь пялиться на эту женщину, словно голодный на хлеб?
    Мэт сладко улыбнулся:
    – Я всегда смотрю на симпатичных женщин, если ты не заметила.
    Теребя свой шарф резче обычного, она униженно заворчала, что его полностью удовлетворило. Ее щепетильность проявлялась время от времени. Эгинин сбежала от прошлой жизни, но оставалась при этом шончанкой, и уже знала о нем больше, чем хотелось бы. И он вовсе не собирался доверять ей все свои секреты. Даже те, о которых он еще не знает.
    В самом центре лагеря на самом удобном месте стоял фургон Люка, на максимальном удалении от запаха животных в клетках и лошадей в стойлах, что располагались вдоль парусиновых стен. Фургон был ослепительным даже по сравнению с другими в труппе – красно-синий, он сиял точно прекрасная лакированная коробочка, разрисованная со всех сторон золотыми звездами и кометами. Вокруг всего фургона, под самой крышей, сияли серебром все фазы луны. Даже жестяной дымоход был выкрашен в красно-синие полосы. Лудильщики лопнули бы от зависти. С одной стороны фургона, возле своих лошадей, неподвижно стояли две шеренги шончанских солдат в шлемах, наклонив свои копья с зелеными кистями под одинаковым углом. Один из солдат держал под уздцы вторую лошадь – прекрасного мерина серовато-коричневой масти с сильными задними ногами и крепкими бабками. Сине-зеленые доспехи солдат на фоне фургона Люка казались тусклыми.
    Мэт не удивился, увидев, что не он один заинтересовался солдатами. В тридцати шагах от них, в темной потрепанной шапке, прикрывшей обритую голову, возле колеса зеленого фургона Петры и Кларин, на корточках сидел Байл Домон. Собаки Кларин – пестрое собрание малюток – спали под фургоном, собравшись вместе. Полный иллианец притворялся что-то вырезающим, но все чего он добился – это скромная горка щепок у его ног. Мэту хотелось чтобы парень отпустил усы – прикрыть голую верхнюю губу – или же совсем сбрил бороду. Кто-нибудь мог связать иллианца с Эгинин. Блерик Негина, высокий парень, стоявший прислонившись к фургону, словно составляя компанию Домону, без колебаний избавился от шайнарского хохолка, чтобы не привлекать внимания шончан, хотя и он проводил рукой по черной щетине, пробивавшейся на его голове, так же часто, как Эгинин проверяла свой парик. Может, и ему стоит носить шапку.
    Для непосвященных, в своих темных куртках с потрепанными обшлагами и в стоптанных сапогах, оба могли сойти за артистов или за конюхов, но только не для самих артистов. Они наблюдали за шончан, старательно пытаясь делать это незаметно, но у Блерика, как и полагается Стражу, получалось лучше. Казалось, что все его внимание сосредоточено на Домоне, если бы не случайный взгляд на солдат, столь же случайный как и любого другого на его месте. Домон же хмурился в сторону шончан, если только не впивался свирепым взглядом в полено в своей руке, словно приказывая ему превратиться в изящную резную фигурку. Парень слишком близко к сердцу принимал свои обязанности со'джин.
    Мэт намечал для себя путь, которым можно было бы подобраться поближе к фургону и попытаться подслушать незаметно для солдат, когда в задней части фургона распахнулась дверь и светловолосый офицер спустился вниз по ступенькам, надев на голову шлем с тонким синим пером едва его сапог коснулся земли. Следом показался Люка, в великолепном алом кафтане с золотым шитьем в виде солнечных дисков в окружении лучей, что переливалось всеми цветами радуги когда он двинулся за офицером. У Люка было не меньше двух дюжин кафтанов, по большей части красного сукна, один безвкуснее другого. Хорошо еще, что его фургон был самым просторным в труппе, иначе ему пришлось бы возить их где-нибудь еще.
    Не обращая внимания на Люка, придержав меч офицер запрыгнул в седло своего мерина, и пролаял приказ, отправивший солдат в седла и сформировавший колонну по двое, которая медленным шагом тронулась к выходу. Застыв на месте, Люка наблюдал за их отъездом с приклеенной улыбкой на лице, готовый поклониться, если кто-либо из них обернется.
    Мэт остался стоять в стороне от дороги с открытым, словно от удивления ртом, и наблюдая, как проезжают мимо солдаты. Ни один из них так и не посмотрел на него – офицер смотрел точно прямо перед собой, его солдаты поступили точно так же – никто не обращает внимания на неотесанную деревенщину, и тем более, не запоминает.
    К его удивлению Эгинин изучала землю перед своими туфлями, прижимая свой шарф к подбородку, пока последний всадник не проехал мимо. Подняв голову, чтобы проводить их удаляющиеся спины, она на мгновение скривила губы.
    – Кажется, я действительно знаю этого юношу, – сказала она, слегка растягивая слова. – Я доставила его в Фалме на «Бесстрашном». Его слуга умер на полпути и он решил, что может воспользоваться кем-нибудь из моей команды. Я поставила его на место. Можно было подумать, что он действительно Благородный, глядя на тот шум, что он тогда поднял.
    – Кровь и проклятый пепел, – выдохнул Мэт. Сколько людей встречалось с ней, что могли бы запомнить ее лицо? Эгинин не будет Эгинин, если их насчитывается меньше сотни. А он позволил ей разгуливать вокруг лишь напялив парик и сменив одежду для маскировки! Скорее с тысячей. Она способна вывести из себя даже камень.
    Как бы то ни было, офицер уже уехал. Мэт медленно выдохнул. Его удача действительно все еще при нем. Время от времени, он думал, что лишь это не дает ему расплакаться как ребенку. Он направился к Люка, чтобы разузнать, чего от него хотели Шончан.
    Домон и Блерик добрались до Люка одновременно с ним и Эгинин, и угрюмость Домона усилилась, едва он заметил руку Мэта, обнимающую Эгинин за плечи. Иллианец понимал необходимость этого притворства, или только говорил так, но все же весь его вид говорил, что они могли бы обойтись и без объятий. Едва Мэт убрал руку с ее плеч, – тут не перед кем было разыгрывать спектакль; Люка был в курсе их дел, – как Эгинин начала было отодвигаться от него, однако, бросив взгляд на Домона, вместо этого еще крепче обняла Мэта за талию, и все это не меняя выражения лица. Домон продолжал хмурить брови, но теперь уже глядя в землю перед собой. Мэт решил, что Шончан понять куда проще, чем женщин. Или, в данном случае, иллианцев.
    – Лошади, – прорычал Люка еще до того, как Мэт остановился. Он окинул всех своим хмурым взглядом, но, в конце концов, сосредоточился на одном Мэте. Немного выше ростом, Люка выпрямился, чтобы смотреть на него сверху вниз. – Вот чего он хотел. Я показал ему нашу охранную грамоту с освобождением от конной лотереи, подписанную самой Верховной Леди Сюрот, но спросите меня, произвело ли это на него впечатление? Для него не имеет значения, что я спас высокопоставленную шончанку. – Женщина не была высокопоставленной, и все что он сделал для нее – просто позволил ей путешествовать вместе с ним в качестве участницы представления, но Люка всегда все преувеличивал с пользой для себя. – Все равно, я не знаю, как долго будет действительно это освобождение. Шончан чрезвычайно нужны лошади. И они могут отобрать их в любой момент! – Его лицо стало почти таким же пунцовым как его кафтан и он постоянно тыкал в Мэта пальцем. – Ты собирался забрать моих лошадей! Как я смогу перевозить свою труппу без лошадей? Ответь мне, если сможешь! Я уже был готов убраться отсюда, едва увидел это безумие в гавани, если бы ты не выкрутил мне руки. А теперь из-за тебя я потеряю голову! Я мог быть уже в сотне миль отсюда, если бы не вы, вломившиеся ко мне среди ночи и заманившие в ловушку с вашими безумными планами! Я не заработал здесь ни пенни. Три дня прошли, а посетителей было так мало, что я смог лишь однажды покормить животных! Полдня! Я должен был уехать месяц назад! Даже раньше! Должен был!
    Мэт чуть не рассмеялся, когда Люка стал возмущаться по поводу лошадей. Лошади. Этим было все сказано; просто лошади. Кроме того, предположение, что перегруженные фургоны увезли бы труппу на сто миль за пять дней было столь же смехотворно, как и фургон Люка. Парень мог бы уехать месяц назад, или два, если бы не желание заполучить последний медяк у эбударцев и их завоевателей шончан. Что касается разговора шесть ночей назад, когда они прибыли, то он был спокойным, как падение с кровати.
    Но вместо смеха Мэт положил руку на плечо Люка. Парень был тщеславен, как павлин, и жаден к тому же, но не было смысла сердить его еще больше.
    – Думаешь, Люка, если бы ты уехал той ночью, то тебя никто бы не заподозрил? Да прежде чем ты отъехал бы на две лиги, шончан уже перетряхивали бы твои фургоны. Можно сказать, я спас тебя от этого. – Люка смотрел на него с возмущением. Некоторые не способны видеть дальше своего носа. – Так или иначе, ты можешь прекратить волноваться – как только вернется из города Том, мы сможем убраться так далеко отсюда, как ты захочешь.
    Люка подпрыгнул так внезапно, что Мэт в тревоге отпрянул, но тот только сделал кульбит через голову, хохоча во все горло. Домон вытаращился на него, и даже Блерик смотрел во все глаза. Порой Люка вел себя точь-в-точь как надутый глупый индюк.
    Люка только начал свой танец, как Эгинин оттащила Мэта подальше.
    – Как только вернется Меррилин? Я приказала никому никуда не уходить! – Ее свирепый взгляд метался в холодной ярости между ним и Люка, холодной, но обжигающей. – Я жду исполнения моих приказов!
    Люка неожиданно прекратил прыгать и посмотрел на нее краем глаза, затем внезапно отвесил ей поклон, так размахивая полами, что виден был сразу весь плащ. Можно было разглядеть даже детали вышивки на плаще. Люка полагал, что знает как вести дела с женщинами.
    – Прикажите, моя дорогая леди, и я с радостью повинуюсь. – Выпрямившись, он пожал плечами и добавил извиняющимся тоном: – Но у мастера Коутона есть золото, и боюсь, что приказы золота пересиливают ваши.
    Набитый золотыми монетами сундук Мэта, стоявший в его фургоне, и был тем инструментом для выкручивания рук, что должен был его убедить. Может, то, что Мэт был та'вереном и помогло, но при наличии достаточного количества золота Люка поможет похитить самого Темного.
    Эгинин глубоко вздохнула, готовясь обругать Люка, но тот уже повернулся к ней спиной и взбегал вверх по ступеням, крича внутрь фургона:
    – Лателле! Лателле! Мы должны немедленно всех предупредить! Мы наконец отправляемся, ровно через минуту после того, как вернется Меррилин! Хвала Свету!
    Спустя мгновение он снова вернулся, стремительно слетев вниз по узким ступенькам, сопровождаемый своей женой, завернувшейся в черный плащ с вышитыми блестками. Женщина со строгим лицом, она сморщила нос при виде Мэта, словно учуяла неприятный запах, и одарила Эгинин взглядом, которым, наверное, заставляла своих ученых медведей залазить на деревья. Лателле не нравилась даже мысль о том, что женщина может убежать от мужа, даже когда она знала, что это ложь. К счастью, она по каким-то причинам доверяла Люка, и любила золото не меньше его. Люка помчался к ближайшему фургону и принялся барабанить в двери, Лателле делала тоже со следующим.
    Не дожидаясь развития событий, Мэт поспешно двинулся по одному из боковых переулков. Более узкий чем главная улица, он вился среди таких же фургонов и палаток, плотно закрытых, чтобы не впускать холод, вверху над металлическими дымоходами струился дым. Платформ для исполнителей здесь не было, зато между некоторыми фургонами были натянуты веревки для сушки одежды, а на земле тут и там валялись деревянные игрушки. Эта улица предназначалась только для жилья, а ее узость мешала ходить посторонним.
    Он двигался быстро, несмотря на бедро, – боль почти прошла, – но не прошел и десятка шагов как его догнали Эгинин и Домон. Блерик исчез, вероятно, отправился к Сестрам докладывать, что они все еще в безопасности и, наконец, уезжают. Айз Седай изображали обычных напуганных служанок, опасающихся того, что муж их госпожи найдет их, но они были уже по горло сыты своим фургоном, не говоря уже о необходимости делить его с сул'дам. Мэт заставил их держаться вместе, рассудив, что Айз Седай смогут присматривать за сул'дам, в то время как сул'дам будут удерживать Айз Седай за волосы. Так что Мэт был благодарен Блерику за избавление от необходимости наведаться в их фургон снова. То одна, то другая Сестра вызывали его четыре-пять раз за день с тех пор, как они покинули город, и он ходил, когда не мог этого избежать, хотя удовольствие было не из приятных.
    На сей раз Эгинин не стала его обнимать. Она пошла рядом с ним, глядя прямо перед собой, и не беспокоясь больше о своем парике. Домон пыхтел позади словно медведь, бормоча что-то про себя с сильным иллианским акцентом. Его видавшая виды шапка съехала на бок, позволяя обнаружить, что темная борода не доходя до ушей внезапно обрывается на щеках, сменяясь короткой щетиной. Это делало его… незавершенным.
    – Два капитана на одном корабле – быть беде, – растягивая слова, терпеливо произнесла Эгинин. Понимающая улыбка на ее лице выглядела как шрам.
    – А мы не на корабле, – отозвался Мэт.
    – Смысл тот же, Коутон! Ты – фермер. Я знаю, что на тебя можно положиться в трудной ситуации. – Эгинин стрельнула темным взглядом через плечо в сторону Домона. Он был тем, кто в прошлом свел ее с Мэтом, когда она решила, что взяла на службу наемника. – Но текущая ситуация нуждается в анализе и опыте. Мы находимся в опасных водах, а у тебя нет опыта управления.
    – Даже больше, чем ты можешь себе представить, – ответил он сухо. Он, быть может, и припомнит список всех битв, в которых ему приходилось командовать, но сегодня только историк сможет опознать большую их часть, а может статься не сможет и историк. Он точно не смог бы, если бы кто-то за него их не припоминал. – Разве вам с Домоном не нужно собраться? Вы же не хотите что-нибудь потерять? – Все, что она имела, было уже собрано в фургоне, который она делила с Мэтом и Домоном, – это было не слишком удобное соглашение, – но он ускорил шаги, надеясь, что она поймет намек. Кроме того, он уже заметил цель своего путешествия.
    В ярко-синей палатке, втиснутой между ядовито-желтым фургоном и изумрудно-зеленым, места едва хватало, чтобы уместить три кровати, но чтобы найти приют для всех, кого он вытащил из Эбу Дар, нужно было давать взятки одним людям, чтобы уступили им место, и еще больше денег другим, чтобы те приняли первых. Он мог нанять только то жилье, что владельцы желали ему предложить. И по ценам, не уступающим хорошей гостинице. Джуилин, невысокий темнокожий мужчина с короткими черными волосами, поджав ноги сидел на земле перед палаткой вместе с Олвером, маленьким худеньким мальчуганом, уже не столь худым, как в первую встречу с Мэтом, но для своих десяти лет, – как он заявил, – чересчур невысокий. И, не смотря на ветер, без кафтана; они играли в Змей и Лисичек на доске, которую изготовил покойный отец Олвера из куска красной разлинованной ткани. Швыряя кости, Олвер тщательно считал очки и обдумывал свой ход в паутине черных линий и стрелок. Тайренский ловец воров уделял игре куда меньше внимания. При виде Мэта он сел прямо.
    Внезапно из-за палатки появился Ноэл, тяжело дыша, словно ему всю дорогу пришлось бежать. Джуилин с удивлением глянул на старика, а Мэт нахмурился. Он сказал Ноэлу идти прямо сюда. Где его носило вместо этого? Ноэл смотрел на него с надеждой, – ни следа чувства вины или замешательства, – с нетерпением ожидая услышать, что скажет Мэт.
    – Ты слышал о Шончан? – спросил Джуилин, также переместив внимание на Мэта.
    В палатке шевельнулась тень, с одной из лежанок встала темноволосая женщина, завернувшаяся в старый серый плащ, и наклонилась вперед около открытого входа, чтобы дотронуться рукой до руки Джуилина. Окинув осторожным взглядом Мэта. Тера выглядела бы весьма симпатичной, если вам нравится рот, который казался всегда надутым, что, похоже, устраивало Джуилина, который успокаивающе ей улыбнулся и погладил руку. Она была также Аматерой Аэлфдин Кашмир Лоуно, Панархом Тарабона и вторым человеком в государстве после королевы. По крайней мере, когда-то была. Джуилин знал это, и Том тоже, но все же никто и не подумал сказать об этом Мэту, пока они не добрались до стоянки труппы. Он предположил, что это вряд ли имеет значение по сравнению со всем остальным. Она скорее откликалась на Теру, чем на Аматеру, ничего не требовала, за исключением времени Джуилина, и было мало шансов, что здесь кто-либо ее опознает. В любом случае, Мэт надеялся, что она испытывает не только чувство благодарности за свое спасение, поскольку Джуилин, судя по всему, был к ней не равнодушен. Кто назовет причины, почему низложенный Панарх не может влюбиться в ловца воров? Странные вещи случаются в жизни. Хотя он не был уверен, что сможет на вскидку назвать хоть одну.
    – Они просто хотели взглянуть на грамоту, выданную на лошадей Люка, – сказал он, и Джуилин кивнул, явно немного расслабившись.
    – К счастью, они не стали считать лошадей у коновязей, – в грамоту было внесено точное число лошадей, которых разрешалось держать Люка. Шончан могли быть щедры на награды, но никому не собирались выдавать разрешение на торговлю лошадьми, в то время как сами постоянно нуждались в лошадях и исправных фургонах: – В лучшем случае они забрали бы всех лишних, ну а в худшем… – Ловец воров пожал плечами. Еще один оптимист.
    Внезапно Тера выпучила глаза и подхватив плащ бросилась вглубь палатки. Джуилин взглянул Мэту за спину, и взгляд его стал жестким, отчего тайренца можно было принять за Стража, когда тот готов действовать. Эгинин, похоже, не понимала намеков, сверля взглядом палатку. Домон стоял возле нее, скрестив руки на груди, и выражая всем видом терпение или задумчивость.
    – Собирай палатку, Сандар, – приказала Эгинин. – Как только вернется Меррилин труппа отбывает. – Она сжала челюсти и едва не впилась сердитым взглядом в Мэта. Почти не впилась. – Убедись, что твоя… женщина… не доставит нам неприятностей. – Еще недавно Тера была служанкой, да'ковале, собственностью Верховной Леди Сюрот, пока ее не выкрал Джуилин. Для Эгинин кража да'ковале была почти столь же тяжким преступлением, что и освобождение дамани.
    – Можно я поеду верхом на Ветерке? – воскликнул Олвер, вскакивая на ноги. – А, Мэт? Можно, да? Лейлвин? – Эгинин почти улыбнулась ему. Мэт еще ни разу не видел чтобы она кому-нибудь улыбалась, даже Домону.
    – Не сейчас, – сказал Мэт. Только когда они будут достаточно далеко от Эбу Дар, где никто не сможет припомнить паренька на сером жеребце, который выигрывал все скачки. – Возможно, через пару дней. Джуилин, ты предупредишь остальных? Блерик уже знает, так что о Сестрах позаботились.
    Джуилин не стал тратить время зря, только заглянул в палатку успокоить Теру. Она, похоже, нуждалась в частом утешении. Когда он вышел, неся поношенный темный тайренский кафтан, то сказал Олверу собирать игру и помогать Тере, пока он не вернется, затем надел свою красную коническую шляпу и натянул кафтан. Он ни разу даже не взглянул в сторону Эгинин. Она считала его вором, самозванным Ловцом Воров, тайренец ее тоже недолюбливал.
    Мэт принялся было расспрашивать Ноэла о том, где тот был, но старик проворно бросился за Джуилином, крича через плечо, что он поможет оповестить остальных о том, что труппа уезжает. Ладно, двое смогут предупредить всех быстрее, чем один – Ванин и четверо выживших «красноруких» делили переполненную палатку на одном конце лагеря, в то время как на противоположном Ноэл делил свою с Томом и двумя слугами – Лопином и Неримом, – ну а вопросы могут и подождать. Вероятно, он просто задержался, чтобы припрятать свою драгоценную рыбу. Так или иначе, этот вопрос внезапно показался незначительным.
    Лагерь заполнил шум от криков людей, отдающих распоряжения конюхам привести лошадей для их фургона, постоянных вопросов о том, что случилось, задаваемых высунувшимися из окон и дверей артистами. Адрия, хрупкая женщина, пронеслась мимо, придерживая зеленое в цветочек платье, и исчезла в желтом фургоне, где жили остальные четверо акробатов. В зеленом фургоне кто-то хрипло ревел, что «люди пытаются спать». Горстка детей участников труппы, некоторые из которых уже участвовали в выступлениях, разбежалась в разные стороны, Олвер собирал свою игру. Это было его самым дорогим сокровищем, и из-за нее он явно закончит сборы позже остальных. Пройдет какое-то время, прежде чем труппа будет готова отправляться в путь, но не поэтому застонал Мэт. Он только что услышал, как в его голове вновь покатились эти проклятые кости.


Глава 3
Цветная Круговерть


    Ругаться ему или плакать, Мэт не знал. Солдаты уходили, да и сами они собирались оставить Эбу Дар с его пылью далеко позади, и не было, казалось, никакой причины, чтобы кости вновь покатились в его голове, но эта проклятая причина всегда отыскивалась, вот только он никак не мог ее угадать, пока не становилось слишком поздно. Что бы ни произошло через несколько дней, или меньше чем, через час, но ему ни разу не удавалось предугадать этого до того как все произойдет. Одно было несомненно: что-то очень важное – или ужасное – непременно случится, и он не сможет этого избежать. Иногда, как в ту ночь в воротах, Мэт не мог понять, почему игральные кости продолжают кувыркаться даже после того, как остановились. Что он знал наверняка, так это то, что едва заслышав звук катящихся игральных костей, он начинает дергаться как паршивый козел, а стоит им начать свой танец в его голове, и ему остается лишь мечтать, чтобы они никогда не останавливались. Но они останавливаются. Рано или поздно, но они всегда останавливаются.
    – Ты в порядке, Мэт? – спросил Олвер. – Эти шончане не смогут нас поймать. – Он попытался произнести это с хриплой уверенностью, но в голосе его сквозил намек на вопрос.
    Внезапно Мэт понял, что уставился в никуда. Эгинин, нахмурившись, глядела на него, рассеянно теребя руками парик, явно рассерженная тем, что он не обращает на нее внимания. Взгляд Домона приобрел сосредоточенность; Мэт готов был съесть свою шляпу, если в этот момент Домон не решал, следует ему броситься на защиту Эгинин или нет. Даже Тера украдкой посматривала на него через откинутый входной клапан палатки, а ведь она всегда старалась не попадаться на глаза Эгинин. Не мог он объяснить. Только человек с кашей вместо мозгов мог решить, что услышав звук катящихся игральных костей, которых никто не мог увидеть, он получил предупреждение. Или, может быть, мужчина, отмеченный Силой. Или Темным. Ему не хотелось, чтобы что-то подобное могли бы подумать о нем. И то, что случилось той ночью у ворот, могло повторяться снова и снова. Нет, это было тайной, которую он не хотел раскрывать. Так или иначе, ни к чему хорошему это бы не привело.
    – Они нас никогда не поймают, Олвер, ни тебя, ни меня. – Он взъерошил волосы мальчишки, и Олвер тут же ухмыльнулся во весь рот, с легкостью вернув себе прежнюю уверенность. – Никогда, пока мы держим наши глаза открытыми и ушки – на макушке. Запомни, ты сможешь найти выход из любого затруднения, если будешь держать глаза открытыми и быстро соображать, иначе ты вечно будешь спотыкаться о собственные ноги. – Олвер серьезно кивал, но Мэт рассчитывал, что это послужит напоминанием и для других. Или, возможно, для него самого. О, Свет, у них нет другого выхода, кроме как быть еще бдительней. Кроме Олвера, который думал, что все это одно большое приключение, все они чуть из кожи не повылезали пока не покинули город. – Иди, Олвер, помоги Тере, как просил Джуилин.
    Острый порыв ветра проник сквозь одежду Мэта, заставив его вздрогнуть.
    – И надень свою куртку; холодно, – добавил он, когда мальчик проскользнул мимо Теры в палатку. Шуршание и шарканье внутри палатки свидетельствовали о том, что Олвер принялся за работу, в куртке или без нее, а Тера осталась, присев у входа в палатку и всматриваясь в Мэта. Не смотря на всю заботу остальных, Мэт Коутон понимал, что мальчик все равно мог погибнуть.
    Как только Олвер исчез, Эгинин подступила к Мэту, снова уперев руки в бедра, от чего он тяжело застонал сквозь зубы.
    – А теперь мы уладим все вопросы, Коутон, – произнесла она твердым голосом. – Сейчас же! Я не хочу, чтобы наше плаванье потерпело крушение из-за того, что ты отменяешь мои приказы.
    – Нечего тут улаживать, – ответил он. – Я никогда не нанимался к тебе в команду, вот и все.
    Каким-то образом выражение ее лица стало еще жестче, сообщив столь же ясно как и крик о том, что она не рассматривала эти вопросы под таким углом. Эта женщина была упрямой как спрятавшаяся в панцирь черепаха, но должен же существовать какой-то способ оторвать ее челюсти от его ноги. Чтоб ему сгореть, если он хочет остаться наедине с катящимися игральными костями в своей голове, но это все же будет лучше, чем слушать их и в то же время спорить с нею.
    – Я собираюсь повидать Туон прежде, чем мы уедем. – Слова вырвались раньше, чем он успел их осмыслить. Тем не менее, он обнаружил, что уже какое-то время решение это с мрачной медлительностью крепло в его голове.
    Едва имя Туон слетело с его губ, как кровь отхлынула от щек Эгинин, а Тера пискнув, с треском задернула полог палатки. За то время, пока она была собственностью Сюрот, бывший Панарх усвоила огромное множество шончанских обычаев, и их запретов. Однако Эгинин была сделана из более прочного материала.
    – Зачем? – Требовательно спросила она. И почти на одном дыхании продолжила, обеспокоенная и разъяренная одновременно. – Ты не должен называть ее так. Ты должен проявить уважение. – Несколько более прочного.
    Мэт усмехнулся, но она, казалось, не поняла юмора. Уважение? Оно было, малая толика этого драгоценного уважения, в заталкивании в чей-то рот кляпа и закатывании этого кого-то в настенную портьеру. Называй он Туон Верховной Леди или как-нибудь иначе, это все равно ничего бы не изменило. Конечно, Эгинин более охотно говорила об освобождении дамани, чем о похищении Туон. Если бы она могла представить, что похищения никогда не было, она сделала бы это. О, Свет, Эгинин пыталась не замечать, что происходит, даже во время самого похищения. По ее мнению любые другие преступления, что она могла бы совершить, не шли ни в какое сравнение с этим.
    – Потому что я хочу поговорить с ней, – ответил он. А почему бы и нет? Раньше или позже, но пришлось бы. Вверх и вниз по узкой улице начали носиться люди: наполовину одетые мужчины, в развевающихся рубашках, женщины, с волосами, все еще повязанными ночными платками. Кто-то вел лошадей, остальные только создавали толчею, насколько можно было разобрать. Мальчик-канатоходец чуть старше Олвера, промчался мимо, крутя «колесо» везде, где толпа давала ему достаточно места, упражняясь или, возможно, играя. Сонный парень из темно-зеленого фургона все не появился. Грандиозное Странствующее Представление Люка в течение еще многих часов не сможет тронуться в путь куда бы то ни было. Времени было предостаточно. – Можешь пойти со мной, – предложил он самым невинным своим голосом. Он должен был подумать об этом раньше.
    Приглашение заставило Эгинин остолбенеть. Казалось невероятным, что ее лицо может стать еще бледнее, но последние краски отхлынули от него.
    – Ты окажешь подобающее ей уважение, – сказала она хрипло, с силой сжимая шарф обеими руками, словно пытаясь натянуть черный парик поглубже на голову.
    – Идем, Байл. Я хочу удостовериться, что мои вещи уложены должным образом.
    Домон заколебался, но она уже повернулась и не оглядываясь поспешно устремилась в толпу. Мэт украдкой наблюдал за иллианцем. У него были какие-то туманные воспоминания о бегстве по реке на судне Домона, но «туманные» – единственное, что он мог сказать о них. Том дружил с Домоном, что говорило в пользу бывшего капитана, но все же он был человеком Эгинин, готовым уступить ей во всем, вплоть до неприязни к Джуилину, и Мэт доверял ему ничуть не больше чем ей. А шончанке, к слову сказать, он доверял не слишком сильно.
    Эгинин и Домон преследовали свои собственные цели, и если Мэт Коутон и держал весь замысел в секрете, это их не касалось. Он сомневался, что этот человек действительно доверяет ему в этом отношении, но в момент их встречи ни у кого из них не было выбора.
    – Не видать мне Удачи, – пробормотал Домон, царапая щетину, растущую над левым ухом, – но что бы ты ни собирался сделать, ты можешь остаться без головы. Я думаю, что в действительности она жестче, чем ты предполагаешь.
    – Эгинин? – спросил Мэт недоверчиво. Он быстро огляделся вокруг, чтобы узнать, не услышал ли кто-нибудь в переулке разговора. Несколько человек глянули на них с Домоном, когда прошмыгнули мимо, но никто не посмотрел на них дважды. Люка не был единственным, кому не терпелось убраться из города, где поток желающих поглазеть на представление иссяк, а молнии, осветившие гавань в ту ночь, были еще свежи в памяти. Они, возможно, все сбежали бы той первой ночью, оставив Мэта без укрытия, если бы Люка не отговорил их от этого. Обещанное золото сделало Люка очень убедительным.
    – Я знаю, что она жестче, чем старые ботинки, Домон. Но «старые ботинки» не дают мне указаний. Это – не треклятое судно, и я не позволю ей командовать здесь и разрушить все.
    Домон скорчил такую гримасу, словно Мэт был безмозглым дураком.
    – Девчонка, парень. Ты полагаешь, что можешь быть настолько спокоен, если тебе удалось ее похитить той ночью? Какую бы игру ты не затеял с тем диким разговором о том, что она твоя жена, ты должен быть крайне осторожен, или она снимет твою голову с плеч.
    – Я всего лишь свалял дурака, – пробормотал Мэт. – Сколько раз я должен это повторять? Я был слишком расстроен в тот момент. – О, он действительно был. Узнать, кем была Туон, во время драки с нею – это расстроило бы и треклятого троллока.
    Домон недоверчиво хмыкнул. Ну, это была не лучшая история из всех, какие Мэту когда-либо доводилось придумывать. Все, кто слышал его лепет, казалось, поверили ему, но только не Домон. Мэт думал, что так или иначе они поверили. Эгинин может заработать мозоль на языке от огромной заботы о Туон, но если бы она решила, что он говорил всерьез, то непременно высказала бы ему еще больше. Наверное, вонзила бы в него свой нож.
    Поглядывая в ту сторону, куда удалилась Эгинин, иллианец покачал головой:
    – Попробуй держать язык за зубами с этого момента. Эг… Лейлвин… едва не впадает в истерику всякий раз, как только подумает о том, что ты в действительности сказал. Я слышал, что она бормочет сквозь зубы, и ты можешь держать пари, девчонка воспринимает это не легче. Тем, что ты «свалял дурака» с нею, можно добиться того, что нас всех укоротят. – Он выразительно чиркнул пальцем поперек горла и коротко поклонился, прежде чем начал проталкиваться сквозь толпу вслед за Эгинин.
    Наблюдая за его уходом, Мэт покачал головой. Туон жесткая? Верно, она была Дочерью этих Девяти Лун и была способна спустить с него кожу одним своим взглядом еще тогда, в Таразинском Дворце, когда он думал, что она была просто еще одной высокородной шончанкой, повсюду сующей свой нос. Но это только потому, что она внезапно появлялась там, где он совсем не ожидал. Не более того. Жесткая? Она напоминала куклу из черного фарфора. Насколько жесткой или твердой она может быть?
    Это было все, что ты мог сделать, чтобы не позволить ей разбить тебе нос, а может, и что-то еще, – напомнил он себе.
    Он был осторожен, чтобы не повторить то, что Домон назвал «диким разговором», но правда заключалась в том, что он собирался-таки жениться на Туон. Эта мысль заставила его вздохнуть. Он знал это твердо, как пророчество, которым оно и было, как ни крути. Он не представлял себе, как такой брак мог бы осуществиться; это казалось невозможным на первый взгляд, и он не заплакал бы, окажись, что это действительно неосуществимо. Но он знал, что это произойдет. И почему тем несчастным, на кого внезапно падали эти треклятые, совершенно ненужные ему женщины, которые так и норовили воткнуть в него нож, а то и вовсе лишить его головы, всегда оказывался он? Это было несправедливо.
    Он намеревался пойти прямо к фургону, где разместились Туон и Селусия. В качестве надсмотрщика выступала Сеталль Анан – хозяйка гостиницы могла заставить и камень показаться мягким. Избалованная высокородная леди и ее горничная не смогли бы причинить никаких неприятностей, особенно с «краснорукими», дежурящими снаружи. По крайней мере, пока их не было, иначе он бы услышал – но оторвавшись от грустных мыслей, Мэт обнаружил себя блуждающим по петляющим улицам, пересекающим лагерь.
    Суматоха заполнила их все – и широкие, и узкие. Мчались мужчины, ведущие на поводу лошадей, взбрыкивавших и шарахавшихся в стороны после слишком долгого простоя. Остальные снимали палатки и загружали грузовые фургоны, или волокли за собой обернутые тканью тюки и сундуки, бочки и коробки всех размеров из похожих на дома фургонов, простоявших здесь в течение многих месяцев, частично разгруженных, так что все это надо было снова упаковать для путешествия, пока запрягали лошадей. Шум не прерывался ни на секунду: ржали лошади, женщины звали детей, дети кричали из-за потерянных игрушек или вопили из чистого удовольствия ради большего шума; мужчины орали, выясняя, кто взял сбрую, или кто позаимствовал какой-то инструмент. Труппа акробаток, стройные, но мускулистые женщины, что работали на веревках, натянутых между высокими столбами, окружила одного из укротителей лошадей, каждая из них махала руками и кричала во всю силу своих легких и никто никого не слушал. Мэт приостановился на мгновение, пытаясь выяснить, что же они обсуждают, но в конечном счете решил, что они и сами этого не ведают. По земле катались двое мужчины без курток, сцепившихся, вероятно, из-за стоявшей неподалеку гибкой пылкой швеи по имени Джамейн, но появился Петра и раскидал их в стороны прежде, чем Мэт смог даже сделать ставку.
    Снова увидеть Туон он не боялся. Конечно, нет. Но он держался подальше, после того, как засунул ее в этот фургон, чтобы дать ей время успокоиться и придти в себя. Вот и все. Только… Само спокойствие, как когда-то назвал ее Домон, и назвал точно. Похищенная посреди ночи, украденная в шторм людьми, которым, насколько ей известно, перерезать ей горло так же легко как и взглянуть на нее, и в то же время она была самой хладнокровней всех. О, Свет! Она вела себя так, как если бы все так и было запланировано! Тогда именно это заставило его почувствовать, как кончик воображаемого ножа щекочет спину между лопатками, и едва только он снова подумал о ней, как это ощущение вернулось. А тут еще кости, гремящие в его голове.
    Едва ли женщина предложит обменяться клятвами здесь и сейчас, подумал он, хихикнув, но смешок прозвучал натянуто даже для него. И все же, под солнцем не существовало никакой разумной причины бояться ее. Он просто предельно осторожен, а вовсе не напуган.
    Представление занимало площадь, что по размерам могла сравниться со средних размеров деревней, но можно было довольно долго бродить по разным укромным уголкам, прежде чем пойти по второму разу. Довольно быстро, даже слишком быстро он обнаружил, что уставился на выгоревший фургон без окон некогда фиолетового цвета, окруженный крытыми холстом грузовыми фургонами, рядом с самой южной привязью для лошадей. Телеги с навозом не выезжали этим утром, и душок был сильным. Ветер нес тяжелый запах от ближайших клеток с животными, резкий мускусный запах больших кошек и медведей, и Свет знает чего еще. За складскими фургонами и частоколом упала секция парусиновой стены, а другая начала шататься, как только мужчины ослабили растяжки, удерживающие столбы. Полускрытое теперь темными тучами солнце было уже на полпути к зениту или даже чуть выше, но было все еще слишком рано.
    Двое из «красноруких», Гарнан и Метвин, уже впрягли первую пару лошадей в постромки фиолетового фургона и почти закончили со второй. В Отряде Красной Руки солдат отлично вымуштровали – они будут готовы выехать, в то время как циркачи все еще будут выяснять с какой стороны запрягать лошадей. Мэт приучил Отряд двигаться быстро, когда это необходимо. Но его собственные ноги заплетались, словно он с огромным трудом пробирался по грязи.
    Гарнан, с этой дурацкой татуировкой ястреба на щеке, первым заметил его. Затянув постромки, молчаливый старшина этой пары обменялся взглядами с Метвином, кайриэнцем, чья наружность с мальчишеским лицом не соответствовала его возрасту и пристрастию к шумным ссорам в тавернах. Они вовсе не выглядели удивленными.
    – Все идет гладко? Я хочу убраться отсюда как можно скорее. – Потирая руки от холода, Мэт беспокойно разглядывал фиолетовый фургон. Надо было принести ей что-то в подарок, драгоценности или цветы. И то, и другое отлично срабатывало с большинством женщин.
    – Достаточно гладко, милорд, – ответил Гарнан осторожным тоном. – Ни криков, ни рыданий, ни плача. – Он мельком взглянул на фургон, словно не доверял ему сам.
    – Тишина меня устраивает, – сказал Метвин, протягивая узду через кольцо в хомуте. – Если женщина начинает плакать, единственный выход – бежать, если есть место, где спрятаться, но едва ли мы сможем бросить их на обочине. – Он тоже взглянул на фургон, недоверчиво покачав головой.
    Теперь Мэту ничего другого не оставалось, кроме как войти внутрь. Что он и сделал. Просто ему потребовались всего две попытки, чтобы – с застывшей на лице улыбкой – заставить себя подняться по коротенькому пролету из раскрашенных деревянных ступенек в задней части фургона. Он не боялся, но любой дурак, зная столько же, занервничал бы.
    Несмотря на отсутствие окон, фургон внутри был хорошо освещен четырьмя масляными лампами, снабженные зеркалами и заправленные хорошим маслом, так что не было запаха гари. Но после вони снаружи было трудно сказать, так ли это. Ему следовало подыскать для стоянки фургона место получше. Маленькая кирпичная печь с железной дверцей и железным верхом для приготовления еды, создавала ощущение уюта, если сравнивать с тем, что было снаружи. Это был небольшой фургон, и каждый дюйм стены, что мог быть использован, был занят шкафчиками и полками, или вешалками для одежды и полотенец и тому подобного добра, но стол, который мог опускаться на веревках, был закреплен под потолком, и три женщины в фургоне находились в страшной тесноте.
    Трудно найти женщин, что отличались бы друг от друга больше, чем эти три женщины. Госпожа Анан сидела на одной из двух узких кроватей, встроенных в стены, – величественная женщина с проблесками седины в волосах – по-видимому, полностью поглощенная вышиванием, и не обращала внимания ни на что вокруг, как будто она и вовсе не была охранницей. В каждом ухе у нее висело по большому золотому кольцу, с плотно прилегающего серебряного ожерелья свисал брачный кинжал, чья рукоятка с красными и белыми камнями уютно располагалась в вырезе узкого декольте эбударского платья. Юбка с одной стороны была высоко подшита, выставляя напоказ желтые нижние юбки. Госпожа Анан носила и другой кинжал, с длинным, изогнутым лезвием, засунутый за пояс, но и это была всего лишь традиция Эбу Дар. Сеталль отказалась от всякой маскировки – эта одежда казалась ей вполне подходящей. Ни у кого не было причин разыскивать ее, а найти одежду для всех было слишком сложной проблемой. Селусия, симпатичная женщина с кожей кремового цвета, скрестив ноги сидела на полу между кроватями, темный шарф закрывал ее бритую голову и угрюмое выражение на лице, хотя обычно она выглядела настолько величественно, что госпожа Анан казалась на ее фоне взбалмошной. Ее глаза были столь же синими, но более проницательными, чем у Эгинин, но из-за необходимости лишиться остальной части ее волос она беспокоилась больше, чем Эгинин. Ей не нравилось темно-синее эбударское платье, которое ей дали, утверждая, что вырез неприлично глубокий, но оно отводило взгляд лучше, чем маска на лице. Немногие мужчины, бросив взгляд на внушительную грудь Селусии, смогут хотя бы на несколько мгновений сосредоточиться на ее лице. Мэт, возможно, и сам бы немного полюбовался этим зрелищем, но там была Туон, разместившаяся на единственном в фургоне табурете с открытой книгой в кожаном переплете на коленях, и он не мог заставить себя смотреть на что-нибудь еще. Та-Что-Станет-Его-Женой. О, Свет!
    Туон была миниатюрной, невысокого роста, худенькая, почти как мальчишка, а в этом широком платье из коричневой шерсти, купленном у кого-то из артистов, она казалась маленькой девочкой, одетой в платье старшей сестры. Нет, совершенно не тот тип женщины, что ему обычно нравился, особенно, с этими едва отросшими за несколько дней очень короткими волосами на голове. Если не обращать на все это внимания, она была даже симпатичной, с лицом в форме сердечка и полными губками, с большими темными омутами безмятежно-спокойных глаз. Это спокойствие почти лишало его присутствия духа. Даже Айз Седай в ее обстоятельствах не были бы столь безмятежны. Проклятые кости в его голове вовсе не помогали.
    – Сеталль держит меня в курсе событий, – сказала она холодным тоном, растягивая слова, пока он закрывал дверь. Теперь он мог уловить различия в акценте Шончан; Туон говорила как и все Шончан невнятно и медленно, но по сравнению с Эгинин ее слова звучали так, словно рот был набит вязкой кашей.
    – Она поведала мне историю, которую ты рассказал обо мне, Игрушка, – Туон упорно продолжала называть его так же, как в Таразинском Дворце. Его это не беспокоило, пока. Ну хорошо, не очень.
    – Мое имя – Мэт, – начал он. Он не заметил, откуда в ее руке появилась глиняная чашка, но ухитрился вовремя шлепнуться на пол, и горшок разлетелся вдребезги от удара о дверь, а не об его голову.
    – Значит, я – служанка, Игрушка? – Если голос Туон был прежде холоден, то теперь это был холод середины зимы. Она чуть повысила голос, но это был все тот же холодный, безжалостный лед. Выражение ее лица заставило бы и судью, слишком часто выносящего смертные приговоры, почувствовать себя легкомысленным. – Служанка-воровка? – Книга соскользнула с ее колен, когда она встала и потянулась, чтобы схватить закрытый крышкой белый ночной горшок. – Вероломная служанка?
    – Это нам еще пригодится, – сказала Селусия почтительно, осторожно извлекая из рук Туон круглобокий горшок. Бережно пристроив его с одной стороны, она присела в ногах Туон с таким видом, как будто была готова броситься на Мэта, насколько бы потешно все это ни выглядело. Хотя в тот момент в этом ничего смешного не было.
    Госпожа Анан дотянулась до одной из полок над своей головой и вручила Туон другую чашку.
    – А этого добра у нас полно, – шепнула она.
    Мэт стрельнул в ее сторону негодующим взглядом, но ее светло-карие глаза лукаво поблескивали. Лукаво! А она, как предполагалось, присматривала за этими двумя!
    В дверь стукнули кулаком.
    – Эй, там, внутри, помощь не нужна? – с сомнением спросил Гарнан.
    Мэта заинтересовало, к кому же из них он обращался.
    – Мы все контролируем, – отозвалась Сеталль, спокойно продергивая иглу с ниткой сквозь ткань в пяльцах. Можно было подумать, что вышивание – наиважнейшая вещь. – Возвращайся к своим обязанностям. Не бездельничай. – На самом деле женщина была родом не из Эбу Дар, но определенно, она прекрасно усвоила местную манеру общения.
    Через мгновение снаружи раздался звук удаляющихся по ступенькам шагов. Похоже, Гарнан тоже слишком долго пробыл в Эбу Дар.
    Туон вертела новую чашку в руках так, словно изучала нарисованные на ней цветы, и ее губы чуть-чуть изогнулись в насмешливой улыбке, столь мимолетной, что она вполне могла сойти за игру воображения Мэта. Она была больше чем хорошенькой, когда улыбалась, но это была одна из тех улыбок, которые намекали на то, что она знает что-то такое, чего не знает он. Да он с головы до пят покроется крапивницей, если она будет продолжать в том же духе.
    – Впредь меня не будут называть служанкой, Игрушка.
    – Мое имя – Мэт, а не… то, чем ты меня называешь, – сказал он, поднимаясь на ноги и осторожно ощупывая свое бедро. К его удивлению, оно болело ничуть не больше после шлепка на пол. Туон выгнула бровь и взвесила чашку в руке.
    – Едва ли я мог сказать циркачам, что похитил Дочь Девяти Лун, – сказал он раздраженно.
    – Верховную Леди Туон, деревенщина! – решительно сказала Селусия. – Она под вуалью!
    Под вуалью? Туон носила вуаль во дворце, но сейчас – нет.
    Маленькая женщина снисходительно махнула рукой, ни дать, ни взять – королева, дарующая помилование.
    – Это не имеет никакого значения, Селусия. Он просто не знает. Мы должны научить его. Но ты изменишь свою историю, Игрушка. Я не буду служанкой.
    – Слишком поздно менять что-либо, – сказал Мэт, не отрывая взгляда от чашки. Ее руки выглядели хрупкими, особенно с этими длинными ногтями, обрезанными короче, чем были, но он помнил, насколько стремительными они были. – Никто не просит тебя быть служанкой.
    Люка и его жена знали правду, но должна была существовать причина, которая объясняла бы всем остальным, почему Туон и Селусия содержались затворницами в этом фургоне, да к тому же еще и охранялись. Идеальным выходом могла послужить история о двух служанках, которых собирались уволить за то, что они что-то стащили, а те намеревались раскрыть побег своей госпожи с ее любовником. Эта история казалась Мэту идеальной, так или иначе. Что касается артистов, это только добавляло романтики. Он подумал, что Эгинин, наверное, потеряла дар речи, когда он объяснял все это Люка. Возможно, она представляла себе, как Туон воспримет все это. Свет, он почти хотел, чтобы эти кости остановились. Как человек может думать, когда такое творится в его голове?
    – Я не мог оставить тебя из опасения, что ты поднимешь тревогу, – продолжал он терпеливо. Это было правдой, если на то пошло. – Я знаю, что госпожа Анан объяснила это тебе. – Он подумал, не сказать ли ей, что нес околесицу от волнения, когда ляпнул, что она его жена – она должно быть решила, что он круглый дурак! – но об этом, похоже, лучше будет не говорить. Если она пожелала оставила лазейку для лжи, тем лучше. – Я знаю, она уже сообщила тебе это, но я обещаю, что никто не причинит тебе вреда. Мы не ждем выкупа, всего лишь пытаемся избежать неприятностей сохранив наши головы на плечах. Как только я смогу выяснить, как отправить тебя домой в целости и сохранности, я это сделаю. Обещаю. До тех пор я постараюсь, насколько это в моих силах, позаботиться о вас. Тебе же придется примириться со всем остальным.
    Большие темные глаза Туон сверкнули – ослепительная молния в ночном небе – но она сказала:
    – Кажется, я увижу, чего стоят твои обещания, Игрушка.
    У ее ног Селусия зашипела словно кошка, которую макнули в бочку с водой, полуразвернувшись, и словно собираясь возражать, но левая рука Туон зашевелилась, и голубоглазая женщина покраснела и притихла. Со своими приближенными и слугами Высокородные использовали что-то похожее на язык жестов Дев копья. Хотелось бы Мэту понимать эти сигналы.
    – Ответь мне на один вопрос, Туон, – сказал он.
    Он решил, что расслышал ворчанье Сеталль:
    – Дурак.
    Челюсти Селусии клацнули, а в глазах Туон зажглись опасные искорки, но если она собирается называть его и дальше «Игрушкой», чтоб ему сгореть, если он будет называть ее как-то иначе.
    – Сколько тебе лет? – Мэт слышал, что Туон была лишь немногим моложе его, но глядя на нее в этом мешковатом платье, это казалось невозможным.
    К его удивлению, эти искры превратились в пламя. На сей раз не в молнию. Но оно могло бы изжарить его на месте.
    Туон расправила плечи и вытянулась во весь рост. Во весь, какой был; Мэт не был уверен, что в ней даже с каблуками есть полных пять футов.
    – Мой четырнадцатый день истинного имени будет через пять месяцев, – сказала она голосом, далеким от холодного. На самом деле он мог бы согреть фургон лучше, чем печка.
    На мгновение он почувствовал проблеск надежды, но она еще не закончила.
    – Нет. Здесь вы храните свои имена со дня рождения, не так ли. В таком случае это будет моим двадцатым днем рождения. Ты удовлетворен, Игрушка? Ты боялся, что украл… ребенка? – Она почти прошипела последнее слово.
    Мэт замахал руками перед собой, яростно отрицая подобное предположение. Женщина начала шипеть на него словно котелок, а мужчина с толикой мозгов нашел бы способ быстренько остудить ее. Она сжимала чашку настолько сильно, что сухожилия проступили на тыльной стороне ее руки, и ему не хотелось бы испытывать на прочность свое бедро еще одним падением на пол. Если задуматься, то он не знал, насколько серьезно она пыталась попасть в него в первый раз. Ее руки были очень быстрыми.
    – Я просто хотел узнать, вот и все, – быстро сказал он. – Я полюбопытствовал, продолжая разговор. Я лишь немного старше. – Двадцать. А ведь он возлагал столько надежд, на то, что она слишком юна, чтобы выйти замуж еще хотя бы в течение трех или четырех лет. Все, что отдалит день его свадьбы он с радостью будет приветствовать.
    Туон подозрительно изучала его, наклонив голову, потом швырнула чашку на кровать рядом с госпожой Анан и опять уселась на табурет, с такой тщательностью расправляя свои шерстяные юбки, как будто они были частью шелкового платья. Но его она продолжала изучать сквозь длинные ресницы.
    – Где твое кольцо? – требовательно спросила она.
    Сам того не сознавая он взглянул на палец левой руки, где обычно носил продолговатое кольцо-печатку:
    – Я не ношу его постоянно. – Конечно, нет, когда каждый в Таразинском дворце видел, что Мэт носил его. Кольцо бросалось в глаза даже на фоне той легкомысленной одежды, что он тогда надевал. В любом случае, кольцо не служило ему печатью, а было всего лишь попыткой резчика воплотить свои фантазии. Странно, насколько легкой стала его рука без кольца. Слишком легкой. Странно и то, что она заметила его отсутствие. Но с другой стороны, почему нет? Свет, эти игральные кости заставили его шарахаться от теней и подскакивать при любом шорохе. Или, возможно, причиной этой тревоги была Туон?
    Он было двинулся, чтобы присесть на свободную кровать, но Селусия бросилась к ней с таким проворством, что ей позавидовал бы любой акробат, и растянулась на ней, подперев голову рукой. Этот бросок заставил ее шарф в какой-то момент сползти набок, но она поспешно привела его в порядок, глядя на Мэта гордо и холодно, как королева. Он посмотрел на другую кровать, и госпожа Анан отложила свою вышивку подальше, чтобы демонстративно разгладить свои юбки, давая понять, что не намерена подвинуться ни на дюйм. Чтоб ей сгореть, она вела себя так, словно защищала Туон от него! Женщины всегда умудрялись объединиться, так что у мужчины никогда не оставалось ни единого шанса. Хорошо, что он сумел удержать Эгинин от захвата власти, и он не собирался позволять издеваться над собой ни госпоже Анан, ни грудастой горничной леди, ни высокопоставленной и могущественной Верховной Леди – Дочери этих треклятых Девяти Лун! Однако, едва ли он мог отпихнуть одну из них с дороги, чтобы найти себе местечко присесть.
    Прислонясь к шкафчику в изножье кровати, на которой сидела госпожа Анан, он пытался придумать, что сказать. Он никогда не задумывался над тем, что сказать женщине, но его мозги, кажется, были оглушены звуком этих игральных костей. Все три женщины одарили его неодобрительными взглядами – он почти услышал, как одна из них велела ему не сутулиться! – и улыбнулся. Большинство женщин считало его улыбку обезоруживающей.
    Туон испустила глубокий вздох, который не показался наигранным:
    – Ты помнишь лицо Ястребиного Крыла, Игрушка?
    Госпожа Анан удивленно моргнула, а Селусия села на кровати, хмуро глядя на него. На него. С чего бы ей хмуро на него глядеть? Туон продолжала смотреть на него – руки сложены на коленях – холодная и сосредоточенная как Мудрая в День Солнца.
    Улыбка застыла на лице Мэта. Свет, что она знала? Как могла она знать хоть что-нибудь.
    Он лежал под палящим солнцем, обеими руками зажимая бок, пытаясь удержать последние искры жизни и удивляясь, с какой стати он это делает. После сегодняшней битвы с Алдешаром было покончено. Тень на миг заслонила солнце, и затем высокий человек в доспехах склонился над ним, держа шлем под мышкой, глубоко посаженные глаза, орлиный нос:
    – Ты хорошо сражался со мной, Кулэйн, и сегодня, и раньше – произнес тот незабываемый голос. – Ты будешь жить со мной в мире?
    С последним вздохом он рассмеялся прямо в лицо Артуру Ястребиное Крыло.
    Он ненавидел воспоминания о том, как умирает. В его памяти пронеслась дюжина других битв, столь же древних, но теперь ставших его воспоминаниями. Артур Пейндраг был трудным в общении человеком даже до того, как начались войны.
    Глубоко вздохнув, он осторожно подбирал слова. Было бы совсем некстати заговорить на Древнем Наречии.
    – Конечно, нет! – Солгал он. Мужчина, не умеющий убедительно врать, быстро бы получил у женщин от ворот поворот. – Свет, Ястребиное Крыло умер тысячу лет назад! Что это за вопрос?
    Ее рот медленно открылся, и какое-то мгновение он был уверен, что она намеревается ответить вопросом на вопрос.
    – Просто глупый вопрос, Игрушка, – ответила она наконец вместо этого. – Я не знаю, с чего это взбрело мне в голову.
    Напряжение в его плечах слегка ослабло. Конечно. Он же та'верен. Люди рядом с ним делают и говорят такие вещи, что никогда не сделали бы где-нибудь еще. Сущая ерунда. Однако, такие штуки могут стать неудобными, если станут происходить слишком близко к их убежищу.
    – Мое имя – Мэт. Мэт Коутон. – Он мог бы и вовсе ничего не говорить.
    – Я не могу сказать, что буду делать, вернувшись в Эбу Дар, Игрушка. Я еще не решила. Возможно, я сделаю тебя да'ковале. Ты недостаточно привлекателен для виночерпия, но вероятно, мне будет приятно иметь одного такого. Однако, ты взял на себя некоторые обязательства относительно меня, и мне доставит удовольствие пообещать тебе кое-что сейчас. Пока ты выполняешь свои клятвы, я не убегу и не предам тебя, я также не буду настраивать против тебя твоих последователей. Я полагаю, что этим все необходимое исчерпывается.
    Госпожа Анан в изумлении воззрилась на нее, а Селусия издала какой-то неопределенный звук, но Туон, казалось, не замечает ни одну из женщин. Ожидая ответа она смотрела только на него.
    Он хмыкнул. Не застонал, просто хмыкнул. Лицо Туон было спокойным, точно строгая маска из темного стекла. Ее спокойствие было безумием, но оно заставило бы и взгляд безумца казаться разумным! Она должна быть не в своем уме, если думает, что он поверит этому обещанию. Хотя, он думал, что она действительно рассчитывала на это. Либо это, либо она была лучшим вруном, чем он когда-либо надеялся стать. У него снова возникло тошнотворное чувство, что она знает больше, чем он. Смешно, конечно, но оно возникло. Он проглотил комок в горле. Твердый комок.
    – Ну, если это хорошо для тебя, – сказал он, пытаясь выиграть время, – а как насчет Селусии?
    Что на этот раз? С этими игральными костями, кувыркавшимися в его голове, он не может думать.
    – Селусия выполняет мои желания, Игрушка, – нетерпеливо сказала Туон. Синеглазая женщина выпрямилась и уставилась на него, как будто возмущенная тем, что он сомневается в этом. Для горничной она могла выглядеть свирепой, когда хотела.
    Мэт не знал, что сказать или сделать. Не задумываясь, он плюнул на свою ладонь и протянул руку, как будто скреплял сделку, купив лошадь.
    – Твои манеры… грубы, – сказала Туон сухим голосом, но плюнула на собственную ладонь и пожала его руку. – «Цена уплачена, свое, просивший, получает» – что означает эта надпись на твоем копье, Игрушка?
    На этот раз он застонал, и вовсе не оттого, что она прочитала надпись на Древнем Языке на его ашандарее. Проклятый булыжник и тот застонал бы. Кости остановились как раз в тот момент, когда он коснулся ее руки. Свет, что произошло?
    В дверь легко постучали, и он стремительно развернулся, зажав в каждой руке нож, готовый метнуть их в любого, кто войдет, настолько он был взвинчен.
    – Стой за мной, – резко произнес он.
    Дверь открылась и внутрь просунул голову Том. Капюшон его плаща был поднят, и Мэт обнаружил, что снаружи идет дождь. Из-за Туон и игральных костей он не услышал, как стучит по крыше фургона дождь.
    – Надеюсь, я ничему не помешал? – поглаживая свои белые усы спросил Том.
    Лицо Мэта вспыхнуло. Сеталль застыла, собираясь воткнуть вышивальную иглу с синей ниткой в ткань, а ее брови, казалось, готовы были вылезти на затылок. Напряженно сидя на краешке другой кровати Селусия с огромным интересом наблюдала за тем, как он прячет ножи в рукава. Он не думал, что она из тех, кому нравятся опасные мужчины. Таких женщин следовало избегать; они находили способы заставить мужчину быть опасным. Мэт не оглянулся на Туон. Она, возможно, уставилась на него, как будто он скакал подобно Люка. То, что он не хотел жениться, еще не означало, что он хочет, чтобы его будущая жена считала его дураком.
    – Что ты выяснил, Том? – резко спросил он. Что-то произошло, иначе бы кости не остановились. Мысль, что пришла ему в голову, заставила волосы встать дыбом. Это был второй раз, когда кости прекратили греметь в присутствии Туон. Третий, если считать ворота, ведущие из Эбу Дар. Три проклятых раза, и все связаны с ней.
    Слегка прихрамывая, седоволосый мужчина прошел внутрь, откинув назад капюшон плаща, и потянул дверь, закрывая ее за собой. Его хромота была последствием старой раны, а не стычки в городе. Высокий, худощавый и жилистый, с острыми синими глазами и белоснежными усами, свисавшими ниже подбородка, он, казалось, должен был привлекать внимание везде, где бы ни появился, но он умел становиться неприметным, его куртка цвета темной бронзы и коричневый шерстяной плащ подходили человеку небольшого достатка, решившему потратить деньги, но не слишком много.
    – Улицы полны слухов о ней, – сказал он, кивая в сторону Туон, – но ничего о ее исчезновении. Я выставил нескольким шончанским офицерам выпивку, и они, кажется, полагают, что она уютно устроилась в Таразинском Дворце или уехала в инспекционную поездку. Я не почувствовал, что они что-то скрывают, Мэт. Им ничего не известно.
    – Неужели ты ожидал публичного объявления, Игрушка? – недоверчиво спросила Туон. – Если это случится, Сюрот придется покончить жизнь самоубийством из-за позора. Ты ожидаешь, что она может обнародовать такое мрачное для всего Возвращения предзнаменование, касающееся тех, кто возглавляет его?
    Итак, Эгинин была права. Это все еще казалось невозможным. И это казалось совсем неважным, по сравнению с тем, что кости остановились. Что произошло? Они с Туон пожали друг другу руки, вот и все. Рукопожатие и заключенная сделка. Он намеревался сдержать обещания, но о чем пытались предупредить кости? О том, что она выполнит свои? Или не выполнит? Все, что он знал – это то, что шончанские высокородные имели обыкновение выходить замуж – как это она сказала, кем она собиралась его сделать – виночерпием? – возможно, они выходили замуж за виночерпиев все время.
    – Есть еще кое-что, Мэт, – сказал Том, задумчиво уставившись на Туон с некоторой долей удивления. До Мэта вдруг дошло, что она не показалась чрезмерно обеспокоенной тем, что Сюрот может покончить с собой. Возможно, она и была настолько жесткой, как предполагал Домон. О чем же пытались предупредить его проклятые кости? Именно это было важно. Затем Том продолжил, и Мэт и думать забыл о том, насколько жесткой может оказаться Туон и даже об остановившихся костях.
    – Тайлин мертва. Они держат это в секрете, опасаясь беспорядков, но один молодой лейтенант из Дворцовой Стражи, перебрав бренди сказал мне, что они собираются провести церемонию похорон и коронацию Беслана в один и тот же день.
    – Как? – потребовал Мэт. Она была старше чем он, но не настолько уж и старше! Коронация Беслана. Свет! Как Беслан сможет справиться со всем этим, когда он ненавидит шончан? Это был его план поджечь склады на Прибрежной Дороге. Он бы попытался поднять восстание, если бы Мэт не убедил его, что все это кончится резней, и отнюдь не шончан.
    Том колебался, поглаживая свои усы большим пальцем. Наконец, он вздохнул.
    – Ее обнаружили в собственной спальне утром после того, как мы сбежали, Мэт. Все еще связанную по рукам и ногам. Ее голова… Ее голова была оторвана.
    Мэт не почувствовал, как подогнулись его колени, пока не обнаружил себя сидящим на полу с гудящей головой. Он как будто слышал ее голос. Ты все же рискуешь остаться без головы, поросеночек, если не будешь осторожен, и мне это не понравится. Сеталль наклонилась вперед на узкой кровати и сочувственно потрепала его по щеке.
    – Ищущие Ветер? – сказал он глухо. Он не должен был говорить больше.
    – По словам того лейтенанта, Шончан всю вину возложили на Айз Седай. Поскольку Тайлин принесла клятву Шончан. На церемонии ее похорон они объявят именно это.
    – Тайлин умерла той же самой ночью, когда освободились Ищущие Ветер, и Шончан полагают, что ее убила Айз Седай? – Он не мог представить Тайлин мертвой. Я собираюсь поужинать тобой, утеночек. – Это бессмысленно, Том.
    Нахмурившись, Том колебался, что-то обдумывая.
    – Это может быть из политических соображений, отчасти, но я думаю, что это – то, чему они действительно верят, Мэт. Тот лейтенант сказал, что они уверены, что для Ищущих Ветер побег был слишком трудным, чтобы останавливаться или сворачивать с пути, а самая короткая дорога из дворца от клетушек дамани вовсе не проходит около апартаментов Тайлин.
    Мэт заворчал. Он был уверен, что все было не так. А если и было, то тут он ничего поделать не мог.
    – У марат'дамани была причина убить Тайлин, – внезапно сказала Селусия. – Они должны бояться, что ее примеру последуют другие. А какой мотив был у дамани, о котором вы говорите? Никакого. Руке правосудия требуется мотив и доказательства, даже для дамани и да'ковале. – Она говорила так, словно читала страницу из книги. И краешком глаза посматривала на Туон.
    Мэт просмотрел через плечо, но если маленькая женщина и показывала Селусии жестами, что говорить, то сейчас ее руки спокойно лежали на коленях. Она наблюдала за ним, с нейтральным выражением на лице.
    – Ты переживал за Тайлин так глубоко? – спросила она осторожным голосом.
    – Да. Нет. Чтоб мне сгореть, она мне нравилась! – Отвернувшись, он запустил пальцы в волосы, уронив шляпу. Он никогда в жизни так не радовался, уходя от женщины, но это!.. – И я оставил ее связанной и с кляпом во рту, и она даже не могла позвать на помощь, – легкая добыча для голама, – сказал он горько. – Он искал меня. Не качай головой, Том. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.
    – Что такое э… голам? – спросила Туон.
    – Исчадие Тени, моя Леди, – ответил Том, обеспокоено хмурясь. Он не беспокоился по пустякам, но только дурак не стал бы беспокоиться из-за голама. – Он похож на человека, но может проскользнуть сквозь мышиную норку или в щель под дверью, и он достаточно силен, чтобы… – Он фыркнул сквозь усы. – Хорошо, достаточно об этом. Мэт, ее могла окружить сотня гвардейцев, и это все равно не остановило бы ту тварь. – Сотня гвардейцев ей была бы не нужна, если бы она не завязала дружбу с Мэтом Коутоном.
    – Голам, – сдавленно пробормотала Туон. Внезапно она сильно стукнула костяшками пальцев по макушке Мэта. Хлопнув рукой по голове, он недоверчиво посмотрел на нее через плечо.
    – Меня очень радует, что ты настолько привязан к Тайлин, Игрушка, – сказала она серьезным голосом, – но мне не нравится, что ты веришь во всякие суеверия. Я в них не верю. Это не приносит Тайлин чести. – Чтоб ему сгореть, смерть Тайлин, казалось, тронула ее ничуть не больше, чем возможное самоубийство Сюрот. И на этой женщине он собирается жениться?
    На этот раз, когда раздался стук кулака в дверь, он даже не потрудился встать. Он чувствовал оцепенение внутри и ноющие ссадины снаружи. Блерик ворвался в фургон не дожидаясь ответа, с его темно-коричневого плаща стекали струйки дождя. Это был старый плащ, изношенный почти до дыр и покрытый пятнами, но Блерика, казалось не заботило, промочит ли его дождь.
    Страж проигнорировал всех, кроме Мэта, или почти всех. Мужчина все же улучил минутку, чтобы рассмотреть грудь Селусии!
    – Джолин хочет видеть тебя, Коутон, – сказал он, продолжая изучать сей предмет. Свет! Мэту только этого и не хватало – для полного счастья.
    – Кто такая Джолин? – требовательно спросила Туон.
    Мэт не обратил на нее внимания.
    – Скажи Джолин, что я увижусь с ней, как только мы тронемся в дорогу, Блерик. – Последнее, чего он хотел сейчас – выслушивать очередные жалобы какой бы то ни было Айз Седай.
    – Она хочет видеть тебя сейчас же, Коутон.
    Со вздохом Мэт встал на ноги и поднял с пола шляпу. Блерик выглядел так, словно в противном случае собирался его тащить. Мэт подумал, что решись тот попробовать, и в своем нынешнем настроении он вполне мог бы воткнуть в него кинжал. И в наказание получить сломанную шею, Страж не отнесся бы с легкостью к кинжалу под ребрами. Он был твердо уверен, что однажды уже умирал, как то было предсказано, и было это не в древних воспоминаниях. Достаточно уверен, чтобы не рисковать и уступить.
    – Кто такая Джолин, Игрушка?
    Если бы он не знал ее лучше, то мог бы сказать, что голос Туон звучит ревниво.
    – Проклятая Айз Седай, – пробормотал Мэт, натягивая шляпу и впервые за весь день испытывая удовлетворение. Челюсть у Туон отвисла от удивления. Он захлопнул за собой дверь, прежде чем она сообразила, что сказать. Весьма небольшое удовольствие. Единственная бабочка на кучу навоза. Тайлин мертва, и Ищущие Ветер все же могут быть причастны к этому, что бы ни говорил Том. И это еще не считая Туон и проклятые кости в голове. Одна-единственная крохотная бабочка на огромную гору навоза.
    С неба, сплошь затянутого мрачными тучами, размеренно шел ливень. Дождь, как из ведра, – так они называли его дома. Едва он ступил наружу, как вода уже просочилась сквозь шляпу, намочив голову, и насквозь пропитала кафтан. Блерик, похоже, не обращал на ливень внимания – только поплотнее завернулся в плащ. Делать было нечего, поэтому Мэт, ссутулившись, пошлепал сквозь растущие лужи по грязным улицам. Все равно, к тому времени, когда он доберется до своего плаща в фургоне, вся его одежда уже прилипнет к телу. Такая погода подходила к его настроению как нельзя кстати.
    К его удивлению, несмотря на ливень, за то короткое время, что он пробыл внутри, сделана была львиная доля работы. Насколько хватало взгляда, по всему периметру пропала стена, отсутствовала половина грузовых фургонов, что стояли вокруг шатра Туон. Большая часть животных перевозилась в этих повозках. Большая, обитая железом клетка, в которой содержался черногривый лев, послушно катилась к дороге за лошадьми, равно безразличными как к спящему льву, так и к ливню. Актеры уже отправились в дорогу, хотя каким образом они пронюхали про отъезд, было неизвестно. Большинство палаток, казалось, просто испарилось; в одном месте пропали сразу три ярко раскрашенных фургона, в другом – каждый второй, а кое-где фургоны все еще, кажется, чего-то ждали, скопившись в одном месте. Единственная вещь, которая указывала на то, что труппа просто-напросто не разбежалась, был сам Люка, широко шагающий по улице и закутанный в ярко-красный плащ, время от времени останавливаясь, чтобы хлопнуть кого-нибудь по плечу или что-то прошептать на ухо женщине, заставляя ее рассмеяться. Если бы труппа разбегалась, Люка уже спешил бы вдогонку за теми, кто пытался убежать. Он сплотил труппу, в том числе и убеждением, и никогда не позволил бы никому уехать даже без слабой попытки убедить остаться. Мэт знал, что видя Люка все еще здесь должен почувствовать себя лучше, хотя он и мысли никогда не допускал, что этот парень бросит золото, правда в данный момент он сомневался, что что-нибудь сможет заставить его чувствовать себя менее окоченевшим и сердитым.
    Фургон, к которому привел его Блерик, был почти столь же огромным как и фургон Люка, но он был не выкрашен, а побелен. Побелка во многих местах поблекла, потекла или полностью слезла, а дождь превратил ее в нечто серое, особенно в местах, где проглядывала древесина. Фургон раньше принадлежал группе клоунов, четырем мрачным типам, что на потеху зрителей малевали себе лица красками, обливали друг друга водой, мутузили надутыми бычьими пузырями, или тратили время и деньги на выпивку, покупая столько вина, сколько могли выпить. Получив от Мэта за аренду их фургона денег больше, чем смогли бы заработать, они могли теперь не просыхать месяцами.
    Четыре невероятно косматых лошадки уже были впряжены в фургон, и другой Страж Джолин, Фэн Мизар, сидел на козлах с вожжами в руках, закутавшись в старый серый плащ. Его раскосые глаза следили за Мэтом – так волк мог бы смотреть на нахальную дворнягу. Стражи с самого начала были не в восторге от плана Мэта, полностью уверенные в том, что они, возможно, уже благополучно увезли бы Сестер далеко отсюда, едва выбрались за городскую стену. Возможно, они могли бы попробовать, но Шончан настойчиво охотились за каждой женщиной, способной направлять – труппу обыскивали четыре раза с тех пор как пал Эбу Дар – и все, что нужно, чтобы попасть в кипящий котел – единственная оплошность. Судя по тому, что рассказали Эгинин и Домон о Взыскующих, те и камень могли заставить рассказать о том, что тот когда-либо видел. К счастью, не все Сестры были столь же самоуверенны как Стражи Джолин. У Айз Седай имелась привычка впадать в сильное возбуждение, когда они не могли договориться, что делать.
    Когда Мэт добрался до лестницы позади фургона, Блерик придержал его, упершись рукой в грудь. Лицо Стража было, абсолютно неподвижное, словно вырезанное из дерева, ничуть не обеспокоенное тем, что по его щекам стекает дождь.
    – Фэн и я благодарны тебе за то, что ты вытащил ее из города, Коутон, но так не может продолжаться. Сестры теснятся, деля фургон вместе с теми другими женщинами, и они не ладят. Могут быть неприятности, если мы не сможем найти другой фургон.
    – И что – весь шум только из-за этого? – раздраженно спросил Мэт, поднимая воротник повыше. Не то чтобы это как-то помогало. Спина его уже промокла, и спереди было не лучше. Если Джолин вытащила его сюда чтобы просто еще раз поскулить об удобствах…
    – Она сама скажет тебе, за чем ты здесь, Коутон. Только помни, что я сказал.
    Бормоча про себя проклятия, Мэт поднялся по заляпанным грязью ступенькам и вошел, хорошенько хлопнув дверью.
    Внутри фургон очень напоминал фургон Туон, однако здесь было четыре кровати, две из которых сейчас были сложены и пристегнуты к стене выше двух оставшихся. Он понятия не имел, как шесть женщин устраивались на ночь, но подозревал, что это был далеко не мирный процесс. Воздух в фургоне накалился, как жир на сковороде. На каждой из нижних коек сидело по три женщины, и каждая выразительно смотрела на сидящих напротив, либо полностью их игнорировала. Джолин, которой не пришлось побывать в шкуре дамани, вела себя так, словно трех сул'дам просто не существовало. Читая маленькую книгу в деревянном переплете, она до кончиков ногтей была воплощением Айз Седай и держалась высокомерно несмотря на потрепанное синее платье, ранее принадлежавшее женщине, что учила львов всяким трюкам. Однако две другие Сестры на себе испытали, что значит быть дамани. Эдесина настороженно наблюдала за тремя сул'дам, одной рукой вцепившись в нож на поясе, в то время как взгляд Теслин постоянно метался из стороны в сторону, глядя куда угодно, только не на сул'дам, а ее руки теребили темную шерстяную юбку. Он не знал, как Эгинин сумела заставить сул'дам помочь в спасении дамани, но не смотря на то, что их искали так же, как Эгинин, они не поменяли свое отношение к женщинам, которые могли направлять. Бетамин, высокая и темненькая как Туон, в эбударском платье с очень глубоким вырезом, и юбками подшитыми выше колена, с одной стороны открывавшим нижние красные юбки, казалась воплощением матери, ожидающей очередной проказы своих детей, в то время как соломенноволосая Сита, в закрытом сером шерстяном платье, полностью скрывавшем ее фигуру, казалось изучала весьма опасных животных, которых, рано или поздно, посадят в клетку. Ринна, та, что рассказывала об отсечении рук и ног, притворялась читающей, но очень часто отрывала от книги свои обманчиво мягкие карие глаза, изучая Айз Седай, и когда встречалась с ними взглядом, неприятно улыбалась. Мэт почувствовал желание выругаться прежде, чем хоть одна из них открыла рот. Умному мужчине сразу ясно, когда у женщин разногласия, особенно если среди них Айз Седай, но так бывало всякий раз, когда он приходил в этот фургон.
    – Лучше, чтобы это было что-то важное, Джолин. – Расстегнув свой кафтан, он попробовал избавиться от воды. Он подумал, что лучше будет выжать. – Я только что узнал, что голам убил Тайлин в ту ночь, когда мы уехали, и я не в настроении выслушивать жалобы.
    Джолин пометила место тщательно вышитой закладкой и сложила руки на книге перед тем как начать разговор. Айз Седай сами никогда не торопятся; они только остальных подгоняют. Не будь его, она бы возможно уже носила ай'дам, но он никогда не замечал за Айз Седай особой склонности к благодарности. Она проигнорировала то, что он сказал о Тайлин.
    – Блерик сказал мне, что труппа уже начала отправляться, – сказала она холодно, – ты должен все остановить. Люка послушает только тебя. – При этих словах ее рот на мгновение сжался. Айз Седай не привыкли также к тому, что их не слушают, и Зеленым удавалось скрывать свое неудовольствие не лучшим образом. – Мы должны немедленно отказаться от Лугарда. Мы обязаны взять паром, чтобы пересечь гавань, и направиться в Иллиан.
    Это было очередным плохим предложением, которое он от нее услышал, хотя она, конечно, считала это приказом. Она была еще несноснее Эгинин. Половина труппы уже в дороге, или почти половина, потребуется еще целый день только на то, чтобы спустить их к причалу парома, а кроме того, это значит – войти в город. Идти в Лугард означало убраться от Шончан так быстро, как только возможно. На границе же с Иллианом у Шончан были разбиты многочисленные походные лагеря, и даже уже на территории Иллиана. Эгинин отказывалась рассказывать, что ей было известно, но у Тома был способ разведать подобные вещи. Однако, Мэт даже не потрудился скрипнуть зубами. Ему это не требовалось.
    – Нет, – сказала Теслин напряженным голосом с сильным иллианским акцентом. Стройная по сравнению с Эдесиной, она выглядела так, словно ела камни по три раза в день, весьма суровая и с твердым подбородком. Но в ее глазах читалась нервозность, относящаяся к тем дням, когда она была дамани. – Нет, Джолин. Я сказала тебе, мы не смеем так рисковать! Мы не смеем!
    – О, Свет! – фыркнула Джолин, бросив книгу на пол. – Держи себя в руках, Теслин! Только потому, что тебя продержали в заключении немного времени – не повод чтобы не сдерживать себя!
    – Не сдерживать себя? Ах, не сдерживать себя? Дай только им нацепить на тебя этот ошейник, а потом уж говори об этом! – Рука Теслин погладила шею, словно она все еще ощущала полоску ай'дама. – Помоги мне убедить ее, Эдесина. Если мы ей позволим, то на нас снова нацепят ошейники!
    Эдесина отшатнулась, прислонившись спиной к стене – тонкая, красивая женщина с черными волосами, доходящими ей до пояса. Она всегда молчала, пока ругались Красная и Зеленая, а ругались они часто, – но Джолин не удостоила ее даже взглядом.
    – Ты просишь помощи у мятежницы, Теслин? Мы должны были оставить ее у Шончан! Послушай меня. Ты тоже можешь чувствовать это, так же хорошо как и я. Ты действительно хочешь предпочесть большую опасность – если ее можно избежать – меньшей?
    – Меньшей! – прорычала Теслин. – Ты же не знаешь ни-че-го!
    Ринна вытянула руку с книгой и позволила ей упасть на пол с громким стуком.
    – Если милорд оставит нас на некоторое время, то у нас по-прежнему где-то были наши ай'дам. Одно ваше слово и мы сможем научить этих девочек вести себя. – Ее голос был довольно музыкальным, но улыбка на ее губах не вязалась с выражением ее карих глаз. – Они быстро все забывают, поэтому нельзя позволять им раскисать.
    Сита мрачно кивнула и встала, словно собираясь достать поводки.
    – Думаю, что мы покончили с ай'дам, – сказала Бетамин, не обратив внимания на потрясенные взгляды других сул'дам. – Но есть и другие способы успокоить этих девочек. Могу я предложить милорду вернуться через час? Они расскажут вам все, что вы захотите знать, без всяких ссор, только не смогут сидеть. – Ее слова звучали как полное отражение ее мыслей. Джолин уставилась на троих сул'дам с легким недоверием, но Эдесина с решительным выражением резко выпрямилась выхватив нож, тогда как Теслин отшатнулась к стене, защищаясь скрестив руки на груди.
    – Этого не потребуется, – сказал Мэт через мгновение. Только одно мгновение. Каким бальзамом на его сердце было видеть как удалось «осадить» Джолин. Эдесина могла держаться за свой нож, но это не остановит хорька, попавшего в курятник.
    – О какой огромной опасности ты толкуешь, Джолин? Джолин? Что прямо сейчас может быть опаснее, чем Шончан?
    Зеленая решила, что ее взгляд не оказал никакого впечатления на Бетамин, и направила его на Мэта. Если бы она была кем-то другим, а не Айз Седай, он сказал бы, что она выглядела мрачной. Джолин не любила давать объяснения.
    – Если тебе угодно знать, то кто-то направляет.
    Теслин и Эдесина кивнули. Красная Сестра неохотно, Желтая решительно.
    – В лагере? – в тревоге спросил он. Его правая рука сама собой метнулась вверх, чтобы сжать серебряную лисью голову под рубашкой, но медальон не был холодным.
    – Далеко, – ответила Джолин, все еще непреклонно. – На севере.
    – Намного дальше, чем любая из нас должна была бы почувствовать направляющего Силу, – вставила Эдесина, с легкой тревогой в голосе. – Количество саидар для этого должно быть огромно, невообразимо огромно. – Она затихла под острым взглядом Джолин, который вернулся к Мэту, как бы решая, сколь много она должна ему рассказать.
    – На таком расстоянии, – продолжала она, – мы не способны почувствовать как направляет любая Сестра в Башне. Это должно быть Отрекшиеся, и что бы они там ни делали, мы не хотим оказаться ближе, чем это возможно.
    Мэт замер на миг; затем, наконец, сказал:
    – Если далеко, то мы и дальше будем придерживаться плана.
    Джолин принялась его убеждать, но он ее не слышал. Всякий раз, когда он думал о Ранде или Перрине, в его голове кружились цвета. Он решил, что это часть того, что называться быть та'верен. На сей раз, он не думал ни об одном из друзей, но внезапно цвета вспыхнули тысячей радуг. На сей раз, они почти сформировали образ, какое-то смутное видение, то что, возможно, могло быть мужчиной и женщиной, сидящими на земле друг против друга. Оно немедленно пропало, но он уже знал со всей определенностью, кто это, так же как с детства знал его имя. Это не Отрекшийся. Это Ранд. И не смог удержаться от вопроса: что же сделал Ранд в тот момент, когда кости остановились?


Глава 4
История о кукле


    Фурик Карид сидел за письменным столом и не замечая ни документов, ни карт, разложенных перед ним. На столе горели две зажженные масляные лампы, но в них уже не было нужды. Солнце уже должно быть выглянуло из-за горизонта, однако после пробуждения от прерывистого сна и молитвы во славу Императрицы, да пребудет она вечно, он не сдвинулся с мееста, только облачился в свою мантию темно-зеленого цвета, означающего собственность Императорской семьи, хотя некоторые предпочитали называть этот цвет черным. Он даже не побрился. Дождь закончился, и нужно бы приказать Аджимбуре открыть окна дабы немного проветрить комнату. Свежий воздух взбодрит его. За последние пять дней каждое затишье между дождями заканчивалось новым ливнем, а его кровать находилась как раз между двумя окнами. Сначала нужно было высушить на кухне матрас и простыни.
    Слабый писк и удовлетворенное ворчание Аджимбуры отвлекли его, заставив посмотреть на своего слугу, жилистый коротышка показывал на кончике своего длинного ножа тушку крысы размером чуть меньше кошки. Эта крыса была не первой, пойманной им за последние дни. По мнению Карида, такое вряд ли могло случиться, если бы гостиницей «Странница», в которой он жил, по-прежнему заправляла Сеталль Анан. Похоже, что чем ближе весна, тем больше в Эбу Дар разводилось крыс. На грубом лице Аджимбуры, напоминающем мордочку старой сморщенной крысы, расплывалась довольная и в то же время варварская усмешка. Племена на Киншадских холмах до сих пор оставались полудикими и почти неконтролируемыми, несмотря на то, что эти территории вошли в состав Империи более трехсот лет назад. Темно-рыжие, с проблесками седины, волосы Аджимбуры были собраны в толстую косу до пояса. Если бы он когда-нибудь решил вернуться в свои родные предгорья и принял участие в одной из нескончаемых клановых или племенных войн, эта коса стала бы великолепным трофеем. К тому же слуга пил только из украшенного серебром кубка, который при ближайшем рассмотрении оказывался черепом.
    – Если ты собираешься это съесть, то освежуешь тушку на конюшне так, чтобы никто не увидел, – сообщил Карид тоном, не оставляющим сомнений. Аджимбура мог есть все, за исключением ящериц, употребление в пищу которых было запрещено его племенем по не совсем понятным причинам.
    – Разумеется, господин, – ответил слуга, пригнувшись. Среди людей его племени это могло называться поклоном: – Я прекрасно знаю, как вести себя среди городских, и я не запятнаю позором господина.
    Даже двадцать лет службы у Карида не смогли бы помешать ему освежевать крысу и зажарить ее прямо в комнате на маленьком огне кирпичного камина, если только не напомнить о приличиях.
    Аджимбура стряхнул тушку в небольшой полотняный мешок, отложив тот на потом в угол, тщательно вытер клинок и вложил его в ножны, после чего устроился на корточках ожидая приказаний Карида. При необходимости его слуга, терпеливый как да'ковале, мог провести так целый день. Карид никак не мог постигнуть, почему Аджимбура оставил свою крепость в холмах ради служения одному из Стражей Последнего Часа. Эта служба сильно ограничивала его жизнь, к тому же Фурик трижды чуть не убил своего будущего слугу, прежде чем тот выбрал свою нынешнюю стезю.
    Отбросив мысли об Аджимбуре, Карид повернулся и взглянул на бумаги, лежавшие на столе, хотя и не собирался работать над ними прямо сейчас. Его повысили в звании до Генерала Знамени за скромные успехи в битвах с Аша'манами, в те дни немногие сохранили хоть что-то, и теперь, поскольку он командовал в битвах против мужчин, способных направлять Силу, некоторые решили, что его опыт пригодится и в битвах с марат'дамани. Никто не воевал с ними уже много веков, однако, с того дня, когда так называемые Айз Седай всего в нескольких лигах от гостиницы применили свое неизвестное оружие, было написано множество проектов как противодействовать их силе. Помимо проектов, а также рутинных запросов и отчетов, дожидавшихся его подписи или резолюции, стол был завален требованиями. Три леди и четыре лорда просили прокомментировать сообщения о концентрирующихся в Иллиане войсках, которые готовились выступить против них, шесть леди и пять лордов требовали дать разъяснения по экстренной проблеме Айил, но все эти вопросы будут решены кем-то еще, очень вероятно, что решения уже приняты. Его замечания нужны только для борьбы за власть внутри Возвращения. В любом случае, для Стражей Последнего Часа война всегда была делом второстепенным. Стражи, карающая десница самой Императрицы, да живет она вечно, всегда были там где она укажет, где шло главное сражение с ее врагами, всегда шли впереди в самую гущу битвы, но главным для Стражей была защита членов ее семьи. Не заботясь о собственной жизни. Такая смерть была отрадой Стража. А сегодня, сегодня будет уже девять дней, как без следа исчезла Верховная Леди Туон. Карид не думал о ней, как о дочери Девяти Лун, и не будет, пока не узнает, что она сняла вуаль.
    Он не думал о том, чтобы покончить с собой, хотя позор был неизмерим. Это Высокородные могли убить себя, чтобы избежать бесчестья; Стражи Последнего Часа всегда боролись до последнего. Командиром отряда телохранителей Верховной Леди Туон был Музенге, но как старший по званию среди Стражей по эту сторону Океана Арит, Карид нес главную ответственность за благополучное возвращение пропавшей. В городе под тем или иным предлогом обыскали каждую щель, в гавани – каждую лодку. Однако разыскивающие даже не подозревали, что в их руках судьба всего Возвращения. Всю ответственность взял на себя сам Карид. Конечно, среди родственников Императрицы, да живет она вечно, всегда плелись интриги, превосходящие по своей сложности замыслы остальных Высокородных, да и сама Верховная Леди Туон умела плести многоходовые и подчас смертоносные комбинации. Мало кто знал, что она уже дважды исчезала, и даже была объявлена мертвой, вплоть до проведения всех похоронных церемоний. Оба раза эти исчезновения входили в ее планы. Однако, какими бы ни были причины исчезновения на этот раз, он должен был найти и защитить ее. Пока что у него не было ни единой зацепки. Может, ее смыло волной во время шторма. Или унесла Хозяйка Теней. С самого рождения ее пытались выкрасть или убить. Если бы Карид нашел ее тело, он должен был бы выяснить, кто совершил убийство, и отдать приказ, чтобы отомстить любой ценой. Это был его долг.
    В комнату без стука проскользнул стройный человек. Судя по одежде, он мог быть одним из конюхов гостиницы, но ни у одного местного не могло быть таких светлых волос или голубых глаз, которыми тот окинул комнату так, словно запоминал каждую деталь. Незнакомец сунул руку за пазуху, и пока он доставал отделанную золотом круглую табличку из слоновой кости, на которой было выгравировано изображение Башни и Ворона, Карид успел обдумать два варианта его убийства голыми руками. Однако Взыскующим Истину не было надобности стучать или представляться. Убить того, кто подчинялся только Хрустальному трону, было серьезным преступлением.
    – Оставь нас, – приказал Взыскующий Истину Аджимбуре и спрятал значок, убедившись, что Карид узнал его. Маленький человечек, сидящий на пятках, остался неподвижным. Брови гостя поднялись в изумлении. Даже в холмах Киншады знали, что слово Взыскующего Истину было законом. Хотя, может, и не в самых отдаленных фортах, если были уверены, что Взыскующих не было рядом. Но Аджимбура должен был знать.
    – Подожди снаружи, – резко сказал Карид и слуга проворно поднялся, бормоча:
    – Я слышу и повинуюсь, о господин.
    Перед тем как выйти он открыто изучил лицо Взыскующего, словно давая понять тому, что запомнил его лицо. Когда-нибудь ему отрубят голову за такие выходки.
    – Преданность – весьма ценная добродетель, – произнес светловолосый человек, после того как за Аджимбурой закрылась дверь, внимательно изучая письменный стол. – Вы в курсе планов Лорда Иулана, Генерал Знамени Карид? Не думал, что Стражи Последнего Часа в этом участвуют.
    Карид сдвинул пресс-папье, сделанные в виде фигур львов, удерживавшие на столе карту Тар Валона, и позволил ей свернуться. Другая карта оставалась свернутой.
    – Об этом вам лучше спросить Лорда Иулана, Взыскующий. Верность Хрустальному Трону ценнее дыхания жизни; следюущей добродетелью является умение молчать в нужный момент. Чем больше говорит тот, кто знает, тем больше узнает тот, кому об этом знать не положено.
    Никто за исключением членов семьи Императрицы не осмелился бы сделать замечание Взыскующему Истину или тому, кто послал его, но собеседник Карида не обратил никакого внимания на его слова. Он сел в одно из кресел, сложил пальцы домиком и взглянул на Стража. Карид мог бы передвинуть свой стул лицом к Взыскующему, или мириться с тем, что его собеседник находится у него за спиной. Большинство людей предпочли бы вообще не находиться с ним в одной комнате. Фурик подавил улыбку и не стал двигать стул. Он лишь слегка повернул голову. Он был достаточно натренирован, чтобы видеть все уголком глаза.
    – Вы должны гордиться своими сыновьями, – сказал Взыскующий, – ведь двое из них решили стать Стражами Последнего Часа, а третий значится в списках погибших с честью. Ваша жена будет гордиться ими.
    – Как Ваше имя, Взыскующий?
    Ответом была оглушительная тишина. Большиство людей начинало упрекать Взыскующих после того, как узнавало их имена.
    – Мор. – Ответил он в конце концов. – Алмурат Мор.
    Итак, Мор. Его предком был один из пришедших вместе с Лютейром Пейндрагом, чем он вправе гордиться. У Карида не было семейного генеалогического древа, его было запрещено иметь всем да'ковале, и он не знал, какая из историй о его предках была истинной. Может быть, и его родичи прибыли вместе с сыном Ястребиного Крыла, а может и нет. Это было неважно. Те, кто пытался устоять на плечах своих предков, а не на своих собственных ногах, быстро становились на голову короче. Особенно это касалось да'ковале.
    – Называй меня Фуриком. Мы оба принадлежим Хрустальному Трону. Что тебе нужно от меня, Алмурат? Вряд ли ты пришел поговорить о моей семье. – Если бы с его сыновьями что-нибудь случилось, то Взыскующий не заговорил бы о них с самого начала, и Калии не придется страдать. Краем глаза Карид заметил на лице гостя внутреннюю борьбу, хотя тот и сумел ее быстро скрыть. Беседа выходила из-под его контроля – чего бы он ни ожидал, показывая свой значок, Страж Последнего Часа несмотря ни на что не будет по первому приказу вонзать себе нож прямо в сердце.
    – Я расскажу тебе историю, – медленно произнес Мор, – интересно будет узнать, что ты о ней думаешь. – Его изучающий и оценивающий взгляд не отрывался от Карида, как будто тот был товаром, выставленным на продажу. – Это стало известно нам несколько дней назад. – Говоря «мы», он, разумеется, имел в виду Взыскующих Истину. – Этот слух распространился среди местных, насколько можно судить, хотя мы не смогли выяснить, кто первым его пустил. Якобы в Эбу Дар девушка с синдарским акцентом вымогала у купцов деньги и драгоценности. Упоминалось имя Дочери Девяти Лун. – Он поморщился с отвращением, на мгновение кончики сведенных вместе пальцев побелели от напряжения. – Никто из местных кажется не понимает значения этого титула, но ее описание удивительно ясное. Удивительно точное. И никто не может припомнить, чтобы слышал эти слухи до той ночи, когда… когда была убита Тайлин, – закончил Мор, выбрав для обозначения даты наименее ужасное событие.
    – Синдарский акцент, – повторил Карид ничего не выражающим голосом, и Мор кивнул. – Этот слух распущен кем-то из наших людей, – в словах Карида не было вопросительной интонации, но Мор еще раз кивнул. Точное описание и синдарский акцент, эти две особенности ни один местный не смог бы выдумать. Кто-то затеял очень опасную игру, игру опасную и для него самого, и для Империи. – Как отреагировали на последние события в Таразинском дворце?
    Среди слуг, вероятно, теперь даже среди местных, могли быть Слушающие, а все, что они узнают, вскоре сообщали Взыскующим Истину.
    Мор понял вопрос. Не было никакой нужды упоминать то, что не должно быть упомянуто. Он ответил равнодушным тоном:
    – Окружение Верховной Леди Туон делает вид, будто ничего не произошло. Только Анат, ее Говорящая Правду, удалилась ото всех, но как мне сказали – уединение в ее привычках. Сюрот сходит с ума от горя. Но сильнее всего это заметно по ее поведению в своих апартаментах, нежели на публике: она плохо спит, ругает своих любимцев, даже избила свою собственность из-за ерунды. Она приказала убивать по одному Взыскующему Истину в день, пока проблема не будет разрешена, и только сегодня утром отменила этот приказ, поскольку скорее у нее не останется ни одного Взыскующего Истину, чем что-то станет ясно. – Он пожал плечами, то ли показывая, что всех ждет один конец, то ли, радуясь неожиданному избавлению от казни: – Это понятно. Если ее призовут к ответу, то она будет молить о Смерти Десяти Тысяч Слез. Прочие осведомленные Высокородные стараются быть тише воды ниже травы и отрастить глаза на затылке. Некоторые, на всякий случай, даже отдали приказания о подготовке своих похорон.
    Кариду захотелось взглянуть ему в лицо. Он мог выдержать любое оскорбление – это было частью его подготовки – но это… Оттолкнув стул, он встал и прислонился к крышке стола. Мор в ожидании нападения напрягся, но продолжал не мигая смотреть на Карида.
    Тот глубоко вздохнул, чтобы унять гнев, и произнес:
    – Почему ты пришел ко мне, если считаешь, что в этом замешаны Стражи Последнего Часа? – Он чуть не задохнулся, пытаясь заставить голос звучать ровно. С тех пор, как первые Стражи поклялись над телом Лютейра Пейндрага защищать его сына, ни один из них не осквернил себя предательством. Это было невозможно!
    Поняв, что Карид не собирается нападать, по крайней мере, прямо сейчас, Мор потихоньку расслабился. На его лбу выступили мелкие капельки пота, и он сменил тему:
    – Говорят, что Страж Последнего Часа может услышать даже дыхание бабочки. У тебя есть что-нибудь выпить?
    Карид резким движением указал на кирпичный камин, возле которого, нетронутые, стояли принесенные утром Аджимбурой серебряный кубок и кувшин:
    – Вино могло уже остыть, но не стесняйся. А когда промочишь горло, ты ответишь на мой вопрос. Либо ты подозреваешь кого-то из Стражей, либо ты хочешь втянуть меня в свои интриги. Клянусь, я узнаю, какую игру ты ведешь.
    Мор боком подобрался к камину, продолжая наблюдать за Каридом краем глаза. Когда Взыскующий протянул руку за кувшином, он вдруг нахмурился и дернулся. Позади кувшина стоял изящный инкрустированном серебром кубок, с ножкой в виде бараньего рога. О Свет, Аджимбуре же было ясно сказано держать эту вещь подальше от людских глаз! Мор угадал предназначение этого кубка, нет никаких сомнений.
    Этот человек считал, что среди Стражей возможно предательство? Что ж, посмотрим.
    – Налей и мне, пожалуйста.
    Оцепенев на мгновение, Мор моргнул: в руках был только один кубок. Потом в его глазах зажегся огонек понимания. Нехороший огонек. Рука дрогнула, и часть напитка вылилась на нее. Мор курткой вытер следы, прежде чем отдать кубок хозяину. Всему был предел, даже терпению Взыскующего, и он был тем опаснее, чем ближе к этой грани. Однако же и сам Карид был не из камня.
    Приняв обеими руками кубок, Страж Последнего Часа опустил голову и поднял бокал:
    – За Императрицу, да пребудет она вечно во славе и чести. Смерть и позор ее врагам.
    – За Императрицу, да пребудет она вечно во славе и чести, – отозвался гость, повторяя его движения: – Смерть и позор ее врагам.
    Поднося кубок Аджимбуры к губам, Карид увидел, что Мор пристально наблюдает, как он пьет. Вино действительно остыло, добавленные в него специи горчили, и во рту уже чувствовался слабый едкий привкус серебряной окантовки. Он убедил себя, что ощущение праха умершего на его губах было иллюзорным.
    Мор выпил половину содержимого кубка несколькими торопливыми глотками, посмотрел на оставшееся вино и, осознав свои действия, попытался взять себя в руки. И начал быстро говорить:
    – Фурик Карид, рожденный сорок два года назад в семье ткачей, собственность некоего Джалида Магонина, анкаридского ремесленника. В пятнадцать был избран для обучения в Стражу Последнего Часа. Дважды упомянут в списках проявивших героизм и трижды – в донесениях. Был призван служить телохранителем новорожденной Верховной Леди Туон; к тому моменту ты уже был ветераном с семилетним опытом.
    В то время у нее было другое имя, но назвать его сейчас было бы величайшим оскорблением для всей семьи.
    – В тот же год было совершено первое покушение на ее жизнь, и ты был единственным выжившим из трех защитников. Тебя выбрали для обучения в офицерском корпусе. Участвовал в подавлении восстания в Муями, и в Жяньминских событиях, еще несколько раз упомянут в донесениях за героизм и отвагу. Вскоре снова призван на службу в качестве телохранителя Верховной Леди Туон, незадолго до ее первого дня Истинного имени. – Мор взглянул на кубок в руках, поднял голову и продолжил: – По собственной просьбе. Это странно. В тот же год ты получил три серьезных ранения, закрыв ее своим телом от очередного убийцы. Она вручила тебе свою главную ценность – куклу. После выдающейся службы с очередными упоминаниями в списках отличившихся и донесениях был избран для служения телохранителем самой Императрицы, да пребудет она вечно, до тех пор, пока не был призван сопровождать Верховного Лорда Турака, возглавлявшего Хайлине. Времена меняются, люди меняются, но до начала этого служения восседающей на Хрустальном троне ты подал еще два прошения о переводе в отряд телохранителей Верховной Леди Туон. Очень странно. И ты хранил ее куклу, пока она не была уничтожена во время Великого пожара в Сохиме десять лет тому назад.
    Не в первый и не в последний раз Карид был рад, что в нем воспитали умение владеть своим лицом не зависимо от испытываемых эмоций. Неосторожное движение бровей или выражение глаз могли рассказать противнику слишком много. Он до сих помнил лицо девочки, положившей свою куклу на его носилки, и ее слова: Ты защитил мою жизнь, поэтому ты должен позволить Эмеле следить за тобой. Она не может по-настоящему защитить твою жизнь, ты знаешь, ведь она всего лишь кукла. Но сохрани ее на память, и я всегда услышу тебя, когда ты позовешь. Если, конечно, буду жива.
    – Моя честь – это верность, – сказал он, аккуратно поставив кубок на стол, чтобы не расплескать ни капли на бумаги. Как бы часто ни полировал Аджимбура свой кубок снаружи, Карид сомневался, что его когда-нибудь мыли. – Верность трону. Почему ты пришел ко мне?
    Мор шагнул немного вбок, так чтобы между ними оставалось кресло. Он, конечно же, считал, что выглядит как ни в чем ни бывало, но явно был готов бросить в собеседника кубком. У него был нож за спиной под курткой, и вероятно, еще один где-нибудь, по меньшей мере.
    – Три прошения о службе Верховной Леди Туон. И кукла, которую ты сохранил.
    – Я понимаю, это много, – холодно ответил Карид. Стражи не должны были привязываться к тому, кого охраняли. Верой и правдой Стража Последнего Часа служила Хрустальному Трону, и только ему, кто бы ни восседал на нем. Но он помнил серьезное лицо ребенка, который рано понял, что может не дожить до дня начала исполнения своих обязанностей, но все равно пытался, и сохранил куклу. – Но есть еще что-то кроме этого слуха о девушке, верно?
    – Дыхание бабочки, – пробормотали в ответ. – Приятно беседовать с тем, кто видит суть. В день убийства Тайлин из питомника Таразинского дворца исчезли две дамани. Обе раньше были Айз Седай. Слишком много совпадений, не так ли?
    – Я нахожу любое совпадение подозрительным, Алмурат. Но какое отношение это имеет к слухам и… прочему?
    – Паутина куда запутаннее, чем ты думаешь. Еще несколько человек покинули дворец в ту же ночь, среди них юноша, который был любимцем Тайлин, четверо мужчин, похожих на солдат, старик и некий Том Меррилин, как он себя называет, – якобы слуга, однако, обнаруживший слишком большую осведомленность для подобного сорта людей. Все они были замечены с Айз Седай, находившимися в городе до того, как его вернули Империи. – Поглощенный в раздумья, Взыскующий откинулся на спинку кресла, и продолжил: – Возможно, Тайлин была убита не потому, что принесла вассальную клятву верности, а потому что узнала слишком много. Она могла забыться, болтая со своим любимцем в постели, а он передал ее слова Меррилину. Будем называть его этим именем, пока не выясним, как его зовут. Чем больше я узнаю о нем, тем больше интересного: хорошо знает положение дел в мире, обходителен, легко находит язык с благородными и короноваными особами. Словом, настоящий придворный, если не знать, что он слуга. Если бы Белая Башня замышляла что-нибудь в Эбу Дар, то они послали бы именно такого человека.
    Замыслы! Не раздумывая, Карид поднял кубок Аджимбуры и чуть не выпил из него вина, прежде чем понял что делает. Чтобы не выдать волнения он продолжал держать его в руках. Все, точнее, все кто был осведомлен о случившемся, были уверены, что исчезновение Верховной Леди Туон – часть соперничества за честь стать наследником Императрицы, да живет она вечно. В имперской семье это было естественно. Если Верховная Леди была все-таки мертва, то должен был быть объявлен новый наследник. А если нет… Если бы Белая Башня задумала захватить ее, они бы послали в Эбу Дар своих лучших людей. Если только Взыскующий Истину не вздумал сыграть собственную партию, ведь его собратья могут расставить ловушку для любого приближенного к Императрице, да пребудет она вечно.
    – Ты высказал это предположение вышестоящим, и они отвергли его. Иначе ты бы не пришел ко мне. Или же… Ты просто не сказал им ничего, не так? Почему?
    – Все еще гораздо запутаннее, чем ты представляешь, – мягко сказал Мор, глядя на дверь, как будто опасаясь того, что их подслушивали. Почему же он стал таким подозрительным именно сейчас? – Здесь много… сложностей. Эти две дамани взяла Леди Эгинин Тамарат, которая связана с Айз Седай. Причем эти связи крепки, очень крепки. Ясно, что она освободила других дамани, с тем чтобы прикрыть свое бегство. Она покинула город той же ночью. С ней были три дамани, а также ее сопровождал, как мы полагаем, Меррилин и другие. Мы не знаем, кем была третья дамани. Есть подозрение, что она занимает важный пост среди Ата'ан Миэйр, или, может быть, одна из Айз Седай, прятавшаяся в городе. Сул'дам, которые вели дамани, были опознаны. Две из свиты Верховной Леди Сюрот, которая сама очень тесно связана с Айз Седай.
    Несмотря на настороженность, Мор сообщил эти ошеломляющие новости будничным тоном. Неудивительно, что он так напряжен.
    Итак, Сюрот вступила в сговор с Айз Седай и подкупила, по крайней мере, нескольких Взыскующих Истину, стоящих над Мором, а Белая Башня отправила сюда своих людей, чтобы выполнить какое-то задание. В это можно было поверить. Когда Карида отправили с Хайлине, ему были даны инструкции следить за тем, чтобы амбиции Высокородных не взяли верх над их верностью Трону. Всегда существовала возможность, что вдали от Трона они могут попытаться отхватить себе во владение какое-нибудь королевство. Он сам отправил людей подорвать вражескую защиту изнутри, чтобы захватить город, который пал бы под их натиском в любом случае.
    – Алмурат, ты можешь сказать, куда они направились?
    Мор потряс головой:
    – Они пошли на север, во дворцовых конюшнях упомянули Джеханнах, но это явная попытка запутать следы. Они сменят направление при первой же возможности. Мы проверили все корабли, способные перевезти такую группу людей на другой берег реки, но их слишком много и они быстро сменяют друг друга. В этом месте нет никакого порядка.
    – Мне нужно все это обдумать.
    Взыскующий Истину поджал губы, но понял, что Карид не может обещать большего. Он кивнул:
    – Что бы ты ни решил предпринять, ты должен знать следующее: девчонка смогла выудить что-то из этих купцов, потому что ее якобы сопровождали двое-трое солдат. Описание их доспехов также было очень точным. – Он протянул руку, чтобы коснуться мантии Карида, но мудро решил не делать этого. – Большинство людей называют этот цвет черным. Ты понимаешь меня? Чтобы ты ни предпринял, не откладывай этого. – Он поднял свой кубок: – Ваше здоровье, Генерал Знамени Фурик Карид. Ваше здоровье, и за здоровье всей Империи.
    Карид опрокинул кубок Аджимбуры, не раздумывая.
    Взыскующий Истину исчез так же внезапно, как и появился. Как только за ним закрылась дверь, вошел Аджимбура. Он укоризненно посмотрел на свой кубок в руках Карида.
    – Аджимбура, до тебя дошел этот слух?
    – Я не запятнаю себя пересказом подобного вздора, мой господин, – ответил слуга, выпрямившись во весь рост. Его слуга как всегда подслушивал, это было ясно. Он и не отрицал.
    Карид позволил себе вздохнуть. Чем бы ни объяснялось исчезновение Верховной Леди Туон, выполнением ее собственных планов или планов других, она была в большой опасности. Даже если слух был выдуман самим Мором, то лучший способ нанести поражение противнику в этой игре состоял в том, чтобы начать свою собственную игру.
    – Достань мою бритву, – приказал он сев за стол, он взял перо и закатал рукав мантии с левой руки чтобы не испачкать чернилами. – Потом найдешь Капитана Музенге и отдашь ему это письмо лично в руки. Проследи, чтобы он был при этом один, и возвращайся быстрее. Я должен дать тебе другие поручения.
    На следующий день, после полудня, он стоял на борту пересекающего гавань парома, что уходил каждый час строго по звонку колокольчиков. Паром громыхал, взбираясь по волнам, часто пересекавшим водную гладь. Удерживающие на месте полдюжины купеческих парусиновых повозок веревки, привязанные к крепительным уткам на палубе, скрипели при каждом движении парома, лошади нервно били копытами, а гребцы отгоняли возчиков и наемников, столпившихся у борта, чтобы извергнуть содержимое своих желудков. Некоторые просто не приспособлены к морским поездкам. Сама купчиха, темнокожая круглолицая женщина в темном плаще, с легкостью балансировала, стоя на носу корабля позади Карида. Она смотрела прямо перед собой на приближающийся берег, не обращая внимания на него. По седлу на его гнедом мерине она могла догадаться, что он шончанин, но отделанную красным темно-зеленую мантию Карида скрывал безликий серый плащ, поэтому, что бы она ни думала, он был для нее простым солдатом. С мечом на боку его вряд ли могли принять за фермера. В городе за ним могли следить с большей внимательностью, но, несмотря на все свои ухищрения, он ничего не мог с этим поделать. Если повезет, у него был день или два, пока кто-нибудь не догадается, что он покинул свою гостиницу надолго.
    Едва паром тяжело пришвартовался к подбитым кожей сваям причала, как Карид вскочил в седло и первым выехал с палубы в открытые ворота. Купчиха еще разводила своих возчиков по повозкам, а команда парома отвязывала колеса фургонов.
    Карид пустил Алдазара медленным шагом пока пересекал каменную пристань, скользкую от утреннего дождя, размазанного конского навоза и овечьих лепешек, и только когда копыта мерина коснулись дороги на Иллиан, воин позволил ему перейти на рысь, все еще слегка его придерживая. Терпение – вот что необходимо для поездки, которая продлится неизвестно сколько.
    Вдоль дороги тянулись ряды гостиниц, плосковерхих домишек, покрытых старой и осыпавшейся штукатуркой, с выцветшими вывесками, а то и вовсе без оных. Дорога проходила через северную часть Рахада. На скамейках перед гостиницами горбились неопрятно одетые люди, мрачно провожавшие его глазами. Вряд ли они подозревали, что он из Шончан; вероятно, таким взглядом они провожали любого всадника. Если быть точным, любого, у кого за душой было больше одного-двух золотых. Вскоре город закончился и несколько часов Карид скакал вдоль посадок оливковых деревьев и небольших ферм, где работники настолько привыкли к виду путников на дороге, что даже не поднимали головы от земли. Так или иначе, по дороге ему повстречалось не так уж много людей: несколько фермерских телег на высоких колесах, два купеческих обоза, громыхавших в сторону Эбу Дар, сопровождаемые наемниками. Оба купца и многие возчики имели примечательные иллианские бороды. Казалось странным, что Иллиан продолжал вести торговлю с Эбу Дар во время войны с Империей, но по эту сторону Восточного Моря люди вообще были особенными. Их странные обычаи мало соответствовали тем историям, что рассказывали о родине великого Ястребиного Крыла. Зачастую совсем не соответствовали. Несомненно, в обычаях этих людей нужно было разобраться, раз они станут частью Империи, но постижение чужих обычаев было заботой других, более знатных. Он же будет исполнять свой долг.
    Фермы сменились лесами и зарослями чахлого кустарника, а отбрасываемая им тень удлинилась ко времени, когда он увидел то, что искал – солнце прошло уже больше полпути к закату. Прямо впереди, на северной обочине дороги, сидел на корточках изображающий бездельника Аджимбура и лениво играл на камышовой флейте. Прежде чем Карид успел подъехать, его слуга сунул флейту за пояс, схватил свой коричневый плащ и растворился в подлеске. Оглянувшись, чтобы проверить, нет ли кого на дороге, Карид повернул Алдазара в том же направлении.
    Невидимый со стороны дороги слуга поджидал его сразу за первыми соснами, вздымавшихся больше, чем на сотню футов. Он согнул плечи в своем полупоклоне и вскочил в седло тощего гнедого с белыми бабками. Он настаивал, утверждая что белые бабки у лошади приносят удачу.
    – Выдвигаемся, господин? – спросил Аджимбура, и получив в ответ одобрительное движение рукой, направил коня в сторону чащи.
    Ехать пришлось недолго, всего около полумили, но ни один путник не догадался бы, что находилось на укромной поляне неподалеку от дороги. Музенге привел с собой сотню конных Стражей Последнего Часа и двадцать Садовников Огир, все в полном вооружении, а также вьючных животных с двухнедельным запасом провизии. Среди них должна была быть и вьючная лошадь с доспехами Карида, Аджимбура привел ее еще вчера. Рядом со своими лошадьми стояли, спешившись, сул'дам и шесть дамани на поводках. Когда Карид приблизился, Музенге выехал навстречу, рядом с ним шагал мрачный Харта, Первый Садовник Огир, держа на плече зеленый топор. Одна из женщин, Мелитене, дер'сул'дам Верховной Леди Туон, вскочила в седло и присоединилась к ним.
    Карид ответил на салют Музенге и Харты, прижав, как и они, к сердцу кулак, но смотрел он на женщин. Его внимание привлекла маленькая дамани, которую гладила по волосам темноволосая сул'дам с квадратным лицом. По лицу дамани никогда не скажешь, сколько ей на самом деле лет, да и жили они долго, но лицо этой выглядело так, что Карид сразу узнал в ней одну из тех, кто называл себя Айз Седай.
    – Под каким предлогом вы покинули из города?
    – Проведение тренировок, Генерал Знамени, – ответила Мелитене с кривой усмешкой. – Все всегда этому верят. – Говорят, Веровной Леди Туон не нужны были дер'сул'дам для того, чтобы обучать своих дамани или сул'дам, но Мелитене, у которой седых волос было больше, чем черных, знала и умела многое, и поняла, что ему было нужно. Он потребовал от Музенге привезти с собой пару дамани, если сможет. – Никто из нас не может остаться в стороне, Генерал Знамени. Только не сейчас. А что касается Майлен… – должно быть, она имела в виду бывшую Айз Седай. – Когда мы вышли за пределы города, мы сказали, какую цель преследуем. Им всегда лучше знать, что их ждет. С этого момента мы вынуждены были успокаивать ее: она обожает Верховную Леди Туон. Все дамани любят хозяйку, но Майлен молится на нее, как будто она уже взошла на Хрустальный трон. Если Майлен сможет добраться до одной из этих Айз Седай, – женщина хихикнула, – то придется очень быстро хватать этих будущих дамани, иначе нам некого будет обучать.
    – Я не вижу причин для смеха, – пророкотал Харта. Обветренное лицо Огир, на котором выделялись длинные седые усы и черные глаза, сверкавшие из-под шлема, выглядело даже мрачнее, чем у Музенге. Он был Садовником прежде, чем родился отец Карида, а может быть, и дед. – У нас нет цели. Мы пытаемся сетью поймать ветер.
    Мелитене быстро пришла в себя, а Музенге помрачнел еще больше. Он казался мрачнее самого Огир, если такое возможно.
    За десять дней те, кого они искали, могли пройти сотни миль. Те, кого отправила Белая Башня, не могли быть настолько самоуверенны, чтобы отправиться на восток после своей уловки с Джеханнахом. Не могли они быть и настолько глупы, чтобы отправиться на север, но даже оставшиеся направления представляли собой огромную территорию для поисков.
    – В таком случае мы должны как можно быстрее раскинуть наши сети, – сказал Карид. – И как можно тщательнее.
    Мюзенге и Харта лишь кивнули. Для воинов Стражи Последнего Часа то, что должно быть сделано, будет сделано. Даже если требовалось поймать ветер в поле.


Глава 5
Закаливание молота


    Несмотря на снег, укрывший землю, он легко бежал сквозь ночь. Он был един с тенями, скользящими сквозь лес, в лунном свете глаза его видели почти так же четко, как и днем. Внезапно холодный ветер, ерошивший его густой мех, принес запах, заставивший шерсть встать дыбом, а сердце забиться быстрее от ненависти гораздо большей, чем к Никогда-не-рожденным. Ненависть и отчетливое ощущение приближающейся смерти. Но сейчас никакого выбора не было. Он упорно бежал вперед, к смерти.
    В глубокой предрассветной тьме Перрин неожиданно очнулся ото сна, лежа под одной из обозных телег с большими колесами. Холод от земли просочился в его кости, несмотря на тяжелый, с меховой подкладкой, плащ и два одеяла. Вдобавок дул прерывистый бриз, слишком слабый или изменчивый, чтобы назвать его легким ветром, но, тем не менее, ледяной. Когда он растирал лицо руками в перчатках, в короткой бороде потрескивал лед. По крайней мере, ночью снег, похоже, больше не шел. Слишком часто он просыпался засыпанным холодными белыми хлопьями, несмотря на укрывавшую его телегу, и снегопад ко всему прочему сильно затруднял работу разведчикам. Он пожалел, что не может побеседовать с Илайасом тем же способом, что и с волками. Он не мог больше выносить это бесконечное ожидание. Усталость въелась в него точно вторая кожа; он не смог припомнить, когда в последний раз нормально выспался. Спать или не спать вовсе, казалось, для него это было несущественно. В эти дни только неугасающий гнев давал ему силу продолжать двигаться.
    Он не думал, что его разбудило случайное сновидение. Каждую ночь он ждал кошмаров, и каждую ночь они приходили. В худших из них он находил Фэйли мертвой, или не находил ее вообще. От таких снов он пробуждался в холодном поту. Когда снилось что-нибудь менее ужасное, он дремал, наполовину просыпаясь при виде троллоков убивающих, чтобы сожрать его плоть, или Драгкара, высасывающего его душу. Остатки последнего сна быстро исчезали, словно то был обычный сон, но он все еще помнил себя волком и все еще ощущал запах… Чего? Чего-то, что волки ненавидели еще больше чем Мурддраалов. Что-то такое, о чем волк твердо знал, что оно его погубит. Знание, которое он получил во сне, ушло; остались только неопределенные впечатления. Он побывал не в волчьем сне, отражении этого мира, где умершие волки продолжали жить, чтобы живые могли с ними советоваться. Волчий сон всегда оставлял ясные воспоминания после того, как он, сознательно или нет, выходил из сна. Но это сновидение по-прежнему казалось реальным, и почему-то срочным.
    Неподвижно лежа на спине, Перрин отправил свой мысленный призыв волкам. Напрасно он пытался использовать волков, чтобы помочь его охоте. Убедить их проявить интерес к событиям из жизни двуногих оказалось трудно, если не сказать больше. Они избегали больших групп людей – для них даже полдюжины было достаточно много, чтобы держаться от двуногих подальше. Люди забыли времена совместной охоты, и едва ли не каждый, завидев волка, пытался его убить.
    Сначала он никого не нашел, но спустя некоторое время он почувствовал, что коснулся сознания волков, находящихся где-то далеко отсюда. Он не мог определить расстояние, но контакт ощущался похожим на шепот, едва улавливаемый краем уха. Вдалеке. Это было странно. Несмотря на рассеянные по округе деревни, поместья и даже случайный городок, местность здесь была подходящей для волков – почти нетронутый лес, множество оленей и другой, более мелкой живности.
    При разговорах с чужой стаей всегда соблюдались формальности. Соблюдая вежливость, он послал свое имя среди волков – Юный Бык – добавив свой запах, и получил ответ – Охотница За Листьями, Высокий Медведь, Белый Хвост, Перо, Туман Грома и множество других. Это была большая стая, и Охотница За Листьями, волчица с чувством спокойной уверенности в себе, была их вожаком. Перо, самый умный из волков стаи, был ее супругом. Они слышали о Юном Быке и хотели поговорить с другом легендарного Длинного Клыка, первого из двуногих, что научился говорить с волками спустя огромный промежуток времени, от которого веяло Эпохами, исчезнувшими в тумане прошлого. Этот поток образов и воспоминаний запахов его сознание переводило в понятные ему слова и наоборот, превращало его мысли в образы и запахи, понятные волкам.
    Есть кое-что, что я хочу узнать, сообщил он, как только были окончены все формальности. Что волк ненавидит больше, чем Никогда-не-рожденных? Он попытался припомнить запах из сна и добавить его к посланию, но тот уже окончательно выветрился из его памяти. Что-то, что, как знают волки, означает смерть.
    Ответом ему была тишина и струйка перемешанных вместе страха и ненависти, решимости и нежелания. Раньше он уже ощущал исходящий от волков страх – сильнее всего, он готов был поклясться в этом, они боялись лесного пожара, что стремительно распространяется по лесу. Но сейчас это был тот самый колючий страх, от которого люди чувствуют себя так, словно с них сдирают кожу, заставляя их трястись и шарахаться от теней. Чувство столь близкое к ужасу, хлестнуло и растворилось, хотя для него и не было здесь причины. Никогда не испытывали волки подобного страха. И все же только что они его испытали.
    Один за другим они покидали его сознание, нарочно не пуская его в свои мысли, пока не осталась только Охотница За Листьями.
    Последняя Охота наступает, пришел, наконец, ее ответ, затем она тоже ушла.
    Я сделал что-то оскорбительное? послал он мысль. Простите, я сделал это по незнанию. Но уже не получил ответа. Эти волки не станут говорить с ним снова, по крайней мере, не скоро.
    Последняя Охота наступает.
    Именно так называли волки Последнюю Битву, Тармон Гай'дон. Они знали, что будут там, в последнем противостоянии Света и Тени, но почему – этого они не могли объяснить. Некоторые вещи, такие как восход и закат солнца и луны, были неотвратимы, и гибель множества волков в Последней Охоте была предопределена. Но было что-то еще, чего они боялись. У Перрина было сильное предчувствие, что он должен быть там, по крайней мере, ему было предначертано там оказаться, но даже если Последняя Битва начнется прямо сейчас, он не станет в ней участвовать. Он обязан закончить свое дело, от которого не мог – и не будет! – отказываться. Даже из-за Тармон Гай'дон.
    Выбросив из головы безымянные страхи и Последнюю Битву, Перрин стянул перчатки и нащупал в кармане кафтана длинный шнур из сыромятной кожи. Следуя уже привычному утреннему ритуалу, его пальцы механически сделали очередной узел, а затем, считая, скользнули вниз по шнуру. Двадцать два узла. Двадцать два утра с тех пор, как была похищена Фэйли.
    Сначала он не думал, что понадобится вести счет. Тогда, в первый день поисков, он решил, что был безучастным и оцепенелым, но собранным, однако, оглядываясь назад, он видел, что был охвачен неудержимым гневом и потребностью найти Шайдо как можно быстрее. Среди Айил, захвативших Фэйли, были также пришедшие из других кланов, но все указывало на то, что большинство составляли Шайдо и именно так он о них и думал. От желания вырвать из их рук Фэйли прежде, чем с ней что-либо случится, перехватывало горло так, что трудно было дышать. Он, безусловно, спасет и других захваченных с нею женщин, но иногда ему приходилось мысленно перебирать их имена, чтобы удостовериться, что не забыл их. Аллиандре Марита Кигарин, Королева Гэалдана и его вассал. Ему все еще казалось неправильным принимать вассальную присягу, в особенности от королевы – ведь он простой кузнец! Он был кузнецом когда-то, но теперь он нес ответственность за Аллиандре, а она никогда не оказалась бы в такой опасности, если бы не он. Байн из септа Черные Скалы Шаарад Айил и Чиад из септа Каменная Река Гошиен Айил, Девы Копья, что последовали за Фэйли к Гэалдану и Амадиции. Они сражались с троллоками в Двуречье тогда, когда Перрин нуждался в каждой руке, способной поднять оружие, и это давало им право рассчитывать на него. Аррела Шиего и Ласиль Алдорвин, две глупые молодые женщины, которые думали, что смогут научиться стать айил или похожими на айил. Они были вассалами Фэйли, а также Майгдин Дорлайн, беженка без гроша, которую Фэйли взяла под свое крыло в качестве горничной. Он не мог бросить людей Фэйли. Фэйли ни Башир т'Айбара.
    Унылый перечень возвращал его к ней, его жене, дыханию его жизни. Со стоном, он сжал шнурок настолько сильно, что узлы мучительно больно врезались в жесткой руку, ставшую такой от долгой работы молотом в кузнице. Свет! Двадцать два дня!
    Работа с железом научила его, что спешка лишь испортит металл, но сначала он торопился – через врата, созданные двумя Аша'манами, Грейди и Неалдом, он Переместился на юг, туда, где были найдены самые свежие следы Шайдо. Потом снова прыгнул на юг, руководствуясь направлением их следов, как только Аша'маны смогли создать врата. Каждый час, что требовался им для отдыха после создания новых врат и удержания их открытыми достаточно долго, чтобы дать пройти через них всем, причинял ему страдания, но он считал, что освобождение Фэйли того стоит. Единственным результатом поисков стала лишь боль, с каждым днем усиливающаяся, поскольку продвигающиеся все дальше и дальше через необитаемую дикую местность разведчики, не находили ни малейших следов того, что кто-либо двигался раньше этим путем. Это продолжалось до тех пор, пока он не сообразил, что нужно вернуться обратно, потратив несколько дней на то, чтобы осмотреть землю, куда в первый раз доставили его Аша'маны, отыскивая любой след, способный указать, куда повернули Шайдо.
    Он обязан был предвидеть, что они повернут. Путь на юг вел их к более теплым странам без снега, что казался настолько странным для Айил, но в то же время они приближались и к Шончан в Эбу Дар. Он знал о Шончан и должен был ожидать, что Шайдо тоже узнают! Они ищут наживы, а не войну с Шончан и дамани.
    Дни медленного перемещения вслед за разведчиками, рыскающими впереди, дни когда снег падал так густо, что даже Айил ничего не могли разобрать и вынуждал их останавливаться, чтобы растереть замерзшие руки и ноги, пока наконец Джондин Барран не нашел задетое фургоном дерево, а Илайас не вырыл из-под снега сломанное айильское копье. И Перрин, наконец, повернул на восток, самое большее в двух днях к югу от того места, куда он переместился через врата в первый раз. Ему хотелось выть, когда он понял это, но вовремя осознал, что должен сдерживать свое напряжение, сдерживать себя. Он не должен уступать ни на дюйм, не сейчас, когда от него зависела жизнь Фэйли. Тогда он только начал учиться управлять своим гневом, начал его выковывать.
    Похитители Фэйли получили большое преимущество, поскольку он поспешил, но с тех пор он был столь же осторожен, как при работе в кузнице. Гнев его окреп и начал принимать форму. После того как снова обнаружили следы Шайдо он Перемещался за один раз лишь на такое расстояние, что могли пройти разведчики между восходом и закатом. Несколько раз его осторожность пригодилась, когда Шайдо внезапно меняли направление, делая зигзаги, словно никак не могли выбрать нужной дороги. Или, возможно, двигались на соединение с другими своими отрядами. Все это время он шел по старым следам, мимо брошенных стоянок, похороненных под снегом, однако все разведчики согласились, что число Шайдо увеличилось. Здесь объединилось, по крайней мере, два или три септа, а может даже больше, вынудив увеличить охотничью территорию. И все же медленно, но верно он начал их догонять. Именно это и было важно.
    За один переход Шайдо покрывали большее расстояние, чем он мог себе представить, учитывая их численность и снег, они к тому же, казалось, не озаботились скрыть следы от возможных преследователей. Вероятно они полагали, что никто не осмелится их преследовать. Иногда они останавливались лагерем на несколько дней на одном месте. Гнев обретал форму. Разрушенные деревни, крошечные городки и имения усеивали путь Шайдо, словно те были людской саранчой, склады и мало-мальски ценное разграблено, мужчины и женщины угнаны вместе с домашним скотом. Зачастую, в тех местах, по которым он проходил, не оставалось никого, одни лишь дома, покинутые людьми ушедшими искать провизию, чтобы дотянуть до весны. Он пересек Элдар в Алтаре, где находился небольшой паром, соединявший между собой две деревни на поросших лесом берегах реки. Его использовали в основном торговцы и местные фермеры, а не купцы. Как здесь переправились Шайдо он не ведал, но у него были Аша'маны, делавшие врата. От парома остался лишь уродливый каменный причал на обоих берегах, да несколько уцелевших в огне строений, обжитых тремя исхудавшими и одичавшими собаками, убегавшими при виде людей. Гнев креп и превращался в молот.
    Минувшим утром он вступил в крошечную деревню, где две дюжины ошеломленных, чумазых людей уставились на сотни всадников и лучников, выезжавших с первым светом из леса под знаменами с Красным Орлом Манетерена и темно-красной Волчьей головой, с Серебряными Звездами Гэалдана и Золотым Ястребом Майена, за которыми следовали длинные колонны фургонов и вереницы подвод. Завидев Гаула и других айил, люди вышли из ступора и в панике бросились в лес. Поймать даже нескольких из них, чтобы те ответили на вопросы, оказалось трудно; они готовы были загнать себя до смерти, лишь бы оказаться как можно дальше от Айил. Не больше дюжины семей проживало в Брайтане, но всего два дня назад Шайдо забрали отсюда девять молодых людей и женщин, а также всех животных. Два дня. Молот был инструментом, созданным для достижения цели, и сам был целью.
    Он знал, что должен быть осторожен или потеряет Фэйли навсегда, но если он будет слишком осторожным, то также может ее потерять. Вчера утром он приказал уходящим вперед разведчикам идти дальше, чем раньше, двигаться быстрее, чем прежде, и возвращаться только через сутки, если не успеют найти Шайдо раньше. Скоро взойдет солнце и самое большее через несколько часов Илайас, Гаул и остальные вернутся. Он знал, что Девы и двуреченцы могут найти даже след тени, оставленный на воде. Как бы быстро Шайдо ни двигались, разведчики могли идти быстрее. Их не обременяли семьи, фургоны и пленники. На сей раз они смогут ему точно указать, где находятся Шайдо. Они смогут. В этом Перрин был совершенно уверен. Уверенность струилась в его венах. Он найдет Фэйли и освободит ее. Это важнее всего, даже его жизни. Но он должен, просто обязан, прожить достаточно долго, чтобы добиться этого, к тому же теперь он был молотом, и если отыщется какой-либо способ разгромить Шайдо, любой какой есть, он намерен разодрать их на мелкие клочки.
    Отбросив одеяла, Перрин снова натянул перчатки, подобрал топор, лежавший рядом с ним, лезвие в виде полумесяца уравновешено тяжелым шипом, и, встав на ноги, выбрался наружу на утоптанный, смерзшийся снег. Вокруг Брайтана, на том, что некогда было полями, стояли ряды телег. Появление многочисленных и вооруженных незнакомцев под иностранными стягами, переполнило чашу терпения оставшихся в живых обитателей небольшой деревни. Стоит только Перрину позволить, и даже эти жалкие остатки ускользнут в лес, прихватив с собой все, что смогут унести на своих спинах и волокушах. Они бежали бы так, словно Перрин еще один Шайдо, не оглядываясь из опасения, что он следует за ними.
    Пока он продевал рукоять топора сквозь толстую ременную петлю, приземистая тень возле ближайшей телеги вытянулась и превратилась в человека, закутанного в плащ, что казался черным в предрассветной темноте. Перрин не был удивлен; запахи нескольких тысяч животных, верховых, запасных и тягловых, с ближайшей коновязи пропитывали воздух, не говоря уж о запахе свежего навоза, но он все равно различал запахи просыпающихся людей. Запах человека всегда можно выделить. Кроме того, Айрам все время старается быть поблизости, ожидая, когда проснется Перрин. Серп убывающей луны, низко висящий в небе, давал еще достаточно света, чтобы разобрать лицо мужчины и рукоять его меча, выглядывающую из-за плеча. Раньше Айрам был Лудильщиком, и хотя он по-прежнему носил яркие одежды Странствующего народа, Перрин не думал, что тот снова сможет вернуться к Туата'ан. В Айраме появилась мрачная решительность, особенно заметная теперь, когда лунные тени не скрывали его. Вся его поза говорила о готовности немедленно выхватить свой меч. С тех пор, как Фэйли была пленена в запахе его, казалось, постоянно присутствовал гнев. После того, как пленили Фэйли, изменилось многое. Но теперь Перрин понимал, что такое гнев. Пока Фэйли не захватили, он на самом деле его и не испытывал.
    – Они хотят видеть Вас, Лорд Перрин, – сказал Айрам, кивнув головой в сторону двух темных фигур, видневшихся в отдалении между рядами телег. В холодном воздухе каждое слово сопровождалось облачком пара. – Я сказал, что они должны позволить Вам выспаться. – Айрам совершил эту ошибку, без спросу взяв заботу о нем на себя.
    Втянув воздух, Перрин выделил запахи тех двух теней из маскировавшего все остальное запаха лошадей.
    – Я поговорю с ними прямо сейчас. Подготовь для меня Ходока, Айрам, – он хотел оказаться в седле прежде, чем проснется остальная часть лагеря. Отчасти из-за того, что длительное ожидание на одном месте было выше его сил. Пока стоишь Шайдо не поймаешь. Отчасти, чтобы избежать необходимости разделять чью-либо компанию. Он пошел бы вместе с разведчиками, если бы мужчины и женщины, уже делающие эту работу не были лучше, чем он.
    – Да, милорд, – пока Айрам шел по снегу, в запахе его прибавилось колючести, но Перрин это едва отметил.
    Только что-то важное могло заставить Себбана Балвера дожидаться его пробуждения в темноте, закутавшись в одеяла. Что же до Селанды Даренгил…
    Балвер казался тощим даже в большом, подбитом мехом плаще, скрывавшем под глубоким капюшоном сухое лицо. Если бы он встал прямо, то оказался бы всего на ладонь выше не самой высокой кайриэнки. Обхватив себя руками, он переступал с ноги на ногу, согреваясь от холода, что, должно быть, просачивался сквозь подошвы ботинок. Селанда же, одетая в темный мужской кафтан и штаны, старательно делала вид, что не замечает холода, несмотря на клубы белого пара, сопровождавшего каждый выдох. Ее пробирала дрожь, но она ухитрялась стоять прямо с важным видом, откинув плащ с одной стороны так, что была видна рука в перчатке, сжимающая рукоять меча. Капюшон ее плаща был также откинут, открывая коротко подрезанные волосы, за исключением перехваченного темной лентой хвоста, спускавшегося сзади по шее. Селанда была лидером тех глупцов, что желали походить на Айил. Айил с мечами. Ее запах был мягким и плотным, как желе. Она волновалась. Балвер пах… настороженностью… впрочем, так он пах почти всегда, но в его напряженности никогда не было и следа раздражения, только сосредоточенность.
    Маленький тощий мужчина прекратил переминаться, чтобы сделать резкий торопливый поклон.
    – Милорд, у леди Селанды есть новости, которые, как я считаю, Вы должны услышать от нее самой. – Тонкий голос Балвера был сух и резок, полностью соответствуя своему владельцу. Даже положив голову на плаху палача он будет говорить точно также.
    – Миледи, не могли бы Вы начать? – Он был только секретарем – секретарем Фэйли и Перрина – суетливый и старающийся держаться в тени, а Селанда была дворянкой, но сейчас Балвер не просто спрашивал.
    Она бросила на него острый косой взгляд, поправив свой меч, и Перрин напрягся, чтобы в случае необходимости остановить ее. Он не думал, что она действительно бросится на Балвера, но с другой стороны, он не был полностью уверен ни в ней, ни в любом из ее нелепых друзей, если уж на то пошло. Балвер спокойно наблюдал за нею, склонив голову набок, а запах его выдавал нетерпение, но не беспокойство.
    Кивнув, Селанда перевела взгляд на Перрина.
    – Я вижу Вас, Лорд Перрин Златоокий, – начала она с сильным кайриэнским акцентом, но зная, что он не станет терпеливо выслушивать ее попытки соблюсти все формальности айильского приветствия, торопливо продолжила: – Сегодня ночью я узнала три вещи. Первое, наименее важное, Хавиар сообщил, что вчера Масима снова послал гонца назад в Амадицию. Нерион попытался проследить за ним, но упустил его.
    – Скажи Нериону, что я приказываю ему никого не преследовать, – ответил Перрин резко. – И передай Хавиару то же самое. Им следует это понимать! Они должны только наблюдать, слушать и сообщать, все что видят и слышат, но не более того. Ты меня понимаешь? – Селанда ответила быстрым кивком, укол страха на мгновение пронзил ее запах. Страха перед ним, как предположил Перрин, страха, что он сердит на нее. Некоторым людям было нелегко смотреть в его желтые глаза. Сняв руку с топора, он сцепил свои руки за спиной.
    Хавиар и Нерион, один из Тира, другой из Кайриэна, оба были из двух дюжин молодых глупцов Фэйли. Фэйли использовала большую их часть как соглядатаев, и это обстоятельство все еще раздражало его, хотя она сказала ему без околичностей, что шпионаж всегда был женским занятием. Мужчине следует слушать повнимательнее, когда он думает, что его жена шутит; она может и не шутить. Само слово «шпионаж» заставляло его чувствовать себя неуютно, но раз уж Фэйли могла использовать их, то и он, ее муж, тоже может, когда есть в том необходимость. Но только двоих, не более. Масима, похоже, был убежден, что все, кроме Друзей Темного, рано или поздно последуют за ним, но и он станет подозрительным, если слишком многие оставят лагерь Перрина, чтобы присоединиться к нему.
    – Не называйте его Масимой, даже здесь, – добавил он резко. С недавних пор этот человек утверждал, что Масима Дагар умер и восстал из могилы Пророком Лорда Возрожденного Дракона, и он сильнее чем когда-либо раздражался при любом упоминании его прежнего имени. – В следующий момент, когда вы решите, что одни и перестанете следить за языком, оговоритесь в неправильном месте, он прикажет нескольким своим громилам высечь вас и вам сильно повезет если вы отделаетесь только этим. – Селанда снова серьезно кивнула, и на сей раз запах страха отсутствовал. Свет, похоже эти идиоты Фэйли не способны понять, чего им следует бояться.
    – Уже почти рассвет, – пробормотал Балвер, дрожа и сильнее закутываясь в свой плащ. – Скоро все начнут просыпаться, а некоторые вопросы лучше всего обсуждать не у всех на глазах. Не следует ли миледи продолжить? – И снова это было больше, чем предложение. Селанда и остальные прихлебатели Фэйли, насколько мог судить Перин, способны только создавать проблемы, и Балвер по каким-то своим собственным причинам хотел сбить с нее спесь, но она и впрямь забеспокоилась и принялась бормотать извинения.
    Перрин заметил, что темнота действительно начала уменьшаться, по крайней мере, на взгляд его глаз. Усыпанное яркими звездами небо все еще выглядело черным, но он уже мог различить цвета шести узких полос, пересекающих камзол Селанды. Во всяком случае, он мог отличить их друг от друга. Пришедшее понимание, что он проспал дольше, чем обычно, заставило его зарычать. Он не мог позволить себе признаться в усталости, но как же он устал! Он должен был выслушать сообщение Селанды – она не будет волноваться о гонцах Масимы; тот отправлял их почти каждый день – с тревогой он все же поискал Айрама и Ходока. Его уши уловили шум и возню у привязи, но пока не было никаких признаков его лошади.
    – Второе, милорд, – сказала Селанда. – Хавиар видел бочки с соленой рыбой и говядиной, в основном с алтарской маркировкой. Он также говорит, что среди людей Мас… Пророка есть алтарцы. Кажется, несколько ремесленников, а один или два могут быть торговцами или знатными горожанами. Влиятельные мужчины и женщины, в любом случае, основательные люди, хотя некоторые выглядят неуверенными в том, правильное ли решение они приняли. Задав несколько вопросов можно узнать, откуда прибыли рыба и говядина. И, возможно, получить дополнительные глаза и уши.
    – Я знаю, откуда прибыли рыба и говядина, так же как и ты, – раздраженно сказал Перрин. Его руки за спиной сжались в кулаки. Он надеялся, что скорость, с которой двигается, помешает сторонникам Масимы совершать набеги. Но то, что они делали, было ничуть не лучше набегов Шайдо, если не хуже. Они давали людям шанс поклясться в верности Возрожденному Дракону, а тех, кто отказывался, иногда и тех, кто просто колебался слишком долго, карали огнем и сталью. В любом случае, неважно, следовали они за Масимой или нет – от тех, кто поклялся, ожидались добровольные пожертвования в поддержку Пророка, а те, кто умер, явно были Друзьями Темного и их имущество просто конфисковывали. Воры, согласно законам Масимы, теряли руку, но то, что делали налетчики по приказу Масимы не считалось воровством. Убийство, как и множество других преступлений, заслуживали повешенья согласно его законам, но, похоже, большинство его последователей предпочитали убивать, не дожидаясь присяги. При таком подходе грабителей становилось все больше и для многих из них убийство стало забавной игрой перед едой.
    – Скажи им, пусть держатся подальше от этих алтарцев, – продолжил Перрин. – За Масимой следуют бродяги всех мастей и даже если кто-то из них имеет свои цели, это не будет продолжаться слишком долго – стремясь делать все так же, как остальные они растворятся в общем зловонии. Они не колеблясь выпотрошат даже соседа, не говоря уж про того, кто задает неправильные вопросы. Все, что я хочу знать – это что делает Масима и каковы его планы.
    То, что у него есть какой-то план, выглядело очевидным. Масима говорил, что прикосновение к Единой Силе является богохульством для любого, кроме Ранда, и утверждал, что не хочет ничего другого, кроме как присоединяться к Дракону Возрожденному на востоке. Как всегда, когда он думал о Ранде, в голове его вихрем закружились цвета, сегодня ярче, чем обычно, но укрощенный гнев обратил их в пар. Богохульство или нет, но Масима воспользовался Перемещением, причем через Переходные Врата, которые не просто были созданы Силой, но созданы мужчинами, использующими Силу. И независимо от того, что он провозглашал, он делал все, чтобы остаться на западе как можно дольше, не помогая спасать Фэйли. Перрин старался доверять людям, пока они оставались надежными, но один раз вдохнув запах Масимы он понял, что парень столь же безумен, как бешеное животное, и не заслуживает ни капли доверия.
    Он обдумывал, как разрушить этот план, каким бы он ни был. Способы остановить убийства и поджоги Масимы. С Масимой было десять или двенадцать тысяч человек, возможно больше – учитывая беспорядок, царящий в их лагере, никто не был в состоянии точно подсчитать. В то время как за Перрином следовало людей не более четверти от этого числа, из них несколько сотен – возницы, конюхи и прочие, которые будут скорее помехой, чем помощью в бою. Но все же с тремя Айз Седай и двумя Аша'манами, не говоря уже о шести Хранительницах Мудрости, он мог остановить Масиму. Хранительницы Мудрости и две из трех Айз Седай захотели бы принять в этом участие. Больше, чем просто захотели бы. Они желают, чтобы Масима умер. Только вот разбив армию Масимы они получат сотни меньших банд, которые рассеются по всей Алтаре и за ее пределами, грабя и убивая, только уже во имя себя, а не от имени Возрожденного Дракона. Разбить Шайдо, значит сделать то же самое, – подумал он, и отодвинул эту мысль подальше. Чтобы остановить Масиму нужно время, которого у него нет. Этот безумец может подождать, пока Фэйли не будет спасена. Пока Шайдо не будут размолоты в порошок.
    – Что в-третьих, Селанда? – резко спросил он. К его удивлению, запах беспокойства, исходящий от женщины стал гуще.
    – Хавиар видел кое-кого, – сказала она медленно. – Сначала он не сказал мне. – Ее голос на мгновение стал жестким. – Я убедилась, что такого больше не произойдет! – Глубоко вздохнув, она, казалось, боролась с собой, но затем выпалила: – Масури Седай навестила Масиму… Пророка. Это правда, милорд, поверьте! Хавиар видел ее не раз. Она проходит в их лагерь тайно, одним и тем же путем, закутавшись в плащ, но он дважды смог хорошо разглядеть ее лицо. Ее каждый раз сопровождает мужчина, и иногда с ней приходит другая женщина. Хавиар не разглядел мужчину достаточно хорошо, чтобы убедиться, но описание соответствует Роваиру, Стражу Масури, и Хавиар уверен, что вторая женщина – Анноура Седай.
    Она резко осеклась, глаза ее мрачно сияли в лунном свете, пока она смотрела на него. Свет, она больше волновалась о том, как он воспримет это, чем о том, что именно это означало! Он заставил себя разжать руки. Масима презирал Айз Седай столь же сильно, как Друзей Темного; он почти объявил их Друзьями Темного. Итак, почему он принял у себя двух Сестер? Почему они пришли к нему? Мнение Анноуры относительно Масимы оставалось скрытым за непроницаемым маской Айз Седай и двусмысленными высказываниями, которые могли подразумевать, что угодно, но Масури высказалась прямо, что этого человека нужно убить как бешеную собаку.
    – Убедись, что Хавиар и Нерион внимательно присматривают за сестрами, и узнай, не смогут ли они подслушать одну из их встреч с Масимой. – Мог ли Хавиар ошибиться? Нет, женщин в лагере Масимы было немного и, собственно говоря, именно из-за этого казалось невероятным, чтобы тайренец перепутал Масури с одной из этих неумытых ведьм с мертвыми глазами. Рядом с женщинами, желающих идти за Масимой, мужчины выглядели Лудильщиками. – Скажи им, чтобы поостереглись. Лучше упустить шанс подслушать, чем быть схваченным во время такой попытки. От того, что их вздернут на дереве нет никакой пользы. – Перрин знал, что он говорил грубо, и попробовал сделать свой голос более мягким. Делать это стало труднее, с тех пор как Фэйли похитили. – Прекрасная работа, Селанда. – По крайней мере, хоть это прозвучало не так, как будто он лаял на нее. – Твоя, Хавиара и Нериона. Фэйли гордилась бы вами, если бы она знала.
    Улыбка осветила ее лицо, и если бы она смогла, то вытянулась бы еще сильнее. Чувство удовлетворения, чистое и яркое удовлетворение от одержанной победы, почти вытеснило все остальные запахи, исходящие от нее!
    – Спасибо, милорд. Спасибо!
    Можно было подумать, что он ее наградил. Может и так, пришла в его голову мысль. Хотя, если подумать, Фэйли не сильно обрадуется узнав, что он использовал ее шпионов, не говоря уже о том, что знает про них. Когда-то мысль о рассерженной Фэйли тревожила его, но это было до того, как он узнал про ее шпионов. И еще оставался небольшой вопрос о Сломанной Короне, о которой проговорился Илайас. Любой согласится, что у жен всегда есть свои тайны, но всему есть предел!
    Поправляя одной рукой плащ на своих узких плечах, Балвер покашлял в кулак другой.
    – Хорошо сказано, милорд. Очень хорошо сказано. Миледи, я уверен, что Вы хотите передать инструкции Лорда Перрина как можно скорее. Это следует сделать, чтобы не возникло никаких недоразумений.
    Селанда кивнула, не сводя глаз с Перрина. Ее рот открылся, и Перрин был уверен, что она намеревалась сказать что-нибудь о надежде, что он найдет воду и прохладу. Свет, вода была одной из тех вещей, которой было в достатке, даже если она и была главным образом заморожена, и в это время года никто не нуждался в прохладе даже в полдень! Она, вероятно, поняла это, поэтому заколебалась перед тем как заговорить:
    – Да пребудет с вами Благодать, милорд. Если я могу быть настолько смелой, Вы ниспосланы Леди Фэйли самой Благодатью.
    Перрин склонил в благодарность голову. Во рту был вкус пепла. Благодать забавным способом наградила Фэйли, дав ей мужа, который за две недели поисков все еще не отыскал ее. Девы сказали, что ее сделали гай'шайн, и что с ней не будут обращаться плохо, но они должны были признать, что эти Шайдо уже нарушили сотни обычаев сотней различных способов.
    На его взгляд, быть похищенным уже было достаточно плохим обращением. Горечь пепла.
    – Леди все сделает хорошо, милорд, – мягко сказал Балвер, наблюдая как Селанда исчезает в темноте среди телег. Это одобрение было неожиданным; он пробовал отговорить Перрина использовать Селанду и ее друзей на основании того, что они были импульсивны и ненадежны. – У нее есть необходимые инстинкты. Обычно они есть у кайриэнцев, у тайренцев тоже, до некоторой степени, по крайней мере, у дворян, особенно у… – он резко замолчал, и опасливо посмотрел на Перрина. Если бы это был другой человек, Перрин решил бы, что он сказал больше, чем собирался, но он сомневался, что Балвер мог зайти так далеко. Его запах оставался постоянным, не изменяясь, как это бывает у неуверенных в себе людей. – Могу я добавить один или два пункта к ее сообщению, милорд?
    Хруст копыт по снегу объявил о появлении Айрама, ведущего серо-коричневого жеребца Перрина и своего собственного долговязого серого мерина. Животные пытались укусить друг друга, но Айрам крепко держал эту пару подальше друг от друга, хоть и с трудом. Балвер вздохнул.
    – Вы можете изложить все, что нужно в присутствии Айрама, Мастер Балвер, – сказал Перрин. Маленький человек наклонил голову, неохотно соглашаясь, и вновь вздохнул. Каждый в лагере знал, что Балвер умел собрав воедино слухи, случайно услышанные замечания и поступки людей, сформировать картину того, что происходило в действительности или что могло бы случиться, и сам Балвер рассматривал это как часть его работы секретарем, но по каким-то причинам он любил притворяться, что никогда не делает ничего подобного. Это был безобидный обман и Перрин пытался высмеять его.
    Приняв поводья Ходока из рук Айрама, он сказал:
    – Айрам, погуляй ненадолго сзади. Я должен переговорить с Мастером Балвером наедине. – Вздох Балвера был настолько слаб, что только Перрин расслышал его.
    Как только они двинулись, под ногами затрещал подмерзший наст. Айрам без единого слова пристроился позади, но запах его снова стал колючим, с тонким зыбким ароматом угрюмости. На сей раз, Перрин узнал запах, но обратил на него не больше внимания, чем обычно. Айрам ревновал к любому, кто проводил с ним время, кроме Фэйли. Перрин не видел никакой возможности положить этому конец, и, в конце концов, привык к чувству собственничества Айрама также, как привык к подскакивающей походке Балвера, что двигался рядом, то и дело оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть, достаточно ли далеко Айрам и не расслышит ли тот что-нибудь, когда он решится заговорить. Запах Балвера прорезала тонкой бритвой подозрительность, необычайно чистая и холодная, составлявшая контраст ревности Айрама. Невозможно изменить мужчин, которые не хотят меняться.
    Коновязи и повозки располагались в середине лагеря, где ворам было бы сложно до них добраться, и хотя небо все еще выглядело черным для большинства глаз, возницы и конюхи, спавшие поближе к своей собственности, уже проснулись и сворачивали одеяла, некоторые поправляли шалаши, сделанные из сосновых ветвей и веток деревьев, собранных в окрестных лесах, на случай, если они проведут здесь еще одну ночь. Костры для приготовления пищи были уже разведены и над ними виднелись небольшие черные котелки, хотя вряд ли в них окажется что-нибудь кроме овсянки или сушеных бобов. Охота и выставляемые ловушки давали немного мяса, оленины и крольчатины, куропаток и тетеревов, других животных и птиц, но для стольких едоков этого было недостаточно, а с тех пор, как они переправились через Элдар покупать припасы было попросту негде. За Перрином следовали рябь поклонов и реверансов, пожеланий – «доброго утра, милорд» и «благослови Вас Свет», – но заметившие его мужчины и женщины оставляли попытки обустроить свои убежища, а кое-кто начал разбирать их, словно ощущая в его широком шаге намерение продолжить движение. К настоящему времени они уже хорошо знали его. С того дня, когда до него дошло, каким он был болваном, он не проводил двух ночей на одном месте. Он отвечал на их приветствия не останавливаясь.
    Остальная часть лагеря – двуреченцы, разделенные на четыре части и в промежутках между ними всадники из Гэалдана и Майена, – располагалась тонким кольцом вокруг лошадей и телег, лицом к окружающему лесу. Кто бы ни приблизился к ним с любой стороны, ему придется столкнуться с двуреченскими лучниками и опытной конницей. Больше из-за Масимы, чем из-за внезапного нападения Шайдо, которого опасался Перрина. Казалось, он следовал за ним достаточно мирно, но, не считая этих новостей о набегах, за прошедшие две недели пропало девять гэалданцев и восемь майенцев, и никто не считал их дезертирами. За день до похищения Фэйли двадцать майенцев попали в засаду и были убиты, и никто не подозревал никого иного, кроме людей Масимы. Так что хрупкий мир существовал, странная колючая видимость мира. И все же держать пари даже на медяк, что так будет продолжаться долго, – все равно что его выкинуть. Масима делал вид, что не подозревает об опасности для этого хрупкого равновесия, но его последователи, похоже, нимало о том не заботились, и какую бы невинность не изображал Масима, приказы они получали от него. Так или иначе, Перрин собирался потерпеть, пока Фэйли не будет снова свободна. А пока единственный способ сохранить мир – превратить свой лагерь в слишком крепкий орешек, чтобы его мог раскусить Масима.
    Айил настояли на наличии собственного слоя в этом странном пироге, хотя их было не больше пятидесяти вместе с гай'шайн, обслуживающими Хранительниц Мудрости, и он задержался, чтобы изучить их низкие темные палатки. Берелейн и ее двум горничным принадлежали единственные другие палатки в лагере, установленные на другой стороне лагеря, невдалеке от сохранившихся построек Брайтана. Орды блох и вшей сделали их непригодными для жилья, даже для закаленных солдат, ищущих укрытия от холода, а сараи были гнилыми и ветхими, насквозь продуваемые завывающим ветром и наполнены еще худшими паразитами, чем дома. Девы и Гаул, единственный мужчина среди Айил, что не был гай'шайн, ушли с разведчиками, и в палатках Айил было тихо, но плывущий из отдушин запах дыма подсказал ему, что гай'шайн готовят завтрак для Хранительниц Мудрости или уже накрывают его. Анноура, советница Берелейн, обычно делила с ней шатер, но Масури и Сеонид останутся у Хранительниц Мудрости, возможно даже помогут гай'шайн приготовить завтрак. Они все еще пытались скрывать тот факт, что Хранительницы Мудрости считают их ученицами, хотя, наверное, уже все в лагере знали об этом. Любой, кто видел как Айз Седай носят воду или дрова, или же слышал хоть раз разговоры об их усталости, мог это понять. Две Айз Седай принесли клятву Ранду – и снова в его голове взрывом закружились цвета; и снова они разбились о его негасимый гнев – но Эдарру и других Хранительниц Мудрости послали, чтобы приглядывать за ними.
    Только сами Айз Седай знали, сколь сильно удерживают их собственные клятвы, или какую лазейку они нашли в их словах, но стоит Хранительнице Мудрости сказать им «лягушка» и они начнут прыгать. Сеонид и Масури, обе высказались за то, что необходимо убить Масиму словно бешеную собаку, с чем согласились и Хранительницы Мудрости. Что-то вроде этого. Они не приносили никаких Трех Клятв, чтобы говорить правду, хотя по правде говоря, эта особая Клятва сдерживала Айз Седай больше на словах, чем на деле. Но он, кажется, припоминал, как одна из Хранительниц сказала ему, что Масури думает, что бешеную собаку нужно посадить на привязь. Нельзя прыгать, пока Хранительница Мудрости не скажет «лягушка». Это походило на головоломку из кованных деталек с бритвенно острыми краями. Он должен ее собрать, но достаточно единственной ошибки, чтобы порезаться до кости.
    Краем глаза Перрин заметил Балвера, украдкой наблюдавшего за ним, губы его задумчиво кривились. Точь-в-точь птица, изучающая что-то новое, не голодная, не испуганная, просто любопытная. Подобрав поводья Ходока, он поехал столь быстро, что маленькому человечку, чтобы не отстать пришлось перейти на легкий бег.
    Часть двуреченцев стояли лагерем рядом с Айил, лицом на северо-восток, и Перин раздумывал не пройтись ли немного на север, туда, где разместились гэалданские всадники, или на юг к ближайшим частям майенцев, но глубоко вздохнув, заставил себя направить лошадь через лагерь своих друзей и соседей. Все они уже были на ногах, ежась в своих плащах и сжигая остатки шалашей в кострах, готовя еду или разогревая то, что осталось от вчерашнего кролика в котлах с овсянкой. Разговоры замолкали и запах настороженности становился гуще, едва поднимались головы, чтобы посмотреть на него. Точильные камни замерли, а затем вновь начали скрежетать, затачивая сталь. Любимым их оружием были луки, но каждый был вооружен также тяжелым кинжалом или коротким мечом, иногда даже длинным мечом, и они собрали все копья, алебарды и какие-то пики со странными лезвиями и шипами, что не удостоились внимания Шайдо во время грабежа. Копья, к которым их руки уже привыкли, не сильно отличались от длинных посохов, которыми бились в поединках по праздникам, разве что один конец утяжелял металл. Лица их выглядели изможденными, голодными и замкнутыми.
    Кто-то поднял едва слышный клич «Златоокий!», но его никто не поддержал, всего месяц назад это обрадовало бы Перина. Многое изменилось с тех пор, как похитили Фэйли. Сейчас их молчание было тяжелым. Юный Кенли Маерин, щеки его были еще бледными в тех местах, где он соскоблил свою пробивающуюся бородку, избегал встречаться с Перрином взглядом. Джор Конгар, у которого чесались руки стоило ему заметить что-нибудь маленькое и ценное, и напивающийся как только представится возможность, презрительно сплюнул, когда Перрин проехал мимо. Бан Кро тут же сильно ударил его в плечо кулаком, но и он не смотрел на Перрина.
    Даннил Левин стоял, нервно теребя толстые усы, смешно торчащие из-под крючковатого носа.
    – Приказы, Лорд Перрин? – Когда Перрин отрицательно покачал головой, Даннил заметно расслабился и снова быстро сел, уставившись в ближайший котел, словно мечтал о каше на завтрак. Возможно, так и было; в последнее время никто не наедался досыта, а у Даннила никогда не было лишнего мяса на костях. Позади Перрина Айрам что-то прорычал, выражая свое недовольство.
    Помимо двуреченцев были здесь и другие, однако они были не лучше. Вот Ламгвин Дорн, кажущийся неповоротливым парень со шрамами на лице – мелькнул его чуб и коротко стриженная голова. Ламгвин походил на громилу, трактирного вышибалу, но теперь он стал личным слугой Перрина, когда ему потребовался кто-нибудь в этом роде, и он, возможно, просто хотел быть в хороших отношениях с нанимателем. Но Базел Гилл, дородный бывший владелец гостиницы, взятый на службу Фэйли в качестве шамбайяна, с преувеличенным вниманием сворачивал свои одеяла, склонив лысеющую голову. А главная горничная Фэйли, Лини Элтринг, пожилая женщина, лицо которой казалось еще уже, чем было на самом деле из-за собранных узлом седых волос, выпрямилась над кипящим котлом, сжав тонкие губы, и подняла длинную деревянную ложку, словно желая ей отогнать Перина прочь. Бриане Таборвин, чьи темные горящие глаза выделялись на фоне бледного лица, похлопала по руке Ламгвина и нахмурилась на него. Она была женщиной Ламгвина, если не женой, и второй из трех горничных Фэйли. При необходимости они последовали бы за Шайдо, пока не упали бы замертво, и повисли бы на шее Фэйли, когда ее найдут, но для Перрина только Ламгвин еще сохранил немного тепла. Он, возможно, получил бы больше от Джура Грейди, одного из Аша'манов, бывших чужаками для всех из-за того, кем и чем они были, ни один их них не показывал никакой враждебности к Перину – но, несмотря на шум проснувшихся людей, топчущихся на смерзшемся снегу и проклинающих холод, когда они на нем поскальзывались, Грейди все еще спал, завернувшись в одеяла, под навесом из сосновых ветвей. Перрин шел мимо своих друзей, соседей, слуг, и чувствовал себя одиноким. Мужчина не может кричать о своей верности, если все думали обратное. Сердце его жизни лежало где-то на северо-востоке. Все вновь станет на свои места, как только он вернет ее.
    Лагерь окружал частокол из заостренных кольев в десять шагов глубиной, и он направился к краю стоянки гэалданцев, где были оставлены изогнутые проходы для свободного проезда всадников, однако Балверу и Айраму пришлось пристроиться за его спиной, чтобы пройти по тесному проходу. Пешему, чтобы здесь пройти, пришлось бы петлять и поворачивать прямо перед двуреченцами. Край леса лежал не далее, чем в ста шагах, пустячная дистанция для двуреченских луков, огромные деревья вздымали свои кроны высоко в небо. Некоторые из здешних деревьев были для Перрина незнакомы, но были здесь и сосны, болотные мирты и вязы, некоторые в целых три или четыре обхвата, и дубы, которых было больше всего. Деревья были настолько большие, что убивали все, чуть выше кустиков, росших под ними, оставляя между стволами широкие проходы, заполненные сейчас тенями темнее ночи. Старый лес. Такой мог проглотить целые армии и никто не нашел бы даже костей.
    Балвер проследовал за ним сквозь частокол, пока не решил, что теперь они с Перрином одни настолько, насколько это возможно в ближайшее время.
    – Масима отправил гонцов, милорд, – сказал он, поправляя полу плаща и бросая подозрительные взгляды на Айрама, который в ответ пристально следил за ним.
    – Я знаю, – сказал Перрин. – Ты считаешь они направились к Белоплащникам. – Он шел стремительно, стараясь уйти подальше от своих друзей. Он положил руку, сжимавшую поводья, на луку седла, но не стал вставлять ногу в стремя. Ходок нетерпеливо тряхнул головой. – С тем же успехом Масима мог отправить сообщения Шончан.
    – Раз уж Вы заговорили об этом, милорд… Есть реальная возможность, чтобы в этом убедиться. Могу я еще раз напомнить Вам, что взгляды Масимы на Айз Седай очень близки взглядам Белоплащников? Фактически, они идентичны. Он желал бы видеть каждую сестру мертвой, если бы только смог. Позиция Шончан более… прагматична, если можно так выразиться. Во всяком случае, она меньше соответствует позиции Масимы.
    – Как бы сильно вы ни ненавидели Белоплащников, мастер Балвер, но корнем всего зла они не являются. А с Шончан Масима имел дело и прежде.
    – Как скажете, милорд. – Лицо Балвера не изменилось, но пахло от него сомнением. Перрин не мог доказать реальность встреч Масимы с Шончан, а расскажи он всем как именно он о них узнал и это только добавит новые трудности к уже существующим. Что ж, предоставим эти проблемы Балверу; он обожает отыскивать улики. – Что касается Айз Седай и Хранительниц Мудрости, милорд… Айз Седай, кажется, полагают, что они всегда знают все лучше других, возможно, кроме другой Айз Седай. Я полагаю, что Хранительницы Мудрости не слишком от них отличаются.
    Перрин фыркнул и в воздухе повисли короткие белые росчерки пара.
    – Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Что-нибудь, о том, почему Масури встретилась с Масимой, и почему Хранительницы Мудрости это позволили. Готов держать пари на Ходока против подковочного гвоздя, что она не сделала бы этого без их разрешения. – Анноура дело другое, она могла действовать и самостоятельно. Вряд ли, конечно, она действовала по приказу Берелейн.
    Поправляя плащ на плечах, Балвер поглядел назад за ряды заостренных кольев на лагерь, на палатки Айил. Пристально глядя, он словно надеялся разглядеть что-нибудь сквозь стенки палаток.
    – Есть много вариантов, милорд, – сказал он раздраженно. – Для некоторых, приносящих клятвы, все, что не запрещается присягой, – разрешается, и все, что не является приказом, – может игнорироваться. Другие же предпринимают действия, которые, как они верят, помогут их сюзерену, не спрашивая у него разрешения. Айз Седай и Хранительницы Мудрости попадают, похоже, в одну из этих категорий, но вот в какую их них, я могу только строить предположения, в зависимости от условий.
    – Я мог бы просто спросить. Айз Седай не могут лгать, и если я нажму достаточно сильно, Масури могла бы действительно рассказать мне правду.
    Балвер скривился, как от внезапной боли в животе.
    – Возможно, милорд. Возможно. Весьма вероятно, что она сказала бы Вам кое-что, похожее на правду. Айз Седай весьма в этом преуспели, как Вы знаете. В любом случае, милорд, Масури задалась бы вопросом, от кого Вы узнали, о чем спрашивать, и эти размышления могут привести ее к Хавиару и Нериону. Кто может сказать, кому она расскажет в данных обстоятельствах? Прямой путь – не всегда лучший. Иногда определенные вещи должны делаться скрытно, из соображений безопасности.
    – Я говорил Вам, что Айз Седай нельзя доверять, – резко сказал Айрам. – Я говорил Вам это, Лорд Перрин! – Он умолк, когда Перрин поднял руку, но запах ярости, исходящий от него, был настолько силен, что Перрину пришлось сделать выдох, чтобы прочистить легкие. Какая-то часть его хотела втянуть этот запах поглубже и поглотить его.
    Перрин внимательно посмотрел на Балвера. Если Айз Седай могут настолько изогнуть правду, что ты станешь путать верх и низ, а они могли и действительно так поступали, то насколько сильно можно им доверять? Доверие всегда было проблемой. Он узнал это после тяжелых уроков. Но теперь его гнев был под постоянным контролем. Пользоваться молотом нужно осторожно, а он бил сейчас там, где один промах вырвал бы сердце из его груди.
    – Изменятся ли эти условия, если некоторые из друзей Селанды начнут проводить больше времени среди Айил? В конце концов, они хотят стать Айил. Более чем достаточное оправдание. И возможно, один из них сможет свести дружбу с Берелейн и ее советницей…
    – Возможно, милорд, – сказал Балвер после секундного колебания. – Отец Леди Медоре – Благородный Лорд Тира, что дает ей достаточно высокое положение и может послужить причиной, чтобы приблизиться к Первенствующей Майена. Возможно, один или двое кайриэнцев также имеют достаточно высокое происхождение. Найти тех, кто захотел бы пожить среди Айил будет еще легче.
    Перрин кивнул. Будь внимателен с молотом, как бы ни хотелось разнести все, до чего можешь дотянуться.
    – Так и сделаем. Только, мастер Балвер, вы пытались… подталкивать… меня к этому, с тех пор как Селанда оставила нас. С этого момента, если у Вас найдутся предложения, делайте их. Даже если я девять раз подряд скажу «нет», я все равно выслушаю и десятое. Я – не самый умный человек, но я прислушиваюсь к ним, а я думаю, что Вы из их числа. Только не пытайтесь подталкивать меня в выборе решения, которое вы хотите, чтобы я принял. Я не люблю этого, мастер Балвер.
    Балвер заморгал, затем поклонился, сложив руки на груди. Он пах удивлением. И одновременно удовлетворением. Удовлетворение?
    – Как скажете, милорд. Мой предыдущий наниматель не любил, когда я предлагал действия, если меня не спрашивали. Я не повторю эту ошибку снова, уверяю Вас. – Разглядывая Перрина, он, казалось, принимал решение. – Если мне позволят, – сказал он, тщательно подбирая слова. – Я скажу, что нахожу службу Вам… приятной… чего сам даже не ожидал. Вы – то, чем Вы кажетесь, милорд, без скрытых отравленных игл, поджидающих в глубине неосторожного. Мой предыдущий работодатель обладал глубоким умом, но я полагаю, что Вы не менее умны, только иначе. Я полагаю, что буду сожалеть оставляя службу у Вас. Любой мог бы сказать эти слова, чтобы удержаться на своем месте, но я действительно так думаю.
    Отравленные иглы? Перед поступлением на службу к Перрину последним местом работы Балвера было место секретаря у мурандийской дворянки, разорившейся в трудные времена, и не способной больше позволить себе его содержать. Муранди, по всей видимости, было местом куда худшим, чем предполагал Перрин.
    – Покидать мою службу тебе нет никакой причины. Только скажите мне, что вы хотите сделать и позвольте мне решать, не пытаясь подталкивать. И забудьте о лести.
    – Я никогда не льщу, милорд. Но имею большой опыт по части подстраивания под нужды своего повелителя; таковы требования моей профессии. – Человечек поклонился еще раз. Прежде он никогда не был настолько формален. – Если Вы не имеете больше вопросов, милорд, могу я идти, чтобы найти Леди Медоре?
    Перрин кивнул. Пятясь человечек поклонился еще раз, затем легко касаясь поверхности направился к лагерю, пробираясь сквозь острые колья, плащ его трепетал за спиной, точь-в-точь воробей, прыгающий по снегу. Странный человек.
    – Я не доверяю ему, – пробормотал Айрам, глядя вслед Балверу. – И Селанде с ее компанией не доверяю. Попомните мои слова – они заодно с Айз Седай.
    – Мы должны доверять хоть кому-то, – грубо ответил ему Перрин. Единственный вопрос – кому? Запрыгнув в седло Ходока, он двинул каблуками по ребрам. Молот бесполезен, когда лежит без дела.


Глава 6
Запах из сна


    Холодный воздух казался Перрину чистым и свежим. Он скакал галопом по лесу, и ветерок подхватывал хлопья белоснежного снега, летящего из-под копыт Ходока. Сейчас он мог забыть о старых друзьях, пожелавших поверить в плохие слухи. Даже Масиму и Айз Седай с Хранительницами Мудрости. Шайдо – вот кем были полны все его мысли. Это была трудная головоломка, которую не разгадать просто так, как ты ее ни крути. Ему очень хотелось решить её самостоятельно, но прежде он никогда не сталкивался с подобной задачей.
    Перрин почувствовал за собой легкую вину, когда после короткой вспышки скорости осадил коня, заставив его идти шагом. Темнота, лежавшая в лесу, была непроницаемой, и между высокими деревьями, прикрытыми снегом, могли быть камни, и еще сотни мест, например норы лисиц или барсуков, где мчащаяся во весь опор лошадь могла сломать ногу. Не было никакой причины так рисковать. Бешеный галоп не освободил бы Фэйли в одно мгновение, да и никакая лошадь не смогла бы поддерживать такой темп долго. Там, куда снег намело ветром, он доходил до колена, да и в других местах был тоже очень глубоким. Перрин отправился на северо-восток, откуда должны были вернуться его разведчики с новостями о Фэйли. По крайней мере, с новостями относительно местонахождения Шайдо.
    Он точно знал, что сегодня, наконец, произойдёт то, о чем он так часто молился. И все же это знание только увеличивало его беспокойство. Определение места было только первой частью решения головоломки. Ярость заставляла его разум метаться от одной мысли к другой и без того, что сказал Балвер. Перин знал, что он в лучшем случае старается думать последовательно. У него никогда ничего не выходило, когда он пытался думать быстро, а при природной нехватке сообразительности ему приходилось использовать определенного рода систематизацию.
    Айрам догнал его, с трудом справляясь со своим серым, и осадил коня, чтобы ехать немного позади и в стороне, подражая гончей. Перрин позволил ему. Айрам никогда не пах удовлетворенным, когда Перрин не разрешал ему ехать рядом. Бывший Лудильщик молчал, но облако ледяного воздуха донесло его запах, запах гнева и подозрения – он был явно не в духе. Он был напряжен как часовая пружина и мрачно наблюдал за лесом вокруг, словно ждал, что Шайдо кинутся на них из-за ближайших деревьев.
    По правде говоря, в этом лесу можно было спрятать что угодно от глаз большинства людей. Там, где небо просматривалось сквозь ветки, оно было уже темно-серого цвета, но именно в такое время, когда лес отбрасывает длинные тени, становится темнее, чем ночью, а деревья кажутся массивными колонами мрака. Взгляд Перрина улавливал все, даже движение чернокрылой галки на заснеженной ветке, перья которой были распушены от холода, и охотившуюся сосновку, чернее, чем сама ночь. Он почуял запах обеих. Из-за огромного дуба с темными ветвями, толстыми как пони, донёсся слабый запах человека. Гэалданцы и майенцы выставляли свои патрули в окружности нескольких миль от лагеря, но он больше полагался на своих двуреченцев. У него было не достаточно людей, чтобы окружить лагерь полностью, но все же они были привычны к лесу и охоте на животных, которые в свою очередь, могли охотиться на них. И они подмечали такое движение, которое не заметит человек, думающий как солдат. Горные кошки, спустившиеся на равнину после неудачной попытки поживиться овцой, и медведь, и дикий кабан, как известно, бросаются на своих преследователей и даже нападают из засады. Сидя на деревьях на высоте тридцати-сорока футов, часовые могли вовремя заметить какое-нибудь движение и предупредить лагерь, а со своими длинными луками могли подстрелить любого, кто посмел бы пройти мимо них. Присутствие людей и птиц все же слегка отвлекло Перрина от тягостных раздумий. Но сейчас все его мысли были там, за деревьями и ночной тенью, в ожидании первого признака возвращения разведчиков.
    Внезапно Ходок вскинул голову и зафыркал, выдыхая пар. В глазах коня застыл страх, и он остановился как вкопанный, а серый Айрама заржал и отскочил. Перрин наклонился вперед, чтобы потрепать дрожащего жеребца по шее, но рука его замерла в воздухе, когда он уловил запах следа. Запах слабо висевший в воздухе, который заставил его волосы на затылке встать дыбом. Очень похоже на жженую серу, но так только казалось на первый взгляд. Это был сильный запах чего-то… неправильного, чего-то, не принадлежавшего этому миру. След был не новый… вы никогда не смогли бы назвать такую вонь «свежей», но уж точно не старый. Прошел час, возможно даже меньше. Возможно, он был оставлен тогда же, когда Перрин пробудился – одновременно с тем, как он учуял этот запах в своем «волчьем» сне.
    – Что это, Лорд Перрин? – Айрам с трудом справлялся со своей лошадью, которая гарцевала вокруг, желая сбежать в любом направлении как можно дальше. Он едва справлялся с поводьями, но все же достал свой меч с рукоятью в виде волчьей головы. Бывший Лудильщик занимался с мечом ежедневно, в течение многих часов, когда был не занят, и те, кто понимал толк в подобных вещах, говорили, что он хорош. – Вы способны отличить снег от деревьев в этой темени, но для меня сейчас далеко не день. Я ничего не могу разглядеть.
    – Убери, – сказал ему Перрин. – В нем нет необходимости. Все равно от меча не было бы никакой пользы. – Ему пришлось уговаривать свою дрожащую лошадь следовать за запахом, рассматривая заснеженную землю впереди. Он знал, что это за запах, и не только из сна.
    Потребовалось некоторое время, чтобы он нашёл то, что искал, и Ходок благодарно кивнул, когда Перрин остановил его возле довольно короткого, похожего на кусок плиты, серого камня шириной в два шага. Снег вокруг был чистым и нетронутым, но на камне были хорошо видны следы собак, словно целая свора взбиралась по нему во время гона. Несмотря на сумрак и тени, они были отчетливо видны. Следы, размером больше ладони его руки, отпечатались на камне, словно это была обычная грязь. Он снова потрепал Ходока по шее. Неудивительно, что конь был напуган.
    – Айрам, возвращайся в лагерь, и найди Даннила. Скажи ему, что я приказал, чтобы он рассказал всем, что примерно час назад здесь была Гончая тьмы. И убери свой меч. Ты не сможешь убить эту тварь мечом, поверь мне.
    – Гончая тьмы? – воскликнул Айрам, озираясь на темные тени между деревьями. Теперь от него исходил запах большого беспокойства. Большинство людей рассмеялось бы, услышав про чудовище, из историй менестрелей, или сказок для детей, обретшее плоть. Но Лудильщики бродили по всему свету и знали многое, что могло показаться другим людям лишь игрой больного воображения. Айрам с очевидным нежеланием вложил меч в ножны на спине, но его правая рука осталась поднятой на полпути к рукоятке. – Как Вы убьёте Гончую? Их вообще возможно убить? – С другой стороны, быть может он знал не так уж и много.
    – Успокойся, Айрам. Будь счастлив тем, что не пытался. Теперь ступай, говорю тебе. Каждый должен соблюдать особую осторожность на случай, если они вернутся. Шанс не большой, но всё же лучше быть на стороже. – Перрин помнил о своем столкновении со сворой, и убийство одной из них. Он полагал, что он убил одну тварь, после того как поразил её тремя стрелами. Но эти страшные создания Тени не умирали легко. Морейн прикончила её лишь с помощью погибельного огня. – Надо удостовериться, что Айз Седай и Хранительницы Мудрости тоже знают, и Аша'маны, конечно. – Надежда на то, что кто-нибудь из женщин или мужчин знал, как использовать погибельный огонь, была очень невелика, ведь его применение было строго запрещено. А может, они умели что-либо другое, что могло помочь.
    Айрам отказывался оставить Перрина одного, пока тот не прикрикнул на него, после чего Лудильщик повернул обратно к лагерю, оставив в морозном воздухе легкий запах обиды. Как будто вдвоём здесь будет хоть на йоту безопаснее, чем одному. Как только он скрылся из вида, Перрин направил Ходока на юг – туда, куда направились Гончие Тьмы. Ему хотелось побыть одному. И все это только потому, что люди часто отмечали его острое зрение или обоняние, и не было никаких причин этим хвастаться. И так было достаточно причин стараться избегать слухов и не добавлять еще больше.
    Был шанс, что эти существа просто случайно прошли поблизости от его лагеря, но последние несколько лет научили его не доверять совпадениям. Слишком часто они вообще не являлись таковыми, даже когда так считали все вокруг. Если это являлось частью влияния та`верен на Узор, то он мог попытаться справиться самостоятельно. Эта способность доставляла Перрину больше неудобств, чем пользы, даже когда, казалось, работала на тебя. Удача, которая однажды вам улыбнулась, могла в следующий миг вас и покинуть. Будучи та`верен, ты выделяешься в Узоре, и некоторые Отрекшиеся, как ему говорили, могли использовать это, чтобы иногда тебя находить. Возможно, даже некоторые Создания Тени могли проделывать что-то подобное.
    След, по которому он шел, был почти часовой давности, но Перрин чувствовал острое напряжение в спине между лопатками и покалывание на макушке. Даже для его глаз небо в просветах между деревьями казалось темно-серым. Солнце все никак не появлялось из-за горизонта. Перед восходом, когда тьма сменялась светом, но свет еще не утвердился, самое худшее, что с вами может случиться – повстречать Дикую Охоту. По крайней мере, поблизости не было никаких перекрестков и кладбищ. Однако, единственный дом с очагом, у которого можно получить защиту, находился далеко позади в Брайтане, до он и не был уверен в надёжности этих лачуг. Кажется, он услышал поблизости журчание ручья, где лагерь брал воду. Водный поток был не больше десяти – двенадцати шагов в ширину и глубиной по колено, но любая проточная вода между тобой и Гончими Тьмы, возможно, их остановит. Однажды он уже видел это своими глазами. Перрин принюхался, ища в воздухе старый след, и любой намёк на более свежий.
    Ходок ловил запах почти так же легко, как и он сам, иногда даже быстрее, но всякий раз, когда конь отклонялся Перрин принуждал его продолжать идти вперед. На снегу было много следов: отпечатки копыт, оставленные уходившими и возвращающимися патрулями, случайные отпечатки лап кроликов и лисиц, но единственные нужные ему были там, где камень выступал из-под снега. Там, где оставались следы Гончих Тьмы, запах жженной серы был всегда сильнее. Огромные отпечатки лап накладывались друг на друга, и не было никакой возможности выяснить, сколько отродий Тени здесь побывало. Поверхность каждого камня, по которому они прошли, была полностью покрыта оттисками их огромных лап. Следов было куда больше, чем он видел в Иллиане. Намного больше. Не потому ли в этом районе не было волков? Он был уверен, что смерть, которую он почувствовал во сне, была чем-то реальным, и в том сне он был волком.
    Едва след стал поворачивать к западу, как он почувствовал подозрение, которое постепенно переросло в уверенность. Гончие тьмы полностью обошли лагерь, пробежав слегка к северу от места, где лежали несколько упавших огромных деревьев, чисто отсеченных от корней довольно высоко от земли. Следы опоясали каменный выступ, чрезвычайно гладкий и плоский, похожий на полированный мраморный пол, если бы не разрез толщиной с волос, проходящий сквозь него абсолютно вертикально, словно отмеченный по отвесу. Ничто на свете не способно устоять, когда Аша`маны открывают врата, а здесь были раскрыты двое врат. В стволе толстой сосны, которая упав, заблокировала один проход, отсутствовал выжженный кусок размером шага четыре. Зато обугленные концы были так аккуратны, словно ствол побывал на лесопилке. Но следы использования Единой Силы совсем не заинтересовали Гончих Тьмы. Свора задержалась здесь не дольше, чем где-либо еще, и Перрин даже сказал бы, что не притормозила. Гончая Тьмы могла бежать быстрее лошади и не знала усталости, а их зловоние, казалось, чувствовалось в этом месте меньше, чем в других. В двух местах он различил, что следы расходятся, но это оказалось то место, где свора пришла с севера и удалилась на юг. Гончие один раз обежали вокруг лагеря, и продолжили свой путь за чем-то, или кем-то, за кем они охотились.
    Теперь точно ясно, что не за ним. Возможно, свора сделала круг потому, что псы почуяли его, ощутили та`верен. Но он не сомневался, что Гончие не побоялись бы зайти в лагерь, если бы искали именно его. Стая, с которой он сталкивался до этого, зашла в Иллиан, хотя даже и не собиралась его убивать. Сообщают ли Гончие Тьмы то, что они видели, как это делают крысы и вороны? От этой мысли свело челюсти. Внимание Тени было как раз тем, чего любой нормальный человек боялся больше всего на свете. Это могло помешать его планам по освобождению Фэйли. В данный момент это волновало Перрина больше всего. Но с Созданиями Тени, даже Отрекшимися, можно сражаться, если это необходимо. Чтобы не встало между ним и Фэйли – Гончие тьмы или Отрекшиеся или ещё кто-нибудь – он найдет способ их обойти или пройти сквозь них. Человек не может одновременно бояться всего на свете, а весь его страх был сосредоточен сейчас на Фэйли. Для другого просто не было больше места.
    Прежде чем Перрин успел вернуться к месту, откуда начал идти по следу Гончих, ветер донес до него запахи людей и лошадей. Он натянул поводья Ходока, чтобы тот шёл медленнее, а затем совсем остановил коня. Примерно в ста шагах впереди он различил приблизительно пятьдесят или шестьдесят лошадей. Солнце наконец выглянуло из-за горизонта и начало посылать сквозь лес косые лучи света, отражавшиеся от снега и немного разгонявшие мрак, хотя между стройными лучами солнца все еще оставались глубокие тени. Некоторые из этих теней окутывали и его. Люди находились неподалеку от того места, где он впервые заметил следы Гончих тьмы, и он разглядел зеленый плащ Айрама и его красную куртку в полоску – одежду Лудильщика, резко контрастирующую с мечом на спине. Большинство всадников имели крылатые шлемы по форме напоминающие горшки и сверкающие красные доспехи. Наконечники копий раскачивались в воздухе – солдаты старались присматривать за каждым направлением. Первенствующая Майена по утрам часто выезжала на прогулку со своими телохранителями из Крылатой гвардии.
    Он начал было поворачивать назад, чтобы не встречаться с Берелейн, но когда он увидел трех высоких женщин, шагавших среди лошадей, с обернутыми вокруг голов длинными темными шалями, он заколебался. Хранительницы Мудрости ездили на лошадях лишь тогда, когда на то была серьезная необходимость. Того, чтобы пройти милю или две по снегу, даже в тяжелых шерстяных юбках, было явно недостаточно, чтобы вынудить их ехать верхом. Наверняка в этой группе были также Сеонид или Масури, и конечно айилки – все они относились с симпатией к Берелейн. Он никак не мог понять по каким причинам.
    Ему не хотелось встречаться с всадниками, независимо от того, кто бы там ни был, но заминка стоила ему шанса скрыться. Одна из Хранительниц, он решил, что это Карелле, женщина с огненными волосами, небесно-голубые глаза которой всегда смотрели с вызовом, рукой указала солдатам в его направлении. Было невероятно, чтобы они смогли разглядеть его сквозь плотное сплетение теней и ярких полос солнечного света. Он еще раз убедился, что Хранительницы, как и все айильцы, имели острое зрение.
    Масури, стройная женщина в плаще бронзового цвета, была здесь на пятнистой кобыле, как и Анноура на своей миниатюрной коричневой лошадке. Из-под её капюшона свисало множество тонких темных косичек. Сама Берелейн спокойно восседала среди своей небольшой свиты, красивая высокая молодая женщина с длинными темными волосами, в красном плаще с черным подбоем. Единственный недостаток, полностью лишавший ее привлекательности в его глазах – она не была Фэйли. От нее он узнал о похищения жены, и о контактах Масимы с Шончан, но почти все в лагере считали, что он переспал с Первенствующей той же ночью, когда пропала Фэйли, а она не делала ничего, чтобы опровергнуть эти слухи. Это был не тот случай, когда он мог требовать, чтобы она встала и публично опровергла все слухи, но все же она могла хоть что-то сказать. Например, велеть своим горничным это отрицать, или что-нибудь ещё. Вместо этого Берелейн молчала, а ее горничные сплетничали словно сороки, фактически придумав эту историю. Подобного рода репутация способна свести в могилу мужчину из Двуречья.
    Начиная с той самой ночи он старался избегать встречаться с Берелейн, и собирался ускакать прочь, даже после того, как его заметили. Но она, подхватив у сопровождавшей ее горничной – пухлой женщины, завёрнутой в сине-золотой плащ, корзину с ручкой, переговорила с другими, и направила своего мерина к нему. Одна. Анноура подняла руку и сказала что-то ей вслед, но Берелейн не оглянулась. Перрин не сомневался, что она последует за ним, куда бы он ни пошел, и это только заставит людей считать, что он сам захотел остаться с ней наедине. Он вдавил пятки в бока Ходока, желая присоединяться к остальным. Он хотел заставить её последовать за ним назад. Но она пустила своего мерина в легкий галоп, несмотря на неровную землю и снег, даже перепрыгивая каменные выступы. Ее красный плащ развевался за спиной. И встретила его на полпути. Она была хорошим наездником, неохотно признал он. Но не столь хорошим как Фэйли, хотя и лучше чем большинство.
    – У тебя довольно мрачный вид, – мягко улыбнулась она, остановив своего коня прямо перед Ходоком. Она была готова преградить ему дорогу, если он постарается объехать ее сбоку. У этой женщины вообще не было никакого стыда! – Улыбнись, так люди подумают, что мы флиртуем. – Она подала ему корзину рукой в тёмно-красной перчатке. – Это, по крайней мере, должно заставить тебя улыбнуться. Я слышала, что ты забываешь поесть. – Ее носик сморщился. – И мыться. Твоя борода тоже нуждается в уходе. Измученный заботами, растрепанный муж, спасающий свою жену – романтическая фигура в ее глазах, но она не сможет так подумать о грязном оборванце. Ни одна женщина никогда не простит вам разрушение вашего же собственного образа в ее глазах.
    Внезапно смутившийся Перрин взял корзинку, поставил на высокую луку седла перед собой, и бессознательно потер нос. Он знал некоторые из запахов Берелейн – так пахнут волчицы на охоте, а он, кажется, ее добыча, но сегодня она не была настроена поохотиться. От неё исходил запах каменного терпения, развлечения и затаенного чувства опасности. Женщина никогда его не боялась, это он помнил. Но почему она должна быть терпелива? И что именно должно было ее развлечь? Горный кот, пахнущий ягненком, не смог бы запутать его больше.
    У него в животе заурчало от ароматов, доносившихся из под крышечки. Жареная куропатка, если он не слишком ошибся, и белый хлеб, еще теплый. Муки было очень мало, и хлеб был почти столь же редок как и мясо. Правда, он не ел несколько дней. Он действительно иногда забывал, и когда вспоминал ел от случая к случаю. Если повезет, ему приходилось просить у Лини и Бриане, а иногда перехватить остывшую косточку с остатками мясца у людей с которыми он вырос. От еды прямо под носом у него потекли слюни. Но будет ли это честно есть еду, принесенную Берелейн?
    – Спасибо за хлеб и куропатку, – сказал он грубо, – но для меня было бы хуже всего на свете, чтобы люди думали, что мы флиртуем. И я моюсь, когда могу, если тебя это так волнует. Но при такой погоде это не просто. Кроме того, все пахнут не лучше чем я. – Внезапно он понял, что она пахла чистотой. Никакого намека на пот или грязь за вуалью легких, цветочных духов. И это его разозлило – толи что он заметил ее духи, толи что она пахла чистотой. Это казалось Перрину предательством.
    Глаза Берелейн расширились от изумления.
    – Почему? – а потом она вздохнула сквозь улыбку, которая начинала казаться застывшей, и в ее запахе появилась ниточка раздражения. – Для этого тебе следует поставить палатку. И я знаю, что в одной из ваших телег есть хорошая медная ванна. Люди ждут от дворянина, что он будет выглядеть дворянином, Перрин, и частью этого является внешняя презентабельность, даже когда для этого требуются дополнительные усилия. Это такая сделка между тобой и твоими людьми. Ты должен дать им то, что они ждут, то, в чём они нуждаются или чего хотят. Иначе, они теряют уважение и начинают на тебя обижаться. Откровенно говоря, никто из нас не может себе позволить, чтобы это случилось. Мы очень далеко от дома. Окружены врагами. И я верю, что ты – Лорд Перрин Златоокий – быть может, наш единственный шанс выжить и вернуться снова домой. Без тебя все развалится. Теперь улыбнись, потому что если мы не флиртуем, то значит разговариваем о чем-то другом.
    Перрин оскалил зубы. Майенцы и Хранительницы Мудрости наблюдали, находясь от них в пятидесяти шагах, так что в подобном полумраке, это, пожалуй, сойдёт за улыбку. Потеря уважения? Берелейн помогла ему лишиться последнего уважения, какое он когда-либо имел у двуреченского народа, не говоря уж о прислуге Фэйли. Хуже того, Фэйли как-то несколько раз прочла ему очень похожую версию этой лекции об обязанности лордов давать людям то, что они желают. Обидно выслушивать подобное именно от Берелейн, из такой толпы окружающих тебя людей, в качестве эха собственной жены.
    – Итак, о чем мы разговариваем тогда, когда люди не должны знать правду?
    Ее лицо оставалось спокойным и улыбающимся, но все же скрываемое чувство опасности в её запахе усилилось. Он почти дошел уже до запаха паники. Она действительно верила в опасность. Ее руки, державшие поводья, были напряженны.
    – У меня есть собственные Ловцы Воров, которые шатаются в лагере Масимы, приобретая «друзей». Это хуже, чем иметь там своих осведомителей, но они взяли вино, которое, возможно стянули у меня самой, и узнали немного интересного, в основном подслушав разговоры. – Она дурашливо поклонилась. Свет! Она знала, что Фэйли использовала Селанду и тех других идиотов в качестве шпионов! Берелейн первая, кто сказал ему о них. Вероятно Гендар и Сантес, ее Ловцы Воров, заметили Хавиара и Нериона в лагере Масимы. Балвера нужно предупредить прежде, чем он отправит Медоре следить за Берелейн и Анноурой. А не то выйдет чудовищная путаница.
    Когда он промолчал, она продолжила:
    – Во-первых, в эту корзину я положила кое-что кроме хлеба и птицы. Некий… документ, который Сантес нашел вчера утром, крепко запертым в столе Масимы. Этот дурень не может удержаться, чтобы не посмотреть, что находится за замком. Если бы он знал, что он там найдет, то, возможно, крепко запомнил, что кое-что из спрятанного никогда не следует находить. Но что сделано, то сделано. Не позволяй никому застать тебя читающим его после того, как я пошла на все эти неприятности, чтобы это скрыть! – добавила она резко, едва он поднял крышку корзинки, доставая обернутый тканью сверток, испускающий сильный запах жареной птицы и теплого хлеба. – Я видела людей Масимы возле тебя и раньше. Они могут наблюдать и сейчас!
    – Я не дурак, – прорычал он. Он знал о шпионах Масимы. Большинство последователей этого человека были горожанами, столь неуклюжими в лесу, что в Двуречье им дал бы фору любой десятилетний мальчишка. Но это не значит, что нет одного-двух достаточно ловких, чтобы спрятаться где-нибудь в тени среди деревьев, чтобы за ним проследить. Они всегда держались на расстоянии, потому что из-за его глаз считали его кем-то вроде прирученного Отродья Тени. Поэтому он редко чувствовал их запах, а этим утром он был занят еще и другими вещами.
    Осторожно развернув ткань, он достал перепелку с поджаристой корочкой, которая по размеру оказалась с упитанного цыпленка. Он решительно оторвал одну ножку, одновременно нащупав под свертком документ, и вытащил лист плотной кремового цвета бумаги, сложенный вчетверо. Затем осторожно, чтобы не испачкать жиром, он развернул бумагу над птицей, немного неуклюже из-за одетых перчаток, и стал читать, грызя при этом ногу. Любому наблюдателю показалось бы, что он изучает какой бы еще кусочек куропатки ему затем съесть. Толстая зеленая восковая печать, сломанная с одной стороны, была в виде рисунка, напоминающего, как он решил, три руки с торчащими мизинцами и указательными пальцами. Письмо, написанное витиеватым языком, содержало архаичный шрифт, иногда полностью непонятный, но с трудом его можно было прочесть.
    «Предъявитель сего находится под моей личной защитой. Именем Императрицы, да живет она вечно, оказывать ему безотлагательную помощь, которая потребуется для службы Империи, и не рассказывать о том никому, кроме меня.
    Личной печатью
    Сюрот Сабелле Мелдарат
    Верховной Леди
    Асинбайра и Барсаббы»
    – Императрица, – сказал он мягко. Так сталь режет шелк. Это было прямым доказательством переговоров Масимы с Шончан, хотя он и так ни в чем не нуждался. Это не та вещь, о которой Берелейн смогла бы солгать. Сюрот Сабелле Мелдарат должна быть какой-то очень важной персоной чтобы раздавать такие документы. – Эта штука прикончит его, едва Сантес засвидетельствует, где он это нашел.
    – Служба Империи? Масима знал, что Ранд борется с Шончан! – радуга цветов взорвалась в его голове и пропала. Масима был предателем!
    Берелейн рассмеялась, словно он сказал что-то смешное, но ее улыбка выглядела вымученной.
    – Сантес сказал мне, что никто не заметил его в суматохе лагеря, так что я разрешила ему и Гендару вернуться туда с моим последним бочонком Тунайганского. Они собирались вернуться через час после наступления темноты, но кто на самом деле знает? А сейчас они наверняка дрыхнут без задних ног, но они никогда…
    Она осеклась и, пораженная, уставилась на него. Он понял, что раскусил бедренную кость пополам. Свет, он съел все мясо и не заметил.
    – Похоже я проголодался больше, чем думал, – пробормотал он выплюнув кусок кости в ладонь, он скинул остатки на землю. – Безопаснее предположить, что Масима знает, что документ теперь у тебя. Надеюсь, ты постоянно держишь большую охрану, а не только когда ты выезжаешь прогуляться.
    – Галленне держит пятьдесят человек, которые спят возле моей палатки, – сказала она, все еще глядя на него, и он вздохнул. Можно подумать, что она никогда не видела, как перекусывают кость.
    – Что по этому поводу думает Анноура?
    – Она просила меня отдать ей документ, чтобы уничтожить. Так что, если бы меня спросили, я смогла бы сказать в ответ, что я не знаю где он, или не знаю что с ним случилось, а она могла подтвердить мои слова. Но я сомневаюсь, что Масиму это устроит.
    – Я уверен в этом, – Анноура должна тоже это понимать. Айз Седай могли ошибаться и даже делать глупости, но они не были идиотками. – Она сказала, что уничтожит его, если ты дашь ей, или, что если ты дашь, то она могла бы?
    Берелейн насупила брови, задумавшись, и через мгновение сказала:
    – …что уничтожит. – Её конь сделал несколько нетерпеливых шагов, но она легко его успокоила, не слишком уделяя этому внимания. – Я не могу придумать, для чего еще он мог ей пригодиться, – сказала она после еще одной паузы. – Масима наверняка не восприимчив к… давлению. – Она подразумевала шантаж. Перрин не представлял, как это может остановить Масиму. Особенно шантаж со стороны Айз Седай.
    Под прикрытием того, что он отрывает вторую ногу от птицы, он сумел свернуть бумагу и спрятать её в рукав, где его перчатка не давала выпасть письму. Это было доказательство. Но чего? Как может человек быть фанатиком Возрождённого Дракона и одновременно его предавать? Мог ли он получить документ от?.. Кого? Отобрал у какого-то другого схваченного предателя? Но почему Масима его надежно спрятал, если это не предназначалось для него? Нет, он встречался с Шончан. И еще – как он намеревался это использовать? Перрин тяжело вздохнул. У него было слишком много вопросов, и ни одного ответа. Ответы требовали применения более изощренного ума, чем был у него. Возможно, Балвер смог бы понять.
    Еда была вкусной, и его живот требовал, чтобы он доел и ножку в его руке и остальную часть птицы, но он решительно закрыл крышку, и постарался есть менее жадно. Было еще одно дело, которое он хотел выяснить.
    – Что еще сказала Анноура? О Масиме.
    – Ничего, кроме того, что он представляет опасность, и я должна его избегать, словно я раньше этого не знала. Она не любит говорить о нем. – После краткой паузы Берелейн добавила: – Почему? – Первенствующая Майена привыкла к интригам, и она была способна слышать то, что не было произнесено вслух.
    Перрин откусил новый кусочек от птицы, чтобы дать себе время подумать, пока жует. Он не привык к интригам, но все же он был вовлечен в приличное их количество, чтобы знать, что многое из сказанного может быть опасно. Поэтому, следует сказать совсем немного, независимо от того, что думает Балвер.
    – Анноура в тайне встречалась с Масимой. А также Масури.
    Улыбка Берелейн осталась на месте, но в ее запахе проступила тревога. Она начала поворачиваться в седле, как будто стараясь оглянуться назад на двух Айз Седай, но остановилась, облизав губы кончиком языка.
    – У Айз Седай всегда есть свои причины, – вот и все что она сказала. Она была встревожена оттого, что ее советница встречается с Масимой, или оттого, что Перрин знал это, или… Что? Он ненавидел все эти сложности. Они только мешали тому, что было гораздо важнее. Свет, он уже успел доесть вторую ножку! Надеясь, что Берелейн не заметила, он торопливо отбросил кость. Его живот требовал продолжения.
    Ее люди держались в стороне, но Айрам подъехал ближе и склонился, чтобы лучше видеть их сквозь деревья. Хранительницы стояли в стороне, переговариваясь между собой, кажется даже не замечая, что они стоят по колено в снегу, и что ветер был довольно холодным и сильным, развевая концы их шалей. Довольно часто одна или другая оглядывались на Перрина и Берелейн. Им было не известно такое понятие как уединение, и они всегда везде совали свой нос, где им только хотелось. В этом они очень походили на Айз Седай. Масури и Анноура тоже наблюдали, хотя они, казалось, соблюдали дистанцию друг от друга. Перрин охотно поспорил бы, что не будь здесь Хранительниц Мудрости, обе сестры воспользовались бы Единой Силой для подслушивания. Конечно, Хранительницы наверняка знали, как это делается, и во время их встречи с Масимой они позволили подслушивать Масури. Интересно, Айз Седай съели бы свои шали, если бы увидели Хранительниц, подслушивающих с помощью Силы? С айилками Анноура казалась почти столь же осторожной, как с Масури. О, Свет! У него не было времени на то, чтобы в этом разбираться! Хотя ему приходится с этим мириться.
    – Мы дали сплетникам, достаточно пищи для разговоров, – сказал он. Хотя им прекрасно хватает и того, что у них было до того. Повесив корзинку за ручки на седло, он направил Ходока вперёд. Могло показаться странным, что он так долго ел птицу.
    Берелейн немного задержалась, но все же догнала его прежде, чем он достиг Айрама, она остановила своего мерина около него.
    – Я выясню насчёт Анноуры, – сказала она решительно, глядя прямо вперед. Ее взгляд был твердым. Перрин пожалел бы Анноуру, если бы он сам не был готов вытрясти из нее ответы. Но ведь Айз Седай редко получали сочувствие или давали ответы, которые они не хотели давать. В следующий миг, Берелейн снова улыбалась и была весёлой, хотя запах решимости пересилил запах опасности. – Молодой Айрам все рассказал нам о Пожирателях Сердец, бегающих в этом лесу с Дикой Охотой, Лорд Перрин. Вы считаете, это правда? Я помню эти сказки, которые слышала ребенком от няни. – Ее голос был звонким и весёлым. Щеки Айрама покраснели, и некоторые из людей вокруг него засмеялись.
    Они перестали смеяться, едва Перрин показал им следы на каменной плите.


Глава 7
Головоломка кузнеца


    Когда смех затих, Айрам натянул самодовольную ухмылку без малейшего запаха страха. Любой подумал бы, что раньше он уже видел следы Гончих тьмы собственными глазами и знает о них все. Тем не менее, никто не уделил и капельки внимания его ухмылке, или вообще чему – либо кроме огромных отпечатков собачьих лап, оставшихся на камне. Даже заверению Перрина, что Гончие давно ушли. Конечно, он не мог объяснить им, откуда узнал это, хотя никто не обращал на него никакого внимания.
    Одно из беспорядочно искажающихся пятен утреннего света упало прямо на серый камень, ясно освещая его. Ходок уже привык к увядающему запаху горелой серы – по крайней мере он только фыркнул и прижал уши, но другие лошади шарахались от наклоненного валуна. Никто из людей, кроме Перрина, не мог почувствовать этот запах, и большинство глядели на странно помеченный камень, как будто это просто экзотическая вещь, выставленная на обозрение в бродячем цирке.
    Пухлая служанка вскрикнула, когда увидела следы, и была близка к тому, чтобы свалится со своей круглобокой нервно гарцующей кобылы. Но Берелейн тотчас попросила Анноуру приглядеть за ней и уставилась на отпечатки безо всякого выражения, как будто сама была Айз Седай. Хотя ее руки сжимали поводья так, что вокруг побелевших костяшек растеклись красные пятна. Бертайн Галенне, Лорд-Капитан Крылатой Стражи, чей красный шлем был украшен чеканными крыльями и тремя тонкими малиновыми перьями, в это утро лично командовал телохранителями Берелейн. Он направил своего высокого черного жеребца ближе к камню и, свесившись с седла до самого снега, снял шлем, чтобы посмотреть на кусок камня своим единственным глазом. Алый шрам пересекал пустую глазницу другого, словно разделяя его серые, до плеч, волосы. Выражение лица Галленне говорило о том, что он увидел нечто неприятное, но он всегда сначала думал о самом худшем варианте развития событий. Перрин полагал, что для солдата это гораздо лучше, чем преуменьшать опасность.
    Масури тоже спешилась, но как только очутилась на земле, остановилась, держа поводья своей пятнистой лошади и неуверенно глядя на трех темных от солнца айилок. Несколько майенских солдат тихо зароптали при виде этого, хотя им уже давно следовало привыкнуть к такому положению вещей. Анноура спрятала свою лицо еще глубже в свой серый капюшон, словно не хотела замечать камень, и резко толкнула служанку Берелейн – женщина удивленно вытаращилась на нее. Масури стояла с терпеливым видом, который нарушала только разглаживанием красно-бурых юбок своего шелкового платья для верховой езды, словно и не замечая этого. Хранительницы Мудрости обменялись молчаливыми взглядами, такими же невыразительными как и у Сестер. Карелле стояла по одну сторону от Неварин, худой зеленоглазой женщины, Марлин, с очень редкими среди Айил темно голубыми глазами и черными волосами, не полностью закрытыми шалью, – с другой. Все три были высокими женщинами и выглядели не более чем на четыре года старше Перрина, но никто не мог бы приобрести ту спокойную уверенность не прожив больше, чем можно было сказать по их лицам.
    Несмотря на длинные ожерелья и увесистые браслеты из золота и слоновой кости, их тяжелые, темные юбки и шали, которые почти скрывали белые блузы, могли бы подойти обычным фермерским женам. Однако не было никакого сомнения, кто был главным между ними и Айз Седай. Сказать по правде, иногда возникал вопрос, кто был главным между ними и Перрином. Наконец Неварин кивнула. И улыбнулась теплой и одобряющей улыбкой. Перрин никогда раньше не видел, чтобы она улыбалась. Нельзя сказать, что Неварин все время ходила хмурой, но казалось, она постоянно ищет кого-нибудь, чтобы упрекнуть. После этого кивка Масури отдала поводья одному из солдат. Ее Стража нигде не было видно – к этому, должно быть, были причастны Хранительницы. Обычно Роваир держался за нее как заноза.
    Подняв свои раздвоенные юбки, Айз Седай подошла по глубокому снегу к камню и стала водить руками над отпечатками, очевидно направляя силу, хотя не происходило ничего такого, что Перрин смог бы увидеть. Хранительницы подошли поближе – они-то могли видеть, что делает с потоками Масури. Анноура не проявляла почти никакого интереса. Кончики узких косичек Серой сестры дергались, словно она качает головой под своим капюшоном. Вскоре она тронула свою лошадь прочь от пухлой служанки, очутившись вне поля зрения Хранительниц, хотя это и сделало ее дальше от Берелейн, которая, как подумал бы каждый в этот момент, могла нуждаться в совете. Анноура действительно избегала Хранительниц мудрости из всех сил.
    – Детские сказки оживают, – пробормотал Галленне, трогая мерина и глянув в сторону Масури. Он уважал Айз Седай, хотя немногие мужчины захотели бы оказаться рядом с Айз Седай, направляющей Силу. – Хотя не знаю, почему я еще способен удивляться после всего того, что видел, оставив Майен. – Сосредоточенная Масури, казалось, не услышала его. По рядам уланов прошло шевеление, как будто они не верили собственным глазам, пока командир не дал им подтверждение, а некоторые запахли сильным страхом, точно ожидали, что Гончие Тьмы тотчас выпрыгнут из теней. Перрин не смог бы различить запах каждого среди целой толпы людей, но нервное беспокойство было достаточно сильным, чтобы прийти всего от нескольких человек.
    Галленне, казалось, ощущал, что чувствует Перрин. У майенца были свои страхи, но он командовал солдатами достаточно долго. Повесив шлем на длинную рукоять своего меча, он ухмыльнулся. Шрам сделал эту ухмылку жуткой – человек, который мог шутить перед лицом смерти, ожидал от других того же.
    – Если черные псы нападут на нас, мы посолим им уши, – объявил он громким и искренним голосом. – Это все, что нужно было сделать в сказках, не так ли? Посыпать солью на уши и псы исчезнут. – Несколько копейщиков рассмеялись, хотя запах страха уменьшился незначительно. Истории, рассказанные у костра были одним делом, но те же самые истории, воплотившиеся в реальность – совсем другим.
    Лорд-Капитан Майена подъехал к Берелейн и положил руку в перчатке на шею ее лошади. Он одарил Перрина многозначительным взглядом, который тот вернул, не желая поддаться на уловку. Чего бы мужчина не хотел сказать, он может сделать это стоя лицом к лицу перед ним и Айрамом. Галленне вздохнул:
    – Они будут держать себя в руках, миледи, – сказал он мягко. – Но суть в том, что наше положение ненадежно: враги со всех сторон, а наши силы иссякают. Отродья Тени только ухудшат ситуацию. Моя долг – это вы и Майен, миледи, и при всем уважении к лорду Перрину, вы можете изменить ваши планы.
    Гнев вскипел в Перрине – этот человек хотел отказаться от поисков Фэйли! – но Берелейн заговорила прежде, чем он успел что-либо ответить.
    – Никаких изменений не будет, Лорд Галленне. – Иногда было легко забыть, что она правитель, даже столь небольшого государства, каким был Майен, но сейчас в ее голосе проскользнул королевский тон, который сделал бы честь и правительнице Андора. Она села прямо, что всем ее седло показалось троном, и заговорила достаточно громко, чтобы остальные слышали о ее решении.
    – Если мы окружены врагами, тогда продвижение вперед столь же безопасно, как и отступление либо поворот в сторону. Хотя даже если бы отступление или обход были в десять раз безопаснее, я все равно бы продолжила двигаться вперед. Я намерена увидеть спасенную Леди Фэйли, даже если нам придется сражаться с тысячью Гончих Тьмы и Троллоков. Я поклялась сделать это! – Ответом ей был рев одобрения: Крылатая Гвардия кричала, вскидывая пики так, что красные вымпелы плясали в воздухе.
    Запах страха остался, но они ревели так, как будто были готовы сразиться с любым количеством троллоков, нежели оказаться трусами в глазах Берелейн. Их командиром был Галленне, но они любили свою правительницу, несмотря на ее репутацию в отношениях с мужчинами. Возможно, частично именно из-за этого. Берелейн сохранила Майен от поглощения Тиром, используя одного мужчину, который считал ее красивой, против другого. Что касается Перрина, то он едва сдержался чтобы от неожиданности не вытаращиться на нее. Она пахла решимостью! Галленне неохотно склонил свою русую голову подчиняясь приказу, и Берелейн сделала легкий удовлетворенный кивок перед тем, как обратить свое внимание на Айз Седай, стоящих позади каменной плиты.
    Масури прекратила двигать руками и смотрела на следы, задумчиво постукивая пальцем по губам. Перрин не назвал бы ее красивой, но она была симпатичной женщиной, хотя такое впечатление могла производить безвозрастность Айз Седай. А также грациозной и элегантной, что так же могло быть приобретенными в Белой Башне чертами. Частенько было очень трудно отличить Сестру, рожденную на убогой ферме, от сестры, выросшей в великолепном дворце. Перрин видывал ее раскрасневшейся от гнева, в поношенной одежде, доведенной до предела, хотя несмотря на тяжелое путешествие и жизнь в Айильских палатках, ее темные волосы и одежда выглядели сейчас так, словно у нее была служанка. Сейчас она выглядела так, словно находилась в библиотеке в Белой Башне, а не в заснеженном алтарском лесу.
    – Что ты выяснила, Масури? – спросила Берелейн. – Масури!
    Последнее прозвучало чуть более резко, и Масури очнулась, с удивлением осознав, что не одна. Возможно, она была поражена. Во многом она казалось больше Зеленой, чем Коричневой: более расположенная к действию, а не к созерцанию, направленному на самую суть проблемы. Хотя эта стройная Айз Седай по-прежнему была способна полностью погрузиться в изучение заинтересовавшего ее предмета. Сложив руки на талии, она открыла рот, но заколебалась и прежде чем заговорить вопросительно посмотрела на Хранительниц Мудрости.
    – Продолжай, девочка, – нетерпеливо сказала Неварин, упирая кулаки в бедра под бренчание ее резных браслетов. Хмурость вернула ей обычный вид, но ни одна из Хранительниц не выглядела более одобрительно. Три нахмурившиеся женщины, подобные трем бледноглазым воронам на заборе. – Мы позволили тебе утолить твое любопытство не просто так. Продолжай. Расскажи нам все, что ты узнала.
    Масури покраснела, но немедленно заговорила, устремив взор на Берелейн. Было ясно, что ей не нравится то, как с ней обращаются публично, несмотря на то, что все знали об ее взаимоотношениях с Хранительницами.
    – О Гончих Тьмы известно очень немного, но я немного изучала их. За долгие годы я сталкивалась со следами семи стай – с пятью по два раза и с двумя сворами – трижды. – С ее щек начала понемногу исчезать краснота, а тон стал таким, будто она читала лекцию. – Некоторые древние авторы считали, что существует только семь стай, некоторые – девять, другие – тринадцать, или любое другое число, которое, по их мнению, имеет особое значение. Но во время Троллоковых войн Сорелана Алсаххан писала: «Сотни стай Гончих тьмы, охотящихся по ночам…», и еще ранее предположительно Ивонелл Баратия писала о «гончих, рожденных из Тьмы в количествах, которые могли присниться человечеству только в кошмарах», хотя по правде говоря, сама Ивонелл могла заблуждаться. В любом случае… – Она задумалась, подбирая нужное выражение. – Неверно будет употребить слово вонь или аромат. Запах каждой стаи уникален, а я могу с уверенностью сказать, что никогда прежде не встречалась с этим, так что теперь мы знаем, что количество семь неверно. Является ли правильным число девять, тринадцать или какое-нибудь еще, сказки о Гончих Тьмы гораздо более распространены, чем сами Гончие, а они очень редки к югу от Запустения. Вторая странность: в этой стае их может быть около пятидесяти. Обычно десять или двенадцать – это предел. Полезный принцип: обратить внимание на два необычных факта идущих вместе.
    Приостановившись, Масури подняла палец, чтобы поставить точку в своей речи, затем кивнула, когда Берелейн приняла это к сведению, и снова сложила руки. Порывистый ветер сорвал ее желтовато-коричневый плащ с одного плеча, но она, казалось, совсем не замечала потерю тепла.
    – В следах Гончих Тьмы всегда можно ощутить настойчивость. Эти имеют примесь… полагаю, вы назвали бы это нетерпением. Сказать по правде, оно не слишком сильно – как рана от кинжала или булавочный укол – но все равно присутствует. Я бы сказала, что их Охота длится уже какое-то время, а жертве до сих пор удавалось каким-то образом уходить от преследования. Кстати, Лорд Галленне, соль нисколько не повредит Гончим Тьмы, неважно что об этом говорится в сказаниях. – Все-таки она еще не полностью погрузилась в свои мысли. – Хоть об этом и говорится в историях, они никогда не охотятся просто так, хоть и убивают, если представится такая возможность, и это не помешает охоте. Охота для них – все. Гончих используют только в особых случаях. Их жертва всегда очень важна для Тени, хотя иногда мы не можем сказать, почему. Известно, что они обходили стороной людей значительных или даже великих, ради жены фермера или ремесленника. Бывало, что они врывались в город или деревню и уходили, никого не убив, хотя, определенно, их приход был чем-то обусловлен.
    – Первую возникшую мысль по поводу их прихода я отбросила сразу же поскольку они поспешили дальше. – Она пристально глянула на Перрина, так быстро, что он засомневался, что кто-либо еще заметил это. – Я сильно сомневаюсь, что они вернутся. Ах да: они ушли отсюда более часа назад. Боюсь, что это все, что я могу вам сказать.
    Неварин и другие Хранительницы Мудрости одобрительно кивнули, когда Масури закончила, и краска вновь залила ее щеки, хотя мгновенно исчезла под бесстрастной маской Айз Седай. Порывов ветра донес ее запах до чуткого носа Перрина – удивленная, довольная и одновременно расстроенная из-за того, что довольна.
    – Спасибо, Масури Седай, церемонно сказала Берелейн, делая маленький поклон в седле на который Масури ответила легким движением головы.
    – Вы успокоили нас. – Действительно, запах страха, исходящий от солдат, стал затихать, хотя Перрин расслышал как Галленне пробормотал сквозь зубы: – Она могла бы сказать это сразу.
    Сквозь топот лошадиных копыт и тихий смех облегчения людей Перрин расслышал и кое-что еще. С юга прозвучала трель синегрудки, едва различимая даже для него и за пределами слуха остальных, которая последовала сразу после дребезжащего крика черноголового воробья. Еще одна синегрудка пропела ближе, снова после черноголового воробья, а затем такая же пара перекликнулась еще ближе. Конечно, в Алтаре могли жить эти редкие для здешних мест лесные птицы, но он знал, что эти носят длинные двуреченские луки. Трель синегрудки означала, что приближаются люди в количестве большем, чем несколько человек, и, возможно, с недружественными намерениями. Крик черноголового воробья, которого многие называли птицей-вором за любовь красть сверкающие вещи, означал, что они приближаются и с другой стороны. Перрин провел большим пальцем вдоль лезвия топора, но подождал пока прозвучат еще несколько трелей, чтобы остальные обратили на них внимание.
    – Вы слышали? – спросил он, посмотрев на юг так, как будто сам только что их заметил. – Мои разведчики увидели Масиму. – Все вскинули головы, прислушиваясь, а несколько человек кивнули, когда птичий клик повторился ближе. – Он движется этим путем.
    Бормоча проклятия, Галленне надел шлем и застегнул его. Анноура подобрала поводья, а Масури стала выбираться из снега по направлению к своей пятнистой лошади. Копейщики в седлах задвигались и от них запахло гневом с небольшой примесью страха. Воины Крылатой стражи считали, что задолжали Масиме долг крови, но ни одному из них не хотелось попробовать оплатить его всего лишь с пятьюдесятью воинами, когда все знали, что Масима никогда не отправлялся куда-либо без сопровождения как минимум сотни солдат за спиной.
    – Я не побегу от него, – заявила Берелейн. Нахмурившись, она уставилась на юг. – Мы будем ждать его здесь.
    Галленне открыл было рот, и закрыл его, так ничего и не сказав.
    Глубоко вздохнув, он начал отдавать приказы, выстраивая своих солдат. Это было не легкой задачей. Независимо от того, как далеко друг от друга стоят деревья, лес был не самым лучшим местом для улан. Любой боевой порядок рассыпался бы в самом начале атаки, а поразить человека пикой достаточно трудно, особенно, когда он может спрятаться за деревом и оказаться за спиной. Галленне постарался построить их впереди Берелейн, между ней и приближающимися людьми, но она бросила гневный взгляд, и одноглазый человек изменил свои приказы, выстроив копейщиков полукругом напротив больших деревьев, центр незамкнутого кольца, однако, приходился на нее. Одного солдата Галленне отослал назад в лагерь, тот поскакал так быстро, как только позволял снег и окружающий ландшафт – низко пригнувшись в седле и склонив пику, как при атаке. Берелейн вздернула бровь, но ничего не сказала.
    Анноура придвинула свою коричневую кобылу поближе к Первенствующей, но остановилась, когда Масури позвала ее по имени. Коричневая Сестра добралась до своей лошади, но все еще стояла в снегу, окруженная Хранительницами Мудрости. Рядом с высокими аийлками она казалась очень маленькой. Анноура колебалась, пока Масури снова не позвала ее, более резко. Перрин расслышал, как та тяжело вздохнула перед тем, как подъехать и спешиться.
    Хранительницы Мудрости собрались перед Анноурой, низко склонив к ней головы, чего тарабонская Сестра не любила. Что бы айилки ни хотели ей сказать, они говорили слишком тихо, чтобы Перрин мог их услышать. Лицо Коричневой Сестры оставалось под капюшоном, но когда она энергично трясла головой, тонкие косички раскачивались еще сильнее. Наконец, она резко повернулась и вдела ногу в стремя своей лошади. Масури тихо стояла, пока говорили Хранительницы, но теперь положила руку на рукав Анноуры и что-то сказала тихим голосом, из-за чего плечи Анноуры поникли, а Хранительницы одобрительно кивнули. Откинув капюшон на спину, Анноура дождалась, пока Масури оседлает свою кобылу, затем сама села в седло, после чего обе Сестры поскакали обратно к линии копейщиков, встав позади Берелейн. Хранительницы втиснулись между ними, с другой стороны от Перрина. Широкий рот Анноуры скривился в мрачной гримасе, она нервно потирала большие пальцы.
    – Что это вы задумали? – спросил Перрин, не пытаясь скрыть подозрение. Вполне возможно, что Хранительницы мудрости позволили Масури встретится с Масимой, хотя они по-прежнему утверждали, что предпочли бы видеть этого человека мертвым. Айз Седай не могли использовать Единую Силу как оружие, если не находились под угрозой, но это не распространялось на айильских женщин. Ему было интересно, не образовали ли они соединение. Перрин знал о Единой Силе намного больше, чем хотел, и достаточно о Хранительницах Мудрости, и был уверен, что если они образуют круг, то именно Неварин будет его контролировать.
    Анноура открыла рот, но получив предостерегающее прикосновение от Карелле, захлопнула его и уставилась на Масури. Коричневая Сестра поджала губы и слегка покачала головой, но это, казалось, Анноуру ничуть не смягчило – ее руки в перчатках сжали поводья так сильно, что те затряслись.
    Неварин посмотрела на Перрина и на Берелейн.
    – Мы задумали увидеть как ты в безопасности возвращаешься в лагерь, Перрин Айбарра, – резко сказала она. – Ты и Берелейн Пейарон. Мы запланировали, чтобы сегодня и в последующие дни выжило как можно больше людей. У тебя есть возражения?
    – Просто не делайте ничего до тех пор, пока я не скажу вам, – отозвался он. Такой ответ мог подразумевать многое.
    – Кое-чего мы не сделаем. – Неварин с отвращением встряхнула головой, а Карелле засмеялась, будто он очень удачно пошутил. Ни одна из Хранительниц больше ничего не сказала. Им было приказано подчиняться ему, но их понятия о подчинении не совпадали ни с какими другими из тех, что ему пришлось повидать. У свиней вырастут крылья прежде, чем они удостоят его лучшего ответа.
    Он мог остановить все это. Он знал, что должен. Независимо от того, что планировали Хранительницы Мудрости, встретить Масиму так далеко от лагеря, в то время как этот человек уже должен был знать, кто украл его шончанскую бумагу, было сродни надежде отдернуть руку с наковальни до того, как ударит молот.
    Берелейн подчинялась приказам почти так же плохо, как и Хранительницы. Однако Перрин думал, что она будет, если он отдаст приказ отправляться обратно в лагерь, хотя ее запах говорил об обратном. Оставаться здесь было большим риском. Он был уверен, что смог бы убедить ее в этом, хотя ему также не хотелось бежать от Масимы. Одна его половина говорила, что он ведет себя как дурак. Другая, большая его часть, наполнялась гневом, который было очень трудно контролировать.
    Айрам, хмурясь, толкался позади него, но, по крайней мере, пока еще не вытащил меч. Сейчас размахивание мечом было равносильно горящим углям на сеновале, а время противостояния с Масимой еще не пришло. Перрин положил руку на топор. Еще нет. Несмотря на яркие лучи света, проникающие сквозь толстые ветки в кронах деревьев, лес еще был покрыт тусклыми утренними тенями. Даже в полдень здесь было бы сумрачно.
    Сперва до него донеслись звуки – приглушенный стук копыт по снегу, тяжелое дыхание погоняемых лошадей – а затем появилась масса всадников, беспорядочная толпа, почти галопом текущая на север вдоль огромных деревьев, несмотря на снег и неровную землю. Их было две или три сотни. Лошадь со всхрапом упала и подмяла под себя наездника, но никто не остановился. Отряд проскакал еще семьдесят или восемьдесят шагов, затем мужчина во главе колонны поднял руку, и колонна внезапно остановилась, взметнув облако снега. Взмыленные лошади тяжело и загнанно дышали.
    Тут и там среди толпы всадников виднелись пики. Большинство не носили брони, а многие имели из доспехов только нагрудник или шлем, хотя их седла были увешаны секирами, мечами и булавами. Игра солнечного света выхватила несколько лиц, угрюмые люди с невыразительными глазами, которые выглядели так, словно никогда не улыбались, и не собирались делать этого в дальнейшем. Перрин осознал, что, возможно, допустил ошибку, не отослав Берелейн. Это было поспешным решением, принятым под влиянием гнева. Все знали, что она часто совершает конные прогулки по утрам, а Масима, например, возжелал бы вернуть себе свою шончанскую грамоту. Даже с Айз Седай и Хранительницами Мудрости битва в этих лесах могла обернутся большой кровью, беспорядочной свалкой, в которой мужчины и женщины могли умереть, даже не увидев своего убийцу. Если бы не осталось ни одного свидетеля, то в нападении всегда можно было обвинить разбойников или даже Шайдо. Такое случалось раньше. А если бы очевидцы и остались, Масима просто повесил бы нескольких своих людей и объявил, что виновные наказаны. Он предпочел бы, чтобы Перрин Айбарра оставался в живых еще какое-то время, чего нельзя сказать о Хранительницах Мудрости или Айз Седай. Мало шансов сохранить пятьдесят жизней. Еще меньше шансов сохранить жизнь Фэйли.
    Перрин чуть высвободил секиру из ременной петли на поясе. Берелейн, стоявшая около него, пахла холодным спокойствием и каменной уверенностью. Не страхом, что странно. Ни капельки страха. Айрам пах… возбужденно.
    Две группы молча стояли напротив друг друга, пока Масима не двинулся вперед в сопровождении лишь двух человек, причем все трое откинули капюшоны. Ни один не носил шлема или какой-то другой брони. Как и Масима, Ненгар и Барту были шайнарцами, но по его примеру они сбрили волосы с макушки, благодаря чему их головы стали похожи на черепа.
    Приход Дракона Возрожденного сломал все границы, включая те, которые эти мужчины защищали, сражаясь с Тенью в Запустении. За спиной Ненгар и Барту носили по мечу, другой был приторочен к седлу, а Барту, ниже двух других ростом, имел зачехленный лук для стрельбы с лошади и прикрепленный к седлу колчан. Масима не носил ничего, по крайней мере на виду. Пророк Лорда Дракона Возрожденного не нуждался в оружии. Перрин порадовался, увидев что Галленне присматривает за людьми позади Масимы, потому что в шайнарце было что-то такое, что притягивало взгляды. Может, это происходило только из-за осознания, кем он был, но и этого было более чем достаточно.
    Масима остановил своего поджарого длинноногого гнедого в нескольких шагах от Перрина. Пророк был угрюмым мужчиной среднего роста, с разгладившимся шрамом от стрелы, белеющем на его щеке, в поношенной коричневой одежде из шерсти и темном плаще с потрепанными краями. Масиму не волновал внешний вид, по крайней мере, его собственный. Взгляды Ненгара и Барту за его спиной лихорадочно горели, но глубоко посаженные почти черные глаза Масимы, казалось, пылали как угли в горне, словно поддувала решили превратить их в раскаленное марево, а его запах был сильным, жалящим остротой полного безумия. Он проигнорировал Айз Седай и Хранительниц Мудрости с презрением, которое даже не побеспокоился скрыть. В его глазах Хранительницы Мудрости были даже хуже Айз Седай. Они не просто богохульствовали, направляя Единую Силу, они были еще и айильскими дикарями, что было грехом вдвойне. Крылатая Гвардия могла быть просто еще несколькими тенями под деревьями.
    – У вас пикник? – спросил он, бросив взгляд на корзину, свешивавшуюся с седла Перрина. Обычно голос Масимы был таким же жарким как его глаза, но сейчас он прозвучал искаженно, а губы скривились, когда он посмотрел на Берелейн. Конечно, и до него дошли слухи.
    Волна гнева всколыхнулась в Перрине, но он совладал с ней, загнав обратно и плотно завернув в спокойствие. Очень плотно. Гнев был направлен на единственную цель, и он не хотел растрачивать его на другую. Уловив настроение своего всадника, Ходок оскалил зубы на мерина Масимы, и Перрину пришлось резко подобрать поводья.
    – Гончие Тьмы были здесь сегодня, – сказал он не очень спокойно, но это был самый лучший тон, на который был способен. – Они ушли, и Масури считает, что не вернуться, поэтому нет нужды беспокоиться. – От Масимы вовсе не пахло беспокойством. Он никогда не пах ничем иным, кроме безумия. Гнедой агрессивно дернул головой в сторону Ходока, но Масима резким рывком осадил его. Он был отличным наездником, этот Масима, но относился к лошадям так же, как и к людям. Впервые он посмотрел на Масури. Казалось, его взгляд стал еще чуть жарче, если такое вообще было возможно.
    – Тень можно обнаружить везде, – произнес он с горячностью неоспоримой истины. – Ни одному из тех, кто следует за Лордом Драконом Возрожденным, да освятит Свет его имя, не следует бояться Тени. Даже после смерти они увидят окончательную победу Света. – Кобыла Масури шарахнулась, словно обожженная этим взглядом. Коричневая Сестра успокоила лошадь, лишь слегка коснувшись поводьев, и встретила пристальный взгляд Масимы с непроницаемостью Айз Седай, холодной как замерзший пруд. Ничто не указывало на то, что она в тайне встречалась с этим человеком.
    – Страх, если его хорошо контролировать, хороший стимул для нашего разума и решительности. Если мы не боимся наших врагов, у нас остается только презрение, а презрение – путь к вражеской победе. – Окружающим могло показаться, что она говорит с простым фермером, которого никогда не встречала ранее. Анноура, наблюдая за их разговором, выглядела больной. Боялась ли она, что их секрет будет раскрыт? Что их планы насчет Пророка рухнут? Масима снова скривил губы в улыбке или усмешке. Казалось, Айз Седай перестали существовать, как только он вновь обратил внимание на Перрина.
    – Некоторые из последователей Лорда Дракона нашли город, именуемый Со Хэбо. – Именно так он всегда относился к своим последователям: они действительно следовали за Драконом Возрожденным, а не за ним. Тот факт, что Масима говорил им, что делать, когда и как, был всего лишь деталью. – Опрятное местечко с населением три или четыре тысячи человек, примерно в дне пути отсюда на юго-запад. Кажется, они оказались в стороне от пути айильцев, а прошлогодний урожай был хорошим, несмотря на засуху. Их склады полны ячменя, проса, овса и других необходимых вещей, которые я только могу себе представить. Я знаю, что тебе не хватает провизии. Твоим людям, равно как и твоим лошадям.
    – Почему их склады полны в это время года? – Берелейн, нахмурившись, подалась вперед, а ее тон был требующим, а не недоверчивым. Ненгар нахмурился и положил руку на меч, притороченный к седлу. Никому не позволено требовать от Пророка Лорда Дракона ответа. Никто не в праве в нем сомневался. Никто из тех, кому дорога жизнь. Скрипнула кожа, когда копейщики заерзали в седлах, но Ненгар их проигнорировал. Запах безумия снова молотом ударил по носу Перрина. Масима изучал Берелейн. Казалось, он не обращал внимания на Ненгара или улан, и не волновался о том, что люди могут начать убивать друг друга в любой момент.
    – Дело в жадности, – наконец произнес он. – Видимо, торговцы зерном в Со Хэбо думали, что смогут получить большие барыши, если придержат свой товар, пока зимой цены не поднимутся. Обычно они продают его на запад в Гэалдан и Амадицию, а события там и в Эбу Дар наполнили их страхом, что все, что они вышлют, будет конфисковано. Их жадность оставила их с полными складами и пустыми кошельками. – В голосе Масимы проскользнула нотка удовлетворения. Он презирал жадность. Пожалуй, он презирал любую человеческую слабость, большую или маленькую. – Я думаю, сейчас они поделятся своим зерном очень дешево.
    Перрин почуял ловушку – для этого не надо было обладать волчьим чутьем. У Масимы были собственные люди и лошади, которые тоже нуждались в пище, и независимо от того, насколько полно они обчистили страну, которую пересекали, не могли находиться в лучшем положении, чем люди Перрина. В дне пути назад. Это отдалило бы его от Фэйли еще дальше, возможно, дало бы Шайдо время снова оторваться. Не в этом ли причина столь необычного предложения? Или еще одна задержка чтобы остаться на западе рядом с его шончанскими друзьями?
    – Возможно, мы найдем время посетить этот город после того, как моя жена будет свободна. – Еще раз за сегодня уши Перрина уловили слабый звук приближающихся людей и лошадей до того, как его услышали остальные, доносившийся с запада со стороны лагеря. Гонец Галленне, должно быть, проскакал весь путь галопом.
    – Твоя жена, – ровным голосом сказал Масима, мельком взглянув на Берелейн, что заставило кровь Перрина закипеть. Даже Берелейн покраснела, хотя ее лицо оставалось и спокойным. – Ты действительно веришь, что услышишь что-то сегодня?
    – Верю, – голос Перрина был таким же ровным, как у Масимы, но более тяжелым. Он схватился за луку седла поверх ручек корзины Берелейн, чтобы не потянуться за топором. – Сперва мы должны освободить ее. Ее и остальных. Мы можем набить животы до треска, когда сделаем это, но это мы сделаем в первую очередь.
    Теперь все могли расслышать приближающихся лошадей. Длинная линия копейщиков появилась на западе, пробираясь через затененные деревья, другая цепь двигалась позади копейщиков – красные флажки и нагрудники Майена перемежались с зелеными флажками и отполированными зелеными панцирями Гэалдана. Солдаты появились напротив Перрина, позади массы всадников, ожидавших Масиму. Пешие люди с длинными двуреченскими луками пробирались от дерева к дереву словно призраки. Перрин надеялся, что они не оставили лагерь совсем беззащитным. Похищение этой шончанской бумаги могло придать силы руке Масимы, а ведь ветеран битв в Запустении и Айильской в