Скачать fb2
За горизонтом сна

За горизонтом сна

Аннотация

    Дальняя межзвездная экспедиция улетала с Земли высоких технологий — а вернулась на Землю «меча и магии»!
    ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С НАШЕЙ ПЛАНЕТОЙ? Как превратилась она в мир, где люди СПЯТ И ВИДЯТ СНЫ — СНЫ, ставшие «новой реальностью» человечества, до странности похожей на популярную «ролевую игру»?
    Возможно, это — коллективный виртуальный бред? А возможно, просто — результат вышедшего из-под контроля эксперимента загадочных ученых-Стабильеров?
    Впрочем… важно ли это для горстки смельчаков, поневоле вынужденных СПАСАТЬ НАШ МИР?!


Яна ДУБИНЯНСКАЯ ЗА ГОРИЗОНТОМ СНА

    Она лежала на спине, и над запрокинутым лицом покачивались ветви клена. Спутанные волосы переплелись с прошлогодней листвой, золоченая сетка на них потускнела и лопнула в нескольких местах. По сгибу обнаженной руки путешествовал новорожденный паучок. Выцветший бархат платья, словно паруса, провисал между сплющенными обручами кринолина.
    Она спала.
    Ее округлые локти, и нежные запястья, и чуть заметные бугорки ключиц у края декольте — пускали в землю тонкие, полупрозрачные, белесые корни.

ПРОЛОГ

    Новый кусок мыла, большущий, словно кирпич, полностью прятался в ею огромных ладонях. Между пальцами выступала серо-коричневая пена и клочьями падала в раковину.
    — Поддай водички, — попросил он.
    Девочка привстала на цыпочки и осторожно накренила тяжеленный ковш, чтобы вода стекала тонкой струйкой. Косточки хрупких пальцев, сжимающих ручку ковша, рельефно выступили и побелели. От напряжения девочка даже запыхалась и на секунду умолкла, чтобы перевести дыхание. И продолжала свой рассказ:
    — …У нее было золотое платье с во-от такой длинной юбкой! Но она была злая. Злая-презлая королева. А принц болел. А она кричала, чтобы я ушла, и даже сказала страже: «Прогоните эту девчонку!» Как в той сказке про портного в маминой книжке, помнишь?
    Папа промычал что-то, не удовлетворившее девочку, и она требовательно повторила:
    — Помнишь?
    — Стоп, не лей пока. Что?
    — Мамину книжку про портного!
    Отец улыбнулся и мыльной рукой почесал нос, отчего на усах повисла пенная капля.
    — Конечно, помню. Ну и что было дальше?
    — Я сказала стражникам, что я не к ней, а к принцу, — счастливо заторопилась девочка. — А стражники были хорошие, у них пики страшные, а так совсем не злые, и я прошла, и теперь я боюсь. Вдруг плохая королева будет их ругать, папа?! Будет?
    — Будет… То есть не будет, не бойся. Полей еще!
    Воды в ковшике оставалось на самом дне. Девочка перевернула его, вытряхивая на папины руки последние капли, а потом наклонилась над баком. Высокие края уперлись ей в подмышки, а вода плескалась так низко, что пришлось как следует перегнуться, чтобы зачерпнуть полный ковш. Но девочка не прерывала увлеченного рассказа:
    — А он болел, очень-очень сильно болел, сильнее, чем Фрэнк в прошлом году, такая болезнь, называется «оспа», я запомнила. И он все время звал меня. Все время! Просил: «Пусть она придет, моя любимая сестричка…» Он говорил «сестричка», но я же не сестричка, у меня наша мама и ты, а у него король и та нехорошая королева. Она меня все-таки пустила, чтобы он не волновался, больным нельзя. А сама, тоже зашла и сидела все время на большом-большом кресле, золотом и с картинками. И на стене там была очень красивая картина, как у дяди Боба с дамбы, только еще красивее. И вообще там было очень красиво, потому что дворец. А принц лежал на кровати и сказал: «Как хорошо, что ты пришла, Лилиан, только близко не подходи, а то тоже заболеешь». Он меня называл, как взрослую — Лилиан! Он очень хороший. Жалко, что он заболел.…
    — Жалко. Полей еще, только поаккуратнее. Вода, смотрю, опять кончается…
    — И я сказала: «Выздоравливай поскорее, мы пойдем гулять на речку, только купаться нельзя, потому что в городе опять отходы спустили…» Правильно? А то Фрэнк говорит…
    — Черт!
    Мыльный брусок выскользнул из папиных рук и, ударившись о край раковины, закатился куда-то в угол. Папа смешно помахал над раковиной пальцами, стряхивая пену, и нагнулся за мылом. Девочка отступила на шаг в сторону, обеими руками сжимая ручку ковша, и продолжала, обращаясь к склоненной широкой спине:
    — И я хотела остаться там, и принц тоже просил, но она сказала, что хватит, «а-у-денция окончена», и он согласился.
    Она же его мама, а маму надо слушаться, даже такую злую… И я ушла; но она сказала, что еще приду и на речку мы пойдем обязательно, Фрэнк говорил, что все понты и купаться уже можно. Это он на самом деле говорил, не во сне. А во сне я еще долго гуляла по тому дворцу, потому что не знала, как выйти. Откроешь дверь — а там еще одна, но это ничего, там очень красиво. А стражники были не те. Или, может, просто выход не тот, во дворце же бывает много всяких выходов…
    Отец выпрямился, двумя пальцами удерживая брусок, облепленный пылью, волосами и какими-то крошками. Вздохнул, негромко ругнулся сквозь зубы и обернулся к девочке:
    — Давай, Лили. Поливай!
    Она накренила ковшик слишком сильно, и вода вылилась вся сразу, сплошным потоком. Но папа ухитрился успеть и обчистить мыло, и положить его на полочку, и сполоснуть руки. Потом заглянул в маленькое зеркало над умывальником, смахнул пену с усов. Взял из рук девочки ковш и повесил его на гвоздик, до которого она не могла дотянуться, — только со скамеечки.
    — Спасибо. Иди гуляй.
    Девочка не уходила.
    — Вот такой мне приснился сон. Вчера.
    — Вчера?
    Папа засмеялся и, мокрыми руками подхватив дочь под мышки, поднял к самому потолку.
    — А что тебе завтра приснится, маленькая?
    Девочка успела коснуться пальцем потолка — и тут же снова оказалась на полу.
    — Откуда я знаю? — удивилась она.
    Папа иногда говорит странные вещи. Как может человек заранее знать, что ему приснится завтра?
    Отец перестал смеяться но улыбка еще поблескивала в его густой бороде.
    — Я думал, ты уже сочинила. На неделю вперед. Придумщица моя!
    Он вытер руки полосатым полотенцем, взлохматил девочкины волосы и прошел в дом, а она осталась на месте, пристально разглядывая белый от известки кончик пальца и глотая слезы такой неожиданной и несправедливой обиды.
    — Я не придумщица… мне правда снилось, — беззвучно шептала девочка.
    С ковшика на стене срывались редкие ритмичные капли.

ГЛАВА I

    В Зимнем саду пахло дождем.
    На основании чего напрашивался вывод, что там сейчас отдыхает Селестен. Впрочем, молодой Ли тоже иногда выбирал эту опцию, но Брюни запускал ее всегда. К тому же он, кажется, только что сменился с вахты.
    «Поаккуратнее с „кажется“, старик, — одернул себя Нортон. — Ты должен знать такие вещи точно. Хотя бы это ты должен знать, раз уж якобы командуешь этим гробом…»
    На темно-зеленых разлапистых листьях монстеры поблескивали мелкие капельки. Чудовищное растение, которое тот же Брюни на правах биолога и начальника экспедиции не давал подрезать, вымахало до невероятных размеров. Монстера оплела пол-отсека, задавила массой другие, менее жизнеспособные лианы и потихоньку начинала выживать из сада членов экипажа. Дать бы перегрузку хотя бы в два-три G — интересно, что бы осталось от этого монстра… тьфу ты, что за дурацкий каламбур…
    — Я пас, — послышалось из зарослей.
    — Двести.
    — Принимаю.
    Из трех голосов Александр узнал только один — ломкий юношеский басок инженера по коммуникациям Феликса Ли. Вот и мальчишку втянули в эту порочную компанию, круглые сутки по внутреннему времени занимающуюся перекачиванием денег из кармана в карман. Причем, что особенно забавно, пока еще незаработанных денег.
    Нортон рванул в сторону шершавую плеть лианы, сминая ближайший огромный лист.
    Трое за столом разом повернули головы.
    Селестена Брюни среди них не было — можно было и догадаться: начальник экспедиции не из тех, кто играет и заигрывает с подчиненными. Значит, дождевую опцию включил все-таки Феликс — сейчас он во все глаза смотрел на командира, и широкое мальчишеское лицо неравномерно покрывалось пунцовыми пятнами. Неловким движением он подгребал к краю стола стопку карт, чтобы «незаметно» столкнуть их себе на колени. Двое других — это оказались тщедушный черноволосый врач Коста Димич и, что совсем уже неожиданно, добродушный увалень Брэд Кертис, системный механик, — давно расправились со «следами преступления» со своей стороны. На лице Димича было легкое философское презрение ко всему на свете и к нему, Александру Нортону, лично. Кертис же сидел спиной к выходу, повернуться при своей комплекции сумел лишь вполоборота и вообще не глядел на командира.
    И что ты им скажешь? Как там у нас дела с речью, приличествующей случаю?..
    На складном металлопластиковом столе, стилизованном идиотом-дизайнером под ажурный столик в летней беседке, осталась горсть серебристой мелочи. Монетки, которые близкие и друзья членов экипажа всучили им перед отлетом, предназначенные упасть на дно какого-нибудь инопланетного водоема. Что ж, трудно не согласиться: можно найти более разумное применение деньгам. Даже таким мелким. '
    Феликс Ли перехватил взгляд командира и судорожно накрыл кучку монет ладонью. Похоже, его выигрыш.
    — И какой сегодня курс? — осведомился Нортон. Глупо, черт, как же все это глупо…
    Все трое молчали. Щеки молоденького инженера стали равномерно бордовыми. Он шевельнулся, и карты с шелестом посыпались на пол с его колен.
    — Один к ста, — наконец непринужденно уронил Коста Димич. — Это удобно — один к ста. Мы обычно так и играем. Кроме тех случаев, когда кто-то из ребят хочет пощекотать нервы. Тогда — один к тысяче.
    Командир слегка стиснул зубы. Спокойно. Никто, кроме тебя самого, не виноват…
    — Значит, вы порядочно выиграли, инженер Ли. Поздравляю.
    Стыдно. Сорвался на мальчишке, который и так готов провалиться на этом самом месте. Единственный из всей компании.
    Впрочем, возможно, как раз ему и пойдет на пользу.
    — А в чем дело, командир?! — внезапно взвился флегматичный, как устрица, Кертис. — Где в Уставе написано, что члены экипажа не имеют права развлекаться в свободное время? Времени у нас, слава Богу, хватает, даже с головой. А развлекается каждый как может, вы уж извините. Я не такой ученый, чтобы часами музычку слушать, как, скажем, биолог Брюни… Вы уж простите. И на мальца не…
    — Не надо, Брэд, — скороговоркой выпустил сквозь зубы Ли.
    — Спиртное, табак, вещества психотропного воздействия и азартные игры на борту категорически воспрещены, — ровным голосом автомата отстучал Нортон. Боже, какой идиотизм… — Я цитирую Устав, если вы его подзабыли, механик Кертис. Повторяю: азартные игры.
    — И секс, — равнодушно добавил врач. И выпрямился, наслаждаясь эффектом.
    Только что пылавший праведным гневом Брэд Кертис внезапно, словно внутри него переключили некий рубильник, расхохотался во всю свою простодушную глотку. Юный Феликс Ли покраснел еще больше и прикусил губу, тщетно сдерживая смех. Скорее с досадой, нежели с более сильными эмоциями, Нортон почувствовал, что и его губы растягиваются в дурацкой ухмылке. И что тут смешного?
    Сам Димич хохотнул коротко, больше ради компании. На командира он смотрел с уже нескрываемым пренебрежением.
    Зачем тебе весь этот балаган? Что и кому ты пытаешься доказать?..
    — Сегодня в восемь заступаете на вахту вне очереди, медик Димич, — устало бросил он. — На одни внутренние сутки. Потом занимайтесь сексом сколько хотите и с кем хотите. Этого Устав не запрещает.
    Он развернулся, и мокрый лист монстеры подло черкнул по лицу. За спиной закатывались в неудержимом хохоте Брэд Кертис и молодой Ли.
    Смеха Косты Димича, злорадно отметил командир, слышно не было. Хватит, отсмеялся. Двадцать четыре внутренних часа вахты еще никому не казались особенно смешными. А ведь это единственная работа, доступная экипажу «Атланта», — если не считать контроля за состоянием техники, никогда не выходившей из строя, а в случае Димича — за здоровьем людей, никто из которых на таковое не жаловался.
    Впрочем, они в пути всего лишь четырнадцать с половиной внутренних месяцев. Все еще может случиться.
    И как ты поступишь, когда в один прекрасный день кто-то из них откажется выходить на внеочередную вахту по твоему приказу? Или даже на очередную?..
    Он вышел в соседний отсек. За спиной герметично съехались двери, и следующий вдох был уже лишен запаха дождя — как и любых других запахов. Стерильный воздух, по всем параметрам оптимально соответствующий потребностям человеческого организма. Плюс неизменно оптимальная сила тяжести, и дневное освещение, и… На «Атланте» оптимальным было абсолютно все. Если тебя это раздражает, значит, что-то не в порядке с тобой самим.
    Перед входом в боковой аппендикс компьютерного отсека Нортон замедлил шаги. Надо бы зайти. Функция надсмотрщика — последний доступный тебе атрибут власти, так что не стоит пренебрегать этой функцией.
    Программист Марк Олсен не поздоровался и не поднял головы — слабым извинением могло служить то, что он, кажется, вообще не заметил прихода командира. Напряженная, словно у гонщика, спина горбилась за столом, полностью перекрывая монитор персонального компьютера. Правая рука судорожной хваткой вцепилась в мечущуюся под ней «мышку», а левая, судя по звуку, лихорадочно бегала по клавиатуре.
    Многочисленные встроенные мониторы по стенам отсека тщательно вычерчивали цветные мерцающие графики, периодически выкидывали столбцы цифр и бегущие строки условных символов. Командир окинул их беглой панорамой взгляда. Все нормально. Все, как всегда, нормально до бессильного зубовного скрежета.
    На этом фоне бурная деятельность Олсена выглядела как-то странновато. Нортон подошел ближе и посмотрел через плечо программиста.
    И не удержался от ухмылки.
    В глубину монитора уходил трехмерный, очень реалистичный коридор, утыканный разноцветными лампочками, которые, должно быть, сильно затрудняли перестрелку с лезущими отовсюду наглыми зелеными монстрами. Но Марк разил без промаха, попутно вычерчивая сложный узор в настенной иллюминации. Монстры разлетались на куски, брызгая малиновой кровью, цветные огоньки выстраивались красивой шахматкой…
    Игра. Вот к чему закономерно обращаются люди, лишенные возможности заняться настоящим делом. Игра — самообман, фальшивка, суррогат… И спасение. Играющий ребенок не замечает течения времени и не задумывается, зависят ли от него справедливость в мире и собственная судьба… А ты слишком давно был ребенком. Ты забыл, как это. Может, стоит попытаться вспомнить, понять — прежде чем метать вокруг наказания, на которых никакому авторитету долго не продержаться…
    Ерунда! Уж кто-кто, а Димич заслужил. И вообще надо прижать как следует всю их покерную шайку. Хотя бы из-за мальчишки, Феликса. Игра игре рознь. Вон Марк спокойно, никого не трогая, уселся перед компьютером и… Это по крайней мере безобидно. Безобидно?
    — Программист Олсен!
    Спина на мгновение выпрямилась — и опять сгорбилась, словно игрок примерился нырнуть в виртуальный коридор.
    — Программист Олсен! — Нортон коснулся его плеча. Никакой реакции.
    Это уже не смешно.
    Он обошел компьютерщика сбоку и со всего размаху опустил ладонь на кисть руки, управляющую «мышкой». Черт возьми, это совсем не смешно!
    Нахальный монстр поднял бластер и выстрелил в упор, прежде чем Олсен остановил игру.
    Марк поднял голову. Жесткая рыжеватая щетина на подбородке. Утомленные, в красную сеточку, укоризненные глаза.
    — Ну, зачем вы так, командир? — обиженно сказал он. — Я слышал, как вы вошли. Я бы только доиграл до конца уровень, совсем немного оставалось…
    А ведь он не так уж и молод. Двадцать девять лет, жена и восьмилетний сын — досье на каждого из членов экипажа Нортон пока что помнил. Интересно, как госпожа Олсен терпит подобное безобразие? Каково это — иметь вместо мужа мальчишку, которого физически невозможно оттащить от любимой игры… Или на Земле у него это не доходит до такой степени?
    Мы не на Земле.
    — Знаете, чего мне тут больше всего не хватает? — мечтательно протянул Марк, массируя пальцами прикрытые веки. — Интернета.
    — Программист Олсен, — жестко произнес командир, — потрудитесь доложить, как работает внутренняя компьютерная сеть. И прошу вас ежедневно подавать рапорт о ее состоянии, фиксируя мельчайшие неполадки.
    Марк приоткрыл сначала рот, не издавший ни единого звука, а затем, опустив руки, широко распахнул изумленные глаза.
    И он прав. Ты сморозил редкостную чушь. Сморозил потому, что теряешь контроль над собственными словами. Теряешь самообладание. Теряешь самого себя.
    Программист обрел наконец дар речи:
    — Так ведь все нормально! За четырнадцать месяцев ни одного глюка не было, ну ни одного! Нет, если вы приказываете, я буду писать, конечно… — Он сглотнул, обозначив микроскопическую паузу. — Вы не думайте, я просто поменял плату в пи-си и хотел посмотреть, как оно будет ходить, вот и запустил игрушку, а так… Я больше не буду!
    Нортон вздохнул.
    — Ладно уж. Доигрывайте ваш уровень.
    Марк прикусил губу и досадливо помотал головой.
    — Теперь вряд ли выйдет. Тот последний меня подстрелил, и здоровья осталось восемь процентов. Не дотяну…
    Да нет, это все-таки смешно. Просто смешно — и ничего больше.
    — Постарайтесь дотянуть. — Он шагнул к выходу, и дверные створки предупредительно разъехались в стороны. — И я жду рапорта, программист Олсен.
    Никогда не отменять своих приказов — даже самых что ни на есть идиотских. Правило, которое тебе вбивали в голову всю жизнь. Так что теперь справедливости ради придется обязать всех членов экипажа подавать ежедневные рапорты. Может быть, это не такая уж глупая мысль. Может, даже временный выход. Горы никому не нужной бумаги — не слишком высокая цена за полчаса убедительной имитации деятельности. Пожалуй, стоило раньше додуматься до подобного решения: бюрократия во все времена служила неплохим прикрытием и оправданием тягучего безделья. На этом приказе можно продержаться какое-то время…
    Если бы знать, сколько его впереди, этого времени: еще четырнадцать месяцев, или четырнадцать лет, или двадцать четыре, или?.. В Ближних экспедициях все было известно заранее, просчитано до минуты — да, собственно, они никогда не длились больше двух-трех месяцев. Впрочем, тогда никому не приходило в голову называть эти экспедиции Ближними.
    Они измельчали лишь в сравнении с нынешним проектом, этим чудовищем гигантомании под названием Первая Дальняя. Ты должен был предвидеть, что она не станет просто удлиненным вариантом прежних полетов, которых у тебя за плечами многие десятки. Что помпезный, идиотский, непродуманный эксперимент обязательно выродится в новое, уродливое качество… В Ближних все казалось естественным: и относительное безделье во время перелета, и непререкаемая власть командира.
    Ты сам виноват. Ты согласился.
    — Вы можете отказаться, Нортон, — предупредил тот человек, и по его лицу было не понять, насколько бы его расстроил отказ. — Но, если вы соглашаетесь, вы должны стать нашим союзником. Пусть вам кажется не совсем честной такая постановка вопроса: поверьте, все просчитано до мелочей и делается только ради обеспечения нормального психологического климата на борту. Экипаж должен считать «Атлант» обычным пилотируемым кораблем, управление которым осуществляете вы. Согласитесь, мы не можем послать корабль в Дальнюю экспедицию без командира… О самодостаточной навигационной системе, которая лежит в основе устройства корабля — этом шедевре конструкторского бюро Улишамова, — будете знать только вы.
    — А если система выйдет из строя?
    Было бы странно, если бы ты об этом не спросил.
    — Не выйдет, — жестко поджав губы, оборвал тот человек.
    Теперь уже и ты не сомневаешься в этом. «Атлант», идеальный, космический гроб, способен лететь и лететь ровно столько, сколько осталось до цели, которую сочтешь достойной не ты, командир, и не начальник экспедиции Брюни, и не кто-либо другой на борту — а самодостаточная навигационная система. Которая никогда не выйдет из строя, как и ничто другое на корабле. Разве что люди, а вот за людей как раз отвечаешь ты… должен отвечать.
    Тут, пожалуй, организаторы проекта допустили свой главный просчет. Ты, опытнейший навигатор, командир многих десятков Ближних, и неплохой, черт возьми, командир! — оказался не способен хладнокровно создать и поддерживать иллюзию собственной власти и права на нее. Ты дал слабину, позволив людям догадаться, что ни от тебя, ни от них ничего здесь не зависит. Что ты, командир, не можешь сделать даже самого элементарного… Повернуть назад.
    Он споткнулся и в полный голос выругался. Какого дьявола ты изо дня в день изводишь себя сеансами самокопания, которые реально представляют собой один бессмысленный пшик?! Сегодня ты сделал одно настоящее дело: отправил на вахту наглеца Димича. Сделай хотя бы еще одно: сходи в Центральный узел и озвучь приказ о ежедневных рапортах.
    Да, но для начала не мешало бы согласовать с Селестеном. Все-таки пять человек на борту — научный состав экспедиции, подчиняющийся непосредственно биологу Брюни. Вахту они несут наравне с прочими членами экипажа, но отчитываться узкоспециальным ученым сейчас, во время перелета, попросту не о чем. Нортон поморщился и замедлил шаги. Если элементарно не распространять требование на этих пятерых, получится неприкрытая дискриминация на борту, которая рано или поздно выльется в конфликт. А если распространить…
    Отменять идиотские приказы нельзя. Но можно, черт возьми, думать перед тем, как их отдавать!
    На мониторе при входе в каюту Брюни мерцала синими и фиолетовыми огоньками надпись НЕ БЕСПОКОИТЬ. Впрочем, биолог, кажется, не отключал ее никогда. Александр Нортон бесцеремонно дернул за рычаг аварийной разблокировки.
    И остановился в открывшемся проеме.
    Звенела тонкая, мелодичная, негромкая музыка, не веселая и не печальная, словно естественное звучание самого воздуха. Начальник экспедиции Селестен Брюни — невысокий и сухощавый, с узким лицом аскета — сидел, откинувшись в кресле и опустив выпуклые, все в прожилках, веки без ресниц. При вторжении командира под ними на мгновение возникла темная щель — и тут же снова сомкнулась.
    — Входи, Алекс. А все-таки ты мог хотя бы постучать.
    — Я уже вошел, — усмехнулся он. Дурацкая улыбочка, дурацкая неловкость… — Что это ты такое слушаешь, Стен?
    Под извилистой кожей век прокатились туда-сюда шарики глаз. Длинная рука стареющего аристократа сделала в воздухе неопределенный восьмеркообразный жест.
    — Молодой композитор, не помню фамилии. Псевдовосточные фантазии на двенадцати тонах. Попса, конечно, но расслабляет.
    Селестен, разыгрывающий из себя пресыщенного эстета. Ерунда какая-то, даже нелепее приросшего к компьютерной игрушке Олсена. Стен, с которым вы налетали пять или шесть Ближних экспедиций, которого ты привык видеть жестким и сосредоточенным, у которого даже руки на самом деле совсем другие!.. И музыка — раньше он ни за что не стал бы так пренебрежительно отзываться о том, что слушал.
    Если эта ржавчина сумела разъесть даже такого, как Селестен…
    — Стен, я пришел, чтобы… Короче, мне нужен твой совет. Приподнятые брови — над закрытыми по-прежнему глазами.
    — Мой? Но ты ведь командир корабля, Алекс. Мои полномочия вступают в силу только в том случае, если…
    Неуловимая пауза.
    — …когда мы куда-нибудь прилетим и начнем исследования. — Он зевнул, почти не открывая рта. — А пока что я на «Атланте» практически пассажир.
    — Прекрати, Стен, — бросил Нортон.
    Брюни и теперь не шелохнулся. Ни единой мышцей на расслабленном лице. Тоненько и бесстрастно пела восточная музыка. Очень хорошая музыка — если кого-то интересует мнение полнейшего дилетанта…
    — Рассказывай.
    Рассказывать расхотелось. Через силу выплевывая скомканные фразы, Нортон коротко изложил биологу суть дела.
    — И что?
    Нежные монотонные звуки. Неподвижная фигура. Кстати, а ты, налетавший со Стеном пять или шесть Ближних, помнишь, какого цвета у него глаза?
    …Что? В смысле — что теперь делать?
    Пожалуй, только повернуться и шагнуть к выходу.
    — Я пойду. Отдыхайте, биолог Брюни.
    — Моих ребят озадачишь исследовательскими планами. Всего-то.
    Нортон остановился. Действительно, всего-то — понял он еще раньше, чем обернулся и посмотрел в лицо Селестена. Спокойное, с опущенными веками. Даже движение тонких губ было почти неуловимо. Голос звучал ровно — как музыка на двенадцати тонах.
    — Разумеется, ежедневно рапортовать они тебе не должны, это бессмысленно, но к концу внутреннего месяца пусть каждый подготовит плановую разработку страниц этак на десять-пятнадцать. Я думаю, у технарей претензий не будет.
    — Подожди, Стен, — все-таки возразил командир, хотя чего уж тут возражать… — Но ведь мы даже приблизительно не можем предположить, что именно придется исследовать. И как ты себе представляешь?..
    Снова — небрежно-аристократический жест:
    — Да кто потом станет обращать внимание на эти планы… Нортон кивнул — хотя начальник экспедиции все равно не мог этого видеть.
    — Спасибо, Стен. Иду в узел.
    Дверные створки сомкнулись за его спиной. Оглянулся через плечо — наверху мирно переливалось синим и фиолетовым: НЕ БЕСПОКОИТЬ… Может быть, Селестен прав и тут.
    Может быть.

    Чтобы сократить путь, командир шагнул напрямую в сквозной коридор — и зябко передернул плечами. Похоже, эту коммуникацию проектировал озлобленный на мир неизлечимый ипохондрик. Голая труба свинцового цвета, тускло освещенная и узкая настолько, что высокий мужчина вынужден нагибаться, передвигаясь по ней. При этом ощущение бесконечной ловушки было настолько реальным, что никак не компенсировалось истинной экономией времени и дороги. Насколько знал Нортон, никто из экипажа без экстренной необходимости не пользовался «сквозняком» — а такой необходимости, кажется, еще ни у кого ни разу не возникало.
    В том числе и у тебя.
    Так какого черта ты каждый день хоть один раз непременно лезешь в эту дыру? Словно мальчишка, тренирующий силу воли холодным душем и неразвернутой шоколадкой под учебником ботаники.
    Внезапно впереди выросла темная стена — как будто трубу перегородили поперек. Он рефлекторно выставил руку вперед — и стена отшатнулась. Тусклый свет фрагментами пробивался сквозь нее, довольно четко очерчивая человеческий контур.
    Черт!
    — Кто здесь? — сурово спросил Нортон.
    Стоп. Конструкция коридора не допускает, чтобы в него входили, одновременно в разных направлениях! Чертовщина какая-то…
    — Инженер по коммуникациям Феликс Ли! — бодро отрапортовала «стена» слегка подрагивающим голосом. — А… это вы, командир?
    Так, все ясно. Очевидная неполадка в коммуникации и присутствие инженера более или менее увязываются между собой. Значит, для мальчика таки нашлась работа. Наконец-то.
    Накатила безмятежная, едва ли не щенячья необъяснимая радость. С чего б это вдруг? Неужели от сознания, что этот рафинированный космический гроб, на самом деле отнюдь не абсолютно безупречен? С ума сойти, ты радуешься поломке своего корабля! Абсурд — но абсурд закономерный. Ты радуешься, потому что, если сегодня востребован молодой Ли, то завтра, может быть, что-то начнет зависеть и от тебя, командира…
    — Доложите о неисправности, инженер Ли.
    Феликс молчал. Труба гулко срезонировала судорожный глоток.
    — Я… — наконец выговорил юноша, — не уверен, что понимаю вас, командир Нортон.
    Чертовщина продолжалась, издевательски похохатывая громким шарканьем подошв переминающегося с ноги на ногу инженера.
    Радость улетучилась.
    — Я спрашиваю, что именно сломалось в сквозном коридоре, — негромко отчеканил Нортон. — Докладывайте, инженер Ли!
    — Сломалось? — Голос парня дрогнул уже совсем явственно. — Я… кажется, ничего… Я сейчас проверю и доложу!
    — Стойте.
    Он вдруг увидел эту сцену как бы со стороны, в разрезе. Крысиная нора узкой прямой трубы, в которой скрючились в три погибели командир корабля и мальчишка-инженер, блокируя друг другу путь и при этом мило беседуя — судя по всему, о совершенно разных вещах…
    — Ступайте в боковой выход.
    — Вы хотите пройти, командир? — наивно спросил Феликс.
    — Ступайте!
    Темная фигура послушно вильнула вбок — словно дверная створка, отъехавшая в стену. Нортон завернул следом. Они оказались в маленьком, два на два метра, шлюзовом отсеке. Самое место для конфиденциальной разборки начальника с подчиненным.
    — Ну? — скучно бросил он.
    Парнишка непонимающе захлопал глазами. Карими — неизвестно зачем отметил командир. С густющими, дремучими ресницами…
    — Что ты делал в «сквозняке»?
    И тут Феликс покраснел. Ярко-малиново, вдвое сильнее, чем там, в Зимнем саду, за картами, — хотя, казалось бы, куда еще…
    — Я… но вы будете смеяться, командир Нортон. Неуправляемое раздражение было тут как тут, он не успел его погасить.
    — Какая тебе разница? Отвечай на вопрос!
    На багряных щеках медленно проступали еще более темные пятна. Инженер Ли. Двадцать три года, прямо со студенческой скамьи. Круглый отличник престижного университета, но все равно странно, что зачислен в состав экспедиции такого ранга. Двадцать три года. И, разумеется, не женат…
    — Я отвечу, — прошептал Феликс, — но вы все-таки постарайтесь не смеяться. Понимаете, я… мы… все в порядке, ничего не происходит. «Атлант» — замечательный корабль, тут все идеально спроектировано… Но ведь рано или поздно мы прилетим, и нас ждет встреча с неизведанным! — Его мальчишеский голос уже звенел в полную мощь, и командир прикусил изнутри губу, запирая неуместную улыбку.
    — …Так что, мне кажется, мы не имеем права расслабляться. И я… хожу сюда, чтобы… — Ли снова смешался.
    — Понимаю, — кивнул Нортон, и выпущенная из-под контроля улыбка таки прорвалась на волю. Бедный мальчик!
    Откуда ему знать, что смеешься ты вовсе не над ним. В его возрасте еще простительно тренировать силу воли на запечатанную шоколадку. Или на ежедневный спуск в очень неприятную коммуникацию, мрачную свинцовую трубу под названием «сквозной коридор», которая, как и все на этом корабле, и не думала выходить из строя. Просто Феликс проводит свои испытания на твердость в чистом виде, не маскируя их под желание куда-то попасть с помощью «сквозняка». Он, наверное, уже с полчаса торчит в трубе, а вошли вы с ним в нее в одном и том же направлении.
    И с одной и той же целью. Действительно забавно.
    — Можете идти, инженер Ли.
    Юноша метнулся к выходу, словно так и не прирученная лисица, вытряхнутая в лесу из клетки. Но когда створки уже начали разъезжаться, внезапно остановился и обернулся.
    — Командир Нортон…
    — Что у тебя еще? — спросил он устало.
    — Командир Нортон, — мальчишеский голос снова дрогнул, — вы отправили на вахту медика Димича… это несправедливо. Отмените ваш приказ.
    Ничего себе!
    Возникшее было чувство родственности с этим мальчиком растворилось как дым. Перед командиром стоял подчиненный, только позволивший себе неслыханную дерзость. И как ты поступишь в такой ситуации — чтобы она не стала повторяться слишком часто?
    — Устав запрещает азартные игры, — развивал свою мысль обнаглевший юнец. — Но мы ведь играли не на деньга! Так, на мелкие монетки, сувениры. Это нельзя считать аза…
    — Можете идти, инженер Ли.
    Парень осекся и выскользнул в дверной проем, закрывшийся за его спиной.
    Дурачок. Интересно, что он скажет, когда на Земле при получении жалованья окажется, что все оно честь по чести принадлежит честнейшему из карточных партнеров, медику Косте Димичу, несправедливо посланному в свое время жестоким командиром на внеочередную вахту… Но какого черта ты просто так отпустил вконец зарвавшегося пацана? Он ведь тоже напрашивался на внеочередку, и надо было…
    Постой, а ведь разговор с мальчишкой сделал тебя оптимистом! «Когда на Земле…»
    Селестен сказал бы «если».
    Хватит. Ты направлялся в Центральный узел.
    Все четыре стены тесного шлюзового отсека представляли собой выходы: один — в коридор, один — наружу и два — в соседние помещения. Нортон задумчиво крутнулся на месте, непростительно медленно — впрочем, никто этого не видит, — пытаясь сориентироваться в пространстве. Оказался лицом к выходу в «сквозняк» и усмехнулся. Нет уж, хватит. До узла вполне можно дойти нормальным путем. Найдутся более достойные обстоятельства для проявления железной командирской воли.
    Связист Олег Ланский не повернул головы навстречу вошедшему командиру.
    Они как сговорились все, честное слово!..
    Рыжая голова в наушниках была склонена, а неправдоподобно длинные руки будто сами по себе метались по обширному черному полю звукового пульта, усеянному мигающими лампочками, клавишами, рычажками, тумблерами, циферблатами и шкалами с дрожащими стрелками. Мониторы на стене перед связистом вразнобой светились всевозможными изображениями — от абстрактных таблиц до мультяшек и даже какого-то классического кинофильма.
    Смотрим кино. Играем в игрушки. Вместо того чтобы оперативно обеспечить командиру синхронную связь со всеми отсеками.
    — Внеочередная вахта на двое внутренних суток, связист Ланский, — зло пробормотал Нортон.
    Черт! Неизвестно почему голос сел, и приказ получился совершенно беззвучным, будто крик во сне. Этого еще не хватало. Командир со злостью прикусил губу, выругался и шагнул вперед.
    Олег обернулся. Простоватое веснушчатое лицо было серьезно-сосредоточенным и одновременно счастливым, словно у студента-первокурсника, который отвечает на экзаменационный вопрос и видит, что преподаватель уже ставит в ведомость-отличную оценку.
    — Как хорошо, что вы пришли, командир Нортон. — Его руки продолжали бегать по громадному пульту. — Я уже хотел сам объявить по синхронке… но если вы, это будет гораздо лучше.
    — Что случилось, связист Ланский?! — На этот раз голос прогремел.
    — Через десять минут сеанс. Земля.
    Нортон перевел дыхание, и разномастные картинки на мониторах на секунду крутанулись перед глазами пестрым хороводом. И тут же экраны разом погасли и засветились сине-зеленой шахматкой оперативной готовности.

    Земля.
    Королевство Великая Сталла, последний год регентства королевы Каталии Луннорукой
    Рыцари неслись навстречу друг другу, словно разноцветные мячики, по которым как следует наподдали игральными битами. Красно-черный Геворг дес Вилис по прозвищу Железный против бело-голубого князька с Юга, многочисленные имена которого герольды прокричали совсем уж неразборчиво.
    Сверху плащ Железного смотрелся правильной трапецией, летящей за головами коня и всадника, а у его безымянного противника плащ сбился в сторону и казался излишней тряпкой. Плохо сбалансированное копье, вихляющее во все стороны, тоже выглядело ненужной палкой, а не оружием, и к тому же сильно снижало скорость незадачливого южанина. Победа славного Геворга была вопросом нескольких мгновений.
    Вот всадники поравнялись; над галереями, битком набитыми знатью, взвился нечеловеческий рев…
    Ну же! Ну!!!
    …и оба мячика покатились дальше, уже медленнее, тщетно пытаясь поскорее затормозить.
    — Позорище, — сплюнул господин старший советник, суровый тонкогубый Литовт.
    Королева пожала плечами. Обнаженными скульптурными плечами с лунно-белой кожей. Кстати, солнце уже слишком высоко, а балдахин чересчур прозрачен… Она шевельнула пальцами, и двое пажей слаженным движением накинули ей на плечи серебристый кружевной шарф.
    — Нет, почему, — возразила она. — Южный князь неплохо сманеврировал. У кого нет шансов в нападении, тот вынужден совершенствовать защиту.
    Мальчишка-писец, скорчившийся у ног королевы, бросился записывать новый афоризм. Чересчур явственно, чуть ли не демонстративно. Молод еще для такой деликатной должности, раздраженно подумала она. Неужели Литовт не мог подобрать лучшую замену его опальному предшественнику?
    Тем временем цветные мячики развернулись и заняли исходное положение в противоположных концах ристалища. Внизу, под королевской ложей, к черно-красному дес Вилису зачем-то подскочили с полдюжины человек. Ему поправляли знамя на древке, подтягивали подпругу, обтирали морду коня и даже принесли сменный плащ. Рыцарь с Юга маялся вдали, ковыряя землю неудачным копьем. Над галереями, а особенно, в сгрудившейся между ними и оградой арены толпе, состоявшей из зрителей попроще, очагами вспархивал недовольный ропот — впрочем, пока довольно слабый. Огромная пестрая воронка неравномерно гудела и колыхалась, напоминая мелко нарезанный, но еще не заправленный соусом салат.
    Она поморщилась, отгоняя неуместное и совсем не королевское сравнение.
    Народ. Надо нравиться своему народу.
    — Я приказываю продолжать, — бросила негромко, ни к кому особенно не обращаясь.
    Литовт коротко кивнул и одним уголком губ передал приказ по цепочке. Слова королевы мышью прошелестели дальше, и через минуту вокруг разнесся пронзительный вопль глашатаев:
    —Ее Величество Каталия Луннорукая, единая властительница Великой Сталлы и провинций на Юге и Востоке, повелевает продолжать турнир!
    Толпа взревела более чем удовлетворенно. Дважды протрубили рога, невидимые биты со всего размаху ударили по мячикам-рыцарям, и те полетели навстречу друг другу. За каждым клубился пыльный след, — и даже след за Геворгом Железным был куда тверже и убедительнее, нежели за его противником. Расправлял крылья ало-черный плащ, бестрепетное Копье рассекало воздух.
    Рыцари сближались.
    Толпа затаила дыхание.
    Мальчик-писец привстал на полусогнутых ногах, в азарте забыв о своей незаметной и бессловесной роли.
    И даже невозмутимый Литовт чуть-чуть сжал губы.
    Острые ощущения, усмехнулась королева. Исход поединка предрешен и очевиден — а, каждый старик-подагрик в галереях для знати и каждая деревенская девчонка в толпе переживают так, словно от его исхода зависят их собственные жизни. Причем не исключено, что многие болеют за южанина в линялом фиолетово-голубом плаще и с разбалансированным копьем… Народ по своей природе великодушен, он способен истово желать победы даже нездешним, растерянным и слабым. Хотя и у дес Вилиса, без сомнения, хватает страстных болельщиков… Жутко представить, что творилось бы во время турниров, если бы не обязательное присутствие целой армии магов-стабильеров — по одному на десять-пятнадцать человек.
    Каталия отвела взгляд от арены и взглянула на ближайшего — куратора королевской ложи. Невысокий седоватый человечек, слегка неряшливо одетый. Обыкновенный, будничный. На сегодня один из самых сильных стабильеров в Великой Сталле…
    Его помятое лицо было мертвенно-серым, рот перекосился, на лбу и подбородке блестели бисеринки пота. Левый глаз судорожно подергивался. Со стороны, не зная, кто этот человек, можно подумать, что он наиазартнейший из присутствующих зрителей, хотя всем известно, что на исход любого поединка стабильерам в высшей степени наплевать. Они просто выполняют свою работу. И за присутствие на турнирах запрашивают вдвое, а бывает, что и вчетверо. Работа, говорят, тяжелая — и, глядя на него, едва ли не самого сильного в королевстве, можно в это поверить…
    Право же, смотреть на мага было куда интереснее, чем следить за предрешенным ходом событий на ристалище. Разочарованный рев тысяч глоток застал королеву врасплох. Она перевела недоуменный взгляд на арену: бело-голубой и красно-черный всадники снова разъезжались в разные стороны, пытаясь придержать разгоряченных скачкой коней.
    — Снять с турнира, — процедил сквозь зубы Литовт. — Обоих. С позором.
    — Боюсь, такое решение не было бы популярным в народе, — со смешком возразила королева. — Пожалейте стабильеров.
    Юный писец дернулся, но, по-видимому, не счел эти слова афоризмом, достойным истории. Каталия поморщилась. Этого парня слишком много — лучше бы его не было вообще.
    Протрубили рога, и рыцари снова устремились навстречу друг другу — правда, вполовину медленнее прежнего. Усталые кони разве что не срывались на шаг. Да и азарт зрителей, бесплодно миновав высшую точку, покатился на убыль. Маг-стабильер перевел дыхание и быстрым движением вытер пот со лба
    Каталия Луннорукая лениво следила из-под полуопущенных век, как пересекаются посреди ристалища пути двух цветных фигурок. Как нелепо вскидывается длинное копье, шарахается в сторону испуганный конь, падает на землю бело-голубой плащ… только плащ.
    А затем вдруг и красно-черный — но уже вместе со всадником. И с копьем, торчащим, как вилка, из широкой груди…
    В галереях родился тихий неуверенный ропот, он колебался, постепенно нарастая, и внезапно воздух прошила одинокая пронзительная овация. И как по сигналу вся толпа взорвалась криками, приветствуя победителя.
    Герольды, безуспешно пытаясь всех переорать, визгливо и совершенно неразборчиво выкрикивали бесконечные, по южному обычаю, имена победителя.
    — Насмерть, — бесстрастно проронил Литовт. Его сухой ястребиный профиль продолжала теперь короткая зрительная труба, инкрустированная перламутром. Советник придерживал ее двумя пальцами у самых глаз — миниатюрное изящное изделие, подаренное каким-то иноземным Послом.
    — Дайте, — хриплым шепотом попросила Каталия.
    Не оборачиваясь, Литовт протянул трубу. Королева поспешно выдернула ее из его цепких пальцев и поднесла к лицу. Ристалище прыгнуло вперед, но было словно подернуто густым туманом, и она досадливо встряхнула заморскую диковинку.
    Только теперь, когда все было кончено, накатил настоящий азарт. Она должна это видеть! Видеть немедленно, во всех подробностях и красках. Видеть до того, как слуги унесут с арены тяжелое тело побежденного, глупо наколотого на вилку несбалансированного южного копья… Эта проклятая зрительная труба!
    Литовт протянул руку и, не отнимая трубы от глаз королевы, одним рассчитанным движением навел резкость.
    Поверженный Геворг дес Вилис лежал на пыльной земле, запрокинув голову, — и четко выступал кадык на загорелой шее, и беспорядочно вились темные волосы на затылке — Железный из бравады очень редко надевал шлем. Но лица все равно не было видно: его захлестнул черно-алый плащ, скрутившись жгутом, похожим на толстую змею. Каталия чуть сдвинула трубу, и от этого малейшего движения потеряла распростертую фигуру, заметалась по изрытой копытами арене. Случайно наткнулась на сапог с огромной звездой шпоры и осторожно поползла вверх, по блестящим сочленениям наколенника, по пластинам панциря, спускающегося на живот… выше… выше… Вот оно!
    Искореженный металл, забрызганный еще красными, но на глазах буреющими пятнами. Потемневшая палка, косо торчащая из рваной дыры. Всего-то.
    Королева Каталия утомленно опустила перламутровую трубочку на колени, и она утонула в складках серебристого атласа.
    Геворг Железный… Геворг.
    У него вилась черная шерсть по плечам и спине, кончаясь мысиком между лопатками. У него были громадные ладони и совсем уж нечеловечески-гигантские ступни ног, которые по-детски боялись щекотки. Он был груб, нетерпелив, он ни минуты не думал об удовольствии женщины… это ее и привлекало. И еще выражение его бесхитростного лица, когда она, удовлетворенно откатившись на край огромной кровати и приподнявшись на округлом локте, шутки ради обсуждала вслух виды казни за возможную измену… Впрочем, все это было давно.
    Тело уже убрали, кровавые пятна засыпали песком; победитель заканчивал круг почета вдоль ограды под радостные крики зрителей… Весь в пыли, серый теперь плащ небрежно перекинут через седло, а волосы у провинциального рыцаря оказались светлые — так странно для южанина. Королева подняла было зрительную трубу, желая разглядеть его лицо, — но князь-победитель как раз скрывался в воротах.
    А герольды уже выкрикивали имена и титулы следующей пары — и снова почти ничего нельзя было понять. Кто, скажите; набрал таких герольдов?
    Рыцари заняли исходные позиции в противоположных концах ристалища. Тот, чей конь переминался с нога на ногу в дальнем конце, был кричаще одет в зелёное и оранжевое, а значит, принадлежал к роду Мак-Расвеллов. Мужчин боеспособного возраста в роду было человек тридцать, не меньше. Литовт, вероятно, знает, кто именно из них вступил сейчас на арену… но какое это имеет значение? Каталия Луннорукая перевела взгляд на того, кто готовился к бою поближе, почти под королевской ложей.
    Этот был уже в шлеме. Круглом, глухом, тускло-черного цвета. Черные же доспехи, чуть более светлый плащ, кажущийся на их фоне темно-серым. В общую гамму не вписывались только гнедые ноги коня, нелепо торчащие из-под черной брони, искаженные в перспективе. Интересно, подумала Каталия, почему бы этим Черным рыцарям не взять себе за правило заводить вороных коней?
    Редкий турнир обходился без участия хотя бы одного-двух Черных. Изгнанники, бастарды, выскочки без роду-племени, воинствующие монахи, иногда даже маги — в сущности, любой, кто не имел ни родовых цветов, ни рыцарского звания, но зато отличался непомерной гордыней, мог напялить черные доспехи и явиться инкогнито на ристалище. Побеждали они редко, но некоторую изюминку в происходящее добавляли. Как-то раз Черный рыцарь вообще оказался женщиной… Королева усмехнулась.
    Ярко-рыжий оруженосец протянул рыцарю черное копье, запрокинув при этом голову. Лицо мелькнуло на секунду — ничем не примечательный конопатый мальчишка, — но она почему-то напряглась от мимолетного ощущения чего-то знакомого. Бросила вопросительный взгляд на Литовта — советник смотрел в другую сторону. Да и чем бы он мог помочь: ни один вельможа не обращает внимания на лица слуг.
    Королева Каталин Луннорукая знала в лицо каждого поваренка, горничную и пажа во дворце. Была уверена, что знала.
    Черный поудобнее уравновесил копье; оруженосца радом уже не было. Протрубили рога, и рыцари помчались навстречу друг другу, поднимая пыль на изрытой арене. Послышались азартные крики: возбуждение зрителей выходило на следующий виток.
    Вот всадники ошиблись посреди ристалища — и закружились вокруг общей оси, будто исполняя ритуальный танец. Между ними спицей в колесе вертелось копье, непонятно чье, — оно каким-то образом сцепило коней в упряжку, не давая им разъехаться. Однако оба рыцаря держались в седле — несколько длинных мгновений.
    Но вот толпа взревела: один из всадников таки полетел на землю, и, конечно же, это был Черный рыцарь. Впрочем, он тут же вскочил с потрясающей быстротой — вероятно, на нем были облегченные доспехи, — выхватил меч и недвусмысленными жестами начал требовать спешиться и своего противника. Тот медлил, гарцуя вокруг на коне в оранжево-зеленой попоне.
    — Он обязан принять бой, — сказал Литовт.
    Словно услышав эти слова, потомок Мак-Расвеллов принялся медленно, тяжело, с явной неохотой сползать с седла.
    Тем временем Черный отбросил в сторону свой чересчур светлый плащ, принял боевую стойку. И вдруг сделал резкий жест головой в глухом шлеме — словно отбрасывал со лба непослушную прядь волос.
    И королева привстала, подавшись вперед.
    Зелено-оранжевый Мак-Расвелл наконец ступил на землю, тоже снял плащ и аккуратно перекинул его через седло своего скакуна. Двое мужчин из обслуги выбежали на арену и увели упирающихся коней. Противник Черного — он оказался гораздо массивнее и выше на целую голову — обнажил меч.
    — Узнайте, — хрипло бросила Каталия, — немедленно узнайте… Черный… кто это.
    Литовт кивнул и передал по цепочке ее приказ.
    По цепочке! Это будет слишком долго, слишком, они могут не успеть…
    Пешие рыцари сошлись. Оба держали мечи в оборонительной позиции, и преимущество будет за тем, кто сумеет дольше сохранить ее. Они медленно кружились, как и только что верхом. Толпа на минуту притихла, а затем с галерей понеслись отдельные крики, подгоняя противников и науськивая их друг на друга. Напряглись и подались вперед стабильеры. Королева до соленой крови закусила губу.
    Казнить этих крикунов, всех до единого, как они смеют, как!..
    И, конечно же, он не выдержал первый. Рванулся вперед, вычертив длинным мечом сверкающую дугу над головой. Он хорошо владел оружием, и доспехи на нем были не самые тяжелые — но, так или иначе, он скоро устанет. В то время как Мак-Расвелл почти не шевелился. Будто вкопанный в землю, он заперся в глухой обороне, без лишнюс движений отражая удары. Он выбрал единственно правильную тактику: беречь силы и ждать, когда противник откроется.
    — Черный молодец, неплохо дерется, — негромко сказал Литовт.
    Уже догадался, поняла Каталия.
    О чем он мог догадаться?! — это ведь неправда, это не может быть правдой, она ошиблась! Мало ли на кого похож рыжий оруженосец, мало ли юношей прячут непослушные волосы под глухими шлемами… Сейчас вернется по цепочке ее приказ, Литовт скажет: «Ваше Величество, это всего лишь какой-то…»
    Все произошло молниеносно. Массивная зелено-оранжевая фигура, лизавшаяся страшно неповоротливой, внезапно совершила неуловимое движение — и длинный меч Черного рыцаря, крутясь улетел на несколько метров в сторону. И тут же острие меча Мак-Расвелла уперлось в грудь противника.
    Который не отступал, не падал. Вскинул голову все тем же мальчишеским жестом.
    — Он не станет его убивать, — пробормотал Литовт. Но королева уже ничего не слышала и не видела.
    Она стремительно вскочила. Нога, соскользнув с обитой атласом скамеечки, подвернулась в щиколотке, но боли Каталия не почувствовала. Отчаянным движением сорвала с плеч серебряный шарф и, взметнув над головой, швырнула на ристалище. Выписывая петли и восьмерки, полупрозрачная ткань гордо спланировала вниз и повисла на пике ограды безвольной тряпкой.
    Но уже трубили рога, и глашатаи вовсю неразборчиво вопили:
    — Ее Велисство … рукая, единая власти… Сталлы… на Юге и Востоке повелевает …ратить поединок!
    Мак-Расвелл послушно опустил меч.
    Королева бессильно опустилась на сиденье.
    На ристалище началось движение. Победителю подвели коня. Поддерживая с двух сторон, помогли взгромоздиться в седло. Сняв шлем и накинув на плечи оранжево-зеленый плащ, он неспешно начал объезжать арену вдоль ограды, поднимая копье навстречу овациям. Впрочем, значительная часть толпы, бросив бесполезное чествование победителя, кинулась к шарфу королевы, и в мгновение ока он был разорван на мельчайшие клочки. Под королевской ложей образовалась давка; Литовт негромко отдал приказ, и стражники принялись наводить порядок, размахивая кулаками и древками алебард.
    На побежденного Чёрного рыцаря уже никто не обращал внимания. Подобрав меч, он пешком побрел с ристалища, слегка припадая на левую ногу. Одна лишь Каталия Луннорукая проводила взглядом эту жалкую фигуру. Вполне возможно, что сегодня высочайшим повелением был спасен от смерти какой-нибудь выскочка без роду-племени… или?..
    Она должна знать.
    В углах арены уже появилась следующая пара. Протрубили рога.
    — Не следуйте за мной, — бросила королева, вставая.
    Встрепенувшаяся было челядь с явным облегчением осталась на местах и заметно оживилась. Обнаглевшие пажи громким шепотом заключили пари на исход начавшегося поединка. Мальчишка-писец позволил себе встать, разминая затекшие ноги. Фрейлины захихикали, начальник стражи послал одной из них воздушный поцелуй. Маг-стабильер остался безучастен, а старший советник неодобрительно скривил губы.
    Всего этого Каталия не видела. Отогнув атласный полог за спинкой своего сиденья, она поспешно спустилась по дощатым ступенькам. С изнанки галереи выглядели наспех сколоченными, убогими, лысыми. Туда-сюда сновали холопы из обслуги турнира. Один из них, узнав королеву, так и застыл на месте с вытаращенными глазами и разинутым ртом.
    Она довольно смутно представляла себе, куда идти. Рыцари размещались в шатрах на холме сразу за ристалищем; но распространяется ли это правило на Черных? Кроме того, возможно, что тот рыцарь, один раз потерпев поражение, больше не захочет выходить на арену — и что ему тогда мешает сразу же покинуть турнир? Может быть, он уже в пути… если это не он.
    А если он… куда бы он пошел после такого? Уж точно ни в какой не в шатер. Вернулся бы домой? Нет, ни в коем случае. Он бы вообще постарался никому не попадаться на глаза… мальчишка!..
    Литовт догнал королеву раньше, чем она успела миновать галереи.
    — Возьмите, Ваше Величество.
    От неожиданности она резко обернулась, гневная, готовая на месте уничтожить наглеца. Советник держал на вытянутых руках черную кружевную накидку.
    — Будет лучше, если вы останетесь неузнанной, — жестко отчеканил он. — Вы поступаете неосмотрительно. Я мог бы навести справки за две минуты. Я уже их навел.
    — Вы забываетесь, — машинально проговорила Каталия. — И… что?!
    Литовт с ловкостью горничной расправил складки накидки. Черная… Не королевский цвет.
    — Вы не ошиблись, Ваше Величество.
    Разумеется, она не ошиблась! Она и не могла ошибиться — Каталия разом забыла о своих недавних сомнениях, — и если это все, что он имеет ей сказать… Литовт последнее время слишком много себе позволяет. Впрочем, он всегда позволял себе слишком много, он имел на то основания… Но сейчас, именно сейчас ему не стоило подворачиваться под руку с накидкой и давно известными сведениями.
    — Черные доспехи он позаимствовал за небольшую плату у одного бастарда из восточных провинций, — ровно продолжал Литовт. — Уже отдан приказ об аресте, сделано это будет тихо, после турнира.
    — Зачем? — равнодушно уронила она.
    — Отменить?
    — Не надо. — Королева перевела дыхание. — Я хочу видеть сына. Немедленно.
    Советник пожал плечами.
    Сейчас он скажет, что в этом нет никакого смысла, что до конца турнира ничего не изменится, а на турнире она обязана присутствовать ради спокойствия народа или хотя бы из уважения к традициям. Если бы он сказал что-то подобное — она бы забыла навсегда забыла о тех заслугах, что давали ему право на дерзость!.. И, кстати, была бы счастлива наконец об этом забыть.
    Но Литовт произнес:
    — Идемте.
    Под ногами хлюпала грязь, щедро сдобренная конским навозом, и приходилось приподнимать подол платья так, что обнажались щиколотки. Нахальные оруженосцы, да и некоторые рыцари, высовываясь из шатров, отпускали по этому поводу непристойные шуточки. Королева не обращала внимания. Достаточно того, что Литовт, без сомнения, хорошо запоминал их лица и родовые цвета. Подул ветерок, и слева отчетливо потянуло тяжелой вонью отхожей ямы. Каталия зажала нос краем черной накидки.
    Эжан. Ну что, что ему здесь делать?!.
    Прошло несколько вечностей, прежде чем советник молча распахнул перед ней скрипучую дверь приземистого дощатого строения — и отступил в сторону. Королева пригнулась и вошла — одна.
    В нос ударил крепкий запах, куда сильнее, нежели снаружи, — но и здоровее, природнее. Пахло лошадьми. Терпким потом, навозом и сеном. В полумраке фыркали и шептались длинные морды, выглядывая из-за перегородки импровизированной конюшни. Одна из них доверчиво ткнулась прямо в грудь слишком близко подошедшей Каталин.
    Зачем Литовт привел ее сюда? Неужели ему донесли, что… Но это бессмыслица!
    Шорох в углу резко выбился из общей гаммы шелестящих лошадиных звуков. Королева обернулась. И в одно мгновение, еще не видя человека, остро поняла, что это действительно ОН. Тот, кого нужно обнять, прижать к груди, увести отсюда и больше никогда не отпускать от себя ни на шаг…
    Коротко и холодно:
    — Как это понимать, принц Эжан?
    Темный силуэт у лошадиной перегородки вздрогнул и остановился.
    — Матушка…
    За последний месяц его голос, не ломаясь, вдруг стал ниже на целую октаву. Вместо мальчишеского дисканта мягкий баритон — словно чужой, даже страшно. Она слегка передернула округлыми плечами под черным кружевом. Нет, вовсе не чужой, зачем себя обманывать? Страшно прямо противоположное: слишком знакомый у него теперь голос…
    — Матушка, что… что вы здесь делаете? Как вы…
    — Что ТЫ здесь делаешь? — оборвала она. — Как ты посмел решиться на такую неслыханную… глупость?!
    Эжан шагнул вперед, и рассеянный свет от дверной щели нашел его лицо. Боже мой, его лицо… Тоже в считанные недели возмужавшее, чеканно затвердевшее — если не считать по-детски дрожащего сейчас подбородка с темной порослью несерьезной бороды.
    — Что… — баритон предательски пустил петуха, — что в этом глупого, если мужчина участвует в рыцарском турнире?
    — Ты принц, — отчеканила она. — Наследник престола.
    — Что в этом глупого, если наследник престола участвует в рыцарском турнире?! — выкрикнул Эжан уже запальчиво.
    Громко фыркнула лошадь, потянувшись к его рукаву.
    — Ничего, — устало бросила Каталия. — Если он выходит на ристалище в цветах королевского дома, а не унижает себя и свою мать черными доспехами.
    Унижает — не надо было произносить это слово. Говорить его мальчику, который и без того унижен поражением. Который отсиживается в этой грязной конюшне, выжидая момента, чтобы проскочить домой незамеченным. А каким унижением для него было возвращать доспехи тому восточному бастарду! Мерзавец будет вздернут сразу же после турнира, Литовт избавит ее даже от повеления… Эжан, бедный мой… прости.
    — В цветах королевского дома, — пробормотал принц, — чтобы противники боялись тронуть меня пальцем, не то что копьем, а подбирал их собственноручно господин старший советник!
    Эжан никогда не называл Литовта по имени. Только должность — и то сквозь презрительно стиснутые зубы. Так доведенный до белого каления утонченный аристократ с отвращением выплевывает площадную брань.
    — Что с ногой? — спросила Каталия.
    Эжан встрепенулся, словно именно этот вопрос по-настоящему задел его за живое. Конечно: сейчас он заново переживает свой неудачный поединок вплоть до каждого выпада, защитного приема, обманного движения. До каждого упущенного шанса.
    — Если б не нога… — с болезненной досадой выговорил он, не обращаясь к матери. Через мгновение взглянул на нее: — Все в порядке, просто ушиб… когда упал с коня. Уже не болит.
    И — чуть помолчав:
    — Матушка, вы должны присутствовать на турнире. Один из коней неожиданно задрал голову и заржал так, что заложило уши. Королева отвернулась, прикусив губу.
    Сын прогоняет ее. Его можно понять: мальчику хочется остаться наедине со своим поражением, снова и снова все обдумать и утешиться тщательнейшей стратегией поединка на следующий раз… Следующего раза не будет! — но сегодня Эжан должен верить в возможность реванша, она понимает… Она все понимает. В конце концов, не выходить же ему из этой конюшни среди бела дня под руку с матерью…
    И все-таки он ее прогоняет. Сын. Королева сильнее сжала зубы, и на язык просочился приятный солоноватый вкус.
    — Мы поговорим вечером, принц Эжан, — бросила она не с угрозой, а с бесстрастной неизбежностью в голосе. И, пригнувшись, шагнула в дверной проем.
    Литовт не дожидался ее — хотя, вне всякого сомнения, кто-то из его людей на расстоянии обеспечивал ее безопасность. Как долго она отсутствовала? Три-четыре поединка, а может быть, и все пять. Нечего надеяться на то, что это прошло незамеченным. Более того, у многих хватит ума связать ее отлучку с шарфом, брошенным на арену в знак прерывания поединка, — такое королева позволяла себе нечасто. А там недалеко по цепочке и до Черного рыцаря… хоть бы люди Литовта казнили того бастарда раньше, чем он начнет болтать!
    Эжан, Боже мой… Меньше чем через год он станет совершеннолетним, будет коронован и взойдет на престол. Надо смотреть правде в глаза: вряд ему удастся стать королем мирно и спокойно, без неожиданностей, — с его лицом, фигурой, голосом… Она всегда это знала, она сделала все, чтобы свести риск до минимума. Все, что могла, — но она не всемогуща. Мальчику придется бороться, стать жестким и жестоким, расчетливым и дальновидным, окружить себя такими людьми, как Литовт, и беспрекословно следовать советам матери…
    Придется. Иначе не бывает.
    …а он втихаря выносит свою мальчишескую гордыню на арену, вырядившись в чужие доспехи позорного для королей черного цвета.
    Порыв ветра собрал в складки ее накидку: кружево замельтешило перед глазами, и королева резким движением сорвала подношение старшего советника. Даже из соображений тайны и безопасности Каталия Луннорукая, единая властительница Великой Сталлы и провинций на Юге и Востоке, не собирается ходить в черном!
    Она швырнула съежившуюся накидку на землю и, повыше подобрав подол, каблуком ввинтила ее в грязь.
    Почувствовала чей-то взгляд и подняла глаза.
    Полог ближайшего шатра был откинут. У рыцаря, вышедшего на воздух, были светлые волосы и тонкое, почти женственное лицо с прямым носом, красиво вырезанными губами и большими глазами сине-зеленого морского цвета. Совсем молодой, года на три-четыре старше Эжана. Уже без доспехов, в легком камзоле — белом с голубым.
    Каталия улыбнулась.

Поселок Порт-Селин, 119-й год от Эпохи Великих Свершений
    Она шила это платье вечерами, при свете керосиновой лампы, а то и тусклых коптилок на топленом сале. И сейчас, в лучах яркого солнца, впервые увидела издевательское рыжее пятно посреди подола длинной юбки. Старое и несмываемое, явно появившееся еще в те времена, когда платье было портьерой в большой комнате. И что же теперь делать?!
    Только расплакаться.
    Так Лили и поступила.
    Она бы плакала долго и безутешно. Однако древнее зеркало, мутное и пощербленное, бесстрастно отразило красное некрасивое лицо разобиженной девчонки шестнадцати лет. На такое лицо она просто не имела права! — она, владелица великолепного парчового платья с глубоким декольте, пышными буфами рукавов и присборенной юбкой до земли…
    С рыжим пятном.
    Все еще шмыгая носом, Лили присела на корточки перед комодом и с трудом выдвинула нижний рассохшийся ящик. Не вынимая, приоткрыла шкатулку с бабушкиными «драгоценностями». На ощупь разыскала круглую брошь с пластмассовым жемчугом и задвинула ящик на место. Не до конца, конечно, — но времени уже не было.
    Новая складка до треска стянула пояс, но пятно полностью скрылось в ней. Вот видишь — а ты переживала. Лили поправила перекошенную брошку. Некоторые «жемчужины» еще поблескивали, хотя большинство давно стали матовыми белыми шариками.
    Она выпрямилась и улыбнулась своему отражению. Пора.
    — Уходишь? — отозвалась с кухни мать на протяжный дверной скрип.
    — Да, ма. — Створка двери, как назло, прижала подол. — Там фильм из города привезли. Не выходи, я сама закрою!
    Поздно. Мама уже показалась в кухонном проеме, локтем откинув тюлевую занавеску. Изможденные черты стянулись в напряженную сосредоточенную гримасу — выражение, давно ставшее главным на когда-то мягком и красивом лице. Кисти худых красных рук были сейчас белыми от муки.
    — А я думала, ты мне с оладьями помо… Что это ты на себя нацепила?!
    Лили вздохнула.
    — Ма, я пойду, хорошо?
    — Живо переоденься по-человечески!
    Не слишком далеко убранные слезы сами собой встали на изготовку в уголках глаз.
    — Я опоздаю. Я уже опаздываю! Джерри, он меня пригласил, он ждет…
    — Я кому сказала!!!
    Мать шагнула вперед и всплеснула руками. В воздухе вздымилось белое облачко, и она жалобно вскрикнула, глядя, как частички муки медленно опускаются на пол. Пробормотав что-то нечленораздельное, развернулась и бросилась обратно в кухню.
    Лили метнулась за порог.
    Уже вторую неделю ярко светило солнце, и непролазная грязь сохранилась только в тени под заборами да в глубоких рытвинах разбитой колеи на дороге. А посередине земля уже совсем просохла. Можно было ступать на нее всей ногой, а не прыгать на цыпочках с камня на камень, как это обычно приходилось делать, если не наденешь резиновые сапоги. Правда, обнажился весь мусор, когда-то утопленный в лужах, и надо было все-таки смотреть под ноги и придерживать подол голубого платья.
    Посреди дороги линялая кошка пыталась проникнуть в прошлогоднюю банку из-под консервов. Увидев девушку, зашипела и вздыбила остатки шерсти, решая, броситься ли наутек или защищать добычу до последнего. Лили посторонилась, пройдя по самой кромке сухой земли. С такими кошками лучше не связываться.
    Они с Джерри договорились встретиться перед бывшим заводом в семь. Единственные в доме часы уже давно не вызывали у нее доверия, и Лили, прислушиваясь, замедлила шаги напротив дома Шлегеля с высоченной антенной на крыше. Старик, как было всем известно, ловил вражеские голоса. Они не только поставляли ему недоступную другим, хоть и, по общему мнению, совершенно бесполезную информацию, но и каждые пятнадцать минут довольно громко передавали сигналы точного времени. По Шлегелю сверялся весь поселок.
    Сейчас из дома с антенной не доносилось ни звука. Лили пошла быстрее. Остается надеяться, что она не очень опоздала, хотя Джерри ведь все равно дождется. Он такой.
    Интересно, какой сегодня покажут фильм? Было бы здорово, если бы продолжение про Веронику и принца, ведь месяц назад лента оборвалась на самом интересном месте. Зато потом почти неделю подряд снились разноцветные приключенческие сны… Не СНЫ, но все-таки…
    СНЫ Лили не снились уже давно. Так давно, что она почти перестала тосковать по ним.
    — Бесстыжая!
    Лили вздрогнула.
    Огромных размеров бабища по имени Нэт из дома напротив стояла у калитки, возложив на покосившуюся планку свои необъятные телеса.
    — Было бы чего вываливать, — лениво бросила она. — А то заголила худобу и довольна, проститутка!
    Не отвечать! — молча и отчаянно приказала себе Лили. И даже не смотреть. Повыше поднять голову и ни в коем случае не позволить рукам, от неожиданности выпустившим юбку, трусливо потянуться к декольте. Нэт всегда была дурой, и потом у нее недавно забрали в армию старшего, сына. Если обижаться на каждую глупую и несчастную женщину… Лили подхватила подол, успевший черкнуть по дорожной пыли, и поспешила дальше.
    Хоть бы немножко подсохла та громадная ямина с водой поперек дороги, где уже несколько месяцев мертво буксовала чья-то брошенная телега. Лили совсем забыла об этом непроходимом препятствии. Как теперь его преодолеть — в ее платье? Похоже, мама оказалась права: надо было одеться «по-человечески»… Но если даже на фильм не надевать платья, то куда вообще остается выходить в нем? Зачем тогда было его шить?!
    Вот именно — зачем?..
    Если все равно нет и не будет никаких СНОВ… А может, никогда и не было.
    К ее огромному облегчению, телегу куда-то убрали. Вечная лужа порядком обмелела, и какой-то энтузиаст даже бросил поверх нее два продавленных куска фанеры. Подняв юбку значительно выше колен — где ваша борьба за нравственность, тетя Нэт? — Лили в несколько балетных прыжков достигла сухого места, почти не забрызгав голубую парчу.
    Такая удача подняла настроение. Исчезло чувство скованности и глупой театральности, прилипшее к Лили с тех пор, как она сбежала от материнского гнева… или еще раньше: когда обнаружила пятно. Все стало на свои места в яркой и праздничной витражной картинке: она сама, ее великолепное платье, верный Джерри, солнечный день, фильм про Веронику, будущие сны…
    Или даже СНЫ.
    Вприпрыжку, почти не глядя на мусор под ногами, Лили завернула за угол.
    Джерри, конечно же, ждал ее, сидя на парапете сухого фонтана перед облупленным фасадом бывшего завода. Но не один. Рядом с ним примостился у самого края сосед Лили, старый Шлегель — вот, оказывается, почему у него молчало радио. Юноша что-то горячо доказывал старику, размахивая, словно мельница, длинными худыми руками. В левой — Джерри был левша — он сжимал газетный листок.
    Лили хитро улыбнулась. Можно подкрасться на цыпочках и закрыть ему глаза. Если только Шлегель не выдаст.
    — …а что вы предлагаете?! — приближался звонкий мальчишеский голос. — Остаться здесь на всю жизнь или, может, записаться в армию? Лично я считаю, что обязан использовать любую возможность. А вдруг?! — Очки в слишком большой оправе съехали ему на нос, и Джерри привычным жестом загнал их на место. — Ну что, что я теряю?
    — Ровным счетом ничего, молодой человек. — Шлегель поднял глаза, увидел Лили и заговорщически ей подмигнул. — Только не возлагайте на это особенных надежд. Вот, собственно, и все, о чем я хотел вас предупредить.
    — И все равно вы непра…
    Лили опустила на его лицо ладони. Пальцы скользнули по выпуклым прохладным линзам. Джерри напрягся и так резко выпрямился, что ненароком сбросил ее руки.
    Все-таки он чересчур нервный.
    — Лили…
    Он улыбнулся и встал с парапета. Высоченный — она едва доставала ему до груди — и худющий, словно сложенный из древесных веточек. Джерри дружил с Лили с первого класса, и уже тогда он был самый высокий и худой среди мальчишек. И самый умный.
    Джерри нагнулся, чуть ли не сложившись вдвое, и она чмокнула его в щеку. Потом вежливо поздоровалась со Шлегелем.
    — Вы прелестно выглядите, мисс: просто юная принцесса из средневековой сказки. На редкость удачный туалет.
    Ну вот, а Джерри, конечно, только теперь заметил, во что она одета. А заметив — обомлел, онемел и поправил очки. В то время как старый Шлегель поднялся, взял руку Лили и поцеловал по всем правилам: не притянув к себе, а склонившись над ней. Лили зарделась.
    — Мы идем на фильм, — скромно похвасталась она.
    — Что вы говорите! — Шлегель изумленно повел лохматыми седыми бровями и несколько раз прицокнул языком. — Вы произведете фурор, мисс!
    Лили поймала иронические искорки в его прищуренных черных глазах и потупилась. Старик смеялся над ней — а она приняла его галантность за чистую монету.
    Почему над ней все время кто-то смеется?..
    — Из города должны привезти пленку, — пояснил Джерри. Его рука нашла ее пальцы, и Лили снова почувствовала себя увереннее. Если обижаться на каждого старого и…
    — Из города?
    Шлегель внезапно посерьезнел.
    — На вашем месте я бы осторожнее относился ко всему, что исходит из города, молодые люди, — негромко произнес он. И, помолчав, добавил уже совсем загадочно: — Город живет сейчас своими интересами. Если вообще живет.
    — И любит же старик напустить туману, — прокомментировал Джерри, когда они, взявшись за руки, спешили к Площади Независимости. — Полчаса убеждал меня не верить ничему, что пишут в Газете. И ни единого аргумента, сплошные общие места! Я и сам знаю, что Газета заангажирована, но какой им смысл… Вот смотри, Лили!
    Путаясь в длинной юбке, она едва поспевала за его широченными шагами. И облегченно перевела дыхание, когда Джерри притормозил, развертывая газетный листок.
    Бесплатная президентская газета доставлялась из столицы каждую пятницу с непостижимой регулярностью — на это в стране почему-то хватало бензина. Называлась она «Наш аналитический вестник», а в народе — просто Газета. В семье Лили ее бегло просматривал отец, внимательно читая лишь спортивную страничку, а затем отдавал матери на хозяйственные нужды. Джерри же всегда проглатывал Газету от корки до корки. Смешной и хороший долговязый Джерри…
    Сейчас он возбужденно потрясал серым листком, перечеркнутым кривым крестом сгибов.
    — Смотри: столичный Институт истории и лингвистики объявляет конкурс научных работ на тему «Эпоха Великих Свершений и современность». Как раз о чем я писал в прошлом году… и в позапрошлом… Я же давал тебе читать, помнишь? Там, конечно, много недоработок, я сейчас некоторые места понимаю по-другому… Вот: победители получают грант на обучение и зачисляются в институт вне конкурса! Я переделаю свою работу и пошлю, и… Это же такой шанс!
    — Конечно, пошли, — с неслышным вздохом сказала Лили. Джерри спал и видел, как бы уехать из Порт-Селина. Эта навязчивая идея зародилась в нем примерно классе в пятом — материализовавшись в сушку сухарей и выкопанную где-то на чердаке древнюю карту региона, на которой еще были обозначены аэропорты, железные дороги и даже космодром Эпохи Великих Свершений. Уже тогда он часами напролет сбивчиво посвящал Лили в свои планы, а она тихонько вздыхала, думая о том, как скучно станет в классе без Джерри. Сейчас, к концу последнего, выпускного года его мечта достигла апогея. Теперь Джерри надеялся не на сухари и давно не существующие железные дороги, а исключительно — по его любимому выражению — «на собственные мозги».
    Мозги у Джерри были. Может, где-то был и тот самый столичный институт… Это только Шлегель с его вражескими радиоголосами уверял, что на месте столицы ничего нет и не будет еще лет двести, потому что туда пришелся ядерный удар во времена Активной войны. Вон Газета утверждала обратное, и печатали же ее где-то, в конце концов! — с пеной на губах доказывал Джерри… Лили не бралась устанавливать истину.
    Да и разве имеет особое значение, есть ли вообще что-то за пределами Порт-Селина? Просто не хочется, чтоб Джерри уезжал…
    — …и может, даже назначат стипендию! А, кроме того, говорят, студенты могут бесплатно ходить в муниципальные театры и на утренние сеансы в кино. Настоящее кино! — а не та попса, что нам привозят из города…
    Он поймал взгляд Лили и осекся. Хотя она не успела обидеться, она и думала-то совсем о другом. Но Джерри умел угадывать ее мысли и чувства еще до того, как они возникали.
    — Нет, бывают и хорошие фильмы, я не спорю… Про Веронику было очень даже. Тебе ведь понравилось?
    Лили кивнула, беззвучно шевельнув губами.
    Длинные пальцы Джерри мяли и теребили край тщательно сложенной Газеты.
    — Ты похожа на нее… на ту актрису, — наконец смущенно выговорил он. — В этом своем платье. Ты очень красивая, Лили…
    Она улыбнулась. Когда Джерри пробовал говорить комплименты, он становился совершенно косноязычным. А ведь бывало, что весь класс, не выучив уроков, на перемене хором просил его выйти по собственному желанию к доске. Ответ Джерри мог длиться и двадцать, и все сорок минут! — и почти никто из учителей не решался перебить поток его красноречия.
    Он мог бы и не мучиться с комплиментами ей. Он и так самый умный, самый милый и хороший…
    Они вышли на Площадь Независимости. Тут уже было полным-полно народу: вся молодежь Порт-Селина, а попадались и люди постарше. Фильм, похоже, еще не привезли — во всяком случае, пока не пускали. Однако страсти на площади кипели полным ходом. На фоне общего агрессивного гула выстреливали отдельные угрозы и ругательства. Прямо перёд лицом Лили мелькнула чья-то демонстративно раскрученная велосипедная цепь.
    Крепко стиснув руку Джерри и придерживая свободной рукой подол платья, Лили просочилась к ступенькам на противоположном краю площади. По услышанным краем уха обрывкам фраз она уловила суть конфликта. Кто-то нарисовал граффити на самой Стене!
    Стена, торец примыкающего к площади большого дома, всегда служила экраном для показа фильмов. Правда, белой она не была уже очень давно, да и штукатурка во многих местах начала осыпаться, открывая голую арматуру… Но граффити — это слишком! В целом Лили разделяла чувства своих сверстников — только варвар мог сотворить эту неудобочитаемую красно-зеленую надпись, которая будет теперь проступать сквозь прекрасное лицо Вероники… Хотя велосипедная цепь — тоже не самый лучший аргумент.
    Виноватых и даже подозреваемых никто назвать не мог, и волна справедливого гнева захлебнулась, трансформировавшись в традиционные выкрики в адрес городских киномехаников, тормозящих с показом фильма. Джерри подсадил Лили на высокую, в метр, верхнюю ступеньку. Тут, правда, было уже почти все сплошь занято, но бестелесная Лили кое-как поместилась в узком просвете между двумя подростками. Джерри остался стоять на предпоследней ступеньке, слегка пригнувшись, чтобы никому не закрывать Стену. Его то и дело толкали и ворчливо посылали подальше — впрочем, довольно беззлобно.
    Стремительно темнело, и вот по лиловатой вечерней стене пробежал лучик пока ещё незаряженного кинопроектора. Толпа зрителей взревела.
    — Хоть бы про Робота-разрушителя, — истовой скороговоркой, словно молитву, пробормотал подросток слева от Лили.
    — Хоть бы про Веронику, — прошептала она.
    …Лили не успела понять, что случилось. Она смотрела на Стену — все смотрели на Стену! — где разбрасывала лучики эмблема древней киностудии и было пока неясно, покажут ли крутой боевик или красивую мелодраму. Звучала музыка, и первые крики на площади тоже показались закадровыми звуками на пленке. Лили поморщилась: в желанной ею романтической сказке не было места таким истошным воплям, — и в тот же момент площадь пришла в движение.
    Перед глазами выросла мятущаяся стена тех, кто сидел ступенькой ниже, фрагменты экрана замелькали между головами; она выпрямилась и вытянула шею, все еще пытаясь что-то разглядеть, и тут подростки, сидевшие рядом, тоже заорали и посыпались вниз. Легкую Лили повлекло следом, она попыталась удержаться за ступеньку, но пальцы скользнули по шершавому бетону, длинная юбка за что-то зацепилась, и девушка полетела вниз лицом, присоединяя тонкий испуганный голос к всеобще-му, уже стройному и неудержимому воплю.
    В следующий момент она куда-то двигалась, не касаясь ногами земли и намертво вцепившись в чье-то худое плечо, покрытое тонкой тканью. Острый, душный, невыносимый запах перепуганной толпы, вопли, мечущиеся затылки, изредка перекошенные лица с разинутыми ртами… Лили отчаянно зажмурилась, и остались только запах, рев и грубые толчки со всех сторон. И совсем близко — треск рвущейся материи. Кажется, голубой парчи…
    — Подлецы, — тяжело переводя дыхание, выговорил Джерри.
    Лили разлепила веки медленно, все еще боясь напороться взглядом на потные затылки, выпученные глаза и орущие глотки. Но вокруг была мягкая, спокойная темнота. Рядом смутно белел угловатый силуэт сидящего на корточках Джерри. Отблеск далекого источника света скользнул бликами по линзам очков. Лили протянула руку и кончиками пальцев легонько пощупала выпуклые стекла.
    — Целые… — прошептала она. Поднялась на ноги и опустила глаза.
    Подол платья был разорван сбоку почти до колена, и еще одна уродливая прореха зияла на поясе, там, где импровизированная складка натянула и без того слабый шов. Бабушкина брошка исчезла бесследно, а невидимое в темноте рыжее пятно посреди юбки уже не имело никакого значения. Лили всхлипнула — сухо, без слез.
    — Какие подлецы, — глухо повторил Джерри. — Во время фильма. Знали, что все ребята соберутся…
    — Кто? — безучастно спросила Лили.
    Джерри встал, еще раз глубоко вздохнул и закашлялся, переломившись пополам. После нескольких минут надрывного кашля он еще долго сглатывал слюну, и речь его звучала отрывисто, словно удары мяча о сыпучую штукатурку.
    — Из города… прислали… Служба вербовки… в армию… Мама мне… говорила… не выходить пока… на улицу… подлецы… Кто сидел… в первых рядах… я сам не видел… но говорят… взяли… нескольких ребят… в первых… рядах… — Снова закашлявшись, он умолк.
    Лили осторожно, чисто символически постучала его по согнутой спине. Почувствовала ладонью вереницу выступающих позвонков и ходящие ходуном ребра. Джерри… Как у него хватило сил так долго нести ее в охваченной паникой толпе, спасти от этого кошмара?..
    — Но зачем… в армию? — бессмысленно прозвенел извне ее собственный тонкий голосок. — Ведь Активная война давно кончилась…
    — Ничего. — Джерри громко вдохнул вечерний воздух. — Когда я выиграю грант… Студентов в армию не берут, это точно. И вообще студенчество — это сила, с которой власти вынуждены считаться. Что я могу сделать тут, один? А в институте можно будет всем вместе объявить голодовку против этих подлецов! И мы добьемся, чтобы Службу вербовки вообще упразднили, вот увидишь!..
    — Ха, ты глянь, какие мы храбрые!
    Секунда тишины — и в воздухе взорвался залп хриплого глумливого гогота. Лили вздрогнула всем телом и резко обернулась.
    Две здоровенные, почти квадратные фигуры покачивались в темноте. Один, более грузный, запрокинул голову и держался обеими руками за выпирающий живот, изображая крайнюю степень веселья. Другой, широко расставив ноги, заложил большие пальцы рук за ремень, на котором тускло поблескивала громадная квадратная пряжка.
    — А ты говорил: хватит, поехали! — бросил он, не переставая гоготать. — А тут такие вояки лазят!
    Запустив руку в карман, вербовщик выудил нечто, сначала принятое Лили за ученическую ручку, и тут же глаза ослепил острый луч режущего белого света. Фонарик восьмерко-образным движением осветил Джерри с головы до ног, а затем переместился на Лили. Скользнул по губам, подбородку, спустился по шее и наконец уткнулся в декольте.
    — О-го, — выговорил жирный напарник.
    Лили непроизвольно вскинула руки, тщетно пытаясь прикрыть и декольте, и прореху на поясе, — и внезапно в лицо ткнулась потная ткань рубашки Джерри. Прямо у щеки напряглась его худая ребристая спина.
    — Напрасно ты, парень, — послышался из-за нее миролюбивый голос вербовщика с фонариком. — Она все равно тебя не дождется, все они такие. Приходит пацан из армии, а его девчонка — пшик! — давно с другим гуляет.
    — Подлецы, — негромко бросил Джерри.
    Лили вырвалась из-за его спины — сделать что-нибудь, перехватить, успеть! — она ведь точно знала, что последует дальше…
    Размеренно, неторопливо вербовщик перекинул фонарик в левую руку и, примерившись, коротко выбросил правую вперед…
    Успеть!!!
    …прямо в переносицу Джерри.
    Он пошатнулся, и она успела разве что подставить плечо, которое все равно не могло выдержать тяжести его тела. Что-то с сухим шелестом посыпалось на брусчатку — очки, поняла Лили, разбились очки, как же теперь Джерри, ведь ни в Порт-Селине, ни даже в городе не достать очков… Боже, какая глупость… хоть бы осколки не попали в глаза… хоть бы…
    Его хотят забрать в армию!!!
    Она пронзительно закричала, и в тот же момент рот и поллица залепила мокрая ладонь, задушив крик и вообще перекрыв всякий доступ воздуха. Лили отчаянно вскинула взгляд. Успела увидеть лоснящуюся морду жирного вербовщика, и сразу же его другая ручища больно скрутила локти за спиной. С глухим звуком осело на землю тело Джерри; вербовщик потащил Лили прочь, шершавая брусчатка сдирала кожу с коленей, обнажившихся под задранным платьем. Перед самыми глазами промелькнул пробившийся в щель между камнями чахлый росток — удивительно отчетливо для такой темноты, — и в ту же секунду мужик перевернул девушку вверх лицом.
    Хохотнул и, запустив пальцы в дыру на ее поясе, разорвал лиф платья до самого декольте.
    Ее руки на мгновение оказались свободны: Лили воспользовалась ими, чтобы стянуть обрывки платья на груди, — а надо было драться, вцепиться ногтями в ухмыляющуюся рожу, дать кулаком между глаз, как ударили Джерри!.. Толстые пальцы расщелкнули квадратную пряжку на поясе, расстегнули молнию — и снова грубо стиснули запястья.
    Она смотрела на него расширенными глазами, которые хотела и никак не могла закрыть…
    И все равно пропустила момент, когда маленькие глазки вербовщика стали совершенно бессмысленными, а громадная фигура накренилась и начала медленно заваливаться вперед. Но на Лили он не упал, в последний момент отдернутый за шиворот темной фигурой, возникшей неизвестно откуда.
    — Получи, сволочь! — выкрикнул ломкий мальчишеский басок.
    Фрэнк, мысленно вздохнула Лили.
    И расслаблено опустила веки.
    Когда она открыла глаза и приподнялась на локте, Фрэнк дрался со вторым вербовщиком. Рядом стояли кружком еще трое ребят. В драку они не вмешивались, а лишь отпускали короткие реплики, словно обсуждали спортивный поединок.
    Фрэнк был на голову ниже и явно вдвое легче своего противника. Двигаясь вокруг вербовщика мелкими танцующими прыжками, он, казалось, забавлялся, лишь изредка выстреливая в его сторону то правым, то левым кулаком. Как будто тренировался — его удары выглядели ненастоящими, не донесенными до цели. Но после каждого из них здоровенный мужик почему-то охал, вскрикивал, а то и сгибался пополам… Приятели Фрэнка только похохатывали. Один из них небрежно пнул ногой толстого насильника, оттащенного в сторону от Лили и сейчас попробовавшего подняться…
    Фрэнк победит, поняла Лили. Он уже победил, он просто растягивает свою победу ради удовольствия друзей… и собственного тоже. Она встала, собрала края рваной парчи на груди в кулачок и пошла разыскивать Джерри.
    Он уже пришел в себя. Сидел на брусчатке, согнув ноги в коленях, и тщательно ощупывал каждый камень и каждую щель вокруг. Когда Лили подошла, вскинул глаза — и она изумилась, какие они огромные. Темные, еще и увеличенные черной рамкой ресниц. Никогда раньше Лили не видела Джерри без его близоруких, уменьшающих глаза очков…
    Очки лежали у него на колене. В полумраке тускло поблескивало одно стекло, члененное двумя трещинами. Другая половина оправы была пуста. Несколько осколков мерцали у Джерри на ладони.
    — Лили…
    Он смотрел ей в лицо, а потом опустил взгляд ниже — и даже в темноте стало заметно, как потемнело от прилива крови его лицо. Джерри шевельнул губами; но спросить он не мог, никак не мог…
    Она пришла ему на помощь.
    — Он не… словом, все в порядке. Фрэнк…
    В это время бурные овации вперемешку с непристойными комментариями возвестили о долгожданном нокауте.
    — Фрэнк? — недоуменно переспросил Джерри.
    И покраснел еще сильнее. Конечно, он помнил Фрэнка.
    Фрэнк был другом Лили чуть ли не с трех лет. Это с Фрэнком она бегала в детстве по улицам и тайно ходила на речку, в которой, по мнению взрослых, было нельзя купаться. С Фрэнком дралась до синяков и ссадин из-за куклы, которой он решил обрезать волосы. С Фрэнком и другими ребятами из его квартала играла в прятки и догонялки. И та же компания собиралась кружочком вокруг нее, взволнованным шепотом рассказывавшей СНЫ…
    Потом Лили пошла в школу — а Фрэнк не пошел. И учительница — маленькая Лили верила ей безоговорочно — сказала, что ни в коем случае нельзя водиться с детьми, родители которых не отдают их учиться. Что Лили и пересказала Фрэнку слово в слово, когда он пришел звать ее на речку, в первый же школьный день.
    Фрэнк напоминал Лили о детской дружбе неоднократно, в разном возрасте, но каждый раз с неизменной наивной уверенностью в своих правах. И однажды — им было тогда лет по тринадцать — в доказательство сильно поколотил Джерри, провожавшего ее из школы. После этого Лили поссорилась с Фрэнком навсегда. И действительно, с тех пор разговаривала с ним всего три-четыре раза в год, не чаще.
    Джерри помнил.
    Фрэнк подошел к ним. Невысокий, но хорошо сложенный, широкоплечий, узкий в бедрах. У него была очень белая, моментально сгоравшая на солнце кожа, густые рыжеватые кудри, светлые брови и совсем белесые ресницы над ярко-синими глазами. Сейчас, в темноте, его глаза казались черными.
    — Вот гады, а? — возбужденно выпалил он. — Ну, теперь они поваляются. Может, и очухаются к утру… если крысы хозяйство не пообгрызают.
    За его спиной грянул хохот подошедших приятелей. Джерри вскочил на ноги, закашлялся и автоматическим жестом потрогал переносицу, поправляя отсутствующие очки. Фрэнк не обратил на него ни малейшего внимания.
    — Пошли, что ли, — смущенным баском обратился он к Лили. — Провожу.
    На ее локоть легла цепкая рука Джерри.
    — Я сам ее провожу, — отчеканил тот, сдерживая кашель. И чуть дрогнувшим голосом прибавил: — Спасибо.
    Фрэнковы друзья зашлись было в еще более оглушительном хохоте, но парень, не оборачиваясь, цыкнул на них. Потом смерил Джерри взглядом с ног до головы, слегка запрокинув кучерявую голову, шагнул вперед и хозяйски взял Лили за другой локоть.
    Она напряглась, все сильнее стискивая на груди кулачок с половинками платья, и тоскливо прикусила губу. Н,у зачем?!. И что делать, если…
    Пальцы Джерри стали влажными и намертво ввинтились в ее кожу.
    …Фрэнк захочет сейчас повторить с ним то, что только что сделал с двумя здоровенными амбалами из Службы вербовки?!
    — Вот что, парень, — заговорил Фрэнк. — Тебя самого не мешало бы проводить, ты ведь нос разобьешь без своих стекляшек. Вон Сэм тебя проводит. И не высовывайся, пока вербы тут не закончат. Фильму захотел посмотреть, надо же!
    Трое приятелей давились смехом, но воли ему не давали.
    — А Лили сегодня провожаю я, — совсем тихо, видимо, чтоб те не слышали, завершил он. — Имею право. Разве нет?
    Надо что-то делать, лихорадочно придумывала Лили. Чтобы не допустить отчаянного и обреченного вызова, чтобы предотвратить небрежный, словно тренировочный выброс вперед небольшого железного кулака. Только она, больше некому. Именно сейчас…
    — Фрэнк прав, — услышала она собственный голос, звонкий и почти безмятежный. — И он мой друг. Он проводит меня и защитит, если что. А у тебя очки…
    Она осеклась — потому что больше не чувствовала его пальцев на локте. Джерри, отступил на шаг назад, его лицо странно обозначилось белым в темноте. Надел на переносицу раздавленную оправу с одним потрескавшимся стеклом, развернулся и гигантскими даже для его безразмерных ног шагами направился в темноту. В тишине гулко отдавались удары каблуков по брусчатке, затем они перешли в смазанное чавканье по грязи. Лили содрогнулась, когда совсем недалеко послышался звук падения и сдавленный вскрик. Но Джерри поднялся, и его шаги, теперь уже медленные и неуверенные, стерлись в ночи.
    Кто-то из парней громко хихикнул.
    — Чего вы тут повставали? — взвился Фрэнк. — По домам, живо! Думаете, вас вербы достать не могут, да? Их четыре машины приехало, сами ж видели, уроды!
    Приятели растворились в одну секунду. В тишине заворочался и закряхтел один из поверженных вербовщиков.
    — Пошли, а? — протянул Фрэнк почти просительно. Лили кивнула и, придерживая одной рукой бывший лиф, а другой — подол, неуверенно пошла по улице. Фрэнк отпустил ее локоть и последовал за ней на расстоянии шага.
    — Ежику ж понятно, что это вербы привозят фильмы, чтоб народ согнать, — сказал он. — Сначала крутят парочку для затравки, чтобы все повелись, а потом… А наши валят на площадь, как бараны, хоть ты что делай, все равно валят!
    — Это ты нарисовал граффити? — догадавшись, равнодушно спросила Лили.
    Фрэнк был горд.
    — А то кто! Красиво?
    Джерри. Боже мой, Джерри, он больше никогда не подойдет к ней, никогда не назначит свидание перед Бывшим заводом, никогда не поделится самыми сокровенными и дерзкими мечтами, потрясая серым листком Газеты… И будет прав: то, что она сделала, — самое настоящее предательство. Но Фрэнк… Она же не просто приняла сторону более сильного — Фрэнк ведь спас ее! Он появился внезапно и вовремя, как отважный принц в фильме про Веронику… в фильме…
    Никогда больше она не увидит ни одного фильма. Никогда не сошьет красивого длинного платья. Никогда больше ей не приснится… не приСНИтся…
    Тогда, в детстве, Фрэнк с тихим восторгом слушал, как она рассказывала СНЫ. Все время просил рассказать еще или хотя бы пересказать те же самые. И он верил. И продолжал верить даже тогда, когда другие подросшие ребята начали смеяться над ней, швыряться речной тиной и дразнить «врушкой-лягушкой»…
    Они проходили мимо зажиточного дома, где в такое время все еще жгли лампу и не задвигали занавесок, нахально хвастаясь расточительством перед соседями. Лили зажмурилась; а когда, хлопая веками, приоткрыла глаза, лицо Фрэнка было прямо перед ней, и от него расходились фиолетовые и желтые контуры. Он тоже часто моргал, обожженный внезапным светом.
    Они завернули за угол и снова оказались в чернильной по контрасту тьме.
    И оттуда, из темноты, полной цветных кругов и силуэтов, послышался его странно дрогнувший ломкий голос:
    — Какая ты красивая… Лили…
    Она почувствовала на плечах его горячие руки; немедленно сбросила их — и в тот же момент парчовые лепестки упали с груди, повиснув у пояса. Ночная прохлада легла на грудь, и маленькие соски напряглись раньше, чем соприкоснулись с пальцами Фрэнка…
    — Прекрати, — тонко и безнадежно прозвенел ее слабый голосок.
    Фрэнк громко, прерывисто дышал. Одна его рука впечаталась в ее обнаженную спину, не давая двинуться; другая жадно мяла и щипала левую грудь — это было больно и стыдно… и еще очень-очень горячо… Невыносимый жар охватил Лили, и хотелось сбросить остатки платья, и все, что под ним, — а в первую очередь, конечно, душное тяжелое тело, остро пахнущее мальчишеским потом…
    — Фрэнк!
    Снова получилось тихо и слабо, и она набрала в грудь воздуха для настоящего крика — но он захлебнулся в чужих влажных губах, намертво налипших на ее губы, раздвинутые мокрым и длинным бесстыдным языком.
    В спину садняще впилась дощатая перекладина забора.

ГЛАВА II

«Атлант-1», экспериментальный научно-исследовательский межзвездный корабль
    Одиннадцать человек в рассчитанном максимум на троих отсеке связи — это как-то слишком. Из всей команды отсутствовали только навигатор Поль Дере и врач Коста Димич, несшие вахту. Олегу Ланскому пришлось буквально въехать в пульт: отсюда, из левого угла, Феликсу было хорошо видно, как выступающий черный край врезается связисту в грудь. Удивительно, как тот еще ухитрялся двигать руками. Кондиционеры не справлялись с удесятеренным дыханием и испарениями тел: в узле почти моментально стало жарко и душно. Толпа возбужденно гудела и колыхалась, переступая с ноги на ногу. И не отрывала одиннадцати пар глаз от многочисленных мониторов, мерцающих в режиме оперативной готовности.
    В прошлый раз, десять месяцев назад, все было совсем по-другому.
    Разумеется, когда Ланский объявил, что на связи Земля, все точно так же ринулись в Центральный узел. Еще бы: если в начале полета сеансы регулярно происходили раз в семь дней, то с момента последнего прошло уже три недели. Люди успели и забеспокоиться, и соскучиться. Однако командир Нортон, всех опередив — тогда Феликс еще гадал, каким это образом? — и только теперь понял, что тот шел напрямую, через «сквозняк»… — так вот, опередив всех, Александр Нортон по «внутренней синхронке» приказал экипажу оставаться на рабочих местах и подходить по одному, по вызову связиста Ланского.
    Вот так, просто и чинно, как на прием к врачу. Кстати, Коста больше всех шумел по этому поводу — остальные, насколько помнил Феликс, отнеслись к приказу спокойно и с пониманием. Толчея у входа в узел быстро рассосалась. Сам инженер Ли, втайне гордясь своей неслыханной дерзостью, направился не на рабочее место, а в Зимний сад — все-таки гораздо ближе к Центральному, если что. Конечно, оказалось, что не он один такой умный: тут уже сидели за столиком под сенью совсем небольшой еще монстеры и программист Олсен, и механик Кертис, и планетолог Растелли, и физик Корн, и медик Димич, — тут-то Коста и развозмущался произволом командира. Никто его в общем-то не слушал. Все напряженно впились глазами и слухом в ребристую коробку под потолком отсека — динамик синхронки.
    Феликсу казалось, что его имя никогда не прозвучит. Прозвучало — и даже раньше, чем имена половины собравшихся. Он припустил так, что и по «сквозняку» вряд ли получилось бы скорее. Ворвался в узел, увидел на мониторе мамино лицо и чуть было не бухнулся мимо кресла.
    Олег даже не улыбнулся. Помог подстроить наушники и микрофон, передвинул какие-то рычажки на своем необозримом пульте, а сам деликатно влез в другую, автономную пару ушей и отвернулся в сторону. Разговоры членов экипажа с родными и близкими были сугубо личным делом каждого. Маленькой тайной, крошечным островком своего, домашнего, земного, на который все они — герои, первопроходцы, экспериментаторы — имели человеческое право. Никому и в голову не могло прийти ставить это право под сомнение…
    Сегодня никому не пришло в голову даже вспомнить о нем.
    Рядом оказался огромный, тяжело пыхтящий Брэд Кертис, и Феликсу пришлось еще посторониться, хотя куда уж еще. Голова Брэда поместилась аккурат напротив глаз и закрыла собой две трети мониторов. Пришлось как следует пихнуть механика в плечо, а потом, после паузы, снова и посильнее. Со второго раза толстокожий увалень принял сигнал и подвинулся.
    — Готовность тридцать секунд, — объявил Олег.
    Воцарилась абсолютная тишина.
    На мониторах сине-зеленая шахматка сменилась глухим черным фоном, в глубине которого вспыхнули и начали беззвучно сменяться оранжевые цифры. Двадцать семь. Двадцать шесть…
    Но почему они так долго молчали, почему?! — лихорадочно думал Феликс, и то же самое крутилось в мозгу у всех остальных, от чего эта мысль почти зримым куполом повисла над пультом. Если была такая возможность… если могли…
    Тогда, десять месяцев назад, выходя по одному из Центрального узла, члены экипажа уже не надеялись на регулярные еженедельные сеансы. Расстояние увеличивается с каждой внутренней секундой, помех становится все больше, нити между Землей и «Атлантом» рвутся одна за другой… все на борту прекрасно это понимали. И вооружились завидным терпением: ведь рано или поздно сигнал с Земли должен был преодолеть все помехи! — как в тот раз.
    Но вот снова прошли три недели… потом четыре…
    Было тяжело. Все уже знали, но пока никто не произнес этого вслух, надежда упорно не умирала. Вошло в привычку, пересекаясь в столовой или в Зимнем саду с Ланским, как бы невзначай интересоваться у него, исправны ли антенны. Вспомнилась масса вещей, о которых непременно надо было рассказать родным, оставшимся на Земле. Феликс своими глазами видел, как Йожеф Корн, до невозможности педантичный физик из научного состава экспедиции, записывал особо важные пункты будущего разговора в электронный блокнот. И чуть было сам не завел такого блокнота — ведь во время сеанса все всегда вылетает из головы. Вот и в прошлый раз он так и не спросил между делом у мамы, слышала ли она что-нибудь о Ланни…
    Ровно через месяц после сеанса командир Нортон созвал общее собрание экипажа и официально объявил, что экспериментальный межзвездный корабль «Атлант-1» вышел из зоны, покрываемой земными каналами связи. Отныне корабль является абсолютно автономной системой во всех отношениях, вследствие чего на порядок возрастает ответственность… и так далее, и так далее.
    Командир сделал то, что должен был сделать: напряжение нарастало с каждым днем и могло вылиться в черт знает что. Сразу стало гораздо легче. Расходясь из кают-компании, многие вслух посмеивались над своими заветными мысленными блокнотиками.
    Восемь. Семь. Шесть…
    Брэд громко икнул. Кто-то шикнул на него — Феликс не понял, кто именно.
    Три. Два…
    И вот чернота мониторов взорвалась ослепительным светом, словно разом зажгли все лампы в темной комнате, полной гостей. Лица смотрели в упор с мониторов, милые, чудесные — хотя бы потому, что их не приходилось видеть изо дня в день в течение четырнадцати месяцев…
    На самом деле пока это было всего лишь одно лицо, растиражированное мониторами. Суровый мужчина в черной форме, в массивных наушниках и с микрофоном у жесткого рта.
    — На связи Экспериментальная диспетчерская «Земля-Г». Доложите о слышимости и визуализации.
    — Слышимость и визуализация в пределах нормы, — скороговоркой ответил Олег. Сквозь бесстрастный тон стандартной фразы проскакивало мальчишеское возбуждение.
    — От имени Земли приветствую экипаж экспериментального межзвездного корабля «Атлант-1», — выдал еще один стандартный оборот человек с экранов. В его многочисленных глазах тщательно пряталось удивление.
    Я думаю! — Феликс усмехнулся, — если он ожидал увидеть на своем мониторе две аккуратные головы в наушниках: Ланского и Нортона, а вместо этого созерцает потную, возбужденную толпу, едва умещающуюся в тесном отсеке. И никто ведь и не подумает уйти отсюда: не то что добровольно, но и по приказу командира… Который знает об этом — и не отдает такого приказа.
    — "Земля-1" вызывает на связь командира корабля Александра Нортона.
    Уверенный глуховатый голос где-то там, за фигурой Брэда Кертиса:
    — Александр Нортон на связи.
    — Доложите о ходе полета.
    «О ходе полета» — тот еще пассаж, подумал инженер Ли.
    Но не с едким сарказмом — скорее с доброй, чуть ли не умилительной внутренней улыбкой. Так улыбаешься, когда девушка, в которую ты без памяти влюблен, принимается рассуждать о технике коммуникаций и морозит глупость за глупостью…
    Ланни.
    Лицо человека на мониторах уже не казалось ни жестким, ни суровым. Слегка помятое, усталое лицо настоящего мужика, который, наверное, не один день упрямо посылал и посылал сигналы в космос, вызывая «Атлант». С таким было бы хорошо посидеть где-нибудь за пивом, поговорить про жизнь… На самом большом из экранов были хорошо видны морщинки в углу его глаз.
    Командир заговорил — ровно, размеренно, словно он заблаговременно подготовил свой доклад, успел просмотреть его по диагонали перед самым сеансом, а сейчас держит на коленях, периодически подглядывая в текст. Такому самообладанию не то что не завидуешь — даже не восхищаешься: это за пределами и зависти, и восхищения. Диспетчер слушал, периодически кивая и делая пометки в невидимом блокноте.
    А члены экипажа, набившиеся в отсек Центрального узла, боялись лишний раз вздохнуть. И напряженно ловили — нет, не слова командира, а каждый взгляд, каждое мимическое движение мужчины на экране.
    Человека с Земли.
    В прошлый раз — ну что поделаешь, никак не удержаться от сравнений с этим самым «прошлым разом», — для них, собравшихся в саду, ожидание, пока закончится официальная часть сеанса, было совершенно невыносимым. Йожеф Корн обрывал огромный лист монстеры, превращая его в растительный скелет. Олсен негромко насвистывал, пока хмурый Растелли не попросил его прекратить — тихим бесстрастным голосом, от которого Марку явно стало жутковато. И вот тут-то взорвался Коста Димич, надрывным монологом высказав все, что он думает о субординации на корабле, лично командире Нортоне и никому не нужных тупых докладах. Во время которых тысячами теряют нервные клетки не только члены экипажа — их организмы, допустим, пока еще многое могут выдержать, — но и женщины, старики и дети, собравшиеся по ту сторону линии связи. Что ему, Косте, в отличие от некоторых не наплевать на здоровье жены, которой, кстати, вот-вот снова рожать…
    Сегодня он бы не говорил такого. Сегодня — Феликс знал, что это чувство разделяют с ним все, кто находится в отсеке, — каждая частичка Земли была слишком дорога, чтобы считать ее лишней. Да, встреча с родными и близкими была впереди, каждый ждал ее со жгучим нетерпением, — но и незнакомый диспетчер с усталым лицом был сейчас братом любому из них. И Коста был, конечно, тоже…
    Но его здесь нет. Стоит внеочередную вахту — и, надо признать, не только из-за несправедливости командира, но и по его, Феликса, вине. Если бы он вовремя убрал со стола те монетки… Инженер Ли до боли прикусил губу. Из-за такой мелочи, оскорбительной и нелепой, человека лишили последнего свидания с Землей…
    Ведь нет сомнений, что другого сеанса связи уже не будет.
    — Доклад принят, командир Нортон, — сказал мужчина в черном. Было видно, как он протянул руку, и одновременно пальцы Олега Ланского забегали по клавишам пульта. Все мониторы, кроме 'самого большого, разом погасли. Диспетчер — уже в единственном числе — продолжал:
    — Вниманию экипажа «Атланта-1»! Служба связи Экспериментальной диспетчерской «Земля-1» прощается с вами. Сейчас вы будете иметь возможность частного общения с гражданскими лицами, находящимися здесь. Полная конфиденциальность гарантирована. Подключение автономных линий будет производиться в порядке субординации. На связи миссис Элизабет Нортон.
    Необъятная спина Брэда по-прежнему закрывала от Феликса командира. Который сейчас непременно должен был отдать приказ.
    Разойтись по рабочим местам…
    В конце концов, это его жена! Одно дело — прочитать при всех официальный доклад, и совсем другое… все бы поняли… наверное.
    …и подходить по одному, по вызову связиста Ланского.
    От складки на затылке механика Кертиса резче, чем до этого, пахнуло потом. Брэд тоже знает, что сейчас скажет командир… и тоже старается понять.
    Простить.
    Потому что она, женщина, которая вот-вот должна была появиться на экране; которую сам Феликс видел лишь единожды, на прощальном банкете, да и большинство членов экипажа, наверное, тоже; которая эти несколько мгновений отчаянно ждала встречи с мужем, и только с ним одним, — на самом деле принадлежала им всем, собравшимся тут.
    И это настолько законно, что лишь огромное великодушие команды способно оправдать командира, если он эгоистически утаит, присвоит эту женщину.
    Частицу Земли.
    Вспыхнул четвертый слева монитор, и все глаза впились в нее.
    Худенькая, немолодая, с распахнутыми прозрачными глазами. Тонкие, в ниточку, вздрагивающие губы, резкие морщины от крыльев носа и пепельные волосы, уложенные в высокую праздничную прическу, нелепо увенчанную огромными наушниками. Миссис Нортон смотрела прямо перед собой и внезапно вздрогнула: там, в диспетчерской "Земля-1, тоже загорелся экран. И сразу же изумленно приподнялись тонкие, словно нарисованные брови. Ее взгляд медленно скользил по всем собравшимся в отсеке.
    Она похожа на маму, вдруг явственно увидел Феликс. Боже мой, до чего же она похожа на маму!..
    — Здравствуй, Лиза, — негромко сказал командир Нортон. И все вздохнули — звучно и синхронно, словно один человек с нечеловечески могучими легкими. Не будет никакого приказа.
    Губы женщины с высокой прической шевелились — слишком быстро, чтобы, не имея сноровки, читать по ним. Феликс чуть не застонал, бессильно твердя себе, что не имеет права на эти слова, предназначенные не ему, — и зная, что должен, должен их слышать!!! Повел плечами Брэд Кертис, ежась, как обиженный ребенок.
    Нортона отсюда не было видно, но профиль Олега Ланского, вопросительно обернувшегося к нему, четко обозначился на фоне мертвого монитора. В следующую секунду рука связиста с резким клацаньем переключила тумблер, и тонкий голос жены командира ворвался в отсек.
    — …очень хотела прийти, но маленький заболел… Нет-нет, ничего серьезного, но ты же знаешь, Тина у нас совершенно сумасшедшая мать. Просила передать, что у них все хорошо. Вэл нашел работу в солидной компьютерной фирме. Тина рассказывала: совершенно случайно обмолвился на собеседовании, что его тесть — командир Первой Дальней… Конечно, Алекс, я тоже не верю, но что тут поделаешь… Он неплохой парень на самом деле… и очень, Тина говорит, любит сына.
    Скотина этот Вэл, подумал Феликс. Случайно обмолвился! Наверняка полное ничтожество, которому за его собственные заслуги ничего не светило. И что самое обидное, именно в таких самовлюбленных и пустых парней почему-то всегда втрескиваются самые замечательные девчонки. Дочка командира Нортона, должно быть, очень красивая… И уж точно абсолютно неуправляемая, раз вышла-таки за этого Вэла замуж и родила ему ребенка. А хрупкая миссис Нортон только тем и занимается, что пытается всех примирить и сгладить все на свете углы…
    Взаимоотношения этих людей, которых он в общем-то и в глаза не видел, были важны, как ничто другое в мире.
    На Земле.
    — Как там подрастающее поколение? — Голос командира потеплел.
    Женщина на мониторе улыбнулась, почти полностью спрятав глаза в лучики морщин.
    — Уже хорошо ходит. И все время болтает без умолку. Две недели назад праздновал день рождения, Тина устроила настоящий прием! И тортик со свечкой. Маленький свечку проигнорировал, зато ручки у него были по локоть в креме. Знаешь, дочка откопала на чердаке твои старые-престарые детские фотографии… Один к одному, честное слово! Гораздо больше похож на тебя в детстве, чем была она.
    Внуку командира Нортона недавно исполнился год — быстро прикинул инженер Ли. Значит, командир никогда его не видел…
    Увидит. Обязательно.
    Для всех собравшихся в узле это вдруг стало вопросом жизни и смерти. Самой главной мотивацией непременного возвращения.
    — Я скучаю по тебе, Лиза… — произнес Нортон совсем тихо. — По всем вам…
    И Феликс, и все остальные замерли, боясь не то что шевельнуться — дышать. Командир позволил им разделить с ним ту часть Земли, что принадлежала только ему. Но сам оставался с ней один на один. Глаза в глаза.
    — Алекс… — Она сглотнула и изобразила на лице улыбку. — У меня все хорошо. Наш дом… все время кажется, что ты просто ушел в другое крыло. А еще чуть ли не каждый день приходят журналисты, до сих пор, представляешь? Я с ними встречаюсь, со всеми. С кем еще можно так долго и подробно говорить о тебе…
    И теперь она говорила долго и подробно, так, словно была наедине с мужем, хотя видела одиннадцать человек на своем экране и, наверное, догадывалась, что и голос ее звучит для всех. Хрупкая, прекрасная, так похожая не только на маму, но и на Ланни… на всех женщин на Земле. И одиннадцать человек ловили каждое слово, движение, морщинку, завиток высокой прически. Впереди были встречи с их собственными родственниками, друзьями, любимыми… Впереди. Как здорово, что впереди… И как здорово сейчас.

    — "Земля-1" вызывает начальника экспедиции Селестена Брюни. На связи мистер Арчибальд Брюни.
    Вспыхнул еще один монитор. Человек заговорил сразу, не дожидаясь проверки звука и визуализации. Суховатый голос рассыпался мелкой дробью:
    — Доброе утро, Стен, — хотя вряд ли у вас там утро. Прежде всего: есть две новости: хорошая и очень хорошая. Во-первых, я купил для тебя ту подборку дисков «Голоса Альгамбры» — помнишь, ты разыскивал по всем каталогам…
    Феликс улыбнулся — и знал, что такие же теплые, чуть насмешливые улыбки засветились сейчас и на десяти остальных лицах. Эти худые щеки, высокий лысый лоб и глаза без ресниц — словно розыгрыш, удачный и невероятный… Он, Феликс, и не знал, что у биолога есть брат-близнец.
    — Спасибо, Арчи. Как только вернусь…
    Никаких «если» — и это начэкспедиции с его всех доставшим вечным скептицизмом! Но не сейчас. Когда перед ним Земля — по ту сторону монитора, похожего на зеркало.
    — …А еще я пробил-таки наш проект! И представляешь, именно те чинуши, что держали нас с тобой в приемных, мгновенно все подписали и в лепешку расшиблись, продвигая дальше по инстанциям. На эту тему брошена вся кафедра экспериментальной биологии в университете. Кстати, сейчас муссируется вопрос о том, чтобы присвоить ему твое имя. Мелочь, а приятно, согласись?..
    Не сговариваясь — а как бы они сговорились? — одиннадцать членов экипажа устроили братьям Брюни тихую восторженную овацию. И разом затихли, и слушали, слушали, слушали…
    — …"Земля-1" вызывает…
    — Биолог Брюни, — глуховатый голос Александра Нортона, — мы с вами должны принять вахту у навигатора Дере и медика Димича.
    Неуловимая пауза.
    — Слушаюсь, командир Нортон.
    Феликс даже поежился — настолько громадной и осязаемо неподъемной была жертва, на которую шли эти двое. Добровольно уйти отсюда! Успев увидеться со своими близкими — но отказываясь от той части общения с Землей, что еще впереди и больше никогда… Неужели нельзя вообще отменить на время эту чертову вахту?!
    — …медика Косту Димича. На связи госпожа Росава Димич с детьми.
    — Быстрее, — бросил Нортон. — Связист Ланский, держите линию.
    — Слушаюсь, командир.
    Она возникла на мониторе — смуглая, яркая, роскошная. И окруженная целым выводком — сразу и не пересчитаешь — разновозрастных черноглазых мальчишек, чудом поместившихся в экран. Коста говорил, что у него много детей, но чтобы столько!.. Женщина робко кивнула, здороваясь с толпой чужих в общем-то ей людей, — и ее продолговатые глаза заметались в отчаянном поиске.
    — Коста сейчас подойдет, госпожа Димич, — поспешил объяснить Олег. — Он сменяется с вахты, подождите.
    Вдруг стало неловко — да что там, мучительно стыдно. Он, Феликс Ли, впитывал сейчас красоту этой женщины, щенячьи радовался ее детям, настоящим детям Земли! — в то время, как… Эти несколько минут уже не вернутся — ни к Косте, ни к его жене, которая молча озирается вокруг, не веря в такую страшную неудачу.
    И все остальные, разделяя это чувство, тоже смущенно молчали.
    И внезапно грянул голос. Совсем близко — Феликс даже вздрогнул.
    — Привет, ребята, — весело орал Брэд Кертис. — Отец вам сам не скажет, так я скажу, пока он сюда бежит. Он — настоящий герой! Без него мы бы все на «Атланте» заболели и думать забыли об экспедиции. Миссис Димич, вы не забывайте почаще говорить ребятам, какой он, их отец…
    — Росава!
    И ворвавшийся в узел тщедушный врач, за спиной которого громко топал массивный навигатор, быстро-быстро, словно догоняя и оставляя позади упущенные минуты, заговорил с женой и детьми — на своем непонятном певучем языке. Но и эта чужеземная речь была составляющей Земли, и случайная тайна разговора никому не показалась несправедливой.
    А интересно, подумал Феликс, они поняли — эти смуглые мальчишки, — то, что кричал им Брэд? Жалко, если не поняли… Ну да мать им переведет. Обязательно.

    А мониторы продолжали вспыхивать один за другим.
    — "Земля-1" вызывает…
    — …на связи…
    — …уже строим. Будет два этажа, а с чердаком и подвалом, считай, все четыре. Двенадцать комнат, застекленная веранда — все как ты хотел, Поль! Тут были небольшие проблемы с бурением скважины — соседи возмущались, их участок тоже затрагивает, — но когда рабочие узнали, для кого это!.. А твоя спальня на втором этаже, окнами на реку и виноградник…
    — …Том еле-еле перешёл в следующий класс — а все из-за этих проклятых компьютерных игр! Он даже поесть не всегда встает, десять раз приходится звать, я так устала… Уроки делает, только если я стою над душой… Я не жалуюсь, Том, отец должен знать правду! Я тебе говорила, что сыновья межзвездных героев никогда не позволяют себе?.. а сейчас папа сам тебе скажет. Скажи ему, Марк!..
    — …Йожеф, ты разрешаешь продать свои архивы? Вчера пришли очень приличные молодые люди, в костюмах с иголочки. Говорят, коллекционеры. Дают сто тысяч! — и я подумала… а что мне с этим делать? Ворох никому не нужных газетных вырезок и писем. Я давно предлагала выбросить всю твою писанину, а тут… Ну Йожеф!..
    — …экспедицию в Город мертвых, Ляо! Но никак не могут найти тебе замену. Даже поговаривают отложить до твоего возвращения, хотя что для тебя теперь интересного в земных раскопках…
    — …у Софии скоро будет ребенок! Врачи даже говорят, что двойня, но я им не верю: ни у одного Растелли до сих пор… Да, и еще тебе передают привет Джина и Клара. Кстати, кто такая Клара, мне, твоему отцу, почему-то неизвестно…
    — …Ну, у тебя и пузо выросло, Брэд! И как тебе удается? Мы с парнями каждый день ходим на пиво за твой полет, но до таких габаритов нам еще пить и пить…
    — …И не говори мне, что ты не знал! Ты ведь все всегда знаешь наперед, Сингх!.. Ты у меня такой… такой…
    — …авторитет неоантропсихофизиологии как науки, Габриэл…
    — …Я люблю тебя, Олежка! Слышишь?! Я люблю тебя!!!

    Феликс ждал. Субординация, о которой говорил в начале сеанса диспетчер, на деле означала всего лишь первоочередные подключения для командира корабля и начальника экспедиции. Все остальные на «Атланте» никаких рангов не имели, так что никто не знал заранее, когда придет его очередь. И это было здорово: ребяческое предвкушение маячившего впереди сюрприза. Самое главное еще будет! — А пока перемигивались мониторы, словно пересыпались цветные стеклышки калейдоскопа. Того, что восемнадцать лет назад мама подарила надень рождения… Самый яркий, самый красивый узор — и рука замирает, стараясь его сохранить, но малейшее движение — и стеклышки легли уже по-другому, еще ярче и красивее…
    Вздернутый носик молоденькой женщины с короткой стрижкой; старомодные очки бородатого старика-патриарха; веснушки на детских щеках; пачка газет в гордо вскинутом кулаке; фотография, прижатая к объективу; страстная жестикуляция тонких рук; младенец, поднятый над головой; отброшенная за плечи рыжая пушистая грива; родинка на необъятном бюсте; крепкие зубы в хохочущих ртах; вертикальная морщинка между бровями; блестящая дорожка слезы на щеке; пухлое сердечко поцелуя… Узоры цветных стеклышек, что вместе складываются в неповторимую мозаику, которая и есть Земля.
    — "Земля-1" вызывает навигатора Поля Дере…
    — "Земля-1" вызывает программиста Марка Олсена…
    — …вызывает физика Йожефа Корна…
    — …вызывает контактолога Ляо Шюна…
    — …планетолога Джино Растелли…
    — …механика Брэда Кертиса…
    — …Сингха Чакру…
    — …вызывает…
    — …вызывает…
    И все-таки настал момент, когда эйфория лопнула, расползлась, и в рваной прорехе зазияла тревога. А вдруг?!. Если мама заболела… или что-нибудь случилось… не смогла прийти?.. Отцу наплевать, да он мог и загнуться от джина за последние десять месяцев. Мама совсем одна… если что-то произошло, он, Феликс, не только не сумеет помочь, но даже не узнает об этом. Просто не дождется вызова на связь…
    Кроме мамы, на всей Земле некому прийти в диспетчерскую «Земля-1», чтобы поговорить с инженером по коммуникациям Феликсом Ли. Некому! И если ты мужчина, имей мужество признать это.
    — …Парень, ты заснул, что ли?! — Брэд Кертис с такой силой пихнул его локтем, что Ли потерял равновесие и больно откинулся на ребристую переборку. И вздрогнул, и подался вперед, отталкивая Брэда, и вспыхнул до корней волос, и почти онемел, потому что…
    Самый крайний, а потому раньше прятавшийся за плечом механика небольшой монитор. Олег Ланский передвинул несколько рычажков на пульте, выравнивая изображение и звук.
    Две женщины на маленьком экране. Две растерянные улыбки, два вопросительных взгляда.
    — Мама… — прошептал он.
    И Ланни.

    …Она смеялась. Она могла себе позволить посмеяться: один из ее поклонников был чемпионом университета по прыжкам в длину, другой готовил к защите докторскую диссертацию, а третий вообще приходился старшим сыном одному из десяти богатейших магнатов в стране. С чего бы вдруг такая девушка дорожила четвертым, высоким нескладным провинциалом, отличником с факультета инженерии коммуникаций?
    Она увернулась, когда до поцелуя оставалось меньше трех дюймов, — и смеялась, запрокинув лицо, и подрагивала белая шея, и летели по ветру только что щекотавшие пальцы пушистые волосы… А на его щеках уже проступали проклятые пятна, с головой выдавая влюбленного идиота, книжного червя, девственника в двадцать два года… Ей было над чем смеяться. Он понимал.
    Конечно, он подал резюме на конкурс вакансий не только поэтому. Да что там, совсем, совсем не поэтому! Просто отца — того, кто имел право называться его отцом, — наконец выгнали с работы, и мама уже не могла рассчитывать на алименты. Учиться дальше, молчаливо позволяя матери отказывать себе в самом необходимом… разумеется, об этом не могло быть и речи. А Ланни…
    Молодой инженер Ли просто искал место. И не прошел мимо объявления о комплектовании экипажа Первой Дальней экспедиции. Было ясно, что у него, не имевшего не только опыта работы в космосе, но и вообще никакого опыта работы, шансов практически нет. Но, с другой стороны, что он терял?
    А потом оказалось, что психологи подбирали состав экспедиции, руководствуясь принципом разнообразия. Разные национальности, возрастные категории, убеждения, даже хобби… Этакое маленькое человечество на борту. Разве что без женщин.
    Узнав о последнем, Ланни смеялась. Все уже завидовали, считали героем или же называли сумасшедшим, упрекали, что он бросает мать… А Ланни смеялась. Откидывала со лба медно-каштановые волосы, щурила медовые глаза. Феликс прощался с ней и знал, что она на другой же день забудет о его существовании. У нее были свои, широкие и праздничные интересы. Она любила танцевать и мучить поклонников; она всерьез занималась парусным спортом; она зачитывалась «Хрониками» Исаака Лейсберга и участвовала в ролевых играх… Ей было чем заняться и без скучного вчерашнего студента из провинциального поселка.
    Ланни.
    Девушка на мониторе.
    Она молчала. Говорила мама: о погоде, о последнем собрании женского клуба, о благодарственном письме ей как матери героя, присланном из университета, о проделках кота Сэма, о здоровье отца — она до сих пор любила этого человека!.. А еще о политической ситуации в стране, новом сорте настурции, сеансах тайского массажа, недавнем разговоре с соседкой, повальном увлечении проповедями некоего пастора… И ни слова — о Ланни, о том, как же вышло, что они обе оказались там, в диспетчерской… здесь, на экране.
    Как-то Феликс повез Ланни в свой родной поселок, чтобы познакомить с матерью. Девушка долго водила его за нос, отказываясь ехать в самый последний момент, но в конце концов поехала. В длинном, до щиколоток, скромном платье. И старалась вести себя добропорядочно и чинно, но дерзкий хохот так и дрожал в уголках ее ненакрашенных губ. Ночью Феликс практически не сомкнул глаз: мама постелила ей в комнате для гостей, через коридор… и оттуда за всю ночь не донеслось ни звука. Утреннее чаепитие перед отъездом было пыткой, не сравнимой ни с одним экзаменом. А затем, едва зайдя за угол дома, Ланни разразилась-таки смехом и начала очень похоже и довольно язвительно пародировать маму, ее жесты, любимые словечки. Феликс тогда покраснел, развернулся, ушел было куда глаза глядят, потом все-таки проводил Ланни на вокзал и поссорился с ней на целую неделю.
    А мама сказала только: «Хорошая девушка…»

    И вот она умолкла и посмотрела на Ланни, серьезную — совершенно серьезную! — строгую, прекрасную, с гладко причесанными волосами. И положила ей руку на плечо.
    Шевельнулись пухлые губы:
    — Феликс…
    Голос. Ее низкий, звучный, чуть приглушенный легкой хрипотцой го…
    Невыносимый визгливый скрежет внезапно ударил по барабанным перепонкам. По монитору побежали черные полосы. Подалась вперед фигура Ланского, его руки беспомощно зашарили по всему пульту. По Центральному узлу — в нем вдруг оказалось чересчур много людей, которых Феликс давно перестал замечать, — прокатился негодующий ропот.
    — Ничего не могу сделать! — крикнул Олег. — Перебило внутренней волной. Вахтенный отсек на связи.
    Грязно и грубо выругался Брэд Кертис — даже странно было слышать такое от всегда флегматичного и добродушного толстяка. С другого конца отсека неслись отрывистые проклятия Косты Димича в адрес тех — сами знаете кого! — кто находился сейчас на вахте. Остальные члены экипажа просто глухо роптали — но все они думали об одном и том же.
    Инженер Ли ни о чем не думал и ничего не говорил.
    Слишком. Слишком!..
    Все мониторы засветились голубым. Экстренная внутренняя связь.
    — Вниманию экипажа, — мерно, почти без интонаций произнес Александр Нортон. Его лицо собралось в чеканную маску, между бровями пролегла глубокая складка. — Экспериментальный межзвездный корабль «Атлант-1» только что выведен на орбиту планеты, которая представляет собой конечную цель нашей экспедиции. Научному составу пройти в исследовательский отсек и приступить к предварительным зондовым исследованиям. Медику Димичу и программисту Олсену сменить меня и биолога Брюни на вахте. Навигатору Дере занять место в отсеке управления. Всем остальным также разойтись по рабочим местам.
    Ропот разом затих. В абсолютной тишине пальцы связиста щелкнули каким-то тумблером. Прилетели.

Поселок Порт-Селин
    Чашка выскользнула из рук и медленно начала падать.
    И, как всегда, казалось, что можно тысячу раз успеть все исправить, подхватить ее или даже не уронить. И, как всегда, какой-то нелепый ступор заставлял просто стоять и смотреть, как чашка планирует вниз, касается пола еще целой ручкой — и наконец потихоньку распадается на части…
    Лили бросилась на колени и принялась лихорадочно собирать осколки.
    Если подобрать все до единого, может быть, и обойдется. Мама заметит пропажу не сразу, а в крайнем случае можно небрежно бросить, что чашка с недопитым чаем стоит в комнате. А потом…
    В конце концов, осталось еще четыре чашки, а их в семье только трое… и то вместе с ней.
    …какое там «потом».
    — Лили!
    Большой полукруглый осколок, в который она складывала мелкие, вздрогнул и накренился. Фарфоровое крошево дробно посыпалось на пол.
    — Она была треснутая, — скороговоркой зашептала Лили, втупившись в штопаную дорожку. — Она бы все равно скоро… и еще четыре есть…
    Мягкие теплые руки опустились на плечи, обняли. Она почувствовала у шеи мамино дыхание и удивленно подняла голову.
    Мама сидела рядом на корточках, спиной к окну. Ее лицо против света казалось не таким усталым, как обычно, и совсем молодым. Одной рукой прижимая к себе Лили, мама тоже стала шарить ладонью по полу в поисках мелких осколков.
    — Что с тобой? — спросила она вроде бы между делом.
    Лили напряглась.
    Встать и уйти в другую комнату. Прямо сейчас. Или нет, выйти на улицу — повод есть, надо же вынести осколки, — а потом выскользнуть со двора и… Вечером мама будет, как всегда, утомленная и злая, ей и в голову не придет вот так спрашивать: что с тобой?..
    А вообще какой там вечер…
    Мамина рука лежала на плече — уютно, как в детстве. Если встать, придется стряхнуть ее. И больше никогда, никогда… Нет, еще минуточку. Просто промолчать, как будто и не было никакого вопроса… Лили дотянулась до острого, похожего на иглу осколка, положила его в общую кучку и придвинулась поближе к матери, сжавшись в комочек.
    — На тебе лица нет, — сказала мама. — Что-нибудь случилось? Скажи, может быть, тебя опять кто-то обижает?
    Она помотала головой.
    Не обижают. Пока. Потому что никто не знает, что… И не узнает — в который раз молча поклялась себе Лили. Она уже не маленькая девочка, которую замечательная тайна распирала изнутри — так, что невозможно было не рассказать о ней всем на свете…
    Никому. Даже маме.
    Теплая рука соскользнула с плеча. Мама встала, с трудом удерживая в сложенных лодочкой ладонях бывшую чашку. Сверху вниз пытливо посмотрела на дочь. Лили сосредоточенно подбирала указательным пальцем последние микроскопические осколки. Не удержалась, стрельнула вверх затравленным взглядом — и снова уставилась в дорожку на полу.
    — Мне кажется, это после того, как вы с Джерри ходили на фильм, — вопросительно предположила мама. — Я же предупреждала… Но все ведь обошлось, слава Богу.
    Лили поспешно кивнула. Предложенная матерью версия подходила как нельзя лучше, правдоподобная и безобидная. Пусть будет так.
    — В следующий раз будешь меня слушать.
    — Да, мама.
    …В тот вечер ей удалось, пользуясь темнотой — мать берегла и очень редко зажигала единственную керосиновую лампу, — прошмыгнуть к себе, переодеться и причесаться. За ужином при тусклой свечке Лили выглядела вполне пристойно. Ее адаптированная история для родителей звучала так: они с Джерри шли на Площадь Независимости смотреть фильм, но за два квартала услышали шум и крики, почувствовали неладное, развернулись и бросились бежать. Она споткнулась и упала — именно поэтому у нее ободраны колени и кровоподтек на лбу.
    Примерно так. Чувства родителей надо жалеть.
    Правда, на следующий день мама пересеклась в очереди за туалетной бумагой с бабушкой Джерри — и, вернувшись домой, уже все знала и о киносеансе, и о Службе вербовки, и об очках, которых в наше время не достать даже в городе… но не о Фрэнке. Хоть на том спасибо Джерри.
    — Кстати, как он там? — послышался из-за входной двери мамин вопрос, приглушенный дробью сыплющихся осколков.
    — Не знаю, — автоматически отозвалась Лили. Мама вернулась в дом.
    — Не знаешь? — Ее брови удивленно взлетели, и все до единой морщины проступили на лбу. — Уже почти два месяца прошло… разве ты его до сих пор не навестила? Миссис Ли говорила, у него подозревали сотрясение мозга. — Она секунду помолчала, и Лили медленно поднялась на ноги. — Странно вообще-то. Мне казалось, Джерри твой… лучший друг.
    Пауза перед последними словами была неуловимо короткой, но Лили успела улыбнуться, мимолетно и мечтательно… и прикусить язык, и отругать себя за эту улыбку тоже успела. Нельзя! Ни одним взглядом, ни одним движением губ нельзя выдавать себя!
    Джерри. Джеральд Ли… есть такой мальчик в классе. Хороший мальчик, отличник. Но как мама может думать, что он хоть что-то значит для нее, Лили, — теперь, когда…
    — Да, ма. Я его собираюсь навестить, вот прямо сегодня.
    — Вы не поссорились?
    Лили тщательно оправила серое платье — еще бабушкино, большое на несколько размеров, а потому вдвое перетянутое на талии тонким пояском. Платье… Обрывки грязной парчи пришлось на следующий день тайно вынести на свалку — как не удалось поступить с осколками разбитой чашки. Мама один раз спросила о платье — и получила небрежный ответ: в шкафу.
    Жаль, конечно, что его нет в шкафу. Но оказалось, что это не имеет никакого значения…
    …Что?
    Мама спрашивает, не поссорились ли они с Джерри. Не из-за этого ли дочка смотрит на мир блуждающими глазами и бьет чашки. А что? В принципе и такая версия вполне имеет право на существование…
    — Немного. Он такой обидчивый… и я тоже, ты ведь знаешь. А на самом деле все пустяки… Я сегодня же пойду к нему, честно!
    Она перевела дыхание. Вот и обошлось. Хорошо из лучших побуждений рассказывать родителям почищенную и причесанную историю похода на фильм — если целых десять минут обдумываешь ее в своей комнате, вылезая из рваного платья. А вообще-то врать Лили никогда не умела. Тем более на ходу, когда не успеваешь утрясти детали, и потом концы очевидно не желают сходиться.
    И тем более маме. Если бы она задала тот один-единственный вопрос…
    — Ты разговаривала ночью… Что тебе снилось? Лили замерла.
    Не отвечать!!! Опрометью кинуться к двери, распахнуть ее, крикнуть что-то о Джерри, которого просто необходимо навестить в ближайшие десять минут, иначе… Что-то глупое, нелепое и уже не имеющее значения — потому что за спиной захлопнулась дверь, затем калитка, и нога угодила в лужу на дне уличной колеи, и взъерошенная кошка прыгнула в сторону, и консервная жестянка громыхнула по редким булыжникам…
    Мать Лили с минуту постояла на пороге и медленно прикрыла дверь.

    «Врушка-лягушка, врушка-лягушка! Что тебе снилось, врушка-лягушка? Что тебе снилось, расскажи! Что тебе снилось?!.. Что тебе СНИлось?!!»
    Комок ядовитой речной тины пролетает мимо, взрываясь зелеными брызгами на стволе ближайшего дерева. А следующий брошен метче, и вот он уже расползается мокрым и липким в волосах… Хор веселых детских голосов: врушка-лягушка! Догоняют. Они уже слишком большие, чтобы сидеть кружочком вокруг девчонки, которая якобы видит по ночам такое, чего никто из них не видит. И к тому же им стыдно, что раньше, какой-нибудь год назад, они садились-таки кружочком и слушали, слушали… Врушка-лягушка!!!
    Лили съежилась, втянула голову в плечи, будто прямо сейчас мог просвистеть у самого уха зловонный снаряд. Прикусила губу, передернула плечами и заставила себя замедлить шаг. Никто не узнает. Никто не догадается. Никто…
    Но что делать дальше?!.
    Идти.
    Она резко остановилась посреди улицы, там, где раньше перегораживала путь телега. После вчерашнего дождя подсохшая за июнь вмятина в земле вновь превратилась в непроходимое болото. Лили сбросила стоптанные сандалии, приподняла подол бабкиного платья и босой ногой осторожно шагнула в черную жижу. Напоролась на что-то острое, вскрикнула и отскочила на сухое место. Нога по щиколотку оделась в черный ботинок, оставивший в пыли грязный след с расплывчатым пятнышком крови. На глаза навернулись слезы.
    Идти далеко. Очень-очень далеко, и по дороге будет сто таких луж и тысяча куда более страшных вещей. На них придется не обращать внимания… Только идти, никому и ничему не позволяя себя остановить… Идти и знать, что никогда не вернешься…
    Она обернулась. Уже отсюда их дома не было видно — его закрывала выступающая пристройка к жилищу Шлегеля. Но человек, пересекавший улицу там, вдали, направлялся именно к их калитке. Высокий, сутуловатый и, кажется, с бородой… точно. Отец.
    Окликнуть его, подбежать, уткнуться в грудь. Ничего не говорить, молча попрощаться. Он удивится, улыбнется в бороду… хотя нет, он работал в ночную смену, смертельно устал и скорее всего раздраженно отстранит ее перепачканными в мазуте ладонями. И, конечно, заставит вернуться в дом — хотя бы для того, чтобы она полила ему на руки. А мама с порога скажет о разбитой чашке, мама не умеет помалкивать о таких вещах… Нет, не надо.
    И он ведь тоже никогда не верил.
    «А что тебе завтра приснится? Придумщица ты моя!..»
    «Врушка-лягушка!..»
    Отцовская фигура скрылась за выступающей, словно крышка вертикального гроба, Шлегелевой пристройкой, из которой торчала нелепая антенна, похожая на стрекозу. Донесшийся издалека неприятный женский голос предложил послушать сигналы точного времени.
    Лили вздохнула и снова повернулась к непроходимой луже. Может быть, по самому краешку, прижавшись к забору?..
    — Давай помогу.
    Ломкий басок раздался долей секунды позже, чем Лили оказалась в воздухе, перехваченная поперек талии. Черная маслянистая поверхность болота отскочила вниз, а в ребра больно ткнулось с размаху твердое округлое плечо. Перед глазами очутилась спина, обтянутая футболкой, — в нее-то Лили и заколотила изо всех сил злыми кулачками, в одном из них очень кстати были зажаты сандалии с металлическими пряжками.
    — Пусти!!!
    Жирная грязь хлюпала под босыми ногами Фрэнка. С которым Лили теперь не то, что не разговаривала — вообще не желала иметь ничего общего. После того, что он сделал… что он мог сделать тогда, если бы состоятельные расточители керосина не зажгли вдруг лампу еще и в торцовой комнате, вывалив из окна прямоугольный кирпич света, упавший прямо на… Впрочем, уже ни на кого — Фрэнк, ухватив Лили за руку, понесся по переулку, спасая ее и себя от ненужного узнавания. Когда, задыхаясь, они остановились примерно здесь же, под домом Шлегеля, Лили наконец расплакалась. И Фрэнк смотрел на нее круглыми, даже в темноте безумно виноватыми глазами. Потом отпустил ее запястье и молча, не касаясь и пальцем, провел до самой калитки.
    С тех пор прошло почти два месяца, и Лили его не видела. И не собиралась видеть!..
    Хотя теперь и это не имело значения.
    Она разжала кулаки, расслабленно свесила руки вдоль мальчишеской спины — стоптанные подошвы сандалий как раз касались самого потертого места на его джинсах. Фрэнк сделал еще несколько широких шагов и поставил ее на пыльную землю по ту сторону лужи.
    — Спасибо, — равнодушно бросила Лили и, не оборачиваясь, пошла дальше.
    — Лили!
    Он догнал, загородил было путь — но, неуловимо вильнув в сторону, она прошла мимо, почти сквозь эту шумно переводящую дыхание преграду. Фрэнк. Парень из плохой семьи, не учившийся в школе и позволяющий себе черт знает что… его все равно что никогда не существовало.
    Каким-то образом он снова оказался перед ней. Заглянул в глаза.
    — Лили, ты чего? Что случилось? Она отстранение бросила:
    — Отстань.
    — Лили, я идиот. — Теперь он шел рядом, пытаясь попасть в такт ее шагов, отчего свободная размашистая походка уличного парня превратилась в нелепый семенящий танец. — Я козел, это точно. Я… Что мне сделать?! Ну, хочешь, я побью кого-нибудь?.. Кого угодно, ты назови только… Я могу вам на зиму дров наколоть! Я… я твоему очкарику новые стекла достану, я могу, только скажи, Лили… Я кретин! Я больше не буду, никогда, никогда, ты веришь?!.
    Его сбивчивый монолог мирно висел в воздухе где-то сбоку — она отчетливо слышала каждое слово, но до сознания эти слова не доходили, они вообще не имели к ней никакого отношения. Фрэнк не подходил даже на роль досадной помехи на пути, для этого он вел себя достаточно сдержанно.
    Дорога уперлась в поперечный переулок и перестала соответствовать нужному направлению. Направлению, которое жило в Лили несгибаемо и неотвратимо, как синяя стрелка компаса, который был в детстве у Джерри… жило с самого утра.
    Она прикинула, какой из рукавов переулка скорее снова выйдет на синюю стрелку. Это было достаточно сложно: Лили всегда плохо ориентировалась, и тесный Порт-Селин с его немногочисленными, но хаотично перепутанными улочками часто становился для нее сущим лабиринтом. Она приостановилась, пытаясь представить эту часть поселка сверху, как если бы летела над ним и…
    Фрэнк встал перед ней, схватил было за запястья и тут же, спохватившись, отпустил. Но продолжал смотреть в упор — а что, ему удобно, они ведь практически одного роста…
    — Ты видела СОН? Лили не вздрогнула.
    Внутренне взвилась и зазвенела, как отпущенная пружина. Как?!! Откуда?!.
    — Как… откуда ты… знаешь… угадал?.. — Собственные слова прозвучали невнятным лепетом. Коренастый светловолосый парень в футболке и джинсах, с очень белой кожей и синими глазами под белесыми ресницами вдруг оказался реальным, живым, имеющим значение в настоящем мире.
    Фрэнк.
    И он серьезно ответил:
    — С тобой всегда так было… когда СНЫ. Идешь, как будто в трех метрах над землей. Хотя ты уже давно не… Так СОН, да? Правда?!
    Она кивнула и беззвучно шевельнула губами:
    — Правда.
    И лицо Фрэнка вдруг стало жгуче-любопытным, нетерпеливо-умоляющим и заранее восторженным. Как в детстве.
    — Расскажи…
    …Он верил. Он верил всегда. Он отчаянно дрался — один против всех — с теми, которые «врушка-лягушка», которые швырялись ядовитой тиной из речки… А потом, отбив ее, перемазанную зеленой жижей и неудержимо всхлипывающую, уводил в какую-нибудь подворотню и там просил: расскажи… Но она молчала. Слезы все равно не дали бы говорить… И еще эта просьба была слишком похожа на новую обиду. «Расскажи», а потом — как все, только еще хуже. Лили уже никому не верила. Не верила, что он верит.
    Глаза Фрэнка помолодели лет на десять. Только на круглощеком личике шестилетнего карапуза место таким сияющим глазам… Мимолетно вспомнились горячие шершавые руки — там, где им никак нельзя было быть! — и мужское прерывистое дыхание, и влажные душные губы… Лили улыбнулась.
    — Его зовут Эжан, — тихо сказала она.
    Фрэнк не спросил кого. Он понял, что долгожданный рассказ начался, — и затаил дыхание, приготовившись слушать, слушать…
    — По дороге, — решительно оборвала Лили.
    Надо идти. Надо попробовать засветло добраться… куда? Она ведь не имеет ни малейшего представления о расстоянии — есть только синяя стрелка, с которой нельзя свернуть. Фрэнк догадался, и значит, Фрэнка можно взять с собой. Он сильный, он перенесет ее через все встреченные лужи и побьет всех, кто попытается ее остановить. Нет, даже не поэтому… Просто… она не может, не может вот так взять и молча уйти!..
    Рассказать. Рассказать хоть кому-нибудь…
    По дороге.
    — …пруд с рыбками, красными и золотыми… и на мне то платье, помнишь, которое порвали… целое… и беседка, и сад, и никого, только я и он… потом пришел его учитель… а Эжан сказал…
    Она говорила сумбурно и взахлеб, как в детстве, и все ускоряла шаги; дыхание сбивалось, членя и без того бессвязную речь, на отрывистые, как рассыпанная мозаика, короткие фрагменты. Фрэнк едва поспевал следом, чуть не срываясь на бег и отчаянно стараясь не пропустить ни слова.
    — …и всегда меня помнил… и ждал… и точно знал, что я приду, ведь иначе… и стихи писал мне… и дрался на турнире… он скоро станет королем, и тогда… никто не сможет запретить, даже мать… но она хорошая, она его очень любит…
    Лили и в голову не пришло усомниться, стоит ли рассказывать обо всем этом Фрэнку. Фрэнку, который.., но те воспоминания, что, по идее, должны были сейчас ее остановить, — забылись, стерлись, да и все это вообще никогда не имело значения.
    Однако и он не проявлял ни капельки ревности, гнева, даже неудовольствия. Он слушал сказку. Красивейшую сказку, которая существовала сама по себе, выпуклая и реальная, но не имеющая отношения к действительности, как сон… СОН…
    — …а ведь столько лет, я думала… оказывается, СНЫ… это чистая случайность, так учитель сказал, а он знает, он маг… не должно такого быть… и больше не будет… только если во дворце… в парке… если там, то да… и я иду…
    — Куда-куда ты идешь? — попробовал вклиниться Фрэнк. Ничего не вышло.
    Они пересекли Площадь Независимости; одна из пяти улочек, ответвлявшихся от нее, точно ложилась на синюю стрелку. За углом первого дома несколько двенадцати-тринадцатилетних мальчишек, усевшись кружком, передавали друг другу грубо свернутый косяк. Тягучими обкуренными голосами они принялись зазывать Лили к себе, пока один из компании не узнал Фрэнка и не шикнул на остальных. О том, что с этим парнем лучше не связываться, в Порт-Селине знали все.
    Фрэнк не стал отвлекаться на них. А Лили не замечала никого и ничего вокруг.
    — …и еще раньше он сказал… тот маг… что я принцесса… что он хорошо знал королеву, мою мать… и отца… а Эжан спросил о них, и я тоже, но он не стал больше говорить… ушел… и тогда Эжан преклонил колено и принес обет любви и верности… принцессе Лилиан…
    Она на секунду приостановилась. Самое красивое, самое восхищенное и прекрасное воспоминание. Серебряная манжета на лиловом рукаве, струящиеся складки шелкового плаща… и волосы, дремучие черные волосы, распавшиеся на пробор на склоненной голове. Взлохматить… погладить… накрутить на палец… Но момент торжественен до капельки крови изнутри прикушенной губы. «Силы земные и небесные, водные и огненные, вас призываю в свидетели обета своего я, принц Эжан, наследный властитель королевства Великая Сталла и провинций на Юге и Востоке…»
    Во СНЕ. Только во СНЕ возможно такое, не в жизни. Но ведь без этого невозможна и сама жизнь…
    — Что-то я не въезжаю, — воспользовавшись паузой, простодушно признался Фрэнк. — Я же знаю Дэна, батю твоего… Он телеги чинит в бывшей автомастерской. Ребята рассказывали, толковый мужик, может и машину отремонтировать, только это сейчас никому ни на фиг из-за бензина… Так получается, он не твой батя, да? Ты приемная, что ли?
    Но это же СОН!.. Такое объяснение вполне устроило бы Фрэнка — Лили это знала, но ответ, способный пресечь всякое неуместное и грубое любопытство, повис на губах. Да, СОН, но ведь СНЫ реальны, более реальны, чем любая действительность… а значит, отец…
    Огромный кусок мыла в жестких рабочих руках. «Поддай водички… придумщица моя…» Щекотная борода и запах дегтя от жесткого ворота. Сутуловатая фигура, скрывающаяся за Шлегелевой пристройкой.
    И мама…
    — Нет, они мои родители, — уверенно отрезала она, глядя мимо Фрэнка. — Просто… это же СОН!.. И я должна идти. Идем!
    И она заскользила дальше — молча, стараясь не думать о разбитой чашке, о маминой руке на плече, которая больше никогда, никогда…
    Эжан. Его узкий, почти как шпага, сверкающий меч с лиловыми камнями на серебряной рукояти. Меч — на вытянутых руках… к подолу голубого парчового платья…
    Живая картина из СНА вдруг застыла и покрылась мелкими трещинами, как надбитый фарфор… чашка!.. Но, к великому счастью, остался голос, совсем взрослый, мужской глуховатый баритон, старательно и взволнованно произносящий слова древней клятвы.
    — И что дальше? — встрял нетерпеливый Фрэнк. — Он принес тебе обед из верности… это как вообще?
    Лили обогнала его — и теперь метнула через плечо гневный и отчаянный взгляд. Зачем он, этот Фрэнк?! Он семенит рядом, слушает, верит — но он же ничего не понимает! От Фрэнка теперь не отвязаться, он не отпустит ее дальше одну… и слава Богу — подсказал практический голос, одна ты пропадешь раньше, чем придешь куда-то. Фрэнк настоящий друг… но если бы он понимал хоть немножечко, хоть что-нибудь!..
    — Обет, а не обед, — безнадежно объяснила она. — Обет — значит обещание, клятва. —Губы Фрэнка обиженно, совершенно по-детски поджались.
    — Я не знал. — Он чуть не оправдывался и одновременно дерзил. — А что? Я же не такой умный, как этот твой очкарик…
    Лили резко остановилась. Джерри.
    Синяя стрелка решительно звала прямо, туда, где порт-селинская улица уже собиралась переходить в просто дорогу, грязную, пыльную, ухабистую и ведущую неизвестно куда. По обеим ее сторонам возвышались огромные зловонные кучи мусора. Горизонт впереди был плоский, словно проведенный под линейку.
    Дорога никуда не денется, полчаса ничего не решат. Лили развернулась и пошла обратно, оставив за спиной вконец растерявшегося Фрэнка.
    Джерри перестал существовать сегодня утром. До тех пор она мучилась, искренне считала себя предательницей и старательно избегала любого места, где они могли случайно встретиться. Впрочем, как передала мама, приносившая информацию из очередей, Джерри из-за истории с вербовщиками вообще практически перестали выпускать на улицу… хотя после того весеннего сеанса в Порт-Селин больше не привозили фильмов из города, да и никаким другим способом Служба вербовки не давала о себе знать.
    Лили пряталась от Джерри и в то же время боялась, что ему придет вызов из столичного института, и Джерри уедет, так и не увидевшись больше с ней… предательницей… и так ей и надо. Но пока он был в Порт-Селине — очередь не ошибалась, даже если сведения исходили не прямо от миссис Ли, а через вторые-третьи руки.
    Сегодня, когда Лили проСНУлась, оказалось, что все это смешные детские мелочи, достойные самое большее снисходительной улыбки. Джерри… А мама еще думала, что ее дочь в него влюблена!..
    Но Джерри — тот, кто способен понять. Он знает, что такое «обет»… он знает все на свете. Она должна рассказать — прежде чем уйдет. Так рассказать, чтобы ее слова не повисли в воздухе красивой звонкой сказкой, не требующей осмысления. Лили никогда раньше не говорила Джерри о СНАХ — она познакомилась с ним в первом классе школы, а по-настоящему подружились они во втором, СНОВ к тому времени давно уже не было…
    И все-таки он поймет. Больше никто — только он. Полчаса ничего не решают.
    Она остановилась перед зеленой калиткой. Все окна в доме Ли были плотно занавешены, и внезапно возникло ощущение, что здесь никто не живет, и уже давно. Джерри. Будь дома, пожалуйста, ты не представляешь, как важно, чтобы ты оказался дома…
    Лили постучала согнутым пальцем. Калитка задребезжала, звук получился громким и гулким, но никто не отозвался. Дребезжание угасло, она занесла руку снова…
    — Кто ж так стучит?
    В следующий момент кулак Фрэнка обрушил на зеленую калитку град коротких злых ударов, и громовая какофония залепила уши. Лили отступила на шаг. Не удовлетворившись эффектом, Фрэнк еще и наподдал по калитке ногой — она ответила звучно, как огромный колокол.
    — Примерно так, — со злобным удовлетворением прокомментировал он, и в тот же момент занавеска на окне скользнула в сторону, и за мутным стеклом обозначилось лицо Джерри.
    — Это я! — тоненько крикнула Лили: голос потонул в затухающем грохоте, и она подпрыгнула на месте, подняв руку над головой. Джерри исчез из окна; скрипнула входная дверь.
    Лили обернулась к Фрэнку.
    — Может, ты… здесь подождешь? — неуверенно попросила она.
    Парень ухмыльнулся.
    — Еще чего!
    Впрочем, и это почти не имело значения. Конфликт Фрэнка и Джерри, мальчишеский и несерьезный, остался там, по ту сторону СНА…
    Высокая и худющая, словно сложенная из веточек фигура возникла в дверном проеме, а затем, спустившись с крыльца, по грудь скрылась за калиткой и забором. Джерри подошел вплотную и с трудом отодвинул лязгнувший засов.
    — Это ты?!.
    Его лицо вспыхнуло изнутри, словно там включили мощный прожектор, лучи которого безудержно вырывались из огромных прищуренных близоруких глаз, из широкой детской улыбки. Над верхней губой у Джерри пробились нежные черные волоски; переносицу стискивали с боков два маленьких, но глубоких овальных синяка.
    — Лили…
    И прибавил смущенно:
    — Я один… мама запретила открывать…
    — Чего ж ты маму не слушаешься? — с нахальным вызовом влез Фрэнк. — А вдруг это бандиты? Откуда тебе знать-то, без стекол?..
    Джерри вздрогнул. Он действительно только сейчас увидел Фрэнка. Но мгновенно взял себя в руки и сухо отчеканил:
    — У меня есть очки.
    — Джерри. — Лили шагнула вперед, заслонив собой Фрэнка и тут же забыв о его существовании. — Мне надо… поговорить с тобой… СОН… я увидела СОН…
    Он не мог знать, о чем она. Но он понял — понял! — что это слишком важно, чтобы задавать сейчас вопросы и вести бессмысленные дискуссии на пороге. Что она должна выговориться, рассказать все от начала и до конца, а он — только выслушать… И понять.
    — Проходите, — вежливо обратился он сразу к обоим гостям. А потом еще раз улыбнулся — ей одной. Она пришла!..
    Бедный Джерри.
    Они прошли в его комнату — Джерри делил ее с бабушкой, но угол у окна был его собственный, и это сразу бросалось в глаза. Лили была здесь тысячу раз, а вот Фрэнк моментально притих, его напускная наглость сменилась завистливым восхищением, а взгляд заскользил вокруг. Чего стоила одна карта на стене! — цветная, исчерченная сетью несуществующих большей частью дорог, кружками населенных пунктов и значками месторождений полезных ископаемых. Карта времен Эпохи Великих Свершений… Рядом с ней висел на веревочке компас, тот самый, с синей стрелкой, — сейчас она с безумной уверенностью в своей непогрешимости указывала в небо. Большая чуть выцветшая фотография молодого парня с круглыми карими глазами и сине-оранжевым воротником космического комбинезона времен ЭВС, перечеркнутая траурным уголком. Три ряда книжных полок, набитых толстыми корешками без единой пылинки, — вряд ли еще у кого-то в поселке водилось столько книг. А за полками, в самом углу, в тени — Фрэнк так и влип туда восторженным взглядом, — висело на стене самое настоящее ружье.
    Стол Джерри был завален исписанными бумагами; разворот раскрытой книги подпирали очки. Совсем маленькая, словно детская оправа, расстояние между стеклами выглядело вдвое уже Джерриной переносицы. Лили подняла глаза: вот откуда у него такие синяки…
    — Я их в седьмом классе перестал носить, — кивнул Джерри. — Они ничего, плохо только, что стекла слабые… Но ты хотела рассказать.
    Да.
    И комната Джерри исчезла. Беседка, парк, пруд с золотыми и красными рыбками… Принц Эжан и его маг-учитель… Лиловый камзол с серебряной отделкой… Черные волосы, которые хотелось погладить… Меч на вытянутых руках… Обет любви и верности…
    Полчаса ничего не решают… она говорила, кажется, гораздо дольше. Ребята слушали, боясь шевельнуться, и время от времени она замечала их — одни только глаза. Карие, сосредоточенные, проникающие вглубь, то за стеклами очков, то снова без них — Джерри. И синие, распахнутые, шестилетние — Фрэнка, который наконец-то не пытался сложить кусочки отрывистой мозаики, а слушал настоящую, подробную, зримую, живую сказку… СОН. И тоже начинал понимать…
    Лили умолкла.
    В тишине пронзительно зажужжала на стекле летняя муха.
    — Я знаю, где это, — вдруг медленно произнес Джерри. — Я пойду с тобой.

Королевство Великая Сталла
    — Конечно, взрослый, — согласился учитель. — Конечно, женишься.
    В его словах даже не звучало иронии, ровным счетом ничего, за что можно было бы ухватиться — и запротестовать, повысить голос, выказать решимость сражаться за свою любовь! Неправильно. Почти несправедливо.
    Принц Эжан сделал несколько рубящих фехтовальных движений, — но в его руке было все-таки перо, а не меч, и оно напомнило о себе, оставив на широком рукаве белой рубашки россыпь фиолетовых пятен. Эжан слегка прикусил губу и поднял взгляд на учителя: тот по-прежнему не улыбался. Сам знаешь, кто ты. Мальчишка!.. И кто во всем королевстве поверит, что этот мальчишка способен на сильное, настоящее чувство?!.
    Так это называлось в романах.
    Принц Эжан любил читать.
    Легонько дунул ветер; за пергамент зацепился желтый сухой листок, странный и лишний среди лета. Впрочем, несколько таких листьев уже плавали в пруду, удивляя красных и золотых рыбок. Эжан осмотрелся по сторонам: так и есть, одно из подстриженных полукругом деревьев за ажурной решеткой беседки умирало. Красивая золотая смерть… нет, лучше так:
    Прекрасна золотая смерть…
    И та-та-та, и та-та-та-там.
    Он записал строчку прямо под недорешенным уравнением. А затем сосредоточенно — учитель, расположившийся на лавочке в четырех шагах, не должен был усомниться, что ученик воюет с иксами, — принялся штрихами набрасывать силуэт круглого облетающего дерева… и под его сенью — тонкую фигурку девушки в узком платье с буфами.
    Коварный листок, похожий на скорбную улыбку, дернулся под порывом ветра и смазал начатый рисунок. И пусть.
    Ее лица Эжан все равно никак не мог вспомнить…
    — Решил? — полюбопытствовал учитель. Вот теперь Эжан мог поклясться, что он издевается. Ореховые глаза мага превратились в щелочки, вокруг которых собралась сеточка разбегающихся морщин. Губы вроде бы хранили серьезность, но их уголки неуловимо подергивались.
    — Нет, — честно признался принц. — Я думал о ней. Ты говоришь, она принцесса? Откуда?.. Из Аталорра?
    — Из Аталорра, — снова без тени насмешки подтвердил учитель, — Или, может, из Ильмии… где-то так.
    — Подожди. — В словах мага была неувязка, и, вцепившись в нее, Эжан отважно ринулся в бой. — Ты говорил, что был хорошо знаком с ее родителями. Значит, ты должен точно знать, из Ильмии она или из Аталорра… точно, понимаешь?! Ты сам себе противоречишь…
    — Понимаю. — Маг опять кивнул, и опять совершенно серьезно. — Но предназначение стабильера — сглаживать и уничтожать всяческие противоречия, возникающие в мире. В данном случае это совсем нетрудно, если учесть, что противоречие гнездится главным образом в твоей голове… Объяснить?
    Эжан махнул рукой — мелькнули чернильные пятнышки на белом батисте. Когда учитель начинал декларировать свою принадлежность к Ордену стабильеров, любые дискуссии становились бессмысленными.
    — Не надо. Ты просто не хочешь мне говорить.
    — Не хочу, — подтвердил маг.
    Что ж, это можно было расценивать как первое препятствие. Эжан даже немного приободрился. Тайна, окутывающая прекрасную незнакомку. Тайна будет раскрыта! — и не заставит его изменить своей любви, какой бы она ни оказалась, эта самая тайна. А дальше… Через десять месяцев он, принц Эжан, станет королем, и тогда;..
    Он утопил перо в чернильнице, аккуратно оставил на горлышке толстую каплю и, ни разу не окунув больше пера, одним росчерком дорешал уравнение под недописанными стихами.
    — Икс равен одной тысяче восьмидесяти семи. Учитель вздохнул.
    — Неправильно. Ты где-то потерял минус. Давай ищи ошибку.
    Эжан втупился в пергамент. Смазанный рисунок на полях стал на удивление живым, нарочно так бы ни за что не получилось. Юная девушка под умирающим деревом. Листья падают, и за ними никак не разглядеть ее лица…
    Принцесса Лилиан…
    Глаза у нее голубые. Он помнил.
    Эжан искоса взглянул на учителя. Высокая, как циркуль, фигура на лавочке переломилась: маг тоже заинтересовался сухим листиком, упавшим ему под ноги. Широкий рукав домашней батистовой рубашки, почти такой же, как у Эжана, черкнул по земле; учитель отряхнулся. Интересно, почему стабильеры не носят специальных балахонов или плащей с капюшонами, как все остальные маги? Стараются не выделяться… его учитель тоже, если надо, умел сливаться с толпой.
    Самый умный, самый всезнающий человек из всех, кого принц… да вообще. Звали его Агатальфеус Отмеченный — Эжан вряд ли произнес это громоздкое имя вслух больше трех-четырех раз в жизни.
    И он знал, кто она такая.
    Но не хотел говорить.
    Ладно-ладно. Принц прикусил губу и сунул перо в чернильницу.
    — Икс равен двенадцати, — сообщил он через несколько минут. — Я давно хотел спросить, учитель… а сколько тебе было лет, когда ты вступил в Орден? Или это с рождения?
    Вот так, очень-очень издали. В ожидании ответа Эжан склонился над пергаментом и попытался сочинить следующую строчку к «Прекрасной золотой смерти». Замечательный способ скрыть свои мысли, когда начинаешь такой вот с виду невинный разговор. Учитель, разумеется, гораздо лучше него был знаком с трюками курса высокой дипломатии… Но как он догадается? — сейчас, на математике…
    — Теперь правильно. Еще, или с тебя на сегодня хватит? Маг сосредоточенно разглядывал сухую желтую трубочку, колебавшуюся меж двумя тонкими, точными пальцами.
    — Я не устал, учитель.
    Стабильер кивнул: тоже правильный ответ. Разумеется, с математикой все. А внеочередной урок дипломатии ученик сам накликал на свою голову.
    — Так о чем ты спросил? Да, магом я был с рождения. Сильным магом. Было бы непатриотично не отдать эту силу на благо государства, правда? — Желтый листок пролился между его пальцами, превратившись в струйку золотистой воды. — Я вступил в Орден сознательно, когда был старше тебя лет на десять. Никого нельзя сделать стабильером по принуждению, если ты это имел в виду.
    Вообще-то занятия по этому предмету Эжан ненавидел. Тебя в глаза обзывают щенком, а ты должен мило улыбнуться и вести беседу как ни в чем не бывало. Не позволить себе ни на миг отвлечься от так называемых интересов, которые отстаиваешь. Но между делом не забыть вернуть противной стороне оскорбление, причем в настолько изысканной форме, чтобы он, противник, вынужден был мило улыбнуться… какая гадость эта высокая дипломатия!
    Но сейчас они у него действительно были — интересы.
    И он улыбнулся.
    — А тебе приходилось когда-нибудь сглаживать по-настоящему серьезные противоречия? Когда очень много людей хотят абсолютно противоположного… война, например? Или… — Но другого впечатляющего примера он подыскать не смог, и фраза получилась куцей, неуверенной. Слабовато.
    — Задача стабильера на государственной службе — не допускать таких… больших противоречий, — ответил маг. — Ты же изучал историю, Эжан: последняя война в нашей стране завершилась еще до основания Ордена. Видишь ли, любое великое противостояние, даже если оно назрело в силу реальных причин, все равно начинается с отдельных людей. С ними и работают стабильеры… на то и Лагеря для астабильных, в конце концов.
    Обвинение в исторической безграмотности Эжан проглотил все так же безропотно. Главное, что беседа продвигалась в нужном направлении. И учитель, кажется, пока не догадывался, в каком.
    — Но лично я никого не отправлял в Лагерь, — добавил он. — Даже в молодости. А последние годы я ведь служу только тебе, мой принц. Отвечаю за тебя. И как учитель, и как стабильер.
    Допустим. Эжан заговорил ровно, как по книжке:
    — Астабильный — человек, желания которого могут привести к потрясениям во всем государстве. — Классическое определение звучало подлиннее, но суть была передана правильно, и маг кивнул. — Значит, если я… если мои желания…
    Он заторопился, приближаясь к цели, — и дипломатическое красноречие разом улетучилось. Позор, полная беспомощность.
    — …тебе придется послать меня в Лагерь, — поспешно закончил принц, выпустив, кажется, самое главное. — Захочешь ты того или нет. Ты стабильер, и ты за меня отвечаешь.
    Учитель приподнял брови: вежливое удивление. Наигранное непонимание — чтобы заставить смешавшегося противника сболтнуть побольше лишнего; чтобы он не мог потом откреститься от своих слов.
    Теорию высокой дипломатии принц Эжан знал совсем неплохо!..
    — Мама будет против, — сдавая все позиции, пробормотал он. — Я точно знаю, она не захочет, чтобы я женился на принцессе Лилиан. А я женюсь.
    — Конечно, женишься. Беседа совершила полный круг.
    Нет, учитель не издевался. В его глазах не было даже снисходительного торжества по случаю полной победы над учеником на этом практическом занятии. Но как он может — нет, даже не делать вид! — действительно думать, что все это пустяки, обыденнейшие житейские вещи, ведь…
    — Но я же принц! И на ком я женюсь… а на ком нет… это же государственное дело! Может быть война!.. Если мама пообещает союз с Аталорром, а я… Но я скорее стану астабильным, чем…
    — Успокойся.
    Эжан перевел дыхание. Маг встал, оказавшись — как, впрочем, и всегда — на полголовы выше принца. Собрал со стола письменные принадлежности, мельком взглянув на пергамент с рисунком и начатыми стихами, улыбнулся. Он не мог бы оставаться таким невозмутимым, если б то, о чем говорил Эжан, хоть как-то соприкасалось с истиной. Значит ли это, что Лилиан действительно аталоррская принцесса — он нарочно назвал сейчас эту страну, вспомнив-таки на ходу дипломатическую уловку, — и мама не будет против, их любовь не встретит ни единого препятствия?..
    Нет.
    Они ведь не впервые встретились вчера — здесь, под облетающим деревом, у пруда. Лилиан, прекрасная принцесса в голубом платье, девушка, явившаяся из ниоткуда, лицо которой предательски смазал сухой лист… он же сразу узнал ее! Она уже была здесь. Давно, в детстве…
    Но была!..
    И вдруг стало страшно. Дикая, жуткая в своей простоте вещь, о которой он ни разу не вспомнил, придумывая несуществующие преграды на будущем пути своей великой любви. Слабенькие такие преграды, готовые в один момент рухнуть перед ним — отважным, верным, влюбленным и к тому же почти королем!.. Дурак.
    Она ведь может просто больше не прийти.
    Никогда.
    Не простившись с учителем — они все равно еще увидятся сегодня, и не один раз, — Эжан сорвался с места и двинулся вперед по аллее, глядя под ноги и все ускоряя шаги. Короткие фиолетовые тени на бело-желтом песке — полдень. Развилка. Направо. Могучий шелест темно-зеленых листьев над головой. Вреде бы недавно садовник подрезал деревья в парке, а вот опять ветви едва не цепляют за волосы. Прекрасна золотая смерть… какая фальшивка, какая пошлость!..
    Десять лет назад — в тот год, когда по Великой Сталле бродила оспа, — девочка Лилиан тоже обещала, что придет еще. Перед глазами тогда плавали красноватые пятна, комната то вытягивалась в длину бесконечным коридором, то проваливалась словно колодец, то сплющивалась в гармошку. Сознание семилетнего Эжана раздробилось на сотни мелких частиц, и каждая из них поселилась на конце непонятного отростка, вылезшего из массы спутанных волос. Все вокруг чесалось; он знал, что зудит его собственное тело, но, чтобы прекратить это, надо было сначала добраться до него, распутав тысячеголовый волосяной клубок…
    Еще была мама. Она сидела в кресле под картиной постоянно, не уходя ни на секунду, и в конце концов Эжан сообразил, что иногда она сидит там по правде, а иногда просто снится ему.
    Но Лилиан ему не снилась! Что бы там ни говорила мать — уже потом, когда он начал выздоравливать. Мамину версию коварно поддержали лекари, сиделки, прочая прислуга — все до последнего пажа оказались втянуты в заговор против наследного принца и девочки, которая пришла к нему во время болезни, как приходила и раньше…
    Лилиан, его сестричка… он просто не мог придумать более близкого, ласкового названия для нее. Она почему-то не нравилась маме — ну что ж, значит, от мамы ее надо было прятать. Уже в то время принца Эжана ничуть не пугали препятствия, вставшие на пути… тогда еще просто дружбы со странной, нездешней, замечательной девочкой…
    Но она не вернулась, как обещала.
    Она не возвращалась десять лет.
    Он снова вышел к развилке — на этот раз классически тройной, как в сказке про Странствующего рыцаря, — и остановился. Куда он, собственно, идет? И зачем?
    Обычно это время, полуторачасовой зазор между занятиями и обедом, Эжан посвящал фехтованию и верховой езде. Особенно фанатично соблюдал он это правило последние два месяца — после того страшного, унизительного поражения на турнире, когда на глазах тысячи зрителей со всех концов Великой Сталлы… Он был в черном, и вряд ли кто-то, кроме матери, мог его узнать, — но смешки за спиной до сих пор то и дело чудились ему… или не чудились?!.
    Теперь, конечно, все эти глупости не имели никакого значения. Ну, почти никакого… Но, так или иначе, хороший урок фехтования на тяжелых мечах — именно то, что ему сейчас нужно. Выложиться, вымотаться до мокрой рубашки, до сведенных болью мышц, до разноцветных кругов перед глазами… чтобы не думать больше ни о чем. А какой смысл думать, изощряться в этой проклятой высокой дипломатии — если ничего не изменить, если можно только ждать, ждать аж до самого вечера?.. Тени от деревьев были такими короткими, что посредине развилки песок поблескивал солнечным пятном.
    И вдруг на это пятно упала тень. Эжан вскинул глаза. И непроизвольно скрежетнул зубами, увидев его. Опять его! — Доброе утро, мой принц.
    Голос у мужчины был негромкий и очень мягкий — словно он постоянно извинялся. Это бесило Эжана — как, впрочем, и тонкое, женственное лицо, сине-зеленые глаза, похожие на запонки для манжет, белобрысые волосы и само присутствие здесь, а не на своем Юге, куда этот князек с десятком длинных имен давным-давно должен был убраться по-хорошему. По-хорошему!..
    Южный князь шагнул вперед и остановился в солнечном пятне на развилке. Его белая батистовая рубашка была распахнута на груди, где золотились слабенькие светлые волоски. Совсем некстати Эжан вспомнил о россыпи чернильных пятен на своем рукаве… но закладывать руку за спину было бы глупо.
    Князек явно хотел пройти на главную аллею. Которую надежно загораживал принц.
    — Ваше Высочество.
    — Что? — не понял южанин, и его без того робкий голос еще и дрогнул.
    — Ты назвал меня «мой принц», — ровно пояснил Эжан. — Такое обращение приемлемо лишь со стороны лиц, особо приближенных к моей персоне. Ты в их число никак не входишь. Поэтому — «Ваше Высочество принц Эжан, наследный властитель Великой Сталлы и провинций на Юге и Востоке». Понял?
    Князь опустил глаза. Ресницы у него были золотистые и по-бабски длинные.
    — Ваше Высочество, — повторил он послушно. — Наследный властитель…
    Эжан с каменным лицом выслушал точное воспроизведению собственного титула.
    Но не сдвинулся с места.
    За спиной князька виляла вбок узкая дорожка, левое ответвление трилистника. Нет сомнений, что он пришел именно по этой тропе. Деревья в той стороне росли не так густо, как справа, солнце прорывалось сквозь кроны, и, если присмотреться, можно было и отсюда разглядеть белый край ажурной беседки на поляне. Маминой любимой беседки… той, где в теплое время года королева Каталия Луннорукая работала по утрам с корреспонденцией соседних держав, или составляла речь для приема иноземных посланников, или… Лучше не присматриваться.
    «Доброе утро», — так он выразился, этот мерзавец. Для него все еще продолжается утро!..
    Он был всего года на три-четыре старше Эжана. Примерно одного роста и, пожалуй, потоньше в кости. Легкий меч на поясе — дешевый, ножны почти без декора, но в целом равноценный оружию, на рукоять которого непроизвольно… да нет вполне произвольно!.. легла рука принца.
    Он убил на турнире Геворга Железного — подсказал тонкий назойливый голос. Ранил двоих провинциальных рыцарей с Востока и… — последнее было особенно нестерпимо! — выбил из седла Гуго Мак-Расвелла, того самого… И Мак-Расвелл даже не стал вставать, безоговорочно признав поражение. Тем более!!!
    Принц шагнул вперед.
    — Я бы приказал попросту высечь тебя за непочтительность, — начал он. — Но раз ты дворянин…
    В последнее слово он постарался вложить все возможное пренебрежение и презрение. И выхватил меч.
    — …то защищайся!
    Запонки-глаза широко распахнулись — то ли в ужасе, то ли в изумлении. Шевельнулись тонкие губы: создавалось впечатление, что он собирается вести длительные переговоры на эту тему, оправдываться и извиняться. Однако жалкому выражению лица противника противоречил меч, оказавшийся в его руке раньше, чем Эжан успел договорить длинное слово «защищайся». Лезвие было тонким и тусклым; впрочем, двигалось оно слишком быстро, чтобы его рассматривать.
    В первом выпаде принца взорвалась смесь из ненависти, запальчивости и боли — может, потому проклятый князек отразил этот выпад запросто, играючи, одной молниеносной «восьмеркой». Эжан отступил на полшага, лихорадочно вспоминая значение откуда-то возникших в сознании слов «тактика», «стратегия» и «секретный прием короля Брента» — последнему его недавно научил мастер фехтовального класса. Сейчас ни один из мудрых советов мастера и не думал всплывать в памяти.
    Сине-зеленые запонки по ту сторону дорожки сморгнули; почти невидимой косой линией прочертилось между ними ребро меча. Эжан бросился вперед, он был хладнокровен, абсолютно хладнокровен!.. Он собирался использовать секретный прием, как только южанин раскроется, отражая обманный удар…
    Князек отбил нападение, не раскрывшись. Они поменялись местами: теперь солнце светило Эжану в глаза, он почти не видел противника. Если сейчас снова ринуться в атаку, можно попросту напороться на меч. Южанину — он-то прекрасно все видит! — придется всего лишь вовремя выставить оружие острием вперед. Принц поудобнее перехватил рукоять, затягивая паузу. Пусть он сам нападает… пускай… ну?!
    — Ваше Высочество, — негромкий голос, почти ровное дыхание. — Я хотел бы только, чтобы вы…
    Мало ли что ты хотел!!!..
    Солнце резануло прижмуренные веки, но в тот миг его уже не могло остановить ни солнце, ни чужой меч, ничто на свете. Он не трус!!! — и кое-кто сейчас в этом убедится. Плевать на тактику и приемы! Эжан не чувствовал своей руки, не видел меча. Он разил, начисто сметая — ему казалось — всякое сопротивление. Этот поединок закончится смертью. Твоей смертью, южный ублюдок!.. Сидел бы в своей провинции… зачем ты приперся сюда?.. И как ты посмел вообще подойти к моей ма…
    — Эжа-а-ан!!!
    Удар, резкая боль в руке и воздух на голой ладони. И где-то за спиной — мерзкий звук дрожащего меча, воткнувшегося острием в землю. Тр-р-р-р-р…
    Принц медленно обернулся.
    Каталия Луннорукая стояла под деревом, и пятнистая тень дробила складки ее домашнего платья из перламутрового атласа с аккуратной шнуровкой под самую шею. Гладкая, свежая кожа гневного лица. Волосы слегка припудрены в тон платья и уложены в простую высокую прическу, из которой не выбивается ни одна прядь… если бы выбивалась, вздрогнул Эжан, он бы, наверное, не перенес.
    А может быть, нет? Все неправда, от начала и до конца?!. И он сам ее выдумал, эту неправду…
    — Что здесь происходит… — Мать смотрела не на него. Южный князек потупился под ее взглядом и стал еще более неуверенным, мягким, никаким. — …Ланс?!
    Она ведь обращается к нему, как к холопу! — отметил принц. Могла б сказать хотя бы «князь Ланс»… если бы…
    — Я… — Тот мучительно подыскивал слова оправдания. — Я только держал оборону. Я не сделал ни одного выпада, ни одного движения, которое могло бы представлять опасность для принца. Меч, правда, выбил… как у вас рука, Ваше Высочество?..
    Эжан молчал. Полкоролевства, полжизни! — только бы оказаться сейчас далеко-далеко отсюда… Повернуть не направо, а налево на той, первой развилке… ну что, что ему мешало?! Или на пять минут подольше поговорить с учителем об Ордене стабильеров — тогда этот южный подлец, этот Ланс успел бы пройти своей дорогой. Они бы разминулись, а если б и встретились… Уже нельзя было бы ни доказать, ни хотя бы заподозрить, откуда именно он возвращается…
    Спасительные «бы» — только в воображении. А реальность вот: ненавистный мягкий голос подробно распинается, как старался не сделать принцу ничего плохого… в смертельном поединке!!! И мамино лицо, красивое и надменное, как всегда. Спокойно — благосклонно! — слушает она отчет о позоре и поражении собственного сына. И ноет ладонь — кажется, мизинец выбит-таки из сустава… а меч валяется на дорожке: рукоять перевесила, и кончик клинка взрыл черную канавку в тонком слое золотого песка.
    — Я поняла, — прервала мать излияния южанина, и тот умолк на полуслове.
    Холоп. Просто холоп, и ничего больше. И от этого еще обиднее, еще больнее… но зато мама уж точно не могла иметь ничего общего с ним, жалким слугой, даже дворянский титул которого не обязательно…
    — Можете идти, — бросила королева, — князь Лансельен лес Миглес Альман…
    Без запинки она произнесла добрый десяток имен — одной нескончаемой фразой. Как принято на Юге. Все смазалось перед глазами.
    Эжан шагнул в сторону и нагнулся за мечом. Присев на корточки, медленно и долго он очищал лезвие от песка и чернозема. Не выпрямляться. Зазубрины на клинке — все-таки он рубил изо всех сил… а противник запросто отражал удары: как же, он у нас герой, победитель Геворга Железного и Гуго Мак-Расвелла… Маму можно понять.
    Не оборачиваться. Хоть бы они ушли — оба. Ему, принцу Эжану, нет до них никакого дела. Пусть уходят и не попадаются больше ему на глаза… по крайней мере пока он не возьмет еще сотню уроков фехтования. Это — что касается князя Лансельена дес Как-его-там… А Ее Величество королева Каталия Луннорукая, единая властительница Великой Сталлы и провинций на Юге и Востоке… особенно на Юге… пускай она вообще…
    — Эжан.
    Он встал и аккуратно, очень старательно вложил меч в ножны. И только потом поднял взгляд.
    Южного князя, разумеется, уже и след простыл — да, мама же велела ему убираться. Но сама она была тут. Смотрела на сына в упор, холодно и пронзительно — как тогда, в турнирной конюшне. Как всегда, когда ему случалось серьезно провиниться.
    — Ваше Величество…
    Начиная говорить, принц Эжан был уверен, что выскажет все, что думает о ней: Что она может не волноваться: он не собирается больше ни с кем драться за ее честь, если это понятие — пустой звук для нее самой. Пусть занимается чем угодно — но, он бы попросил, не на глазах у сына. Который, кстати, уже через десять месяцев станет королем и единым властителем… да, и провинций тоже! — а она останется всего лишь королевой-матерью. И еще…
    Королева сузила обвиняющие глаза.
    Эжан сглотнул.
    — Ваше Величество… я… я только…
    Он понял, что начинает оправдываться, осекся, но было уже поздно. Она победила — а он снова проиграл, в который раз за сегодняшний день. Да что там… вся жизнь — сплошная цепочка неудач и поражений…
    В ноздрях засвербело так нестерпимо, что принц громко шмыгнул носом. Глаза, слава Богу, сухие. Еще не хватало…
    — Эжан… — повторила королева. Что-то в ее лице изменилось… или показалось? Блеск в красивых выпуклых глазах, мимолетный тремор четко вырезанных губ… Нет, не может быть, чтобы его мать — холодная, железная, надменная…
    — …пожалуйста, не надо больше так, — скороговоркой прошептала она, — никогда… я прошу тебя.
    Пестрая древесная тень уже переместилась, уронила кусочки фиолетовой мозаики на середину развилки. Давным-давно маленький принц во все глаза следил за тенью, пытаясь уловить ее движение. Его отрывали от этого занятия ради скучных обедов или уроков, было обидно до слез, но… Давным-давно маленького принца раз и навсегда отучили прятать мокрые глаза в шуршащих складках маминого платья… Очень, очень давно.
    Мама…
    И тут ему впервые за сегодня по-настоящему повезло. Две густые, гротескно-короткие тени упали на дорожку раньше, чем он успел произнести это вслух.
    — Инцидент не повторится, — бросил один.
    — Необходимые меры уже приняты, — добавил другой тем же голосом.
    Принц не торопился смотреть на них. Его взгляд долго, с отвращением карабкался по четырем одинаковым черным ботфортам… не совсем одинаковым: у левого на раструбах выбиты модные звездочки. И камзол у него с металлическим блеском, а у правого просто тускло-серый. Плащи коричневые у обоих. А вот и Всевидящий глаз на грубой бронзовой цепи — знак отличия господина старшего советника Литовта… Господин старший советник — справа.
    Тот, что слева, — кавалер Витас, его сын.
    Глаза принца добрались наконец до их лиц. Вернее, одного и того же лица — как, впрочем, у любых отца и сына или матери с дочерью во всей Великой Сталле и провинциях… Нормальная вещь — но зеркальное сходство именно этих двоих всегда бесило Эжана. Можно сколько угодно твердить себе, что лично Витас ничего тебе не сделал, — ненавидеть все равно приходится обоих. Ну что сегодня за день такой?!. На каждом шагу встречать тех, кого ненавидишь…
    Королева Каталия резко обернулась к Литовту и его сыну. Гневные молнии в глазах, ровный голос:
    — Я не отдавала такого повеления.
    Старший советник чуть искривил тонкие черепашьи губы.
    — В интересах королевства было бы лучше, если бы вы его отдали, Ваше Величество.
    Кулаки Эжана стиснулись — один за спиной, другой на рукояти меча. Что за инцидент имелся в виду, принц не знал, но это и не имело значения. Сухое и узкое лицо господина старшего советника оставалось бесстрастным. Он не собирался ссориться с королевой, объясняться, доказывать свою правоту. Он просто ждал… ждал, когда она вспомнит.
    Не в первый, далеко не в первый раз… Литовт даже не напоминал; она вспоминала сама — и соглашалась на все. Что-то такое было в их общем прошлом, когда-то давно, может быть, еще до его, Эжана, рождения. Что-то, дающее этому… господину старшему советнику власть над матерью. Безнадежно пытаться узнать у нее, что именно.
    Он не слишком злоупотреблял своей властью — признавал принц, — нет, он вел тонкую, сбалансированную игру, в которой королеве открытый бунт стоил бы дороже, чем небольшие уступки. Проклятая высокая дипломатия!.. В свое время Литовт, наверное, был первым учеником. А он, Эжан, снова и снова чувствовал себя совершенно беспомощным. Тут даже не обнажишь меч, найдя ничтожный повод для выхода своей ненависти… Ну и что, безжалостно одернул он себя, если бы и обнажить… южанин ведь все равно ушел безнаказанным…
    — Он жив? — отрывисто спросила королева.
    Кавалер Витас мерзко ухмыльнулся. Его узкое и горбоносое лицо еще не высохло в желтый пергамент и губы пока не истончились в ниточку, как у отца. Таким Литовт был в те времена, когда сделал что-то тайное — неоценимое или постыдное, а может, и то, и другое вместе, — для мамы.
    — Жив пока, — сознался Витас. — Но…
    — Ваше счастье.
    Эжан вскинул на мать восхищенные глаза.
    Королева Каталия Луннорукая смотрела на отца и сына спокойно и надменно, как всегда и на всех, кому невесть каким чудом удалось избежать ее настоящего гнева. Она ни о чем не собиралась вспоминать.
    — Но, Ваше Величество, — попытался: протестовать сбитый с толку Литовт, — конфликт между ними не исчерпан, инцидент может повториться с опасностью для жизни принца…
    Так вот они о чем, наконец сообразил Эжан. Значит, эти двое торчали в кустах с самого начала… мерзкие соглядатаи! Значит, они тоже видели… В щеках стало горячо, и принц словно со стороны увидел свои неудержимо краснеющие уши.
    Негодяи!!!
    — Частные конфликты не входят в круг ваших полномочий, господин старший советник, — сказала Каталия. — Это личное дело моего сына. Он уже взрослый.
    Эжан перевел дыхание. Жесткие слова королевы ласковой ладонью провели по его щекам, смахивая с них краску. Все нормально и правильно в мире, где хотя бы некоторых зарвавшихся подлецов ставят на место, а мама… да, мама! — все понимает…
    И еще они о чем-то неуловимо напомнили, ее слова.
    «Конечно, взрослый. Конечно, женишься».
    И — взорвалось, вспыхнуло, закружилось! Как он мог не думать о ней — целых полчаса или даже больше?! Как мог — отвлечься, перестать терзаться ожиданием вечера?.. Нет, он не забывал о ней ни на секунду. Он представлял себе ее лицо, когда скрещивал мечи с князем Лансом, когда остался наедине с матерью, когда встретился с этими двумя ненавистными…
    Ее лицо… он прекрасно помнит! Тонкая фарфоровая кожа и летящие завитки невесомых светлых волос. Длинные золотые ресницы по краям опущенных век — словно перевернутых блюдец. Робкий взмах — и глаза, огромные глаза цвета прозрачного неба…
    Сказать. Прямо сейчас.
    — Ваше Величество, — мама обернулась на его дрогнувший голос, — я хочу сообщить вам о своем решении. Пусть господа старший советник Литовт и кавалер Витас будут свидетелями.
    Да, пусть будут! Учитель был бы доволен таким трюком высокой дипломатии.
    Он перевел дыхание.
    — Я намерен жениться в самом скором времени. Имя моей избранницы — принцесса Лилиан.

ГЛАВА III

Поселок Порт-Селин. Кордон
    Джерри подавил жгучее желание выпрямиться во весь рост. Это было бы идиотское мальчишество — парень ведь, если разобраться, прав. И все равно: кто позволил ему командовать?!
    Приникнув к земле, он осторожно раздвинул шуршащие стебли сухой травы и злаков. Впереди — казалось, в двух шагах! — маячили неправдоподобно огромные ноги в черных сапогах. Постояв с минуту неподвижно, ноги косолапо развернулись и удалилась куда-то влево, скрывшись из виду.
    Джерри поправил на переносице очки и оглянулся, ища взглядом Лили.
    Она лежала ничком, маленькая и хрупкая; сквозь траву голубел слегка вылинявший тренировочный костюм. Джерри перестал его носить в пятом классе, а ей как раз впору. Лили. Странная и непостижимая настолько же, насколько близкая и родная. Ушла из дому в чем была — за мечтой, за сказкой, за сном… то есть СНОМ.
    Это совершенно реальная вещь для нее — в который раз одернул он себя, — и нельзя ни единой фразой, ни словом, ни даже молчанием показать, что ты до сих пор не до конца понимаешь… не до конца веришь.
    Ведь чтобы поверить, надо понять. Если, конечно, ты не законченный болван вроде этого Фрэнка. Джерри искоса глянул в его сторону: коренастый крепыш-боксер привстал, приложил обе руки козырьком ко лбу и в такой нелепой позе медленно развернулся полукругом, изображая, наверное, крутого разведчика.
    — Прошел, — сообщил он.
    Лили подняла голову. Ее волосы, заплетенные в две косички, спускались в жухлую траву и словно растворялись в ней. Даже удивительно, насколько тот же самый цвет… Он, Джерри, совсем не умел рисовать. Жалко.
    — Это всего лишь Сэм, — сказал Фрэнк. — Я его знаю. Алкаш недоделанный с Пятой улицы. Да скорее я сам себя в задницу поцелую, чем он в Стену с пяти шагов попадет!
    Губы Лили чуть заметно дернулись: она, как и Джерри, не терпела ни малейшей вульгарщины. В который раз он торжественно поклялся себе при случае поставить грубияна на место. До сих пор случая почему-то не подворачивалось; это было несправедливо.
    В конце концов, именно он, Джерри, знал, куда они идут, И, по логике вещей, должен был распоряжаться в пути!..
    Распоряжался Фрэнк.
    — Пошли, — бросил он, вставая. — Пока этому придурку не приспичило вернуться.
    Лили уже была на ногах — отпустили легкую пружинку, и ничьему взгляду не уследить, как она распрямилась. К голубому трикотажу костюма пристали золотистые травинки. Она не стала отряхиваться; устремилась, полетела вперед, к горизонту…
    Собственное тело показалось Джерри чем-то вроде складного металлического метра: выпрямить его в линию — совсем не то, что убрать палец с пружины. Когда он наконец поднялся, тонкая фигурка Лили виднелась уже далеко. Зато Фрэнк — с чего бы это? — все еще стоял рядом. Ждал.
    — Двигай, — снова скомандовал он, и снова, черт, пришлось подчиниться. И уверенно задал темп: еще не бег, но уже далеко не ходьба — через две минуты у Джерри нестерпимо закололо в боку.
    Да нет, терпимо. Если стиснуть как следует зубы. — Говорят, раньше на Кордон брали самых крутых парней. — Рот у Фрэнка не закрывался, а дыхание оставалось ровным. — Даже, типа, надо было экзамены сдавать — на стрельбу и все такое. Вот тогда, я понимаю — был Кордон. А поставить беспробудного алкаша с пукалкой и думать, что никто не пройдет…
    Джерри поправил ремень ружья на плече. Это была идея Фрэнка — взять ружье с собой. До пацана не доходило, что оружие не чистили и не смазывали уже лет двадцать, не меньше. Никто, конечно, не стал бы его слушать, но Лили… Она спросила только: «Оно заряжено?»
    Он кивнул — и снял ружье со стены. И не отдал Фрэнку, хоть тот и кричал, что ему одному под силу такая тяжесть и что он умеет стрелять… в смысле смотрел в кино, как стреляют. Ничего. Джерри тоже смотрел. И, может, попал бы в Стену с пяти шагов…
    Он все еще видел удаляющегося охранника. Черная размытая клякса: нижняя половина на необозримом поле жухлой травы, верхняя — на блекло-голубом небе. И верхняя — даже сквозь слабые стекла старых очков он различал довольно отчетливо — заканчивалась отростком карабинного дула.
    — Не боись, — усмехнулся боксер-недомерок, и пришлось резким движением вскинуть втянутую в плечи голову.
    Кто боится?!
    Они потеряли Лили из виду, потому что местность, казавшаяся идеально ровной, на самом деле дала крен, и горизонт прыгнул на ребят. Фрэнк, пробормотав что-то непонятное, все-таки рванул вперед, и Джерри безнадежно отстал. Только проводил взглядом невысокую мальчишескую фигуру, взбежавшую на гребень близкого горизонта — целиком на фоне неба — и скрывшуюся за ним.
    Стояла жара, и футболка, насквозь пропитавшись потом, прилипла к лопаткам. А во рту, наоборот, было сухо и горячо, как в печи, шершавый язык царапал десны. Джерри давно дышал открытым ртом, забыв обо всех правилах бывалых путешественников; каждый вдох отдавался свистом и чуть ли не стоном. Тяжеленное ружье било по спине, словно к ней привязали фонарный столб. Больше всего на свете хотелось сбросить его и на секундочку присесть прямо на колючие жухлые злаки… а еще больше — растянуться на траве во весь рост, и вовсе не на секунду…
    Лили. Он шел вперед, приминая сухие шуршащие стебли, которые в основном уже не поднимались за спиной. Рядом вилась дорожка, протоптанная Фрэнком — риска отбиться от своих, во всяком случае, нет. Только вот и охранники могут запросто найти и догнать их по этим следам… Джерри досадливо мотнул головой: пьяный Сэм не догадается, куда ему. Странно: а следа Лили не видно, словно она пробежала над травой, не сломав ни стебелька…
    Достигнув перевала, где земля снова накренилась вниз, а горизонт разом отскочил немыслимо далеко, Джерри все-таки остановился. Снял очки, вытер пот с переносицы — тесная оправа стерла ее, наверное, до кровоподтеков. Морщась, надел их назад, сощурился и посмотрел вдаль.
    Он сразу увидел Лили и Фрэнка — две маленькие фигурки возле чего-то большого… нет, отсюда никак не разглядеть, чего именно. Несколько раз глубоко вдохнул, приводя дыхание в порядок, и ринулся вперед, наслаждаясь легкостью бега под уклон.
    И овраг, конечно же, заметил слишком поздно.
    Тоненько вскрикнула Лили. Хотя, может быть, и показалось…
    — Ты в порядке, очкарик? — выдохнул Фрэнк. Испуганно и зло — но без тени насмешки, и на «очкарика» Джерри решил не обижаться.
    Очки. Слава Богу, очки он успел сдернуть уже в падении, прижать к груди, защитить выставленным локтем. Лицо Фрэнка казалось белым блином с двумя синими точками — смешно. Очень забавно иногда смотреть на мир без очков.
    Подбежала Лили. Джерри поспешно насадил оправу на нос и тут же опять снял — запятнанные пальцами стекла надо было как следует протереть. Он проделал это, не поднимая глаз. Ее лицо… нельзя позволить себе видеть ее лицо похожим на расплывчатый блин.
    — У тебя кровь, — прошептала она. — На лбу…
    Лбом он стукнулся, кажется, о камень; голова до сих пор гудела. Провел слева направо тыльной стороной ладони — правда кровь. Хоть бы просто ссадина, а не сотрясение.
    — Ничего, — сказал он. — Правда ничего… Все нормально. В детстве Джерри раз шесть или семь ломал руки-ноги — и привык думать о них как о чем-то страшно хрупком, как древесные веточки. А сейчас вот прокатился метров десять по каменистому склону, лишь слегка амортизированному травой, — и все кости целы… вроде бы. Так что действительно все нормально. Нормальнее некуда… Он чувствовал себя сплошным синяком. Только Лили, кажется, не верила… Прозрачные глаза, вдвое огромнее, чем обычно, — из-за непролившихся пока слез.
    — А что это вы нашли? — спросил Джерри очень громко и бодро. — Ну-ка дайте посмотреть!
    На дне оврага, утопая в высокой, по пояс, жухлой траве, стоял ржавый остов грузового автомобиля. Из пустого окна кабины выглядывали золотистые метелки злаков. Спереди болтался выцветший до белого клеенчатый треугольник какого-то вымпела. Баранку руля оплетали кусочки сухого стебля вьюнка.
    Фрэнк подошел к грузовику с другой стороны и пнул его ногой. Ржавое железо загудело и задребезжало; посыпались кусочки облупившейся краски.
    — Был такой парень, Берт Уэльси, — заговорил он под аккомпанемент угасающего гула. — Крутяк известный. Проворачивал делишки с городом. И бензин у него всегда был, и запчасти тоже. Нас, пацанов, иногда катал на своей тачке… на этой вот.
    Он замолчал. Подпрыгнув, сорвал вымпел над бывшим лобовым стеклом машины. Долго пытался разглядеть там что-то, потом негромко ругнулся и забросил кусок клеенки в траву.
    — Ну да все ту историю знают, — буркнул он. Джерри посмотрел на Лили. Лили посмотрела на Джерри — да-да, на него, а не на этого надутого боксерчика, воображающего из себя бог весть что! И ничего не сказала.
    — Начал — рассказывай, — бросил Джерри. Коротко и с достоинством — только так и осаживают безмозглых нахалов.
    Но Фрэнк молчал еще несколько долгих секунд.
    — Свихнулся Берт, — наконец нехотя, рвано закончил он. — Не просто крыша поехала… а вообще. Вернулся раз в поселок полным психом. Лет пять назад… И без тачки, само собой.
    Вместе с его словами закончилось, сошло на нет и дребезжание ржавого остова. Воцарилась тишина — абсолютная: ни шороха травинки, ни стрекота кузнечика. От грузовика шел душный жар; Джерри почему-то зябко передернул плечами. Лили сорвала колосок — тоже совершенно беззвучно — и принялась машинально ощипывать его; крошечные устюги приставали к ее костюму. Она сосредоточенно смотрела вниз, но Джерри все равно видел ужас, боявшийся даже выглянуть из-под золотистых ресниц.
    И еще что-то — кроме ужаса…
    — Пойдемте! — вдруг звонко сказала она, и оба парня синхронно вздрогнули. И грузовик, завибрировав, как живой, уронил несколько хлопьев ржавчины и краски.
    Идти стало еще труднее — хотя бы потому, что теперь надо было выбираться из оврага. Противоположная его сторона оказалась не такой крутой и каменистой, зато гораздо более протяженной. Ну и кроме того… Джерри стоически дал себе слово не обращать внимания на гул в голове и тупую боль во всем теле. Но с каждым шагом гул нарастал, а боль заострялась — будто внутри неторопливо точили карандаш. Ружье нашло выпуклую точку на лопатке и методично вбивало в нее гвоздь за гвоздем. Не обращать на это внимания получалось плохо. Вообще не получалось…
    Лили шла стремительно и уверенно. Как будто на земле была нарисована линия, обозначающая путь. И насколько Джерри мог определить по солнцу — жалко все-таки, что старый компас поломался, — выбирала направление безошибочно и точно.
    Он знал.
    — И все-таки… что там? — спросил Фрэнк, и Джерри злорадно отметил, что он тоже запыхался. — Ну, там… куда мы идем. Дворец, да? И парк с рыбками?.. Но тогда почему…
    — Потому что это секретный объект, — отрезал Джерри. — В этом месте происходят аномальные явления, потому его и засекретили. Еще во времена ЭВС.
    Фрэнк нахмурился, но спрашивать, что такое аномальные явления, не стал. Неизвестно зачем полувопросом-полуутверждением расшифровал аббревиатуру:
    — Эпохи Великих Свершений…
    Джерри хмыкнул и не удостоил его ответом.
    Он знал об ЭВС абсолютно все.
    Все, что можно было взять с уроков истории за пять школьных лет, посвященных изучению этой темы. Вычитать в двадцати двух книгах, хранившихся в его библиотеке, еще в десятке — в разное время перепадавших от соседей и приятелей, и в подшивках старых журналов, которые давала на выходные учительница. Наконец, разыскать в обширном архиве семьи Ли, который бабушка, к счастью, так и не решилась пока пустить на растопку…
    Эпоха Великих Свершений была прекрасна. Величественна, грандиозна, романтична. В первой версии своей научной работы — то есть попросту школьного сочинения на стандартную тему «Идеалы ЭВС в моей жизни» — Джерри не скупился на эпитеты. Сейчас было смешно вспоминать тот первый, беспомощный вариант: бредни восторженного мальчишки, и не больше. Впрочем, он учился только в шестом классе. Не прочел и половины книг об Эпохе, не добрался еще до архива, даже фотографию прадеда-героя не разыскал и не повесил на стену…
    Но за сочинение получил пять. Учительница даже читала его перед всем классом; именно тогда она рассказала Джерри о завалявшихся у нее где-то на чердаке древних подшивках. И посоветовала продолжать работу в этом направлении.
    Он продолжил. Он продолжал ее до сих пор.
    Эпоха Великих Свершений.
    Это было время, когда на разных концах Земли синхронно выросло целое поколение гениев: ученых, изобретателей, экспериментаторов. В одной статье Джерри нашел потрясающий образ: теоретически их могла родить одна женщина: первый ребенок — в шестнадцать лет, последний — в сорок пять. Все даты их рождения умещались в этот промежуток. Братья-титаны, перевернувшие мир.
    Их имена звучали торжественным маршем — нет, гимном! — величию человечества. Джерри не учил их наизусть специально — сами по себе они стали его тайным паролем. Четками, которые он перебирал, борясь с позорной слабостью. Когда, например, не хватало силы воли выполнить домашнее задание раньше, чем пойти с Лили на речку… Или когда несовершеннолетние наркоманы устраивали засаду «очкарику» за углом школы…
    Эти имена выручали и помогали всегда.
    Магнус Ричмонд. Отец теории абсолютной относительности. Шагнувший настолько дальше Эйнштейна, насколько первый когда-то вырвался вперед своего времени. День, когда Магнус Ричмонд выступил по телевидению с обоснованием своей теории, позже был провозглашен условным началом ЭВС. Именно с этого дня в мире ввели новое летосчисление. Ведь прогресс понесся вперед с такой скоростью, что тащить за собой длинную ленту предыдущих эпох стало громоздко и нерентабельно.
    Талли Аасворнсен. Его система устройства Вселенной была больше, чем просто новаторской. За такое в прошлые эпохи жгли на кострах или же казнили непониманием. Эпоха Великих Свершений приняла Вселенную Аасворнсена — и сделала еще один гигантский шаг вперед.
    Лейла Караджани. Создательница неоантропсихофизиологии — всеобъемлющей науки о человеке. Причем не только теории, а и прикладной отрасли, призванной раз и навсегда победить человеческое несовершенство.
    Исаак Лейсберг, писатель совершенно новой формации. Автор тысячетомной эпопеи «Хроники Великой Сталлы»: больше, чем просто книги, заполонившей умы.
    Сергей Улишамов. Величайший конструктор. Лишь перечисление созданных им машин занимало в справочниках много страниц самого мелкого шрифта. Но прежде всего его имя связывали с проектировкой знаменитых межзвездных кораблей: «Атлант-1» и «Атлант-2».
    Александр Нортон. Командир Первой Дальней экспедиции — беспрецедентного вызова человечества Космосу. Тоже огромнейший шаг цивилизации — несмотря на то, что Первая Дальняя погибла…
    …Тут Джерри обычно делал паузу. Впереди вилась еще длинная цепочка имен-четок, великих и прославленных. Наверное, с его стороны было дерзостью ставить в этот ряд имя человека, который в общем-то не открыл, не создал, не изобрел ничего такого, что…
    Просто не успел! Ему было тогда только двадцать два года. Если бы… может… даже наверняка!..
    Так или иначе, он погиб именно за то, что дало Эпохе Великих Свершений право так называться. Ему самое место в одной цепи четок с Магнусом Ричмондом, Исааком Лейсбергом, Александром Нортоном и всей когортой титанов.
    Феликс Ли. Член экипажа Первой Дальней, инженер по коммуникациям на борту экспериментального научно-исследовательского межзвездного корабля «Атлант-1»…
    Джерри снова сделал паузу.
    …его прадед.
    Если быть точным, двоюродный прадед. Сведения о родственных связях между предками Джерри выпытал у бабушки, слегка удивленной жгучим интересом подростка к подобным вещам. Так вот, родной его прадедушка появился на свет уже после гибели Феликса. Мать героя, оставшись совершенно одна — ты ведь понимаешь, Джерри? — через пару лет снова вышла замуж. Родила ребенка, хоть ей было уже далеко за сорок — отважная женщина… И оставила младшему сыну фамилию Ли.
    Джерри понимал. Нельзя, чтобы такая фамилия оборвалась, исчезла навсегда. Чтобы никто из потомков не имел возможности еще раз прославить родовое имя…
    На старой цветной фотографии Феликс выглядел совсем юным, даже моложе своих двадцати двух. Смеющийся, белозубый, круглолицый. Обнаружив фото среди архивных бумаг, Джерри пару дней только и делал, что тайком бегал туда-сюда пытливым взглядом — со снимка в зеркало и обратно. В конце концов пришлось признать: внешне у него было мало общего с героическим предком. Разве что глаза… особенно их количество! — безжалостно обрывал себя ироничный Джерри. Хотя глаза действительно были похожи: карие, большие, как и у всех Ли, но, разумеется, молодой прадед не носил никаких очков…
    Двадцать два года. Ему уже исполнилось шестнадцать — времени на великие свершения оставалось в обрез. Шесть лет, пять из которых пойдут на учебу в институте. Джерри не был пустым мечтателем: без высшего образования подвиг, достойный титанов ЭВС, — вещь неосуществимая.
    Железный прагматизм взрослого человека — вот что стояло за этой идеей. А вовсе не мальчишеская тоска о дальних странствиях, не стихийное желание вырваться, убежать куда-нибудь подальше из глухого, грязного и безнадежного Порт-Селина… нет, конечно, и это тоже, Джерри не спорил. Он ведь и в самом деле сушил когда-то сухари, собираясь удрать из дому просто так, на поиски приключений и подвигов, которые представлял себе очень смутно… Но ведь у каждого было безрассудное детство, правда?
    Теперь он точно знал, чего хочет. У него даже была секретная тетрадка, куда записывались основные пункты плана на ближайшее время… на ближайшую жизнь. Этой зимой, щурясь при свете керосиновой лампы, Джерри задал себе следующее:
    1. Дописать седьмую главу работы. Переделать третью и четвертую.
    2. Подтянуть «хвосты» по физкультуре. Окончить школу на отлично.
    3. Поехать в город и подать документы в институт. Если там нет исторического, то на филологию.
    Вот так, ничего невыполнимого. Между городом и Порт-Селином не реже, чем раз в две недели, курсировали на телегах или малолитражных автомобилях-вездеходах торговцы спичками, керосином и туалетной бумагой: добраться туда было вполне реально. О том, что в городе есть некий институт, Джерри знал от бабушки. Она сама там училась… правда, уже давно. В общем, твердый план, обеими ногами стоявший на земле.
    Но весной пришел очередной номер Газеты, где было напечатано объявление про конкурс от столичного Института истории и лингвистики. Удача! — та самая, что не сваливается на голову кому попало, а закономерно встречается на пути тех, кто сделал по этому пути уже не один шаг. Об этом красноречиво свидетельствовало название конкурсной работы: «Эпоха Великих Свершений и современность».
    Слово в слово!
    Именно так повезло Феликсу Ли, когда его, совсем молодого парня, зачислили в состав Первой Дальней. Именно так повезет и ему, Джерри…
    Он внес некоторые изменения в тайную тетрадку:
    1. Переписать всю работу, кроме первой главы. Сделать резюме.
    2. Послать на конкурс. А пока не расслабляться, подтянуть физкультуру.
    3. Как только придет вызов, немедленно выехать в столицу. Столица располагалась на другом конце страны, и дорога туда на перекладных могла занять неделю, а то и две. Опаздывать к началу занятий не хотелось. Впрочем, возможно, администрация института сама решит вопрос с транспортом… но особенно рассчитывать на это не приходилось, и убирать последний пункт Джерри не стал. И вообще он так хорошо смотрелся на тетрадном листке, этот последний пункт! Победно, жизнеутверждающе.
    …не может не повезти.
    Весна Окончилась гораздо хуже, чем началась. Рейд вербовщиков, разбитые очки, домашний арест. И самое страшное: Лили, которая предпочла другого.
    Самую что ни на есть секретную тетрадь могут найти и прочесть — поэтому о Лили он там не написал ни слова. Тем не менее она пронизывала его жизненные планы, как солнце пронизывает речку на мелководье. Конечно, им придется расстаться, когда он уедет учиться в столицу. На целых пять лет, а может — и на дольше, он ведь не собирается, едва получив диплом, возвращаться в глухомань Порт-Селина. Целая вечность, даже представить страшно. Но как здорово представлять себе другое: вот он, вернувшийся, стоит у ее калитки. Джеральд Ли, герой, имя которого нанизано на бесконечную нить, присоединено на равных к четкам-талисману.
    Она скажет: «Я ждала тебя…»
    Он ответит: «Давай поженимся!..»
    Лилиан Ли. Красиво.
    …А она ушла с боксером. С недомерком, у которого мускулы успешно заменяют мозги. С уличным подонком, невежей и невеждой… Он, наверное, и слов-то таких не знает. Ничего, зато знает много других, издевательских и глумливых, и прямо при ней… У Джерри до сих пор вспыхивали щеки и дрожали пальцы при мысли о том оскорблении. Он должен был ответить; дать пощечину!., но очки… если бы не очки!
    Лили была вправе презирать его. Он не сумел спасти ее от насильников; пытался, не струсил и не отступил! — но не сумел же. А Фрэнк сумел. Если бы не Фрэнк… Он действительно оказался героем: и в ее глазах, и с точки зрения объективной истины. Это даже где-то справедливо: женщины достаются победителям. Как на древних рыцарских турнирах… ты слыхал о таких, Фрэнк? Может, и слыхал: ты, как выяснилось позже, любишь красивые сказки…
    «Подтянуть физкультуру…» Ни о какой физкультуре после того случая не могло быть и речи — как и о школе вообще. Джерри попробовал было воспротивиться — но и мама, и даже бабушка плакали; что он мог поделать? От выпускных экзаменов отличника Джерри освободили автоматически. Учительница, та самая, что давала когда-то подшивки журналов, принесла ему домой бумажку аттестата. Вербовщики в Порт-Селине больше не появлялись, но бабушка черпала из очередей информацию, что весенний призыв все еще продолжается… Джерри чувствовал, что этот так называемый призыв может длиться до бесконечности. А где-то Лили гуляла по берегу речки — с Фрэнком. Который не боялся никакого призыва по той простой причине, что мог дать в морду любому вербовщику…
    Про себя Джерри решил, что домашнее заточение не продлится ни дня после того, как он получит вызов из столицы. Пункт третий в секретной тетради. Как только, так сразу. Прощания с Лили не будет — как не будет, впрочем, и романтического возвращения. Ничего. Она еще услышит когда-нибудь его имя!
    Раз в неделю, когда приходила почта, он раньше всех подходил к калитке: не то чтобы родные были способны утаить письмо, но все-таки… Однако наступил июнь — а в щели между калиткой и забором по-прежнему торчал только серый листок Газеты.
    Джерри начинал волноваться. Пакет с его рукописью мог затеряться в дороге, и это уже никак нельзя проверить — всем известно, что такое современная почта. Или наоборот: конкурсная работа дошла по назначению и поразила всех, кто ее прочитал. Ректор Инстшуга истории и лингвистики собственноручно написал вызов студенту первого курса Джеральду Ли из Порт-Селина… и как раз это письмо пропало в пути. Запросто.
    Феликс Ли беспечно улыбался с фотографии на стене. Джерри шепотом пересказывал ему тот, окончательный — на сегодня — вариант своей работы. Он помнил ее наизусть, до запятой. Может быть, поэтому слишком знакомые слова начинали казаться нестерпимо банальными. Сумбур, штампы, слабые потуги на аналитику… На уровне Порт-Селина — сойдет. Но в столице… На конкурс, наверное, прислали сочинения тысячи куда лучше подготовленных ребят, нежели он — провинциал, варящийся в собственном соку. Ученики городских — а тем более столичных! — школ имеют доступ к целым библиотекам литературы, посвященной ЭВС. С чего он взял, что у его наивного творения есть какие-то шансы?..
    Он пересказывал текст снова и снова. Пока написанное и отправленное — уже не исправишь! — снова не начинало ему нравиться. Не только ему самому — и Феликсу!., да, он бы точно одобрил.
    «Эпоха Великих Свершений и современность».
    Это ведь не просто заголовок ученической работы. Джерри давно решил: именно так будет называться тот научный подвиг, который поставит его в один ряд с молодым прадедом и другими героями ушедшей ЭВС.
    Почему — ушедшей?
    Вот главный вопрос, на который он собирался рано или поздно ответить.
    С одной стороны, факт давнего конца Эпохи ни у кого не вызывал сомнений. Об этом кричало уже само "и" — связка и противопоставление одновременно. Коротенькое словечко "и" было ключевым в названии будущего великого научного труда.
    Когда — ушедшей?
    Эпоха Великих Свершений жила, развивалась, одного за другим рождала гениев, шагала вперед гигантскими шагами — и вдруг растворилась в истории без всяких тому объяснений. Даты или хотя бы примерного года ее завершения Джерри так и не нашел, тщательно перелистав от корки до корки все тридцать с лишним попавших ему в руки книг. Среди них были популярные и академические, исторические и художественные… о конце ЭВС никто не писал ни слова.
    Как если бы она продолжалась до сих пор.
    — Откуда ты знаешь? — спросил Фрэнк.
    Джерри вздрогнул и споткнулся о камень, невидимый в жухлой траве. Боль оказалась еще неожиданнее и нелепее, чем вопрос, вспоровший тишину. Сцепил зубы. Все-таки Лили шла рядом, он едва не касался ее рукавом.
    Слегка нагнувшись, Джерри заглянул ей в лицо: плотно сжатые губы, отрешенные глаза, два упрямых холмика между бровями. Лили никогда раньше не была такой… Жесткой, устремленной к цели. Он вдруг понял, что мог бы и застонать, и даже вскрикнуть, — она бы все равно не услышала.
    Стало жутко.
    — Откуда ты… — нетерпеливо начал повторять Фрэнк.
    — Что?! — огрызнулся Джерри.
    — …знаешь про секретный объект? — закончил пацан как ни в чем не бывало.
    Очень захотелось брякнуть что-то вроде «от верблюда». Чтоб заткнулся. Чтобы перестал всюду вставлять пять монет и лезть в самовозведенные командиры. Чтоб…
    Фрэнк умолк, и тишина сконцентрировалась настолько, что шорох ломких стеблей под ногами показался чуть ли не канонадой. Даже Лили передернула плечами, еще плотнее стиснула губы и ускорила шаг.
    И Джерри заговорил, забивая проклятую тишину дробью словесных барабанных ударов:
    — Мистер Шлегель рассказывал, еще прошлой зимой. Он для тебя, наверное, не авторитет; ваши ребята его придурком зовут, думаешь, я не знаю? — Он с вызовом покосился на Фрэнка, но тот лишь пожал плечами. — Я сам с его выводами не всегда согласен — но выводы одно дело, а чистая информация — другое. Так вот, он поймал вражескую радиопередачу — диверсионную, их специально для нас делают. О том, сколько стоит стране содержание Кордонов, что эти средства можно было бы направить на восстановление заводов и соц-выплаты… в общем, не важно. Главное, они подробно расписывали, что представляют собой эти объекты, мол, стоит ли их вообще засекречивать и охранять? И про наш тоже говорили. Его называют Замком спящей красавицы.
    Фрэнк хмыкнул.
    — Ага, не стоит! Посмотрели бы они на Берта. После того… Джерри показалось, что Лили судорожно сглотнула. Хотя нет — она ведь не проявляла ни малейшего интереса к их разговору. Ее словно уже и не было здесь. Она была там… впереди.
    — Будто это просто памятник старины. Древней архитектуры. И что там нет никаких аномальных явлений… Смысл диверсии в том, чтобы, во-первых, подорвать доверие к правительству, а во-вторых, вызвать волну несанкционированных посещений объектов, дестабилизировать работу Кордонов…
    — Ага, — неуверенно кивнул Фрэнк.
    Половина слов, наверное, звучала для него сущей абракадаброй. Так ему и надо — мстительно подумал Джерри.
    — В нашем случае они, конечно просчитались. Во всем Порт-Селине радио у одного мистера Шлегеля, да и тому никто не верит… почти никто.
    Облупленный малиновый лоб юного боксера собрался складками: мыслительная деятельность, наверное, так и бурлила с переменным успехом. Черт возьми, жалко даже, что Лили сейчас совсем не до того…
    — Подожди. — Взгляд Фрэнка слегка прояснился. — Если это все вражеское вранье, почему тогда?..
    — Не все — вранье, — перебил Джерри. — Любая информационная диверсия так или иначе строится на фундаменте чистой правды. А умный человек, — он не удержался от иронической усмешки, — как раз и должен уметь отделять правду от вранья. И сопоставлять с другими фактами…
    У него снова сбилось дыхание. Лили все убыстряла шаг — медленно, незаметно, — но сейчас ребята уже были вынуждены почти бежать, чтобы не отстать от нее. Стремительные легкие шаги, не оставляющие даже следа в жухлых злаках…
    Лили.
    Она пришла к нему — сама. Она пришла сама — к нему.
    Пришла внезапно, когда Джерри совсем уже зарекся ждать. Постучала в ворота… как в самых неправдоподобных мечтаниях, которые он давно себе запретил. Все-таки пришла!..
    Пусть за ее спиной маячил этот Фрэнк — он ничего не значил для нее. Просто охрана: глядишь, пригодится в пути. Это стало ясно с первого же взгляда поверх калитки… даже раньше, чем Джерри надел очки. Она раскрыла свою тайну именно ему, зная, что именно он сможет помочи. Отделить правду от вымысла… сопоставить с другими фактами… — Когда Лили рассказала свой СОН, я понял, что ей нужно туда, на секретный объект. Наверное, он как-то передает психические импульсы… Аномальные явления, я же говорил…
    Он запнулся. Может, хватит бравировать словарным запасом? Ради чего?..
    Фрэнк — похоже, вконец добитый в неравном бою интеллектов, — промолчал. Джерри только сейчас заметил, что в воздухе концентрируются сумерки — пока еще легкие, светлые, незаметные. Солнце осталось у ребят за спиной. Он оглянулся через плечо: не малиновое, а скорее тускло-оранжевое, оно низко висело на желтоватом небе. Впереди по траве протянулись три длинные неровные тени.
    Летом темнеет быстро. Вечер, потом ночь — и что они будут делать посреди чистого поля? Джерри подготовил снаряжение для экспедиции так тщательно, как только мог: кроме ружья и спортивного костюма для Лили — фонарик, нож, спички, запас провизии и воды на пару дней и самое большое в доме одеяло. Когда-то у него была и палатка, но выяснилось, что мать давно пустила ее на чехлы для мебели… обидно.
    Разумеется, кроме него, о необходимых в дороге вещах никто не позаботился. С Лили все понятно — но Фрэнк! Джерри думал, что уже пережил-проехал злость на него — хорошо хоть, крепыш согласился нести рюкзак, — но сейчас, когда пора было объявлять привал, она, эта злость, воспрянула с новой силой. Какого черта?!. Одного одеяла, ясное дело, на всех не хватит. Он с ненавистью уставился сверху вниз в кучерявый затылок, подсвеченный вечерним солнцем.
    И внезапно Фрэнк развернулся. Не просто повернул голову — все тело на сто восемьдесят резких градусов.
    — Импульсы, да? Ненормальные явления? И ты ведешь ее туда, как будто так и надо?!. Очкарик хренов! А у Берта Уэльси машина ржавеет — ты что, не видал?!!
    Дошло наконец — вяло подумал Джерри.
    И остановился.
    А разве ты сам не думал об этом же — только гораздо раньше? О том, что вдруг — ловушка, западня с красивой приманкой для доверчивой девочки?.. Что секретные объекты не зря окружают Кордонами? Что ты должен был встать в дверном проеме, раскинуть руки, найти слова, Чтобы не пустить, ни в коем случае не пустить ее к несуществующему сказочному принцу. Ты попросту струсил. Побоялся, что она уйдет, как пришла, и больше никогда…
    А если принц и в самом деле существует?.. Ну, нет, в последнее ты до сих пор не веришь. Тоже трусость.
    И солнце уже село… Настоящие сумерки — густые и тревожные.
    — Лили-и-и-и!!! — заорал Фрэнк.
    Она опять успела уйти далеко. Тонкий темный силуэт на фоне мрачнеющего серо-лилового неба. Не убавила шагу, даже не обернулась на крик.
    Фрэнк сорвался с места, словно подстегнутый чьим-то мощным шлепком. Споткнулся, потерял равновесие, но не упал. Догнал ее, обозначившись еще одной далекой темной фигурой на темном же фоне. Начал горячо жестикулировать, размахивая руками. Слов не слыхать…
    Джерри бросился следом. Тело — как длинный ящик с дребезжащими внутри битыми деталями. Когда, тяжело дыша и держась за колющий бок, он остановился рядом с Фрэнком и Лили, она плакала.
    Плакала!..
    Закрыла лицо руками; две светлые косички по бокам дрожащего забрала из тонких пальцев. Сгорбленные несчастные плечи. Тихие-тихие жалобные всхлипы.
    — Это же СОН… Фрэнк… СОН…
    Боксер смотрел на нее исподлобья, растерянно и тупо, как бычок на ярмарке. Пока он просто стоял и молчал, Джерри еще мог бороться с дикой злобой, клокочущей где-то у горла. Злоба не давала говорить, и он пока что мысленно подбирал слова. Такие, чтоб дошло, чтоб понял, безмозглый бык: Лили все знает сама. Лили нельзя куда-то вести — как невозможно и остановить, не пустить, заставить свернуть с дороги. Лили — знает.
    В один миг он расправился с собственными сомнениями — так, словно их и не было никогда. Он обязан ей верить. Не верить — просто предательство.
    Она же видела СОН, неужели непонятно?!.
    — Лили…
    Фрэнк несмело поднял руку, чтобы коснуться ее плеча.
    Джерри судорожно сглотнул — но злоба все-таки качнулась и неудержимо плеснула через край. Злоба, конечно, не вспомнила о ружье — она стиснула кулаки, вскинула их над головой, бросила вперед нескладное тело… Боксер или не боксер — какая разница?!.
    Сейчас я его убью.
    Последняя обреченная мысль.
    Фрэнк развернулся навстречу, хмыкнул, вскинул локти в защитную стойку.
    — Смотрите!!!
    Звенящий, еще стеклянный от слез голос Лили рассек сумерки — будто меч или молния. И Джерри, и Фрэнк замерли, не довершив начатых движений. Словно напоролись на этот голос — изумленный, счастливый, победный.
    Джерри поправил очки и прищурился. В темноте все расплывалось перед глазами, особенно вдали, — но он увидел. Там, далеко, горизонт уже не был ровным, как под линейку. Причудливыми зигзагами резали небо островерхие крыши, готические башни, зубчатые стены, флюгера и шпили.
    — Вот, — прошептала Лили.

«Атлант-1»
    — Зонд ноль-ноль-три, замер радиационного фона, квадрат А-один.
    — Пошел.
    — Зонд ноль-ноль-четыре, замер электромагнитного поля, квадрат А-один.
    — Пошел.
    — Зонд ноль-ноль-пять-один-штрих, дубль атмосферной пробы, квадрат А-один.
    — Пошел.
    — Зонд ноль-ноль-шесть…
    Компьютеры исследовательского отсека расчерчивали виртуальную сферу планеты параллелями и меридианами, вырезали из нее сегменты, добираясь до магмы и ядра, наносили на поверхность контуры материков и океанов, полосовали их изобарами и изобатами, делили на климатические и природные зоны, тонировали, штриховали, накладывали фильтры и так далее. Это было красиво. Здорово до мальчишеского, несерьезного зуда в пятках — он и не думал, что до сих пор способен на подобное чувство…
    Селестен Брюни пружинисто прохаживался из конца в конец отсека. Никак не мог заставить себя занять место перед главным компьютером, куда поступала сведенная информация. Приостанавливался на секунду, взявшись за спинку собственного кресла; скользил взглядом по широкому черному монитору: бело-лимонные столбцы цифр и вербальных данных становились все гуще, все длиннее. Основные показатели аналогичны земным; это хорошо. И снова — полный круг по отсеку, отрывистые команды, звучащие со всех сторон:
    — Зонд ноль-двенадцать, проба грунта, квадрат Б-восемь.
    — Пошел.
    — Зонд ноль-тринадцать-пять-штрих-штрих… Прилетели. Вышли на орбиту. Арчи достал «Голоса Альгамбры». Как замечательно!..
    Пятеро членов научного состава экспедиции сосредоточенно вглядывались в мониторы, стучали по клавиатурам, негромко переговаривались между собой и с машинами через портативные микрофоны у губ. Его команда. Тихие, незаметные пассажиры «Атланта», дождавшиеся наконец своего часа.
    До сих пор каждый из них старательно прятался в свою раковину, запирался в личном отсеке и как можно реже выходил на контакт с членами экипажа. Брюни сам подал своим людям такой пример; но традиционная тактика поведения, многократно обкатанная учеными в Ближних экспедициях, за последние месяцы выродилась в болезненное отшельничество. Накапливалась критическая масса апатии. Он замечал это по себе: все уютнее чувствуешь себя в кресле, все ненавязчивее звучит двенадцатитоновая музычка, все ненужнее становится то, что осталось за пределами плотно закупоренной раковины… А главное, все прочнее проникаешься убеждением, что ничего и никогда не изменится. Что никто никуда не прилетит. Что так будет всегда.
    — Зонд ноль-двадцать восемь-штрих…
    Ребята молодцы. В один миг справились с оцепенением, стряхнули апатию и приступили к работе. Конечно, во всех пятерых чувствовалась нервозность, нездоровое возбуждение — именно так, положа руку на сердце, стоило бы классифицировать и его собственный мальчишеский азарт. Но нельзя сбрасывать со счетов и неожиданный сеанс связи с Землей — тоже колоссальная эмоциональная встряска.
    Особенно для того мальчика из экипажа, инженера Ли. Неужели нельзя было дать ему договорить с невестой? Из вахтенного отсека все остальные просматриваются на мониторах, и Нортон не мог не видеть, что сеанс еще не окончен… и все же нажал на клавишу внутренней связи. Отдал распоряжения и сразу же, не дав Селестену возможности задать хоть один вопрос, направился в отсек управления готовиться к посадке. Алекс всегда знает, что делает. У него должны были быть причины поступить именно так, а не иначе.
    И все-таки, насколько удивительно наложились друг на друга два настолько экстраординарных события! Селестен так и не определился, хорошо это или плохо, — но эффект вышел, безусловно, потрясающий. Неизвестно, как бы при ином стечении обстоятельств получилось пробудиться от четырнадцатимесячной спячки…
    — Пошел.
    — Зонд ноль-тридцать-восемнадцать-штрих, дубль замера, квадрат Д-три…
    В одной из плановых разработок Первой Дальней предлагалось вводить научный состав экспедиции в анабиоз — до самого прибытия к цели: Братьям Брюни с трудом удалось затоптать тот проект. Классическая биология еще не дала окончательного ответа на вопрос влияния анабиозных процессов на клетки коры головного мозга. И, соответственно, гарантии сохранения интеллектуального потенциала испытуемых… Иными словами, взрывался Арчи, никто не гарантирует, что ученые с мировыми именами не проснутся перед посадкой полными идиотами!
    Селестен был даже удивлен, когда оказалось, что их послушали. Потому что стервозная барышня постбальзаковских лет по имени Лейла Караджани давала любые гарантии. Вплоть до стопроцентного восстановления нервных клеток… ну и прочей антинаучной ереси, каковую именовала основами неоантропсихофизиологии. Слово из двух с половиной десятков букв ученая дама произносила на одном дыхании — получалось очень похоже на свист, каким призывают собак. Присутствующие профессора и академики с готовностью делали стойку. Селестена и Арчибальда, разумеется, обвиняли в дремучей гендерной отсталости… Но в конце концов послушали же!
    Правда, пришлось включить в состав экспедиции этого… Впрочем, сейчас Габриэл, как и все остальные, запускал на исследуемую планету зонды, фильтровал возвратную информацию и азартно выстукивал ногами дробный ритм под столом. Пока придраться не к чему.
    — Комплексная аномалия в квадрате Д-четырнадцать, командир! — Физик Йожеф Корн повернул голову, убрав руки с клавиатуры.
    Командир. Это слово дошло до сознания Селестена на долю секунды раньше, чем смысл сообщения. Щекотная электрическая волна вдоль позвоночника. Нет, не тщеславие: просто потрясающее чувство развязанных рук. Теперь от него, биолога Брюни, в первую очередь зависит дальнейшая судьба экспедиции. После посадки даже Алекс Нортон опустится ниже рангом, нежели он… ну-ну, такой поворот мыслей определенно имеет под собой ростки тщеславия!.. Отставить.
    — По каким параметрам?
    Ответ физика был полным, обстоятельным, донельзя подробным — на иное Йожеф и не способен. За эту педантичность на Земле одни его ценили, другие терпеть не могли; Селестен причислял себя к первым — и не зря. Барабаня по спинке своего кресла, он сверял положения доклада ученого с информацией на мониторе. Желтовато-белые столбцы на черном фоне. Несколько красных мигающих строчек — внимание! Пальцы быстрее застучали по креслу. Стаккато, синкопы. Возбуждение нарастало, заострялось, как игла. Да, действительно… даже скорее всего… Вывод напрашивался сам собой; но озвучивать его от собственного имени Брюни не стал.
    — Ваша гипотеза, физик Корн?
    Краем глаза он заметил, что остальные четверо не то что-бы бросили работу — по-прежнему вводились программы, зонды стартовали один за другим, — но все внимание, все глаза и уав" были направлены в эпицентр вопроса-ответа.
    Йодееф пожал узкими острыми плечами.
    — По всем признакам — цивилизационный очаг, коман-
    Селестен перевел дыхание. — Наконец-то.
    — Штрих-зонды в квадрат Д-четырнадцать! Выполняйте.
    В полусекундной паузе между его распоряжением и серией новых зондовых команд громко хмыкнул планетолог Джино Растелли. Напрасно. Не проверить информацию было бы просто непрофессионально, не говоря уже об Уставе. Исследовательского резерва на «Атланте», слава Богу, неограниченное количество. Продублировать данные по гипотетическому очагу цивилизации необходимо — хотя никто с самого начала предварительных зондовых исследований ни на миг не позволил себе усомниться, что планета обитаема.
    Иначе какой был смысл четырнадцать месяцев наматывать бесконечные парсеки? В чем великая цель грандиознейшего проекта в истории человечества — Первой Дальней?..
    Иная цивилизация. Контакт.
    Странно, конечно, что до сих пор засекли только одну комплексную аномалию. По идее, даже при средней заселенности планеты первый же десяток зондов…
    Селестен заставил-таки себя сесть в кресло; оно бодро спружинило. Дал волю музыкальным пальцам — теперь уже с пользой они забегали по клавиатуре. Вполне возможно, что какие-то сведения прошли параллельно, машина почему-то не сумела их увязать. Правда, до сих пор экспедиционное оборудование «Атланта» казалось ему безупречным… и, похоже, так оно и было. Ни одна из вспомогательных программ ничего не изменила в общей информационной картине. Идеальный баланс природных сил. И единственный столбец кричащих красных строк.
    Ладно. Подождем.
    Негромко выругался — во всяком случае, Селестену так показалось по интонации — контактолог Ляо Шюн. На его мониторе один за другим мелькали аэрофотоснимки планеты. Чересчур густая рваная облачность; квадрат Д-четырнадцать — сплошное белое пятно.
    — Зонд один-восемнадцать-семь, съемка с максимальным приближением, — дал команду Шюн.
    — Пошел.
    Ляо — «человек-зритель», он любит видеть все своими глазами и, пожалуй, излишне доверяет им, отметил Брюни. Вообще-то фотосъемка даже в Ближних экспедициях считалась дурным тоном: сколько раз такие вот «визуалы» принимали горы за рукотворные пирамиды, русла рек — за оросительные системы, а растения — за гуманоидов. Впрочем, сейчас, когда новая вспышка красного на мониторе подтвердила наличие аномалии, действия Ляо Шюна вполне оправданны. К тому же редкая специальность контактолога так или иначе предполагает высокий коэффициент широты мышления.
    Брюни снова не удержался от самодовольной улыбки. Все-таки, черт возьми, он подобрал… то есть они с Арчи подобрали совсем неплохую, команду!
    Темнокожий и красивый Сингх Чакра обернулся на его мысль и улыбнулся в ответ. Селестен непроизвольно передернул плечами, хотя особенно не удивился. Сущие пустяки по сравнению, скажем, со стуком в дверь отсека начальника экспедиции именно в тот — единственный за несколько месяцев — момент, когда Брюни решил проверить исследовательский план химика Чакры. Совпадение? За время перелета накопилась изрядная статистика таких «совпадений». И простая логика подсказывает, что теперь сюрпризы посыплются сплошным потоком. Однако Сингх блестящий специалист; жалеть о его назначении — чистое мракобесие.
    Еще Йожеф Корн, физик, — с ним Брюни налетал три Ближние, чего тут говорить. И планетолог Растелли, которому Арчи лет десять назад рецензировал диссертацию. На взгляд
    Селестена, Джино был излишне эмоционален, но брат ручался за него как за ученого, а это, согласитесь, куда важнее.
    В общем, отличная команда. Подобранная честно, прозрачно, непредвзято.
    Во-во.
    Насчет Габриэла позвонили накануне официального утверждения состава Первой Дальней. Голос был чересчур знакомый, просьба — безапелляционна. Селестен два часа подряд убеждал исходящего гневом брата, что спорить бесполезно. Зато потом, когда в торжественный момент подписания резолюции отказали нервы уже у него самого — действительно, какого черта он должен брать на борт этого блатного юношу?! — Арчи молча отобрал у него ручку и расписался на эпохальном документе сам. У них всегда были одинаковые росписи… А присутствующие не могли, положа руку на сердце, различить и самих братьев.
    Габриэл Караджани оказался вовсе не юношей, а сорокалетним желтолицым интравертом. С начала полета Брюни не перебросился с ним и четырьмя словами. Кстати, по Уставу при обращении к члену экспедиции положено называть его специальность. И как вы прикажете: неоантропсихофизиолог
    Караджани?..
    Селестен утешался только тем, что в научный состав запретили включать женщин. Ведь та стервозная дамочка, основоположница новой «науки», непременно пожелала бы лететь сама! Слава Богу. Ее братец по крайней мере лично ему ничего не сделал.
    Пока.
    — Вроде бы город, — пробормотал Ляо Шюн. — Взгляните, командир!
    Кресло с готовностью вытолкнуло начальника экспедиции на свободу; короткой перебежкой он оказался за спиной Ляо. Широкая панорама аэрофотосъемки на экране напоминала абстрактное панно: желтые и буро-зеленые квадраты, неровная подковообразная окружность, внутри — прямоугольники, трапеции, круги…
    Короткий желтый палец Шюна постукивал по клавишам, приближая то один, то другой фрагмент изображения. Действительно, похоже на строения; даже довольно изысканная архитектура. Отчетливые элементы готики… а здесь скорее раннее барокко — Селестен усмехнулся. Вот примерно так и подходят к зондовым исследованиям прирожденные визуалы: неграмотно обобщенные образы, цепочки земных ассоциаций — а в результате абсолютно неверные выводы. Этот «город» может оказаться чем угодно: от разумной колонии простейших до высокотехнологичного оборудования высшей расы… хотя и такие предположения замешены на земном балласте представлений о мире.
    Несомненно одно — это очаг цивилизации. Возможно, антропоморфной. Очень возможно.
    — Возможно, — кивнул Брюни. — Но не зацикливайтесь на фотосъемке, контактолог Шюн. У нас еще много работы.
    — Зонд два-семьдесят-два, — внезапный голос Караджа-ни напомнил Селестену не то лай, не то карканье, — забор образца биомассы, квадрат Д-четырнадцать.
    — По…
    — Отмена!!!
    Вот в чем преимущество голосового управления зондовой системой.
    Селестен шумно переводил дыхание, шаря по клавишной панели в поисках нужной кнопки, — двумя гигантскими прыжками он снова впечатался в кресло за командирским компьютером. Нашел, нажал; монитор подмигнул, подтверждая принятие к сведению продублированной отмены команды. Черт, и редко же приходилось пользоваться этой клавишей…
    Потому что в состав экспедиций, даже Ближних, редко попадали идиоты!!!
    — Неопсифолог Караджани, — уставное обращение вышло подозрительно коротким, но повторять его по складам Брюни не стал, — чем вы объясни…
    — А что тут объяснять?
    Так, лениво приподняв голову, отгавкивается усталая собака. Или каркает на подошедшего человека наглая ворона, не удосуживаясь взлететь. Габриэл Караджани даже не обернулся к начальнику экспедиции, которого только что оборвал на полуслове.
    На полуслове!!! Брюни несколько раз глубоко вздохнул, не убирая пальца с клавиши отмены. Начинается. Держи себя в руках, иначе ситуация станет неуправляемой. Нет ничего удивительного в том, что этот неуч и наглец уверен в собственной вседозволенности и безнаказанности. Надо немедленно поставить его на место, только и всего. Держи себя в руках.
    — В цивилизационном очаге предварительные зондовые исследования биомассы неправомерны, — отчеканил он. — Вам как ученому это должно быть известно.
    Караджани соизволил повернуть голову. Унылое желтое лицо. Домик лохматых бровей над тусклыми глазами. Черт, возьми — кажется, искреннее изумление.
    — Почему, биолог Брюни? В Уставе об этом ни слова. Злость куда-то делась — словно продули засоренную трубу.
    Селестена неожиданно разобрал смех. Нет, в самом деле — этот блатной тип, не имеющий ни малейшего отношения к науке, все-таки нашел нужным добросовестно проштудировать Экспедиционный устав. Уважаемый, конечно, документ — но даже выучи его наизусть, это не сделает тебя ученым, и пожилому юноше Габриэлу придется себе сей факт уяснить. Черт, не стоило вообще допускать его к «предварэондам»… как, впрочем, и ко всем последующим исследованиям.
    Смешинка запуталась в углах рта совершенно некстати. Нездоровое возбуждение, мешающее контролировать эмоции… пора бы справиться с ним. Селестен больно куснул изнутри губу; вытянул лицо в строгую гримасу.
    — Вы невнимательно читали Устав, Караджани. — Можно обойтись и без коверканья непроизносимых слов. — Перечитайте параграф об этике поведения в условиях потенциального контакта. Да, прямо сейчас; я освобождаю вас от участия в предварительных зондовых.
    Он хотел добавить язвительный пассаж на тему, как бы еебя чувствовал сам Габриэл в роли образца биомассы; в последний момент передумал. И так слишком, много времени оттянул на себя этот братец-неопсихо…
    Караджани хлопал маленькими глазками, до него что-то медленно доходил смысл приказа командира. Или, скорее, осознание того, что это таки приказ, который выполняют без обсуждения.
    «А что тут объяснять?»
    Вот именно.
    Селестен дождался, пока Габриэл Караджани неуклюже выполз из-за компьютера и, ни на кого не глядя, вышел из отсека. Вот так-то лучше. Экспедицией руководит он, биолог Брюни, и он никому не позволит в этом сомневаться. Отныне, юноша, вы пассажир «Атланта», и не больше. Жаль, конечно: на месте этой пустой единицы мог бы быть настоящий специалист в области какой-нибудь настоящей науки…
    Палец все еще нервно приплясывал на красной прямоугольной клавише; ладно, хватит. В остальных членах экспедиции можно быть уверенным на все сто… кажется.
    — Зонд три-восемь-восемнадцать, проба воды, квадрат К-пять.
    — Пошел.
    — Зонд три-восемь-девятнадцать…
    А ведь уже задействован третий зондовый резерв! Нельзя так отвлекаться; Селестен уставился в монитор перед собой. Бледно-желтый текст на черном. Накопление однотипных, не особенно интересных фактов.
    — Планетолог Растелли!
    Джино вскинулся, словно его не окликнули, а перетянули хлыстом по спине. Проклятое всеобщее возбуждение — надо, надо что-то с ним делать…
    — Какие результаты дало веерное исследование?
    — Никаких, командир, — не оборачиваясь, хмуро бросил Растелли. — Вообще никаких.
    Так, допустим. «Веерка» — когда по всей планете врассыпную рассылаются зонды с данными обнаруженной аномалии, запрограммированные на поиск тождественных очагов, — никогда не пользовалась особым доверием биолога Брюни. Теория вероятности — слишком коварная, ненадежная теория, чтобы брать ее с собой в космос. Зонд может промахнуться всего на пару десятков километров, это во-первых. А во-вторых, даже на Земле в одном и том же квадрате цивилизационные очаги бывают, как бы это помягче сказать, не совсем тождественными. Конечно, и веерными исследованиями нельзя пренебрегать, но…
    — Сколько квадратов уже закрыто?
    «Закрыто» — емкое слово. То есть предварительно исследованы по всем параметрам, результаты продублированы штрих-зондами, сведены компьютером, проанализированы, добавить нечего.
    — Почти сорок процентов поверхности, командир. Что?!.
    — Что? — беззвучно и нелепо переспросил он.
    Быстро. Так много успели обследовать — а он и не заметил, воюя с балластом на борту по имени Габриэл Караджани. Нет, какого черта?! Нет, как это может быть?!.
    Сорок процентов поверхности — и один, ОДИН очаг цивилизации! Возможно, правда, что… Селестен бросил взгляд на крайний монитор, где сфера планеты была раскрашена синим, зеленым и коричневым, — нет, из закрытых квадратов лишь несколько пришлись на океан. Одна аномалия — на тысячи квадратных километров. И веерка не дала результатов… Мистика какая-то.
    Внезапно на отсек свалилась тишина — ни голосов, ни компьютерного жужжания, ни стука клавиш. Четверо ученых, полуобернувшись, смотрели на командира. На пятом кресле все еще неторопливо распрямлялась глубокая вмятина.
    Теория вероятности — гнилая теория. Но она совершенно определенно кричит, что и остальные шестьдесят процентов открытых пока квадратов не добавят ничего нового в общую картину. На многочисленных встроенных мониторах по стенам отсека кружились вокруг наклонных осей виртуальные шарики — разноцветные, красивые. Природные зоны, рельеф, климатические пояса… Мы уже все знаем об этой планете. Все, что можно узнать до посадки.
    Четыре пары вопросительных глаз.
    — Продолжайте предварзонды! — В голосе Брюни прозвучало раздражение. Работа должна быть доведена до конца, неужели необходимо напоминать об этом?
    Даже бесполезная работа. Первым кивнул Йожеф Корн.
    — Зонд три-восемь-двадцать пять, замер электромагнитного поля, квадрат К-шесть.
    — Пошел.
    — Зонд три-восемь-двадцать шесть…
    По монитору побежали новые столбцы сведенных данных. Селестен попытался сосредоточиться на них; что-то мешало. Резко обернулся — и напоролся на непроницаемый взгляд Сингха Чакры. Ученый все еще сидел вполоборота, словно ждал дополнительного приглашения.
    — В чем дело, химик Чакра?
    Красавец Сингх откинул со лба густую вьющуюся прядь. Виновато улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами, пожал плечами и мягко — так напоминают больному о неприятной, но неизбежной процедуре — сообщил:
    — Я отключаюсь.
    Селестен почему-то не сразу среагировал. Тупо смотрел, как тонкие темные пальцы легли на клавиатуру, как персональный компьютер химика мигнул и погас. И только тут заставил себя встряхнуться: что ж это происходит?! Да, в продолжении исследований мало смысла — но какая-то вероятность успеха все-таки есть… и существуют же такие вещи, как совесть ученого, правила Устава, приказ командира, в конце концов!.. Демонстративное неповиновение, бунт? Может, выражение солидарности с Караджани? Да нет, бред какой-то. Но…
    Да, весело начинается собственно экспедиция…
    С железом в голосе:
    — Химик Чакра…
    Он не договорил. Ярким холодным светом вспыхнул под самым потолком маленький монитор внутренней связи.
    — Вниманию научного состава, — произнес Олег Ланс-кий. — «Атлант» входит в посадочный режим. Сворачивайте предварзонды, ребята, и проходите в амортизационный отсек. Семь минут вам на все про все.
    Черные, без зрачков и почти без белков глаза Сингха Чакры снова пересеклись со взглядом Брюни. Незаданный вопрос: теперь понятно, командир?
    Теперь понятно.
    — Мы успели закрыть меньше половины поверхности. — Он старался держать себя в руках. — Какого черта, Алекс?
    Нортон посмотрел на него тускло, словно сквозь мокрое стекло. Почему-то вспомнились его глаза в тот момент, когда…
    А ведь это было всего несколько часов назад!
    …командир зашел без стука к нему, Селестену, — в личный отсек-раковину, где звучала двенадцатитоновая музыка. Зашел потерянный, нуждающийся в совете — и, кстати, получил-таки его!.. И еще — совсем недавняя теплая, беспомощная улыбка, когда далекая Лиза Нортон рассказывала о внуке…
    Сейчас лицо Алекса напоминало условную физиономию игрушечного солдата. Пластмасса грубой штамповки, не выражающая ничего похожего на эмоций.
    — Был приказ пройти в амортизационный отсек, биолог Брюни, — бросил он. — Время истекает, сейчас «Атлант» начнет маневр. Здесь опасно находиться.
    Навигатор Поль Дере недовольно щурился, его пальцы нервно барабанили по граненой головке какого-то рычага. Селестен впервые за все время полета зашел в отсек управления кораблем; но с любопытством осматриваться по сторонам хотелось меньше всего.
    «Был приказ». Ненавязчивое напоминание о том, что начальник экспедиции Селестен Брюни не облечен ни малейшей властью, пока «Атлант» не совершит посадки. В космосе власть принадлежит командиру корабля, и только ему, — это положение Устава, допустим. Но, черт возьми, доводить до логического завершения предварительные зондовые исследования тоже не последний пункт Устава! Не говоря уже…
    — Перед тем как идти на посадку, не мешало бы запросить данные предварзондов. Поинтересоваться моим мнением, в конце концов! Место посадки должно прежде всего отвечать интересам экспедиции, или я неправ? — В голосе прорезался надрывный сарказм, граничащий с истерикой.
    Александр Нортон обернулся на полпути к своему месту за пультом управления.
    — Успокойся, Стен.
    — Я совершенно спокоен!!! — Горячая волна поднялась изнутри и подплеснула к самому горлу. Брюни сглотнул соленую слюну. Не распускаться! Немедленно взять себя в руки. То, что делает Алекс, — его работа, а вовсе не предательство, как это кажется все острее и отчетливее. В отсеке управления ровно два места — для командира и навигатора, — а посторонние обязаны его покинуть. Ты — посторонний, так признай этот очевидный факт, только и всего.
    — Могу я хоть узнать, в какой точке мы садимся? — хрипло спросил он.
    — Можешь. — Нортон косо взглянул на часовое табло и скривил губы, что слегка размыло его сходство с пластмассовым суперменом. — Там, где вы обнаружили цивилизационный очаг. Это нелогично? У тебя есть другие предложения?
    — Нет, — Селестен снова сглотнул, — но у нас шестьдесят процентов неисследованной… Я не понимаю! Мы летели четырнадцать внутренних месяцев. На завершение предварительных зондовых ребятам потребовалось бы максимум часа полтора-два. Зачем эта идиотская спешка? Зачем пороть горячку, Алекс, я тебя спрашиваю?!
    — Пятнадцать секунд до начала маневра, — сказал Александр Нортон. — Иди, не успеешь.
    Что ж, ладно. Селестен Брюни развернулся. Двери отсека разъехались перед ним.
    — Иди через «сквозняк»! — крикнул вслед Нортон. — Иначе…
    Створки съехались в глухую стену с мигающим оранжевым «Вход воспрещен».
    Секунд пять Брюни потерял, бессмысленно и сосредоточенно разглядывая эту надпись. Тоненько загудела тревожная сирена, и ее звук почему-то показался ему мирным и успокаивающим — чем не «Голоса Альгамбры»? Не скоро удастся послушать тот раритетный диск… если вообще удастся. Не стоило дразнить брата, Арчи… Лениво толкнул панель, открывающую вход в сквозной коридор; она подалась туговато — неужели на «Атланте» что-то заржавело? Или уже пошло ускорение, что больше похоже на правду. Надо бы поторопиться…
    Собственная невозмутимость позабавила Селестена — особенно на фоне недавнего подхода к точке кипения. Продвигаясь по свинцовой трубе, он чувствовал себя свободным и спокойным, словно вся ответственность разом упала с плеч. Коту под хвост дотошные предварзонды, плевать на загадку единственного очага цивилизации на половину планеты, катись ко всем чертям блатной идиот Габриэл Караджани… Куда-нибудь сядем, что-нибудь будем исследовать. Мало ли.
    Крепло, превращаясь в звонкую уверенность, чувство, что некто давным давно рассчитал вплоть до мельчайших деталей все планы и маршруты Первой Дальней. Не Алекс, нет. За пятнадцать секунд до начала маневра, когда съезжались створки отсека, командир обернулся, и у него было живое лицо человека, с которым они налетали полдюжины Ближних. С которым попадали в такие переделки, когда нельзя было прятаться за пластмассовой личиной равнодушия — как и пренебрегать если не Уставом, то здравым смыслом…
    А теперь — можно. Ну и пусть.
    Пять, четыре, тр. Сейчас пойдут серьезные перегрузки!..
    Черт, как-то не страшно.
    Он выбрался из «сквозняка» у входа в амортизационный отсек, сорвал со стены и нашлепнул на лицо единственную оставшуюся маску. И в последнюю десятую долю секунды впечатал тело в мягкую, как желе, коллоидную субстанцию — на космическом жаргоне ее ласково называли «кроватью», — жадно чмокнувшую над ним.

Королевство Великая Сталла
    Лунный свет, отразившись от зеркала, красиво очертил ее округлую руку — и королева Каталия Луннорукая — усмехнулась непроизнесенному каламбуру. Да и зачем его произносить, когда рядом нет мальчика-писца? Приподнялась на локте с широкой кровати, пошарила по туалетному столику и отыскала на ощупь заранее заготовленный кружок лимона.
    Каталин была осторожна.
    Ланс откинулся на атласную подушку, заложив руки за голову. Скульптурное тело с лунно-нежной, как у самой королевы, кожей. Расслабленное, однако не обессиленное. Он прикрыл глаза; в полумраке чуть серебрились кончики полумесяцев-ресниц. Но не спал.
    Не то что некоторые, бывшие… Например, Геворг Железный часто умудрялся захрапеть раньше, чем она успевала отослать его. Приходилось расталкивать, будить — он взвивался пружиной, сотрясая огромную кровать, и хлопал перепуганными глазищами… было забавно. Но быстро надоело.
    Совсем некстати он вспомнился, покойный Геворг…
    Нет, жестко оборвала она себя.
    Кстати.
    На бедре Ланса темнел кровоподтек: били туда, куда всегда бьют, но не попали… а иначе пришлось бы менять планы на нынешнюю ночь. Теперь, разглядывая его обнаженное тело, Каталин увидела еще множество синяков и ссадин, оскорблявших совершенную юношескую красоту. Верные псы Литовта, как обычно, не церемонились… Поморщилась, набросила сверху простыню.
    С головой. Как на мертвеца.
    Ланс завозился, высвобождая лицо и руки; негромко засмеялся… видимо, принял за шутку. Сел, обнял королеву за плечи и легонько, несмело поцеловал в шею. Он вообще был робкий и очень-очень нежный… И она, кажется, его первая женщина.
    Королева Катания Луннорукая. Немыслимая честь и счастье для мальчика из далекой южной провинции…
    Она слизнула с пальца кислый лимонный сок. Ланс продолжал целовать ее, спускаясь все ниже по спине. А впрочем, у него наверняка была учительница из числа прислужниц или поселянок. На Юге, как известно, свободные нравы — а князю Лансельену уже лет двадцать-двадцать один…
    Совсем ненамного старше Эжана. Который никогда ему этого не простит.
    «Инцидент может повториться с опасностью жизни для принца…»
    Старший советник Литовт, конечно, был прав. Инцидент обязательно повторится — как только сын, до изнеможения намахавшись мечом в фехтовальном зале, решит, что готов отстаивать свою и ее честь на поединке с кем угодно. Инцидент повторится с неизбежностью ливня после засухи — чуть раньше или чуть позже. И мера опасности для принца будет зависеть исключительно от преданности этого молодого южанина… а можно ли безгранично верить в его преданность?
    Смешно. Накануне коронации, когда в стране плетется больше заговоров, нежели кружев, и маги-стабильеры на королевской службе уже вчетверо взвинтили расценки за свою работу. Когда самые занюханные дворянские роды выискивают в своих генеалогических древах почти венценосные корни и ветви. Когда по рукам ходит памфлет с издевательски подробным описанием внешности принца, и автора до сих пор не могут найти. Когда только вчера казнили мошенника, пытавшегося за бешеные деньги продать фальшивую — разумеется, фальшивую! — монету с изображением покойного короля, ее возлюбленного супруга… Жизнь Эжана и без того в постоянной опасности — чтобы предоставлять в распоряжение бесчисленных врагов идеального убийцу, на меч которого мальчик сам шагнет открытой грудью… Каталию передернуло.
    Конечно, можно прямо сейчас отослать Ланса домой, в его провинциальное имение… кстати, интересно, какой оно приносит доход? Для хорошо осведомленных и небедных заговорщиков не составит труда прямо на месте купить юного князя со всеми потрохами, вернуть в столицу и организовать ему случайную встречу с принцем…
    Ни малейшего труда.
    — Ката… — прошептал Ланс.
    Она сама научила его так ее называть.
    То, что предложил — да, собственно, почти сделал Литовт, — было единственно верным решением. И она знала об этом… знала с самого начала. Так зачем же — ведь оставалось только закрыть глаза, ничего не заметить! — она отменила приказ господина старшего советника?..
    Осторожно, словно хрустальный светильник на ветру, Ланс развернул ее к себе. От него совсем не пахло гнилостным духом подвалов для смертников, невольно отметила Каталия, — да ведь он пробыл там совсем недолго. Пахло терпким орехом… юностью, жизнью. Его сине-зеленые глаза казались в лунном свете совсем черными и одновременно прозрачными. Его слегка небритые щеки не кололись, а щекотали ей кожу. Его губы…
    Все это не имеет значения. Во всяком случае, не имело значения сегодня утром. Вовсе не это: она должна была поставить на место старшего советника, который чересчур зарвался. Который позволил себе… при Эжане! Она не могла допустить, чтобы сын видел ее унижение. Мальчику скоро становиться королем. Королем, а не марионеткой!..
    — Ката…
    А ему, юноше с десятью длинными именами, прибывшему два месяца назад на столичный турнир из провинции на задворках Великой Сталлы… ему просто повезло. Он выиграл еще немного жизни. И последнюю ночь со своей королевой…
    Даже забавно.
    — Иди ко мне…
    — Я давно хотел спросить, — заговорил он, — тебя… Ланс запнулся. «Ты» до сих пор давалось ему с трудом, хотя королева настояла на таком обращении после первой же ночи, еще тогда, два месяца назад. Удивительно мягкий, совсем без железа и нахальства, голос юноши звучал сейчас еще более неуверенно, чуть ли не просительно. И слегка прерывался неровным дыханием: все-таки мальчик устал. И, надо признать, было от чего…
    — Да? — Каталия по-кошачьи потянулась на скользкой атласной простыне.
    Все-таки молодость — великое достоинство для мужчины. Надо будет и следующего подобрать помоложе…
    — Хотел спросить… Как до столицы, до королевы… до тебя… Как доходят сведения о том, что происходит на окраинах страны?.. В провинциях? —
    Королева лежала на спине, довольная и расслабленная; лениво думала о лимоне. По лунному отсчету сегодняшний день и так безопасен… Конечно, она привыкла все равно подстраховываться… но уж очень не хотелось вставать!..
    — Что?..
    А Ланса можно оставить и до утра. Не в ее правилах — но, в конце концов, это последние часы его жизни. Разве не милосердно с ее стороны будет…
    — Как ты узнаешь, что делается у нас, на Юге? — негромко, но уже увереннее переспросил князь.
    — А что у вас там делается?
    Она зевнула. Надо бы поспать — хотя бы несколько часов, — а потом, перед рассветом… Ланс, бедняжка, зачем тебе говорить о своем Юге, он уже имеет к тебе не больше отношения, чем заморская Ильмия. Просто удивительно, как бессмысленно ведут себя люди перед самой смертью.
    Он сел, обхватил колени руками, нервно скомкал простыню.
    — Страшные вещи, Ката. Даже не знаю, с чего начать… Когда думаю обо всем этом… извини, если не сдержусь! Я уверен, тебе не докладывают и десятой доли того, что творят наместники, прикрываясь твоим же именем. Хотя бы налоги. Я, владетельный князь из рода дес Миглес, не могу выбраться из нищеты! — а мелкопоместные дворяне… Не говорю уже о народе, для поселян каждый приход мытаря — это смерть, хуже, чем смерть… Я видел зимой, как жгли дом… женщина в ночной рубашке, младенец на руках, еще двое маленьких… а ее отец так и остался там, парализованный, ей не дали его вынести… А я ничего не мог поделать: именем королевы. И мне снится все время, как она кричала, та…
    Сорвался, перевел дыхание. Каталия уже почти засыпала: в голосе Ланса, прерывистом и взволнованном, так и не появилось металла… неплохо убаюкивало. Она и раньше замечала за юношей попытки завести разговор на тему трудной провинциальной жизни и обычно пресекала их в зародыше. Но сейчас… пусть говорит.
    — Можно долго рассказывать… Брат Орбан, стабильер в моем имении, он уже весь седой, а ему еще и тридцати нет. Такие противоречия сгладить невозможно: у нас за прошлый год два землетрясения было. А ведь те, кто сеет астабильность, — по закону правы, им все дозволено королевской властью! Хотя я уверен, что половина… да какая там половина… что средства оседают в их же карманах, а вы, Ваше Вели… а ты просто ничего не знаешь!.. И я поехал в столицу вроде бы на турнир, а на самом деле чтобы…
    Стало интересно; сон смыло волной любопытства. Каталия Луннорукая повернулась на бок и приподнялась на локте. Выходит, этот южный князек, этот красивый мальчик с сине-зелеными глазами… Так, значит, он приехал сюда с невинной целью: забраться в постель к своей королеве. Что и благополучно проделал. Действительно, как иначе…
    — …рассказать тебе, что происходит в провинциях. А ведь Юг — это богатейшая земля! — Теперь он словно читал наизусть давно зазубренный текст. — При разумном хозяйствовании мы могли бы ежегодно обогащать казну больше, чем все прочие земли Великой Сталлы, вместе взятые! Нужно только отозвать наместников и назначить на их должности дворян из нашей родовой аристократии. У нас немало достойных людей, которым ты могла бы довериться. Например, граф Арвин дес Беллинг Филидес…
    Каталин замахала руками, и Ланс не стал перечислять все имена.
    — …Его трактат называется «О разумном управлении провинциями». Граф вообще очень ученый человек… он возглавляет наш Союз Восьмерых.
    Она слушала все внимательнее. О существовании некоего дворянского объединения на Юге Литовт ей докладывал; по его словам, всерьез беспокоиться по этому поводу было рано.
    И все-таки… интересные вещи можно, оказывается, рассказать перед смертью.
    — А почему граф не приехал в столицу сам? — щурясь, спросила королева. — Вместе со своим трактатом. Почему ваш Союз возложил эту миссию на тебя?
    Юноша замялся.
    — Граф уже немолод… как бы он дрался на турнире? И вообще…
    — Я поняла, — усмехнулась Каталия.
    Ланс умолк. Неуверенно-сосредоточенное выражение лица: то ли пытается вспомнить, не забыл ли он чего-то досказать; то ли решает, так ли уж важно то, что осталось недосказанным. Бедный мальчик. Два месяца он ловил и никак не мог поймать нужного момента… только об этом, наверное, и думал в самые жаркие минуты. А королева не желала его слушать, королева желала совсем другого… И юный посланник Союза Восьмерых решал: завтра.
    А сегодня, побывав в подвалах Литовта, сообразил наконец: может и не быть никакого «завтра»…
    Точно не будет.
    Он опустил голову. Светлые волосы, такие необычные для южанина, рассыпались по шее. Покатые плечи ссутулились, на руках напряглись и снова опали железные мускулы, замаскированные нежной девичьей кожей. И синяки, кровоподтеки…
    Ох, Ланс… Как бы сделать, чтобы ты остался жив?
    — Я иногда размышляю, — неторопливо заговорила она. — Пределы Великой Сталлы чересчур разрослись, и страной все труднее управлять с каждым годом… Ты прав: я почти не знаю, что творится у южных границ. И вот думаю порой: не лучше ли было бы в интересах государства… даровать провинциям независимость?
    Надо было сказать «самоуправление» или «вассальный статус», — запоздало поправила она себя. Независимость — это как-то слишком. Чтобы в это поверить, надо быть полным…
    — Правда?!.
    Королева вскинула изумленный взгляд.
    Глаза Ланса сияли, словно блики на море под ярким солнцем. И улыбка — глупая, растерянная, мальчишеская. Впервые за все время их… знакомства…
    Пожала великолепными плечами.
    — А почему бы и нет? …он напомнил ей Эжана.
    Он смотрел на нее с обожанием. Он начал говорить, все глубже заглатывая наживку, все бесповоротное подписывая себе приговор.
    — А граф Арвин утверждал, что ни один из носителей короны никогда добровольно не… И в уставе Союза Восьмерых написано: мы должны идти к цели малыми шагами. Не мы, но наши потомки вдохнут воздух свободы…
    Каталия вздохнула; пахло духами и лимоном. Да неужели я не знаю, что пишут в подобных уставах… Спросила как можно легковеснее:
    — Значит, конечная цель Союза Восьмерых — независимость Юга?
    Ланс кивнул. Энергично, несколько раз.
    Вот и все.
    Она привстала и протянула руку к туалетному столику. В пальцы, конечно, сразу же ткнулись мокрые цитрусовые кружочки… Брезгливо стряхнула капли сока, пошарила еще и наконец нашла то, что искала.
    В лунном свете вытянутый каплей амулет переливался бордово-лиловым, хотя на самом деле он был малиново-красный. По предписаниям Ордена его следовало носить на теле постоянно, но Каталия не терпела никаких побрякушек во время любви. К тому же никто — даже Орден! — не смеет что-либо предписывать ей, единой властительнице Великой Стал-лы и провинций…
    Тускло поблескивали звенья серебряной цепочки. Королева повесила ее на палец, вытянув руку, и амулет закачался маленьким маятником. Сосредоточиться. Поймать ритм колебания мерцающей капли. Теперь можно.
    — Брат Агатальфеус, — раздельно произнесла она. — Вы мне нужны. Повелеваю явиться в мои покои. Немедленно.
    Усмехнулась и добавила:
    — Да, прямо сейчас.
    И непочтительно бросила амулет обратно на столик.
    Ланс смотрел на нее расширенными, потрясенными глазами. Шевельнул губами, но, видимо, не нашел ни слова, чтобы выразить… Конечно, он все понял. Ему казалось, что понял…
    — Одевайся, — устало сказала Каталия.
    Встала, набросила кружевной капот — более прозрачный, чем позволяют приличия, — но разве стабильеры и без того не видят людей и вещи насквозь? Мысль, достойная пера мальчика для афоризмов. Надо будет запомнить и при случае повторить. А вот волосы стоило бы привести в порядок; королева подошла к зеркалу и взялась за гребень.
    За ее спиной юноша, которого раньше звали Ланс, путался в рукавах батистовой рубахи. Плотно сжатые губы; все лицо словно заперто на замок — это единственное, что он может противопоставить жуткой участи, так неожиданно, предательски рухнувшей на него. Жаль. Жаль, что не вышло оставить его до утра… но признание должно быть свежим.
    Астабильный.
    Из Лагерей никто и никогда не возвращается. И никто — даже сами маги из Ордена — не знает, как там… на что похожа жизнь в Лагерях.
    Но это все-таки жизнь.
    Маг вошел в покои королевы без стука. Быстро, оценила Каталия. Достаточно быстро, чтобы не превратить ожидание в лишнюю пытку для Ла… уже просто астабильного, без всяких имен.
    Агатальфеус Отмеченный, личный стабильер принца Эжана, — она вызвала именно его, хотя обычно черную работу выполнял брат Иринис, служивший в непосредственном подчинении старшего советника Литовта. Не надо. Сегодня особый случай.
    Маг был тщательно одет и причесан, словно и не собирался спать. И ни тени удивления в ореховых глазах на узком морщинистом лице.
    — Да, моя королева?
    Она не взглянула на бывшего князя из южной провинции. Бросила глухо и равнодушно:
    — Заговор, посягательство на целостность границ государства… Он признался.
    Последнее не требовало доказательств — даже если бы астабильный принялся умолять и клясться в собственной невиновности. Стабильеры видят людей и вещи насквозь… Впрочем, астабильный знал об этом. И молчал.
    Пауза.
    Она была совсем мимолетной — но королева сумела ее уловить. Стабильер медлил, не свершая того, что обязан был свершить. Это походило на сомнение… неповиновение… бунт?! — нет, не может быть, все-таки показалось…
    Агатальфеус Отмеченный поднял руку.
    — Именем Ордена.
    Астабильного увели.
    Огромная кровать напоминала зимнее поле, по которому пронеслась королевская охота. Глубокие рытвины, перелопаченный снег, следы конских копыт и собачьих лап на когда-то девственно ровном покрывале… бред какой-то. Но от двуспального ложа по-настоящему, без всяких метафор, веяло январским холодом. Каталин передернула плечами.
    Заснуть на этом леднике вряд ли удастся. Может быть, через пару часов, когда все уляжется, переместится в прошлое… Да, пары часов должно хватить. А пока…
    Она сбросила все же чересчур прозрачный ночной капот. Надела домашнее платье: без нижней юбки и корсета. Шнуровка спереди, с ней вполне можно справиться без помощи прислужниц… Ей, в девичестве Каталин дес Бланкев, мелкопоместной баронессе из восточной провинции, не привыкать.
    Переоделась и вышла из спальни.
    Коридор призрачно освещали тусклые разноцветные блики: чадящие факелы размещались за узкими, как бойницы, витражными окнами. За ними же в маленьких потайных нишах дежурили стражники, готовые по тревоге из ниоткуда вырасти на месте происшествия. Или не вырасти — если о подобном происшествии господин старший советник оповещал их заранее. Тогда коридор, даже сотрясаемый воплями, оставался пустынным. Как сейчас.
    …Семнадцать лет назад спальня наследного властителя Великой Сталлы и провинций на Юге и Востоке принца Эжана была смежной с королевской. Венценосная чета по нескольку раз за ночь просыпалась от младенческого крика, и возлюбленный супруг Каталин Луннорукой — он был еще жив, хоть и безнадежно стар, — снова и снова требовал… хотя нет, требовать он тогда уже ничего не решался. Просто предлагал переселить наследника с его многочисленными кормилицами чуть-чуть подальше, хотя бы через одни покои, только и всего.
    Королева улыбалась. Королева припудривала темные тени под глазами. «Как можно, мой король? Это же сын! Наш сын…»
    Потом, конечно, все-таки пришлось переместить детскую на другой конец коридора. Потом детская перестала именоваться так… Но ни того, ни другого король Эммануэл уже не застал.
    Эжан.
    Если бы родилась девочка, было бы гораздо легче. За пятнадцать лет регентства королева смогла бы приучить своих подданных к мысли, что отныне — и, если хотите, навсегда — ими правит женщина. Народ ко всему рано или поздно привыкает. К тому же — очень удобно — народ легко списывает на бабью блажь то, что мужчине-властителю не сошло бы так просто с рук.
    Например, первую за всю историю Великой Оталлы денежную реформу. Ее Величеству захотелось видеть на монетах свой, а не мужнин профиль! — разумеется, чего еще ждать от этих тщеславных баб? И все, от владетельных князей до беднейших поселян, спокойно и весело рассчитывались с менялами, тем более что на каждые сто обмененных монет казна доплачивала еще одну того же достоинства. Людям Литовта даже не пришлось особенно часто напоминать, что за утаение одной-единственнрй монеты старого образца грозит смертная казнь…
    Впрочем, даже если б и девочка, все равно стоило бы начеканить новых денег. Народ должен знать свою королеву в лицо. В одно и то же лицо: матери-регентши и дочери-принцессы…
    Но родился сын.
    Каталия знала, что Эжан будет в точности, до мельчайших деталей, похож на отца. Иначе не бывает. Никогда и ни с кем.
    Золотые, серебряные и медные монеты с бородатым профилем переплавились в тигелях. А оба портрета — в молодости и в зрелости — ее возлюбленного супруга, увы, сгорели во время пожара в галерее дворца, который долго не удавалось загасить. Все пошло наперекосяк в первые недели после такой неожиданной смерти Его Величества короля Эммануэла Честного, единого властителя…
    Он был уже старый. Он прожил длинную жизнь.
    До покоев Эжана оставалось еще три факельных пролета. Три неярких россыпи синих, желтых и красных световых пятен на полу. Королева невольно ускорила шаги — и усмехнулась. Давным-давно, целую вечность она не позволяла себе вот так…
    А что? Она даже не войдет к нему. Всего лишь приоткроет потайное окошко в массивной двери. Всего лишь убедится, что он спит, спокойно и глубоко, как спят все уставшие за день беспечные юноши семнадцати лет.
    Послушает его дыхание и поймет, что права. Этот сон — самое ценное, что есть в ее жизни; нет, во всем мире! — и если его приходится дорого оплачивать… пусть, она заплатит любую цену. Сколько угодно трупов. Сколько хотите астабильных, бывших когда-то красивыми мальчиками лансами из провинций… Сколько необходимо.
    Спи, Эжан…
    Еще полгода назад у него были детские круглые щеки, пухлые губы, гладкий подбородок и подростковый голос, звонкий и высокий. Ее, только ее сын. Ни на кого не похожий: его отца она не знала, не помнила таким…
    Еще полгода назад она вообще его не помнила.
    …Всегда — в темноте, в лучшем случае в закатном полумраке на дальнем краю королевского парка. Всегда второпях, в лихорадочной спешке, всегда под взглядом молчаливой спины Литовта, тогда еще младшего советника. Всегда — чересчур сильное слово. Всего четыре или пять раз… пока она не поняла, что цель достигнута.
    Как она боялась тогда! Быть случайно замеченной фрейлинами или пажами; за большие деньги преданной Литовтом; каким-то образом уличенной самим королем… Боялась на супружеском ложе прошептать чужое имя; поэтому имени предпочла не знать вообще. Ни имени, ни титула, ни даже цвета глаз…
    Черные. Теперь она могла это видеть.
    Просто видеть — а ей казалось, что вспоминает. Глаза, губы, жесткую линию подбородка, дремучие волосы темнее любой ночи… Низкий глуховатый полушепот: любимая… моя… Широкие плечи, жестковатую кожу ласковых рук. За последние месяцы он уже несколько раз ей снился. Причудливые сны о том, что давний, случайный, даже, по сути, незнакомый мужчина что-то значил для нее. Что она, королева Каталия Луннорукая — да, смешно, но куда деваться от этих снов? — что она и сейчас его любит…
    Он должен был умереть. Литовту пришлось напомнить ей об этом, и не раз. Тогда еще не было Эжана — то есть уже был, но еще не зримый, не настоящий! — поэтому приговор давался ей с трудом; Каталия все оттягивала последнюю встречу и отказывалась вовсе обойтись без нее. Господин младший советник тихо исходил злобой и холодным потом, он уже не был уверен, что сделал правильную ставку в игре. Молодая королева, наверное, казалась ему бесхарактерной слабачкой. Сидя в ночной беседке на коленях у любовника, она никак не поднимала руку в давно условленном жесте: взять его!..
    А он — в те последние минуты у него еще было какое-то имя — внезапно решился и жарко зашептал ей на ухо, что король Эммануэл Честный уже слишком стар, чтобы не только сделать наследника, но и вообще управлять страной. Что его, возлюбленного королевы, род восходит к древней законной династии. Что стоит лишь захотеть… и они ведь не могут друг без друга…
    Астабильный.
    Их не казнят: считается, что в момент насильственной смерти астабильное желание вспыхивает настолько ярко, что может, придя в противоречие с нормальным ходом мыслей большинства людей, вызвать местный катаклизм. Смерч, шквал, небольшое землетрясение в королевском парке, жерло вулкана на месте ажурной беседки… И младший советник Литовт, и тем более стабильер Иринис Усердный понимали: это никому не нужно.
    Наверное, ему повезло. Может быть, он до сих пор жив, кто знает? Правда, в народе говорят, что жизнь в Лагерях в тысячи раз ужаснее смерти. Но мало ли что болтают в народе…
    Конечно, она ни мгновения его не любила. Просто у Эжана — то же самое лицо.
    Эжан никогда не узнает.
    Каталия подошла к двери. Тяжеленная дубовая створка, причудливо инкрустированная костью и перламутром. Узор скрадывал границы потайного окошка, прорезанного в толстом слое дерева по личному заказу королевы — еще тогда, лет пятнадцать назад. Ключ от окошка имелся только у нее, и она старалась пользоваться им как можно реже. Эжан не должен заметить. Эжан уже взрослый.
    На всякий случай она встала так, чтобы закрыть собой дверь от стражников за витражными окнами. Нехорошо, если кто-то из них сможет потом найти невидимую замочную скважину. Маленький ключик дважды провернулся совершенно бесшумно, но сама дверь скрипнула, выпуская наружу почти кубический брусок на замаскированных под инкрустацию петлях.
    Ромбовидное окошко бросило в коридор тусклый лучик: в спальне догорала одинокая свечка. Широкое ложе принца — мальчик всегда любил спать, разбросав во все стороны руки и ноги, улыбнулась Каталия, — конечно же, не могло полностью просматриваться в маленькое отверстие. Только подушка и, пожалуй, край одеяла.
    Нетронутая подушка. Отогнутый уголком, тоже нетронутый одеяльный край. Словно белоснежное поле — до того, как королевская охота…
    Нелепейшее сравнение!..
    Руки дрожали, и ключ — другой, побольше, — предательски лязгал на весь коридор, не попадая в замок. Потом застопорился, не желая проворачиваться, и сильные пальцы королевы чуть было не скрутили его в штопор. Попробовала в другую сторону: тяжелый засов натужно заскрипел и повернулся; затем совершил обратный поворот и снова наткнулся на непонятную преграду. Каталия рванула ключ из скважины; он, разумеется, застрял… и вместе с ключом королева потянула на себя всю тяжеленную незапертую дверь.
    Вошла… вбежала, влетела внутрь.
    Она все еще надеялась, что Эжан полуночничает, сочиняя стихи за круглым туалетным столиком в углу спальни, — или, возможно…
    Нет.
    Закричать, позвать на помощь, в одну секунду собрать вокруг себя целый отряд стражников. Поднять с постели Литовта. Немедленно объявить розыск. Метать направо и налево смертные приговоры, если принца не найдут в ближайшие…
    Она едва сдержалась. Едва промолчала, давая себе самой хоть немного форы.
    Подумать.
    Если бы на Эжана покушались… делали с ним что-либо помимо его воли — даже наедине с собой королева тщательно подбирала нейтральные, допустимые слова, — если бы… Любой всплеск противоречия мгновенно достиг бы сознания брата Агатальфеуса. Между мальчиком и его стабильером установлена прочнейшая связь, которая не нуждается даже в посредничестве магического амулета. Брат Агатальфеус только что был у нее, в королевских покоях. Он не сказал ничего такого… вообще ничего не сказал. А Эжан исчез… ушел из спальни гораздо раньше, чем она, Каталия, вызывала мага, — иначе успел бы примять постель. То есть ушел добровольно, сам.
    Если, конечно, она может безгранично доверять его учителю.
    Доверять нельзя никому, Ката, — внутренний голос почему-то с мягкими интонациями бывшего князя Ланса… — никому во всей Великой Сталле и провинциях на Юге и Востоке… никому во всем мире. Тебя и твоего сына может предать каждый, была бы цена подходящей. Да, но ведь брату Агатальфеусу пришлось, бы предать еще и Орден, а такого не совершит ни один стабильер, ни при каких обстоятельствах. Орден незыблем, и это единственная незыблемая вещь под солнцем. Сомневаться в Ордене — значит не верить в самые основы мироздания…
    Каталия вдруг обнаружила себя сбегающей вниз по лестнице; подол домашнего платья скользил по нескончаемым ступенькам. Дробные шаги гулко отражались от пустынных стен; изумленные стражники следили за королевой из тайных ниш за витражными окнами.
    Она соберется с мыслями — и поднимет на ноги весь дворец, отдаст нужные повеления, высочайше назначит награды и покарания. Но сейчас, пока мысли еще беспорядочно катятся и подпрыгивают, словно жемчужины из ожерелья, порванного наверху этой самой лестницы… пока не удается снова нанизать их на тонкую жилку… пока…
    Королева сама отправилась искать сына.
    Во дворцовом парке по самые верхушки деревьев был налит лунный свет. Сама луна, желтая и несуразно огромная, поднялась уже достаточно высоко, чтобы не цеплять за эти верхушки. Густые кроны издали казались черными и монолитными; когда Каталия ступила на серую песчаную дорожку, листья над головой призрачно зашептались. Звенящими трелями заливались сверчки. В промежутки между их руладами проскальзывала тишина.
    Беседка, где Эжан обычно занимался науками с Агатальфеусом Отмеченным, начала белеть сквозь стволы слишком издалека — даже для такой светлой ночи. К той минуте внутренний голос тревоги уже звучал не так пронзительно; и все же королева никак не могла пройти мимо.
    А потом она услышала.
    Не голоса — шепоты. Ночные шелесты, не громче листвы.
    Каталия Луннорукая пошла медленнее, стараясь помягче ставить ноги в ночных туфлях. Песок все же поскрипывал под атласными подошвами; она поднялась на цыпочки. Осторожно, будто беглый преступник, подкралась почти к самой беседке, притаилась за стволом дерева с шарообразно подстриженной кроной — и нервно, беззвучно усмехнулась. Теперь она могла позволить себе все — и смеяться в том числе.
    Он жив.
    Он здесь.
    По ту сторону древесного ствола поблескивал пруд, гладь которого то и дело нарушали всплесками одинокие неспящие рыбки. В пруду плавали лодочки сухих листьев и желтая луна с размытыми краями. И по обе стороны от нее — две перевернутые зыбкие фигуры, отраженные с того берега…
    Черные волосы Эжана беспорядочно разметались, луна посадила ему на макушку тусклый блик. И две искорки в жгучих глазах — видно даже отсюда. Лиловый камзол принца тоже казался черным — и мать передернула плечами, отгоняя неуместное воспоминание о том турнире. На поясе висел облегченный меч — сегодня утром он скрещивался с мечом южанина Ланса, и об этом тоже не хотелось вспоминать…
    А рядом с сыном стояла девушка.
    Совсем девчонка, бестелесная пигалица; декольте ее голубого — серого в лунном свете — платья не открывало ровным счетом ничего интересного. Бесцветная блондиночка, издали ее плоского личика было никак не разглядеть. Иначе королева непременно опознала бы ее… еще в бытность мелкопоместной баронессой дес Бланкен она научилась цепко запоминать лица всяческих поселянок и прислужниц. Ну, так что же: подойти поближе или дать мальчику возможность самому назвать матери имя своей первой учительницы?..
    Ох, Эжан…
    Они держались за руки, как дети.
    Прошло добрых четверть часа; королева замерзла в легком платье, левая нога начала потихоньку затекать. А они, Эжан и эта… они даже ни разу не поцеловались.
    А ведь мальчик уже большой, подумала Каталия. Он должен стать мужчиной до того, как взойдет на престол, — и позаботиться об этом придется ей самой… раз у него нет отца. Надо завтра же присмотреть ему кого-нибудь при дворе. Деликатные моменты — все-таки об этом обычно говорят «как мужчина с мужчиной» — поручить брату Агатальфеусу, но держать под личным контролем. Нельзя пускать настолько серьезное дело на самотек — иначе оно неминуемо выродится в такие вот ночные бдения и вздохи рядом с никчемной дурнушкой… не мешало бы все-таки выяснить, кто она такая. Судя по платью, знатного происхождения, но явно из провинции… Что ж, господин старший советник узнает. Самое подходящее задание для его шпионов…
    Королева переступила с ноги на ногу; песок заскрипел чуть ли не оглушительно — но двое на том берегу не шелохнулись. Пора уходить. Эжан не простит, если, возвращаясь к себе, застанет ее здесь… Каталин зябко обняла руками плечи. Конечно, она будет ждать его, прислушиваться, ненавязчиво приоткрыв дверь спальни. Конечно, ей не удастся заснуть, пока он не вернется…
    А если эта блондинка действительно из провинции, Литовт отправит ее в родное поместье. Просто и милосердно.
    Пора взрослеть, Эжан…
    И вдруг она споткнулась, словно пойманная охотничьей петлей. Остановилась, развернулась; бросилась обратно. Всего несколько слов, случайно всплывших в сознании… тогда, когда они были произнесены, королева приняла их за шутку остроумного сына. Они не могли оказаться ничем иным, кроме шутки!..
    «Имя моей избранницы…»
    Приближаясь к беседке, королева замедлила шаги — тише!.. — хотя сколько можно, она королева Каталин Луннорукая! И эта девчонка… кем бы она ни была…
    В пруду по-прежнему отражалась желтая луна, чуть меньше, чем настоящая. И еще фигура стройного юноши в темном камзоле, с мечом, который рябь на воде искажала зигзагом…
    Эжан был один.

ГЛАВА IV

Замок спящей красавицы
    Правда, Фрэнк и сам помедлил, прежде чем ступить на ветхие доски… но он проявил осторожность, а это совсем не одно и то же. Чернильная тьма не только наводила жуть — она мешала разобраться что к чему: к примеру, на каких соплях держится этот чертов мост. Звук был такой, будто цепи и блоки не смазывали лет сто, а то и больше. Под конец их заклинило, и мост завис, примерно на метр-полтора не доходя до земли. Час от часу не легче. Здешнее хозяйство могло давным-давно проржаветь ко всем…
    — Сюда, — звонко сказала Лили.
    Он хотел схватить ее за руку, но поймал только воздух с какими-то мошками. А она уже оперлась ладонями о край моста — он доходил ей до груди, даже выше, — ловко подтянулась и в одну секунду оказалась там, наверху. И сразу же побежала вперед. Доски заскрипели на удивление громко и мерзко — и это под Лили, которая и сухую траву не способна примять как следует. Определенно не стоило туда лезть, успел подумать Фрэнк… но что оставалось?!
    Влезая на мост, он ухитрился вогнать под кожу пару заноз — вытащить их получится разве что утром, и то если повезет. Дерево под ногами гнулось и пружинило, от него несло пылью и плесенью. По обе стороны от моста зияла черная пропасть; на самом-то деле там вряд ли глубже, чем пара метров… но все равно жуть.
    С полдороги пришлось возвратиться: очкарику, разумеется, оказалось слабо подтянуться и взобраться сюда самому. Выругавшись, Фрэнк протянул ему руку; Джерри помедлил, а потом все-таки вцепился в нее — почему-то левой, к тому же холодной и потной, — втаскивать его наверх было страх как несподручно. Ружье зацепилось прикладом за край доски — нет бы заранее снять его?! Мост ходил ходуном, и Фрэнк, сквозь зубы матеря очкарика, даже успокоился: если эта махина не обвалилась сейчас, она что хочешь выдержит за милую душу.
    А Лили успела уйти далеко вперед.
    — Спасибо, — выдохнул Джерри, выпрямляясь и поправляя ружье на плече.
    Фрэнк взбесился. Пошел бы ты с этими пай-мальчиковыми штучками знаешь куда?!. От злости перехватило дыхание, и нужные адреса остались неозвученными.
    В паузу вкралась тишина — полная и гулкая. Ни скрипа старых досок, ни лязга ржавых цепей. Ничего похожего на удаляющиеся шаги. Вообще ни единого звука.
    — Где ее теперь искать?! — наконец взорвался Фрэнк. — Из-за тебя… Она ушла, понимаешь, ты?!!
    — Она знает, куда идти, — совсем не в тему ответил очкарик.
    — А ты — знаешь?!
    — А ты боишься?
    Двинуть между глаз. Или под дых — между глаз высоковато, облом подпрыгивать, да и неохота руки об стекла разбивать. Чтоб знал, кто тут боится!!! Чтоб заткнулся себе в тряпочку, а еще лучше проваливал назад, к маме с бабушкой! Чтоб…
    Лили.
    Фрэнк прикусил губу и несколько раз глубоко вдохнул, понемногу разжимая кулаки. Врезать очкарику нельзя, как бы ни хотелось. Потому что Лили. Потому что, когда она узнает, у нее станет такое лицо… Дрожащее, несчастное, а главное — совсем-совсем чужое. Он уже пробовал, он знает. Давно, года три назад: Лили и Джерри вдвоем шли из школы, и очкарик размахивал двумя сумками, и трепался о чем-то, и солнце отражалось от стекол… Фрэнк пришел один, без ребят— все по-честному. А он, очкарик, уже тогда был выше него на две головы!.. Как он потом смешно лазил по земле, собирая свои чертовы тетрадки, и очки были заляпаны грязью, обхохочешься! — А Лили… Девчонки вообще ничего не понимают. Лили, конечно, не такая, как все девчонки… но и она не понимает тоже.
    Джерри развернулся и пошел по мосту. Доски задрожали так, как если бы по ним топал целый взвод солдат, а не один тощий пацан. Фрэнк сплюнул в бездонную черноту, расправил лямки рюкзака и направился следом.
    Мост кончился. Земля под ногами оказалась неровной — теплая пыль вперемежку с камнями брусчатки, — Фрэнк сразу же споткнулся, чуть было не растянувшись во весь рост. И все равно почувствовал себя гораздо увереннее: земля — это не столетние доски на цепях. Темень становилась непрогляднее с каждой минутой. Он всё же попытался осмотреться по сторонам: высоченные стены, черные провалы между ними — не то улицы, не то коридоры. Запрокинул голову; в небе на единственное освещение — луну и крупные звезды — наползали седые клочья облаков. Лучше бы днем затянуло, подумал Фрэнк, не так жарко было бы идти.
    — Смотри!
    Он чуть было не вздрогнул: гулкие стены совершенно изменили голос очкарика. Джерри тоже стоял, задрав острый подбородок к небу. Поднял руку с вытянутым указательным пальцем и повторил:
    — Смотри.
    Фрэнк посмотрел. В рваную дыру между облаками вынырнул край луны; на очках Джерри блеснули тусклые блики. А мимо лунного бока медленно плыла яркая, без мерцания, звездочка. Нырнула в облака; снова показалась в соседнем небесном окне; еще пару секунд посветилась сквозь тонкий облачный слой и скрылась.
    — Что это? — задумчиво спросил очкарик скорее у себя самого, чем у Фрэнка. — На метеор не похоже… Может, из столицы спутник запустили?
    — Чего?
    — Искусственный спутник Земли, — пояснил,Джерри. — Для космических исследований.
    Его манера вставлять между делом дико умные словечки выводила из себя — но на этот раз очкарик просчитался. Что такое «спутник», Фрэнк знал: все, что касалось техники, интересовало его с детства, и он неплохо в ней разбирался — для этого вовсе не обязательно просиживать штаны в школе. Другое дело, что ежику известно: их, спутники, перестали запускать лет сто назад. Из столицы, как же! Ну, можно быть таким идиотом?..
    Фрэнк опустил голову и огляделся по сторонам.
    Тьма. Тишина.
    …и торчать с задранной к небу физиономией, когда Лили убежала неизвестно куда и с ней черт знает что может случиться!.. А он, кретин, звездочки разглядывает!
    — Ты у нас умный, — процедил Фрэнк сквозь зубы. — Так что давай думай. Куда она могла пойти?
    — …А может, космический корабль?.. — Очкарик протормозил, не сразу услышав вопрос. — Что?
    — Не что, а кто. Лили!!! Надо ее догнать, до тебя не доходит? Джерри поправил очки на носу и сверху вниз глянул на
    Фрэнка.
    — Не кричи.
    Он определенно напрашивался на то, чтоб ему врезали, — и пришлось прикусить губу, про себя повторяя, что нельзя, нельзя!.. А в результате получилось, что он, Фрэнк, действительно притих, и очкарик мог теперь вообразить…
    — Сам заткнись, — запоздало огрызнулся он. — Ну, так что будем делать?.. Давай рассказывай!
    Получилось не особенно логично; Фрэнк заметил это, но решил, что по фиг.
    — Сейчас, в темноте, мы ее не найдем, — заговорил Джерри. — Лили здесь хорошо ориентируется, она уже была тут во СНЕ… а мы с тобой только вконец заблудимся: Так что лучше найти какое-нибудь укромное место под крышей и лечь спать, а утром… Там, в рюкзаке, фонарик лежит, достань.
    Нет, ну надо же! Такого тормоза еще поискать. Фрэнк присел на карточки, распустил завязки рюкзака и запустил туда руку по локоть. Он, видите ли, запасливый, фонарик захватил. И какого хрена, спрашивается, было до сих пор ныкаться в темнотище? Могли запросто загреметь с того моста. А ведь можно было бы и посветить под ноги, и систему противовесов проверить… И, кстати, при свете Лили не убежала бы далеко… Кретин. Очкарик чертов!
    Фонарь никак не попадался под руку, хотя Фрэнк уже перебрал все пакеты и консервные банки. Чертовщина, блин, какая-то!
    — Подожди, — вдруг вспомнил он, — а как же эти… ненормальные явления?
    — Аномальные.
    Идиотская поправка проскочила мимо ушей.
    — Вдруг Лили напорется на них еще ночью, а?.. А я тут буду дрыхнуть рядом с тобой! Что тогда?!
    Очкарику, понятно, крыть было нечем; он тупо молчал. Фрэнк наконец нащупал то, что искал, и вытянул из рюкзака тонкую несерьезную трубочку с одной батарейкой. Да и та находилась на последнем издыхании — световой кружок вышел совсем тусклым и квелым. Заскользил по стене крупной неровной кладки: пористые булыжники, клочья мха в трещинах между ними. Вдруг — чернота; слабый лучик утонул, растворился в провале. А затем блеснул на чем-то выпуклом и гладком. Фрэнк шагнул вперед.
    Вот это да! В проеме стены неподвижной фигурой стояли настоящие рыцарские доспехи! Он ни капельки не испугался — в отличие от героев старых фильмов, которые вечно принимали такие вот доспехи за живых стражников. Фонарик осветил полукруглый латный наплечник, скользнул ниже, задержался на локтевом щитке, а потом вспрыгнул вверх, к островерхому шлему с ребристым забралом. Супер!.. Фрэнк подошел вплотную и побарабанил пальцами по латам; металл был теплый, основательно нагретый за день солнцем, а загудел он так, что стало и вправду жутковато…
    — Нет, — наложился на этот гул очкариков голос. — Лили знала, куда идет. С ней тут ничего не может произойти… ничего плохого. Она просто заснет и увидит еще один СОН — это и есть аномальное явление. А утром мы разыщем ее. Мы ведь тоже примерно знаем… парк, беседка…
    — Ага.
    Как ни крути, приходилось признать, что Джерри прав. Если б он еще не был таким тормозом… то с ним, наверное, можно было бы иметь дело — неожиданно для себя подумал Фрэнк. И позвал:
    — Гляди, что тут есть! Очкарик подошел ближе.
    Фрэнк посветил фонариком прямо в забрало и дружески хлопнул железного рыцаря по плечу. Снова загудело, лязгнуло; круглые глаза Джерри расширились за стеклами очков. Пару секунд Фрэнк наслаждался ужасом замершего на месте очкарика — а потом повернул голову…
    От сотрясения забрало отвалилось, повисло на одном креплении. В шлеме белело лицо. Молодое, одутловатое человеческое лицо с закрытыми глазами,
    — По-твоему, он живой?
    Под ярким утренним солнцем доспехи казались просто грудой основательно проржавевшего железа. Совсем не страшно. Впрочем — Фрэнк упрямо прикусил губу, — он и вчера не струсил. Ни на секунду!
    Ребристый щиток забрала совсем отвалился и откатился под стену. Физиономия стражника — вся в дырочку, словно парень недавно парился в бане, но при этом грязноватого серо-желтого цвета, — выглядывала из квадратной рамки шлема, и верхний его край, будто козырек кепки, бросал тень на по-прежнему закрытые глаза.
    И, слава Богу, что закрытые.
    Джерри протянул было руку к стражницкому лицу, но отдернул ее, не донеся на несколько сантиметров. Потом все-таки коснулся — шлема.
    — Он не может быть мертвым. Он давно бы разложился или хотя бы мумифицировался. Смотри, металл кое-где насквозь корродировал.
    Никогда не кончит выпендриваться, вздохнул Фрэнк. Ну и по фиг.
    — А как же?..
    Очкарик пригладил волосы — со сна они торчали во все бароны, как перья. Поправил на носу перегородку между стеклами. Наверное, думает, что так он выглядит умнее. Долго молчал и наконец сподвигся на ответ: — Мне кажется, он спит.
    — Спит?!
    — Мистер Шлегель говорил, что этот объект неофициально называют Замком спящей красавицы. Я думал, название чисто условное, но теперь начинаю понимать. Была такая сказка, где…
    — Без тебя знаю, — огрызнулся Фрэнк.
    У пария в шлеме были толстые щеки, рыжеватая щетина на подбородке и большущий носяра в угрях. Такой дядя должен во сне храпеть, как паровоз… а он, кажется, вообще не дышит. Чтобы выяснить это точно, надо поднести к его рту зеркальце — но ничего похожего у них с собой не было. Может, у Лили?
    Лили.
    — Пошли отсюда, — бросил Фрэнк очкарику. — Спит — и спит, сколько можно на него пялиться? Нам надо найти Лили — забыл?
    Джерри обернулся и зыркнул с высоты так, будто надеялся припечатать его на месте своими стекляшками. Тоже мне — тормозить надо меньше!
    Посовещавшись, они решили пойти в обход каменной стены, которая закруглялась вдали. Правда, очкарик попробовал вякнуть что-то насчет коридоров, проложенных напрямую, — дескать, судя по звуку, именно по одному из них убежала вчера Лили… И по какому именно, интересно? Этого Джерри, понятно, не знал; а не знаешь — молчи. Лично его, Фрэнка, ни капельки не тянуло в затхлую темноту, где можно заблудиться за здорово живешь и, чего доброго, вообще не выбраться. Лили рассказывала про парк — а парки, насколько он понимает, обычно находятся на свежем воздухе. Съел?
    Джерри больше не вякал. Сбегал в закуток под крышей, где они спали на каменном полу, по-братски завернувшись в одно одеяло — черт, и острые же у очкарика локти и колени! — и через десять минут, пыхтя, приволок рюкзак и ружье. Фрэнк великодушно предложил обменяться ношей: громадное ружье по-любому было потяжелее, чем рюкзачок, в котором после вчерашнего ужина еще и убавилась банка консервов. Джерри молча помотал головой. Ну и тащи эту бандуру на себе; пользы-то ноль, стрелять все равно не умеешь…
    А Лили небось замерзла за ночь, думал Фрэнк, расправляя лямки на плечах. И проголодалась… А какого черта было убегать? Эти девчонки, они иногда как отмочат…
    Ночью ему приснилась Минни. Вот так всегда: некоторым СНЫ, а ему — та дурочка, глаза б ее не видели. Хуже всего, что очкарик дрыхнул рядом, и его костлявые коленки, кажется, как раз попались под руку, блин… Но если бы он проснулся, непременно ржал бы теперь по этому поводу. Сам Фрэнк на его месте уж точно не удержался бы, поприкалывался на всю катушку. Значит, не почувствовал. Сопел, как сурок.
    Минни приснилась в своем красном платьице, которое ни черта не закрывало, — точь-в-точь, как в тот вечер. Фрэнку было четырнадцать, Лили уже год как поджимала губы при встрече, помня о той несчастной драке… а еще он тогда впервые попробовал травку, привезенную из города одним крутяком, бывшим дружком полоумного Берта Уэльси. Наутро Фрэнк сообразил, какая это гадость, и больше не тратил на нее честно заработанные или спертые у бати бабки… а вечером понравилось.
    Все вокруг было яркое и чуточку замедленное — а что, прикольно! — и девчонка в красном плыла среди пацанов. Он не помнил, как ее зовут, но из-под коротенького подола торчали потрясные ноги… а потом она села рядом, и запах духов разом перебил сладковатый душок травки. Фрэнк сгреб девчонку в охапку и принялся гнать хохмы по-взрослому, как настоящий мужик! — она хихикала, и физиономия у нее становилась под цвет платья… И вдруг оказалось, что никакого платья на ней и близко нет, и пацаны тоже куда-то делись, только окурки косяков валялись по земле… И было классно. Так классно, что и не опишешь.
    А проснулся он совсем один — если не считать облезлой кошки, которая приткнулась погреться между ним и забором и завопила диким голосом, когда Фрэнк, повернувшись, прижал ей хвост. Голова раскалывалась, во рту набралась мерзкая горькая слюна — но он все-все помнил. Надо было во что бы то ни стало разыскать свою женщину, и через десять минут он уже знал, что ее зовут Минни, а пацаны — что малышу Фрэнку пришла пора выставлять всей компании. Да ладно, выставил бы, не пожлобился…
    Но Минни, бледная, мятая и совсем некрасивая, заявила, что он сопляк, грубиян, слабак, импотент, громила и шкаф, а потому пошел бы… Она не стеснялась в выражениях и не заботилась, чтоб они хотя бы не противоречили друг другу: а зачем, если рядом торчал длинный рыжий шкет с Восьмого переулка? Слава Фрэнка-боксера тогда еще не распространилась на весь Порт-Селин. Вот рыжий как раз и донес ее до своего долбаного переулка — вместе с двумя фонарями и расквашенным носом.
    Конечно, теперь Фрэнк точно знал, что он не импотент и не шкаф, а настоящий мужчина. Так говорили все: и маленькая веселая Дэзи-Клякса, и блондинка Мэг — девушка самого Рашпиля, и дочка доктора, которой было целых двадцать лет, и даже иностранка Анна-Лиза из подпольного заведения на окраине. Все они сговариваться и врать не стали бы, это ясно. А та дура в красном платье… ну ее.
    Он самый что ни на есть настоящий мужчина, и Лили… она должна была…
    Она так ничего и не сказала. Она только заплакала тогда — и можно было сколько угодно твердить себе, что это ничего, что девчонки вообще постоянно ревут… Лили плакала — а значит, он сделал что-то не так. Настолько не так, что, кажется, уже не поправить… Сколько ни крой себя последними словами, каких не сочинить дурочке Минни.
    А потом Лили увидела СОН. И стала совсем далекой.
    — Я же говорил, — раздался голос очкарика. — Они все здесь спят.
    Парочка в подворотне по-новой напомнила Фрэнку тот вечер, когда они с Минни… какого черта, спрашивается?!.
    Спящая девчонка прислонилась спиной к стене и держалась там непонятно каким макаром — ноги у нее подогнулись в коленях и выпирали под полуистлевшим, когда-то красным длиннющим платьем. Сверху оно было уже как следует приспущено — сиськи почти целиком наружу, бледные и пористые, как морда у того стражника. Лицо закрывали распущенные волосы, рыжие и пыльные; между прядями проглядывали острый носик и один закрытый глаз. Парень, тоже одетый чудно, по-старинному, валялся ничком на земле; рук не было видно, но они явно возились с поясом. Как если бы чувак обкурился сверх нормы и отключился прямо в процессе…
    Долго смотреть на них не хотелось. Фрэнк отвернулся и зашагал дальше. Очкарик поплелся за ним.
    Шагов через десять они чуть не споткнулись о спящего поперек дороги мальчишку в лохмотьях: может быть, он так и заснул в эдакой рванине, а может, тогда это была нормальная одежда…
    — Как ты думаешь, давно они… того?.. — спросил Фрэнк. Очкарик вздрогнул, споткнулся и чуть не упал. Вряд ли у него до сих пор сухие штаны, злорадно подумал Фрэнк… смешно почему-то не было.
    — Не знаю, — заговорил Джерри. — Судя по архитектуре… по костюмам… Они жили, то есть бодрствовали, за много столетий до ЭВС. Но столько никакая одежда не сохранилась бы, тем более под открытым небом. Металл еще туда-сюда… скорость коррозии зависит от многих факторов. Я уже не говорю про самих людей… Может быть, анабиоз?..
    — Как это? — неосторожно спросил Фрэнк.
    И тут же понял, что вляпался. Очкарик только того и ждал: он с удовольствием пустился в пространные объяснения, в которых словечки вроде «процессы жизнедеятельности» или «тактильная чувствительность» были еще цветочками. Но на этот раз Фрэнк решил принять бой; напряженно вслушиваясь в развесистые умствования, он в конце концов сообразил: речь всего-то о том, что этих гавриков кто-то заморозил. Как говядину в рефрижераторе.
    — Гонишь, — перебил он. — В такую жару!
    У стены, нелепо скособочившись, сидя спала толстая девка с высоченной башней парика на голове. Фрэнк бесстрашно подошел вплотную…
    Бр-р-р!..
    …и недрогнувшей рукой коснулся девкиной рыхлой щеки.
    — Теплая, — снисходительно бросил он.
    — Тогда не знаю, — со вздохом сознался Джерри. То-то. Сильно ученый выискался!
    Настроение, изрядно подпорченное сном с Минни, жуткими спящими и невеселыми мыслями о Лили, начало потихоньку подниматься. Фрэнк чувствовал себя не только в десять раз умнее понтового очкарика, но и до чертиков отважным парнем. Подумать только — проник на засекреченный объект, за здорово живешь обставив охранников Кордона! Каланчу Джерри, если б тот пошел один, замели бы через пять шагов — если не подстрелили бы, как фонарный столб с мишенью. Однозначно.
    И вот сейчас он, Фрэнк, запросто шагает, может быть, по тому самому месту, откуда пять лет назад смывался, не разбирая дороги и разбрасываясь последними мозгами, такой крутяк, как Берт Уэльси! Пацаны в Порт-Селине закачаются, когда узнают. Надо будет прихватить с собой какую-нибудь здешнюю прикольную вещицу, вроде стражницкого шлема, — на память и в доказательство. И еще на обратном пути отодрать номера с Бертова грузовика…
    Он отвлекся и уже почти не обращал внимания на спящих, то и дело попадавшихся по дороге — по одному, по двое-трое, а то и немаленькими компаниями. В одном месте они лежали прямо друг на друге — этакая куча мала, — наверное, тут когда-то собралась толпа да так и заснула вповалку. Старинная одежда на ком висела клочьями, а на ком и неплохо сохранилась; кое-где даже поблескивали золотые и серебряные тряпки; хватало и всяких украшений. Похоже, народ позасыпал сразу весь, в одну секунду: иначе ловкие ребята за милую душу поснимали бы со спящих барышень все эти брошки-сережки…
    Фрэнк и Джерри завернули еще за один угол — и увидели наконец парк.
    Здоровенный кусок сплошной зелени. Если там, снаружи, трава была выжжена солнцем до состояния сена, здесь она поднималась полуметровой стеной — мощной, сочной, усыпанной каплями росы. Деревья — старые, буйные, разросшиеся в дикие джунгли — свешивали ветки сквозь прутья чугунной решетки. Впрочем, «решетки» — это слабовато сказано: из земли поднимались конкретные черные столбы, густо пересеченные поперечной арматурой. Что самое неприятное, вверху они оканчивались частоколом острых пик — их было втрое больше, чем столбов: по две маленькие между гигантскими основными. Сам Фрэнк, конечно, все равно сумел бы перелезть на ту сторону. Но ведь очкарик, блин, по-любому напорется тощим пузом на острие, как рыба на острогу!
    — Эклектика какая-то, — пробормотал Джерри.
    Фрэнк бы выразился похлеще хотя кто его знает, очкарика, с его словечками… Снова разводить его на объяснения — нет уж, пусть обломается.
    Неподалеку на страже парка стоял охранник в еще более ржавых доспехах, чем у первого: все-таки тот прятался под крышей. Фрэнк не стал заглядывать под забрало — просто дал стражнику щелбана, подняв облачко рыжей пыли, и скомандовал:
    — Ищем дырку.
    О том, что дыра в заборе должна быть, заявлял весь его шестнадцатилетний опыт. Тем более в заборе, который вот уже… как там говорил очкарик?., черт-те сколько столетий до ЭВС охраняют только спящие стражники.
    Таковых по пути вдоль бесконечной ограды попалось еще немало: некоторые стояли навытяжку, подпертые железом, а другие без церемоний развалились на земле в окружении развалившихся же доспехов. Но решетка оказалась крепче, чем здраво предполагал Фрэнк. Он начал сомневаться. А вдруг туда, в парк, можно попасть только изнутри, из помещения — как это сделала, наверное, Лили? Может, надо было послушаться очкарика и рискнуть сунуться в черный коридор?..
    За дремучими деревьями забелела стена. Фрэнк и Джерри прошли еще пару сотен шагов — и стало ясно, что это дворец.
    Точь-в-точь такой, как рассказывала Лили.
    Еще тогда, в детстве.
    — Высокие-высокие беломраморные стены…
    — Беломраморные — это как?
    — Это очень красиво. Широкая-широкая лестница, дверь полукругом, а вокруг колонны. И башенки по краям крыши, а посередине круглое окошко с каменными цветами…
    — Каменных цветков не бывает.
    — Во СНЕ бывает. Не перебивай! А еще на стенах такие как бы окна, только из них выглядывают не настоящие люди, а статуи…
    — Чего?..
    — Не перебивай, я сказала! А еще там вокруг много-много деревьев, парк…
    По желтоватой, в серых прожилках, стене пробегала извилистая трещина, похожая на детский рисунок моря. В неглубокой нише стоял почти раздетый мужик — не настоящий, статуя. Его открытые слепые глаза мало чем отличались от опущенных век спящих. Носа у него не было, а на левой руке не хватало двух пальцев. В ногах мужика вилась каменная ленточка с непонятной надписью, усыпанная мелкими каменными же цветами.
    — Жуткая эклектика, — повторил Джерри. Фрэнк поморщился.
    — Кончай ругаться.
    Очкарик скосил на него взгляд и, кажется, ухмыльнулся. А потом как ни в чем не бывало принялся объяснять:
    — Эклектика — это значит смешение стилей. Вот смотри: там, где мы входили сюда, в Замок спящей красавицы…
    Подъемный мост, каменная кладка, бойницы — чистое Средневековье, ранняя готика. Я уже тогда удивился — Лили ведь говорила про парк, а парковая культура появилась намного позже… А здесь не то барокко, не то классицизм — даже сложно разобраться, настолько оно перемешано, эклектично. Странно, правда?
    — Смотри. — Кивать, как идиот, в знак согласия Фрэнк не собирался, а требовать новых разъяснений обошлось бы себе дороже, поэтому он перешел прямо к делу. — Вон там, где забор примыкает к стене, щель довольно большая. Пролезешь?
    Джерри подошел к указанной щели, снял очки, попробовал просунуть голову. Как же, это у него единственная широкая часть, мстительно заметил Фрэнк. Голова прошла, и очкарик, недолго думая, втиснул между стеной и решеткой свое тощее тело; задница чуть было не застряла — и кто бы мог подумать?
    — Готово, — сказал Джерри, напяливая очки. По его ободранному левому уху стекала струйка крови.
    В принципе он, Фрэнк, наверное, тоже мог бы тут протиснуться… Хотя кто знает: за последний год он нарастил такие классные грудные мышцы, да и дельты ничего… Он покрепче взялся за чугунные столбы и по-обезьяньи полез вверх по витым поперечинам. Осторожно миновал пики — черт, и вправду ведь острые! — потом повис на руках и спружинил вниз.
    — И вся эклектика, — браво заявил он, выпрямляясь. — Потопали, что ли.
    Одичавший парк больше смахивал на лес — никаких лесов в окрестностях Порт-Селина отродясь не росло, но Фрэнк видел их в фильме. Джерри предложил пройти к фасаду — да, так и выразился! — дворца и уже оттуда выйти на главную парковую аллею. Трепаться легко; колючие кусты подступали к самым стенам, и добраться до этого самого «фасада» оказалось труднее, чем просто ломиться в глубь парка наобум лазаря — как Фрэнк и поступил, не вступая в длинные переговоры. Очкарику ничего не оставалось, как лезть следом, путаясь в мокрой траве и регулярно получая по морде отпущенными Фрэнком ветками.
    Только в одном месте они напоролись на спящего: парень в белой когда-то рубахе лежал на спине, раскинув руки среди переплетения ветвей. Сквозь ветхую ткань просторной одежды густо прорастали травинки. Подходить к нему близко Фрэнк и Джерри не стали.
    А потом неожиданно выбрались на милую сердцу очкарика «аллею».
    Когда-то это была конкретная дорога — метра три в ширину, — потому и не заросла совсем, но все к тому шло. Деревья тянули ветки с обеих сторон, трава почти полностью заглушила песок, виднеющийся кое-где жалкими островками. Из-под земли вылез кривой корень; можно было спокойно переступить через него, но Джерри, разумеется, споткнулся и чуть было не загремел прямо на Фрэнка. Разуй глаза, очкарик!!! Фрэнк крутнулся на пятках с уже полуоткрытым для всего хорошего ртом… и замер, так и позабыв его закрыть.
    Могли запросто пройти мимо. Главная аллея, как же! Так и протопали бы весь парк от ограды до ограды — а толку? Вот что значит развесить уши и слушать советы разных понтовых умников, блин!..
    Слева за Джерриной спиной деревья росли не так густо — похоже, за ними пряталась довольно большая поляна. Сквозь стволы просвечивало блестящее зеркало воды. И еще какое-то маленькое строение. Беседка, не иначе.
    Ни слова не говоря, Фрэнк сорвался с места. Пусть очкарик догоняет — или не догоняет, по фиг! Раздвигать ветки было некогда, и они то и дело хлестали по лицу; он зажмурился и сослепу влетел в заросли крапивы — но и тут не остановился. Тряся обожженными пальцами, вломился в заросли кустарника, оставив на них клочья футболки, пулей вылетел на поляну и сумел затормозить только у самой кромки пруда.
    По темной стоячей воде, местами затянутой зернышками ряски, скользили водомерки. Из глубины поднимались и лопались пузыри, как будто на дне кто-то дышал через трубочку. Наполовину погрузившись в воду, у берега лежало поваленное дерево; тоненькая веточка, растущая прямо из толстенного ствола, пустила бахрому белых подслеповатых корешков.
    А по ту сторону пруда, по-детски свернувшись калачиком, спала Лили.
    — Не надо, не буди, — прерывисто выдохнул над головой очкарик.
    Поздно. Фрэнк уже коснулся ее плеча — легонько, несмело: трясти и расталкивать ее он бы ни в жизнь не решился… Но выпуклые, словно перевернутые блюдца, веки Лили дрогнули изнутри; она зашевелилась, резким движением села и открыла глаза.
    Травинки и веточки в растрепанных волосах, хлопающие заспанные ресницы. Она мечтательно смотрела куда-то вверх, на верхушки деревьев. Зевнула, прикрыв рот веером тонких пальцев, потянулась всем телом… Под голубым спортивным костюмом четко обрисовались маленькие груди; Фрэнк сглотнул.
    Лили опустила еще слегка сонный взгляд.
    — Ой, Фрэнк…
    И улыбнулась — ему одному! Обломайся, очкарик: тебя она вообще не заметила. Хоть ты и вымахал, как…
    — Джерри!..
    Ну и ладно. Не слепая же она, в самом деле. А все-таки, прикусил губу Фрэнк, ему Лили обрадовалась больше. И раньше — на целую секунду…
    — Лили… я так боялся, что мы тебя не найдем, — совсем не в тему забормотал очкарик. — Ты так быстро ушла, ничего не сказала… Ты не замерзла тут? Надо было хоть одеяло взять из рюкзака…
    Идиот. Боялся он! Кому это интересно?.. Уж во всяком случае не Лили. Зачем, спрашивается, ей сейчас твое долбаное одеяло?! Каким дураком надо быть, чтобы не видеть, что она ждет не дождется одного-единственного вопроса…
    Фрэнк поймал паузу в путаном базаре очкарика и спросил:
    — Что тебе СНИлось? И Лили просияла.
    Засветилась изнутри, как если бы в ней включили ослепительно яркий фонарик. Засверкали большущие светлые глаза, вспыхнули щеки — как зарево под тонкой кожей. Встала, тряхнула пушистой головой, улыбнулась, опустила ресницы, тихонечко вздохнула и снова прошептала:
    — Ой, Фрэнк… Он был счастлив.
    — Он ждал меня, — вполголоса начала Лили, — сидел вот тут под деревом и уснул немножко, поздно ведь, ночь… А потом вскочил и воскликнул: «Моя принцесса!» Эжан… у него на виске два рубчика от оспы… он такой красивый… Он меня все время ждал! Мы скоро поженимся. Он уже изъявил свою волю королеве в присутствии старшего советника Литовта и его сына кавалера Витаса… А слово наследного властителя Великой Сталлы и провинций на Юге и Востоке нерушимо!..
    — Великой Сталлы? — пробормотал Джерри. — Подожди, что-то очень знакомое… я где-то читал… черт… Но я обязательно вспомню!.
    Захотелось двинуть очкарика под ребро. Какого хрена он все время встревает?!. Какого хрена он вообще?., какого…
    Что-то непонятное поднималось изнутри, стискивая горло. Лили по-прежнему сияла, но эта ее внутренняя лампочка вдруг стала резать глаза — нестерпимо, до щипа, чуть ли не до слез. Только что было счастье — и вот оно перекинулось во что-то другое, совсем-совсем другое, жгучее и обидное. То, что рассказывала Лили… СОН… Он, Фрэнк, с детства привык считать ее СНЫ красивой нездешней сказкой, чудом, мечтой… еще вчера он слушал ее рассказ именно так. А все оказалось совсем наоборот — осознание этого пришло внезапно, его словно ткнули мордой в стекло. Оно, стекло, было всегда; только полный кретин мог его не видеть…
    И очкарик, если разобраться, тут вовсе ни при чем.
    Лили. Она просто бегала ночью к какому-то пацану, только и всего. Смазливому придурку, который вешает ей лапшу на уши, гад, и напрашивается на то, чтоб ему дали как следует в рыло! — А вот этого как раз и не выйдет, потому что он спрятался, трус, в своем СНЕ… то есть в ее СНЕ… Все запуталось, и никак не разобраться… только обида, боль и ярость… Пр-р-рынц хренов!..
    — И мы с ним всю ночь… ну, почти всю…
    Она покраснела и умолкла — все с той же блуждающей улыбкой на губах.
    Убью. Доберусь и убью. Ненавижу!!!
    — …стояли тут у пруда… Ой!..
    Улыбка сползла с ее лица. Выпуклые веки часто захлопали, а губы задрожали.
    — Лили! — тревожно вякнул очкарик.
    Тонкой рукой она указывала на пруд. Фрэнк посмотрел туда: ничего особенного. На черной воде поблескивали под солнцем пыль и ряска. Две водомерки встретились, постояли и разбежались в разные стороны. Вокруг деревянной колоды скопилась серо-белесая пена.
    — Тут, — голос Лили зазвенел, она чуть не плакала, — тут рыбки были… золотые и красные… Я хотела днем на них посмотреть. Эжан говорил, каждый камешек видно… такая прозрачная вода. Дура, неожиданно для себя вскипел Фрэнк. Дура, дура, дура!!! Рыбок ей, видите ли, подавай!..
    — Врал он все, твой Эжан, — буркнул он.
    И осекся. Губы Лили перестали дрожать, ее лицо вдруг стало неподвижным и совершенно чужим. И голос — тихий-тихий; но от него вниз по шее побежали, перебирая цепкими лапками, холодные мурашки:
    — Не врал.
    — Лили, — заговорил Джерри, и на этот раз Фрэнк даже обрадовался его вмешательству. — Помнишь, я говорил, что это место называют Замком спящей красавицы? Ты шла сюда ночью, без фонарика, и не видела, наверное… Здесь все спят. Все жители. Тут все пришло в полное запустение: и дворец, и парк. Я не знаю, может быть, когда-то раньше здесь жил этот твой принц… Возможно, информация о нем записалась каким-то образом, и ты ее считываешь через свои СНЫ.
    Лили слушала и отрицательно покачивала головой в такт словам очкарика. Но ее лицо чуть-чуть смягчилось; Фрэнк перевел дыхание.
    — А может, он тоже здесь, среди спящих, — предположил Джерри.
    Она вздрогнула и вскинула подбородок. Глазищи — шасть-шасть из стороны в сторону, как будто Лили надеялась прямо здесь и сейчас увидеть своего спящего принца… тьфу ты! Повернулась спиной — и вдруг побежала.
    — К беседке, — выдохнул очкарик, срываясь следом.
    От так называемой беседки осталась покосившаяся дугообразная стенка-решетка, почти сплошь заплетенная плющом, да пара низких лавочек. Сквозь просветы в решетке совершенно отчетливо просматривалось темное пятно: какой-то человек сидел на скамейке, прислонившись к стенке из плюща и ржавого железа.
    Спал.
    Когда Фрэнк догнал Лили, она молча стояла над спящим. Немолодым мужиком с коротко стриженными седоватыми волосами, морщинистым, худым. В балахонистой драной рубахе, темных штанах и высоких сапогах, сплошь в трещинах, забитых землей. Одну его руку плющ примотал к стенке, прорастая между длинными пальцами, другая лежала на коленях. Тускло поблескивал перстень с красным камнем.
    Шумно, как паровоз, переводя дыхание, подбежал очкарик.
    — Джерри, — не оборачиваясь, сказала Лили. — Это его учитель. Тот маг, помнишь?
    — Я же го… ворю… — Говорить у очкарика после пробежки получалось не очень. — Они… очень давно… спят. А твои СНЫ… аномальное явление… память предков…
    По щеке учителя-мага — такой же дырчатой, как и у всех здешних спящих, — медленно полз большой бронзово-зеленый жук. Лили тронула его пальцем; жук поджал лапки и скатился в траву. Спящий, конечно, не шевельнулся — но очкарика передернуло.
    — Я сейчас, — бросил он и направился в кусты. Фрэнк усмехнулся.
    — Этого не может быть, — заговорила Лили. — Когда я была маленькая и видела СНЫ, Эжан тоже был ребенком. На год старше меня. Теперь мы оба выросли и снова встретились. Если бы он на самом деле жил когда-то давно… если бы память предков… то как бы тогда?..
    Он пожал плечами. Пусть очкарик делает свои дела, возвращается и треплется дальше. Ему, Фрэнку, рассуждать насчет ее пр-р-рынца хотелось меньше всего.
    — Как ты думаешь, — спросила Лили, — Эжан тоже где-то здесь спит?
    Стоп.
    Фрэнк смотрел на плющ, оплетающий пальцы мага. Да, конечно. Разумеется.
    И как он раньше не догадался?!
    — Я сейчас, — проговорил он. И кинулся в кусты.
    Дрыхнешь, да? Сколько б столетий ты не дрых — я тебя разбужу. Разбужу и дам по морде, чтоб знал, как обманывать чужих девчонок, пролезая, как воришка, в их сны… то есть СНЫ… Я давным-давно поклялся бить всех, кто посмеет ее обидеть!., мою Лили.
    Фрэнк несся напрямик через кустарник: он всегда и везде хорошо ориентировался, и ему не надо было выбираться на «главную аллею», чтобы найти его. Того парня в расползающейся рубахе, сквозь которую прорастала трава. Разумеется, это он и есть — кому еще лазить в королевском парке, неподалеку от беседки, где уснул маг-учитель? Ученичок-то наверняка попросился у него выйти, чтобы отлить в кустах… далековато забрался, правда. Да так и откинул копыта на боковую. Интересно — тогда, по дороге, Фрэнк как-то не обратил внимания, — не приспущены ли у него штаны?
    Да ладно, пускай подтянет. Можно дать ему на это пару секунд перед мордобитием.
    Сквозь листву что-то забелело. Странно: вроде бы он валялся на земле, а не сидел… Неужели сам удосужился проснуться?
    Фрэнк вломился в последние заросли на пути, выставив вперед локоть; все равно расцарапал щеку и, выругавшись, выбрался из кустов у самой головы спящего.
    Который, конечно, и не думал просыпаться. Безмятежная рожа в дырочку, узкая, с длинным носом крючком и тонкими губами. Тоже мне красавец! Девчонок вообще трудно понять: что могла Лили найти в этой скелетине? Фрэнк скользнул взглядом дальше: грудь за воротником рубашки была сухая и жилистая, а в прорехи рукавов проглядывали такие же небольшие, но крепкие бицепсы. Черт, этот тип может и неплохо драться… по фиг!
    На границе бокового зрения шелохнулся сидящий силуэт. Джерри. Он устроился у ног спящего, сосредоточенно разглядывая их. Фрэнк присвистнул, и очкарик поднял голову.
    — Фрэнк, — сказал он, впервые за все время называя его по имени, — смотри.
    Очень-очень серьезный голос. Почему-то сделалось жутко.
    Подошел, присел на корточки и наклонился над тем, что показывал Джерри.
    Левый сапог спящего, украшенный сзади причудливой звездочкой шпоры, спереди во всю глотку просил каши. Желтоватый палец с нестриженым ногтем выглядывал в конкретную дыру с рваными краями.
    А из кончика этого пальца уходил в землю толстый, как шнур, корень.

Королевство Великая Сталла
    Он не имел ни возможности, ни права поступить иначе.
    Агатальфеус Отмеченный поднимался по широкой дворцовой лестнице. Косые полосы яркого солнца на ступеньках. В этой, парадной части дворца всегда много солнца… Слепящие лучи хорошо вытравливают следы любого преступления. Преступление? Но ведь он не мог отказаться. Ни права, ни возможности. Священный долг перед Орденом…
    Не Орден потребовал от него исполнения этого долга!.. Орден мудр и милосерден — но он подчинен светским властям, и против этого ничего нельзя поделать.
    Ни возможности. Ни права.
    Лестница кончилась широким вестибюлем с лепниной на потолке и статуями вдоль стен. Высокие резные двери, ведущие в бальные залы с огромными окнами в парк и трапезные на тысячу гостей. Ее Величество Катания Луннорукая и сегодня дает какой-то пышный прием… почему бы и нет? Яркое солнце простит и выбелит все.
    Стабильер подошел к противоположной стене — в арочном проеме за статуей обнаженного бога любезничали паж и фрейлина — и скрылся у них на глазах, не удосужившись отпереть потайную дверь.
    Узкий проход вел напрямую в ту часть дворца, где располагались внутренние покои. Лабиринт коридоров, куда не так-то просто попасть всепрощающему солнцу… Только разноцветные отсветы на полу — от факелов за витражными окошками ниш для стражи. Ну и разве что иногда — вороватый лучик, пробравшийся в приоткрытую дверь чьей-то спальни. Здесь никогда не распахивают дверей широко. И тем более никогда не оставляют их надолго открытыми…
    Где-то здесь, в переплетении полутемных коридоров, тот мальчик попытался бежать. Ему было нечего терять — он уже потерял все, вплоть до собственного имени. Ему, если разобраться, и спасать было нечего… Только жизнь — но его жизни ничего и не угрожало, он знал об этом… И все же перед очередным поворотом неожиданно рванулся вперед — обреченно, отчаянно. В пустом коридоре тут же выросли из ниоткуда стражники: много, больше десятка, Мальчик оказался прижат к стене; выхватил меч — астабильных не обезоруживают, зачем? — и занял глухую, непробиваемую оборону. Несколько долгих секунд он стоял один против целого ежа стражницких мечей, готовый к смертельной битве и к невероятной, но все же возможной победе. И маг Агатальфеус молчал. Дарил юноше эти секунды.
    Потом самый вспыльчивый стражник не выдержал и сделал выпад; юноша отразил этот удар и град остальных, обрушившихся в следующий миг. Он мог продержаться какое-то время. Но если бы кому-нибудь из противников удалось нанести ему смертельную рану… Катаклизм, вызванный насильственной смертью астабильного, не в состоянии предотвратить даже самый сильный стабильер.
    Хотя какой он, к дьяволу, астабильный…
    Но он признался. И был осужден именем Ордена.
    — Именем Ордена, — сказал тогда Агатальфеус, шагнув вперед. И стражники расступились, беспорядочно лязгая мечами, не желающими с первого раза попадать в ножны.
    А он, загнанный в угол мальчишка, так и не опустил меч. Острие смотрело прямо в грудь стабильера, а глаза — в глаза. И клинок, размягчившись, тяжелыми каплями протек между пальцами, добела стиснутыми на рукояти.
    Дешевый трюк. Впрочем, и любой другой показался бы дешевым, как фальшивая монета…
    Кстати, скоро в стране начеканят монет с безбородым профилем короля Эжана.
    Настоящих.
    «…Лично я никого не отправлял в Лагерь, мой принц. Даже в молодости. А последние годы я ведь служу только тебе…»
    Он, стабильер на королевской службе, не мог не явиться на зов Каталин Луннорукой. Не мог отказаться исполнить ее повеление — и не только потому, что она единая властительница Великой Сталлы и провинций. Она мать принца Эжана, и она его любит, а это предполагает, что действует она исключительно в его интересах. Возможно, так оно и есть. Возможно, для благополучия Эжана действительно необходимо, чтобы сгинул в Лагерях тот отчаянный безымянный юноша, почти его ровесник… Возможно.
    «…Отвечаю за тебя. И как учитель, и как стабильер».
    Как учитель.
    Разве не он, учитель, будет виноват, если когда-нибудь в будущем Его Величество король Эжан, единый властитель Великой Сталлы и провинций на Юге и Востоке, тоже начнет избавляться от неугодных, провоцируя их на признание в астабильности? Избавляться руками Агатальфеуса Отмеченного, своего стабильера, — как это уже начала делать его королева-мать. Именем Ордена.
    Орден мудр и справедлив. За двадцать лет он ни разу не потребовал от брата Агатальфеуса решиться на…
    Миссия стабильера — сглаживать противоречия, возникающие в мире. Осуждение астабильных и препровождение их в Лагеря — только малая часть большой работы, и ее берут на себя те братья, которые чувствуют к этому призвание.
    И речь всегда идет о настоящих астабильных.
    …преступление.
    Винтовая лестница уходила в темноту, и Агатальфеус поднял руку с рубиновым перстнем; камень вспыхнул изнутри, подсвечивая дорогу красноватым лучиком. Четыре пролета вниз и стена толстой каменной кладки без намека на дверь.
    Впрочем, тем, кто ходит этим путем, никакие двери не нужны.
    Стабильер Иринис Усердный шагнул навстречу. Факелы, освещавшие подземный зал с овальным столом посередине, бросали неровные отблески на его усталое, обрюзгшее лицо. И тем удивительнее и потустороннее показалась его широкая улыбка.
    — Вы пришли, брат Агатальфеус, — сказал он. — Значит, вы с нами.
    — Обстановка в королевстве накалилась сверх предела, который мы можем себе позволить. В дальних провинциях, где, увы, не задерживаются лучшие представители Ордена, наблюдается резкий всплеск природных явлений, связанных с неуправляемой астабильностыо. Доклад на эту тему подготовил брат Сербвилл, народный стабильер графства Бон, Восток. Просим вас, брат Сербвилл!
    Из-за стола поднялся суетливый маленький человечек со свитком в руках. Видимо, его задел за живое намек брата Ириниса, что в провинциях остаются только самые слабые маги; не разворачивая свитка, он начал свою речь с панегирика во славу скромных подвижников — народных стабильеров.
    А ведь действительно не такая уж плохая это должность, думал, глядя на него, Агатальфеус. Свежий воздух, тишина и спокойствие, деревенские жители с их нехитрыми страстями и щедрыми подношениями… Народный стабильер чувствует себя королем, если не божеством, среди этих простых людей. Затрачивая совсем небольшие усилия… но как раз последнее, похоже, резко изменилось теперь.
    Восточный маг перешел к собственно докладу, но и в нем оказалось куда больше эмоций, нежели фактов. Красочно описывая последнее землетрясение, уничтожившее мельницу и два прилегающих строения в графстве, он вдруг начал всхлипывать и сел, заявив, что волнение не дает ему продолжать.
    Брат Иринис дал слово хмурому и бледному столичному стабильеру, имя которого Агатальфеус прослушал. Этот, наоборот, был сух и предельно короток: только цифры и ничего кроме. Столько-то землетрясений, столько-то ураганов и смерчей, столько-то наводнений, столько-то разрушительных волн в приморских районах. И обратная сторона медали: столько-то братьев стали жертвами долга перед Орденом. Столько-то разрывов и остановок сердца, столько-то излияний крови в мозг… Слушать его было жутко.
    И все же это тайное собрание в подземелье при свете факелов больше всего напоминало обычный ежегодный съезд представителей Ордена со всей Великой Сталлы. В самом начале своей карьеры Агатальфеус Отмеченный несколько раз бывал на таких съездах. Много говорится о трудностях, еще больше — о достижениях. Никто никого особенно не слушает, а потом все чинно расходятся-разъезжаются по домам — до следующего года.
    Вот на что это было похоже. А вовсе не на то, во что несколько месяцев назад стабильер Иринис Усердный посвятил своего брата по Ордену — под обет строжайшей тайны. Не на то, от чего Агатальфеус сперва с ужасом отказался. Не на то, в чем он решился-таки принять участие — после нынешней ночи…
    Не на заговор.
    Итак, небывалое доселе обострение обстановки в обществе налицо. И бьет оно прежде всего по Ордену, — подвел итог выступлению докладчика брат Иринис. — Что лишь усугубляется действиями, предпринимаемыми для самозащиты светской властью. Да будет вам известно, братья, что мой сеньор, господин старший советник Литовт, за последний месяц вдвое увеличил число карательных отрядов, направленных на подавление возможных мятежей. Был составлен тайный указ, и Ее Величество его подписала. Я обращаюсь к вам: можно ли назвать это ходом дальновидного политика?
    За столом зашумели, зароптали, кое-где и саркастически захихикали.
    — Вместо того чтобы обратиться к нам, она тратится на солдат, — бросил кто-то. — Которые только и могут, что еще сильнее взвинтить астабильность.
    — Куда уж сильнее!
    — Наши силы тоже не беспредельны. Когда дойдет до того, что мы физически не сможем со всем этим справиться… а все к тому движется… Помогут ей эти карательные отряды, как же! Хотел бы я видеть…
    — Да она просто…
    Брат Иринис поднял руку, призывая к тишине.
    — Если власть не считает более нужным опираться на Орден, то и Орден не обязан поддерживать такую власть, — отчеканил он. — Таков заглавный постулат нашего манифеста. Прошу проголосовать за него, братья.
    Старый стабильер, сидящий рядом с Агатальфеусом, положил на стол сморщенную руку. Его перстень послал в потолок тонкий лиловый лучик. В следующую секунду вверху уже заплясала густая сетка красных, малиновых, розовых, бордовых и пурпурных лучей. Ни одного желтого или зеленого — единогласно. Точь-в-точь как на съездах, усмехнулся Отмеченный, машинально цепляясь двумя пальцами за край стола.
    Его лучик уже готов был влиться в общее пятно, пульсирующее над головами всеми оттенками красного, — и вдруг Агатальфеус вздрогнул, как от холодного, хлесткого удара.
    Они ведь не просто голосуют неизвестно за что, как это происходит на съездах.
    Они голосуют за низложение Каталин Луннорукой.
    «…Вы мне нужны. Повелеваю явиться в мои покои. Немедленно». Статная, ослепительная женщина в прозрачном кружевном капоте; Изгиб округлой шеи, завиток волос на великолепном плече. Усталый жест точеной руки, безупречной в лунном свете, словно созданном для ее красоты.
    И мальчик, годящийся ей в сыновья. Плотно сжатые губы и смертельно испуганные глаза. Он ей больше не нужен.
    «Он признался».
    Никому не известно, как там, в Лагерях… даже самим стабильерам. Кто знает, может быть, там лучше, чем…
    Агатальфеус Отмеченный положил руку на стол.
    От рубинового перстня побежала к потолку тонкая алая нить.
    — Единогласно. Именем Ордена.
    — Я давно предсказывал, что это плохо кончится. С самого начала, как только эта женщина взошла на престол…
    — Узурпировала престол, вы хотите сказать, брат Онт.
    — Вы точно подобрали слово, брат Ильбур. Я начал присматриваться к ней задолго до того, как она осуществила свой план. Уверяю вас, братья, с первого же дня появления при дворе эта баронессочка принялась вить сети вокруг Его Величества, незабвенного Эммануэла Честного. Вы помните, его неожиданная кончина вскоре после женитьбы на этой авантюристке вызвала серьезный всплеск астабильности в королевстве…
    — А я бы дерзнул заглянуть и дальше в прошлое, братья. Безвременная смерть первой супруги Его Величества, королевы Этелии Хрупкой, тоже, как я слышал, произошла при подозрительных обстоятельствах.
    — Ну, это уж чересчур, брат Сербвилл. Баронесса дес Бланкен в то время еще и не помышляла о переезде в столицу.
    — Позвольте мне лучше судить о том, что способна измыслить женщина Востока, брат. Наша провинция дала истории немало выдающихся фигур, и смею вас уверить, выдающимися их сделал вовсе не переезд, как вы изволили выразиться, в столицу. В свое время я мог называть баронессу Каталию соседкой, и уже тогда…
    — Но если и это правда… Если она имела отношение и к смерти несчастной королевы Этелии… Какая страшная женщина пятнадцать лет сидела на троне нашего государства!
    — А вам не кажется странным, братья, что все годы преступного регентства этой женщины не дали такого роста астабильности, какой наблюдается сейчас — когда она готовится передать корону законному наследнику?
    — Вы меня удивляете, брат Брустес. Неужели вы на Юге настолько мало осведомлены? Да вся Великая Сталла знает, что мальчишка — бастард.
    — Не может быть…
    — Об этом сегодня болтают на каждой площади.
    — Не может быть, чтобы мы, выступающие именем Ордена, опирались в своих действиях на досужие сплетни!
    — Сожалею, если эта новость оказалась ударом для вас, брат Брустес. Но сей факт очевиден для каждого, кто знал в лицо покойного короля. Кроме того, насколько мне известно, данные сведения может подтвердить сам брат Иринис.
    — Кстати, достопочтенный брат, не кажется ли вам, что настало время поведать истину в присутствии собравшихся здесь достойнейших братьев Ордена?
    — Просим вас, брат Иринис!
    — Вы вправе требовать от меня откровенности. Я сознаю, что нарушу сейчас обет хранить тайну, принесенный некогда мною моему сеньору. Но священный долг перед Орденом выше любых светских обетов, не так ли? Что ж, у меня есть все основания утверждать: юноша, именуемый принцем Эжаном, наследным властителем Великой Сталлы и провинций на Юге и Востоке, не имеет законного права на этот титул. Его отцом был некий астабильный, которого я лично препроводил в Лагерь восемнадцать лет назад. Между прочим, согласно повелению Ее Величества.
    — Ничего себе!..
    — Как вам это понравится, братья?
    — Сынок астабильного и мелкопоместной баронессы — будущий король Великой Сталлы. Оригинально.
    — Бедный король Эммануэл! Он-то считал пацаненка своим сыном…
    — Кто знает, братья! Возможно, Его Величество и не питал иллюзий на этот счет. Вспомните, ведь и за двадцать лет счастливого супружества с королевой Этелией он так и не обзавелся наследником. Говорили, что бедняжка бесплодна — но в такой деликатной сфере никогда нельзя знать наверняка…
    — Прошу вас, братья, мы отклонились от темы. Итак, если власть не считает более нужным опираться на Орден, то и Орден не обязан поддерживать такую власть. Каталия Луннорукая и ее сын Эжан должны отречься от престола. Если они откажутся сделать это добровольно, Орден со своей стороны отказывается от всякой деятельности, направленной на поддержание стабильности в государстве. И в таком случае…
    — Вы шутите, брат Иринис? В таком случае на территории Великой Сталлы не останется ничего живого! В нынешней обстановке только усилия стабильеров предотвращают вселенскую катастрофу!.. Если бы видели развалины мельницы в графстве Бон…
    — Успокойтесь, брат Сербвилл. Ее Величеству это известно не хуже, чем нам с вами. Брат Иринис прекрасно знает, что говорит. Наши условия будут приняты.
    — Вы уверены в этом, брат Ильбур? А если она предпочтет отправить в тартарары всю страну и погибнуть сама, лишь бы не отдавать корону?
    — Не забывайте, что вся страна — это еще и ее сын. Она согласится.
    — Из этого следует, что мы пообещаем оставить ему жизнь?
    — Не понимаю вас, брат Онт, По-моему, слово «пообещаем» тут в высшей степени неуместно. Не допускаете же вы, что слова стабильера могут расходиться с его деяниями?
    — Разумеется, нет, брат Иринис. Я просто хотел уточнить…
    — Вот именно. Точнее подбирайте выражения, брат. Но ваш интерес закономерен; попробую его удовлетворить. Да, мы оставляем жизнь и самой Каталин, и ее отпрыску-бастарду. Орден милосерден. Пускай поселятся в ее провинциальном поместье Бланкен на Востоке. Кстати, брат Сербвилл сможет вновь назвать баронессу своей соседкой…
    — Но не слишком ли это опасно?
    — Не слишком. Если вдруг баронесса — или ее сын, что более вероятно, — начнут лелеять планы возвращения на престол… хотя бы в мыслях… Вы понимаете, братья, каким словом поименуются подобные притязания.
    — Астабильность…
    — Астабильность! Потрясающе, брат Иринис!
    — Провинциальное поместье или Лагерь — думаю, она не ошибется в выборе.
    — Вряд ли. Но ей придется быть осторожной… даже в мыслях! Воистину, Орден мудр.
    — Таким образом, братья, нам осталось лишь избрать того из нас, кто донесет волю Ордена до королевских ушей. Любой из нас с радостью примет эту миссию на себя, но мы должны исходить из соображений целесообразности. Я готов выслушать ваши предложения.
    — Насколько мне известно, все указы, которые подписывает Каталия, кладет ей на стол старший советник Литовт — ваш сеньор, брат Иринис. Для вас не составит труда пересказать наши требования вашему сеньору.
    — Вы наш вождь, брат Иринис. Мне кажется, мы не сделаем лучшего выбора.
    — Я тоже так считаю.
    — Присоединяюсь.
    — Прошу тишины, братья! У вас будет возможность выразить свое мнение голосованием. Но прежде я должен поделиться сведениями, которыми вы, по-видимому, не располагаете. В последние месяцы — даже дни! — мой сеньор стремительно теряет влияние на королеву. Мне ли не чувствовать этого: кто, как не я, вынужден постоянно сглаживать противоречия между старшим советником и Каталией. Странные вещи происходят во дворце в преддверии коронации… Еще вчера Литовт был больше, чем королем, — завтра он может оказаться пешкой. Мне лестно ваше доверие, братья, но вы предлагаете не самый целесообразный вариант.
    — А кого предложите вы, брат Иринис?
    — Сегодня здесь присутствует потомственный стабильер королевской семьи — брат Агатальфеус Отмеченный. Брат Агатальфеус долго не решался примкнуть к нам, но он сделал свой выбор, и вот у него появилась возможность быть по-настоящему полезным Ордену. Брат Агатальфеус передаст нашу волю непосредственно королеве… пока еще… и ее сыну.
    — Я…
    — Братья! Прошу проголосовать за брата Агатальфеуса… Благодарю вас. Единогласно. Именем Ордена!
    Он запрокинул голову — и тут же вновь ее опустил. Нелепо надеяться, что хоть кто-то проголосует против. Как нелепо было думать, что Иринис Усердный потратил столько времени и сил, чтобы привлечь к заговору одного-единственного человека, не имея на него совершенно конкретных, ближайших планов.
    Красное зарево падало с потолка на лица сидящих за столом. Старые, молодые, красивые, отвратительные, знакомые, незнакомые…
    Западня. Именем Ордена.
    Впрочем, он понял это задолго до того, как прозвучало его имя.
    Вы же маги! — крик давно и бессильно стучался изнутри в сомкнутые губы. Вы стабильеры: опора королевства, опора самой жизни. Вы обладаете силой, которая возносит вас над всеми прочими людьми. И вы — вы!., без отвращения и брезгливости — да что там, с азартом и упоением бывалых придворных сплетниц! — смакуете вещи, не имеющие никакого отношения к тому, ради чего мы, как уверял брат Иринис, здесь собрались! Досужие сплетни, как сказал наивный, «плохо осведомленный» стабильер с Юга.
    Он, Агатальфеус Отмеченный, тоже был плохо осведомлен — иначе он ни за что не пришел бы сюда. Да, Каталия Луннорукая бросила стабильеров на произвол судьбы, усугубляя астабильность в государстве. Более того, она предала Орден, используя его в своих интересах, — и нынешней ночью, и — по словам Усердного — восемнадцать лет назад, и, наверное, тысячу раз за все эти годы. Каталия Луннорукая недостойна сидеть на престоле Великой Сталлы. Недостойна и занять пожизненное место королевы-матери, вечной советчицы юного, неопытного, чистого душой короля.
    Но Эжан!..
    Чем он провинился перед вами? Тем, что его лицо — не зеркальное отражение лица покойного короля? Да, это так: он, потомственный королевский маг, знал Эммануэла Честного лучше других, он заметил отсутствие фамильного сходства еще тогда, когда у всех вокруг маленький принц вызывал только умиление. Агатальфеус рылся в старых книгах, ища объяснение этой странности; книги утверждали, что такие случаи встречались в старину. Да, все могло быть — было? — куда более пошло и прозаично, он никогда не закрывал на это глаза…
    Но дело же не в том, правда ли это. Дело в том, насколько это важно — для людей, для страны, для справедливости. Ведь цель нашего заговора — восстановление справедливости, не так ли?! Зачем же вы, ее поборники, вы, патриоты своей страны, стабильеры, наконец! — опускаете великое дело до уровня раскопок чужих альковных тайн?.. —
    Эжан — кто бы ни был его настоящим отцом — способен стать хорошим королем Великой Сталлы, Учитель, воспитавший принца с семилетнего возраста, может ручаться в этом.
    «Я отвечаю за тебя…»
    Я тебя не предам.
    — Я ценю ваше доверие, братья. Однако я здесь впервые, и для меня остался неясным момент, который, возможно, очевиден для всех остальных. Если это так, простите мне мое невежество…
    Лицо Ириниса Усердного не изменилось. Впрочем, наивно полагать, что такой прожженный политик не заподозрил, что Агатальфеус Отмеченный зачинает собственную игру. Задача в том, чтобы ни вождь заговора, ни прочие мятежные стабильеры не сумели быстро — вовремя! — определить, какую именно.
    Обычные люди уверены, что маги видят человеческие мысли насквозь. Если б это было действительно так, в жизни не осталось бы места подобным играм. Но к счастью — или наоборот? — маги бывают не менее слепы в чужих душах, чем обычные люди…
    — Спрашивайте, брат Агатальфеус.
    Его интерес действительно закономерен. Надо, чтобы в прямом, как лезвие меча, вопросе не прозвучало ничего похожего на подтекст:
    — Кто, согласно нашим планам, займет опустевший престол Великой Сталлы?
    На мгновение в зале воцарилась тишина. Хорошо, успел подумать он.
    Затем поднялся неровный гул, ропот, маги зашевелились, начали оглядываться, перешептываться, оборачиваться друг к другу. Изумление, недоумение, внезапно пробудившееся любопытство. Хорошо. Гораздо лучше, чем можно было предположить.
    — Я вижу, брат Иринис, этот вопрос волнует не только меня одного. •
    Усердный встал, и стабильеры разом умолкли.
    — Да, вы правы, брат Агатальфеус. Но, согласитесь, было бы нелогично говорить о преемнике престола раньше, чем мы приняли окончательное решение низложить правящую династию. Однако выбор не настолько сложен, как может показаться. Практически каждый дворянский род Великой Сталлы готов предоставить своего претендента. Наш критерий один — полное отсутствие астабильных притязаний. Кто бы ни занял трон, государством отныне будет править Орден.
    Собравшиеся вновь зашумели — довольные, победные нотки. По потолку побежали отдельные красные лучи, хотя голосовать никто никого не просил. Агатальфеус усмехнулся. Какими же глупцами становятся люди, стоит им объединиться в толпу, ведомую вождем. Что ж, для его игры и это хорошо.
    — Разумное решение. Но просчитали ли вы всплеск астабильности со стороны тех, кому не посчастливится быть избранными Орденом? А если население Великой Сталлы заподозрит узурпатора? Наш выбор должен стать абсолютно безупречным и убедительным для всех: и для аристократии, и для народа.
    Небольшая пауза. Пусть все проникнутся.
    — Поэтому меня удивляет ваше, мягко говоря, несерьезное отношение к такому важному моменту, брат Ири…
    — У вас есть какие-то предложения? — раздраженно перебил вдохновитель заговора.
    Агатальфеус даже удивился. Неужели он переоценил дальновидность и прозорливость Усердного? Так быстро потерять контроль над собой… Так запросто позволить втянуть себя в чужую игру… Стареете, брат Иринис. Слабеете столь же стремительно, как и ваш сеньор.
    Если это не дипломатическая ловушка.
    Не спешить.
    — Я бы не счел возможным для себя примкнуть к уважаемому обществу, не будучи уверен, что привнесу в общее дело ощутимый вклад.
    — У нас не было сомнений в этом, брат Агатальфеус. Маленькие глазки в красную сеточку, придавленные с обеих сторон припухшими веками. Вождь мятежных стабильеров смотрел на Отмеченного в упор. Все-таки вызов. Открой все карты, и я решу, стоит ли игра того, чтобы ее принять. Если же нет… Пути назад отрезаны; мы ведь понимаем друг друга.
    — Прошу вашего внимания, братья. За нашим столом уже звучало… если не ошибаюсь, первым его произнес брат Сербвилл… имя покойной королевы Этелии Хрупкой.
    Народный стабильер из восточной провинции вздрогнул, видимо, почувствовав, что становится песчинкой, попавшей между двумя мощными жерновами. Наверное, клянет себя последними словами за длинный язык и буйную фантазию, бедняга. На самом деле ему-то как раз ничего не грозит.
    — Продолжайте, брат.
    — Как уже было упомянуто, — неторопливо заговорил он, — долгий брак нашего незабвенного короля Эммануэла Честного с королевой Этелией так и не увенчался появлением на свет наследника… Об этом известно всем.
    Противно, но ничего не поделаешь. Если хочешь, чтобы игра завладела умами, ее правила должны быть близки и понятны каждому. В общем-то это ваши же правила, братья, вы сами установили их — узнаете?
    Разумеется. Жадные глаза и полуоткрытые рты. Агатальфеус Отмеченный молчал. Такие сведения сообщают только тем, кто хорошо попросит.
    Иринис Усердный молчал тоже.
    Первым не выдержал южанин, брат Брустес, — а ведь казался самым порядочным человеком здесь… Жаль.
    — Вам, потомственному стабильеру королевской семьи, известно нечто иное?
    После его вопроса зависла такая тишина, что с закрытыми глазами никто — из не-магов — не заподозрил бы присутствия здесь нескольких десятков людей. Брат Брустес начал нервно крутить перстень на пальце — послышался отчетливый звук трения металла о сухую кожу. Кашлянул брат Сербвилл — и тут же замер с ужасом смертника в глазах. Лицо брата Ириниса оставалось неподвижным; обрюзгшие щеки чуть-чуть побагровели.
    Пауза достигла высшей точки, и Агатальфеус Отмеченный отчеканил:
    — У королевы Этелии осталась дочь. Происхождение девушки не вызывает сомнений.
    Перевел дыхание.
    — Ее зовут принцесса Лилиан.
    Стена, в которой нету даже потайной двери. Четыре винтовых пролета вверх. Узкий коридор, цветные пятна тусклого света. Поворот налево, и еще, и еще, потом направо, потом в тупиковый отросток лабиринта, сквозь стену в чьи-то пустые покои, сквозь дверь — снова в полутемный коридор. Кажется, теперь он, мятежный маг Агатальфеус Отмеченный, — один.
    Получилось.
    Большинство заглотили наживку безоговорочно и сразу; более расчетливые начали интересоваться подробностями. Он был краток. Разумеется, принцесса незаконнорожденная; но сей факт легко скрыть, придумав ей душещипательную биографию с похищением и детством вдали от скорбящих родителей. Мы имеем дело с наследственностью по женской линии: это многое упрощает. Сохранилось немало подлинных изображений Этелии Хрупкой, их нетрудно сделать всеобщим достоянием. Покойную королеву любили в народе, что опять-таки на пользу Ордену. Если мы будем действовать достаточно разумно и гибко, наследница взойдет на престол, не вызвав ни малейшего подъема астабильности в стране.
    Что же касается самой принцессы… Юная неопытная душа; романтические идеалы и скромность, привитая воспитанием вдали от света. Ничего похожего на властные притязания. Она будет послушным орудием Ордена, братья.
    Как? Неужели вам нужны доказательства, что принцесса Лилиан действительно существует?
    Слово стабильера!
    Не вам, лучшим братьям Ордена, сомневаться в его нерушимости.
    Иринис Усердный — если даже и поверил — так и не отважился на какое-либо определенное решение. Но он захотел увидеть принцессу — «думаю, присутствующие братья разделяют это естественное желание», — а значит, принял навязанную ему игру. А главное — призвал до следующего тайного собрания, дату и час которого донесут до ведома каждого брата отдельно, воздержаться от любых действий согласно плану, одобренному нынешним голосованием.
    Был тихий ропот, слабо возмутился внезапно осмелевший Сербвилл: «Как мы можем откладывать, братья, когда мельница в графстве Бон…» Но Иринис пресек лишние звуки движением руки. Именем Ордена!
    Орден мудр — но и его можно-таки переиграть. Пока что настоящий выигрыш только один: передышка. Сегодня стабильеру Агатальфеусу Отмеченному не придется входить к королеве с роковой вестью. Сегодня Каталия Луннорукая не посмотрит ему в глаза с холодной яростью, постепенно переходящей в бессильное презрение. Вы, кого я считала учителем моего сына… вы предали его… вы.
    Завтра или послезавтра она сможет говорить все, что захочет. Ее слова останутся только словами — они уже не будут жгучей правдой.
    У тебя есть время, Эжан. У тебя и у девочки, пришедшей из таких далеких мест, что даже Лагеря в сравнении с ними близки, как соседний Аталорр. Из мест, о существовании которых известно не каждому стабильеру… мне самому мало что известно. Да это и не важно. У вас есть время — совсем немного, но достаточно, чтобы окрепла и расцвела ваша первая юная любовь.
    Да, пришлось пойти на мелкую, недостойную стабильера, но такую уместную в нынешнем собрании досужих сплетников… все-таки подлость, и никак иначе. Оговорить, осквернить память маленькой женщины, которая за всю жизнь никому не сделала ничего плохого… Она вообще мало что успела сделать за свою недлинную жизнь. Скромно сидела на краешке трона, прячась в тени своего супруга — которому, конечно, не изменяла даже в предутренних снах. Вышивала золотом и разводила рыбок в пруду. Не могла иметь детей… Ее именовали Хрупкой за отсутствием прочих ярких черт. И, понятное дело, все ее любили — не за что было не любить. Она умерла почти двадцать пять лет назад…
    У шестнадцатилетней девочки Лилиан — ее лицо.
    Старые книги говорят, что и такие случаи бывали в прошлом. Но люди — и даже маги — предпочитают верить собственным глазам, а не простой арифметике и старым книгам.
    Королева Лилиан взойдет на престол, поддерживаемая мощной силой Ордена. И Ордену придется смириться с тем, что рядом с ней займет место на троне король Эжан Бастард. Маги не сумеют и не станут протестовать: ведь силы, несущей в мир больше стабильности, чем истинная любовь, — не существует.
    Двое чистых, романтичных, благородных детей во главе Великой Сталлы.
    И немолодой учитель-стабильер, который добавит разума к их наивным и честным порывам, оградит от подлости и предательства, защитит их любовь и поможет им привести страну к счастью и процветанию.
    Так будет.
    — Повелеваю явиться в мой кабинет, брат Агатальфеус.
    Голос возник в мозгу без всяких интонаций, естественный, словно собственная мысль, — как всегда. Широкий вестибюль с анфиладой парадной части дворца освещали длинные лучи совсем уже низкого солнца. Маг привычно повернул на зов королевы; тут даже не было нужды проходить сквозь стены.
    Королевы?..
    Так странно. Каталию Луннорукую низложили, а она по-прежнему властно призывает стабильера. И он, Агатальфеус, вынужден поспешить к ней, выслушать, выполнить любой приказ с железной маской равнодушия на лице: именем Ордена. Должен скрывать истинные мысли и чувства, ибо момент пока не наступил. Обязан быть предельно осторожным, чтоб не посеять раньше времени ни малейших подозрений… Значит, он самый настоящий заговорщик и мятежник.
    А она — все еще королева.
    …Каталия сидела за письменным столом спиной к огромному — во всю стену — трехстворчатому окну. Ее темный силуэт, увенчанный высокой прической, напоминал декоративную вазу — вроде тех, что украшали углы кабинета. Вечернее солнце подсвечивало сзади сеточку золотого шарфа на плечах королевы, локон у шеи, жемчужину в сережке… Лицо оставалось затененным и немым.
    — Присаживайтесь, брат Агатальфеус.
    Ее настоящий голос был так же бесстрастен, как и мысленное повеление, переданное посредством магического амулета. Стабильер заметил продолговатый камень на серебряной цепочке: он лежал у самого края стола, посверкивая алой искоркой, — а должен был покоиться на королевской груди; магия хиреет без тепла человеческого тела… Еще одно доказательство пренебрежения, с каким властительница Великой Сталлы относится к Ордену.
    — Как успехи принца в науках?
    Вопрос прозвучал неожиданно; Агатальфеус едва не вздрогнул. Не мешало бы выяснить, ради чего Ее Величество его призвала — на самом деле. Все-таки стабильеры умеют иногда читать в чужих душах… впрочем, как и многие из обычных людей.
    Каталия подалась вперед чуть сильнее, чем предполагал высказанный ею интерес. Солнце обозначило мягкую ложбинку на ее роскошной груди. На столе перед королевой лежал лист пергамента. Она накрутила его край на палец, вытянула палец из образовавшейся трубочки, вновь накрутила…
    — Последнее время мой ученик не так внимателен, как хотелось бы. — На вопросы относительно Эжана маг привык отвечать откровенно, без всякой лести. — Точные дисциплины, как вы знаете, всегда давались ему с трудом. Слабая память на цифры мешает и в истории… хотя в целом как гуманитарий принц очень силен… Трубочка из пергамента. Распрямляющийся завиток.
    Ей неинтересно, с удивлением понял Агатальфеус. Он рассказывает об Эжане, о ее единственном сыне и наследнике, — а ей совсем, совсем неинтересно!: Странно.
    — Мне нужно написать дипломатические послания властителям Ильмии и Аталорра, — сказала королева. — Поэтому мы с вами беседуем в такой… м-м… официальной обстановке. Дело же, ради которого я вас призвала, носит скорее… личный характер.
    Она поднялась из-за стола и стала еще больше похожа на вазу — крутой изгиб бедер, плавная линия талии, покатые плечи и округлые изящные руки. Пергамент с шелестом спланировал на пол; стабильер двинулся было поднять его — но королева уже была рядом, она опустилась на низкую софу и жестом остановила мага.
    — Речь об Эжане.
    Каталия сидела так близко, что он отчетливо ощущал запах ее духов — слишком тонких и романтичных для такой властной жестокой женщины. Слишком глубокое декольте для дневного делового платья… Слишком — самое точное определение для нее. Снова вспомнилась вчерашняя ночь. Ее лунная кожа сквозь слишком — слишком! — прозрачное кружево… «Вы нужны мне».
    — Я нуждаюсь в вашей помощи, брат Агатальфеус. Взять себя в руки, сосредоточиться. В конце концов, он стабильер. Он говорит со своей королевой…
    Он заговорщик. И говорит с низложенной королевой — только она еще не знает об этом.
    — Я тоже заметила, что мальчик последнее время невнимателен, рассеян. И связываю это… В его возрасте у всех юношей появляются определенные желания, сомнения… не правда ли, брат Агатальфеус?
    Стабильер кивнул. Желания и сомнения… да.
    — С вами я могу быть откровенной. — В ее голосе зазвучал привычный металл. — Эжану пора становиться мужчиной. Чем быстрее это произойдет, тем лучше не только, для него, но и для страны, во главе которой он вскоре встанет. Вы его наставник. Я рассчитываю на вас.
    Он вскинул голову. Высказав главное, Каталин мгновенно справилась со смущением. Она смотрела прямо и спокойно, словно поручала ему обыденнейшую вещь вроде обучения принца основам прикладной астрологии. Если б учитель начал отказываться, она не то чтобы разгневалась — просто не поняла бы его. Женщина, совсем недавно переломившая, словно тростинку, жизнь юного мальчика, своего любовника… Нелепо было бы надеяться, что для нее имеет какую-то ценность чистота ее собственного сына.
    Эжан…
    Двое детей, держащихся за руки. Будущее Великой Сталлы.
    Впрочем, все, что она сейчас говорит, — не более чем колебание воздуха. Он может соглашаться на все что угодно, без малейшего риска. Совсем недавно по потолку тайного подземного зала метались красные огни: она уже не королева.
    — Да, Ваше Величество.
    Каталия встала.
    — Хорошо, что вы согласны со мной, брат Агатальфеус. В таком деле нельзя доверяться слепому случаю. Позвольте представить вам…
    На последних словах королева направилась в дальний угол кабинета: там, за вазой, так похожей на нее, прятался потайной выход. Маг вздохнул; воздух еще не успел растворить запах ее духов.
    И вдруг он все понял.
    Она знает про Лилиан! Порученное ему совращение Эжана — только первый шаг, предпринятый королевой для уничтожения этой девочки. Не подозревая — откуда? — о заговоре стабильеров и тем более о его, Агатальфеуса, личной игре, Каталия Луннорукая безошибочно отследила свою главную соперницу.
    И передышки, которую ему удалось выиграть у заговорщиков Ириниса Усердного, вполне может хватить этой безжалостной женщине, чтобы растоптать, сровнять под корень нарождающуюся юную любовь.
    Щелчок замка. Шепот, шуршание юбок.
    — Девица Аннелис дес Краунт. Из хорошей семьи, образованна, играет на лютне. Лекарь осматривал ее, но и вы, если сочтете нужным, брат Агатальфеус…
    Девушка присела в реверансе, стрельнула глазами в сторону стабильера…
    Высокая, стройная, яркая. Ослепительная, иначе и не скажешь.
    …отбросила за спину массу медно-каштановых волос и неудержимо рассмеялась низким негромким смехом.

«Атлант— 1». Замок спящей красавицы
    «№ 368. Пол — женский. Условный возраст — моложе среднего. Положение тела — горизонтальное, вниз лицом. Кожные покровы бледные, с ярко выраженным расширением пор. Корневая система — мочковатая…»
    Александр Нортон приподнял руку спящей девушки: белые нитевидные корешки, прорастая сквозь рукав, густо цеплялись за землю и уходили в щели между камнями брусчатки. Да, мочковатая — как и у большинства спящих лежа.
    «„.корни сосредоточены главным образом в области конечностей», — дописал он в электронный лабораторный дневник.
    Идем дальше.
    «№ 369. Пол — мужской. Условный возраст — моложе среднего. Положение тела — вертикальное, опора на стену и оружие. Кожные покровы на открытых участках сероватые, пористые. Корневая система — стержневая, диаметр основного корня — полтора-два сантиметра».
    Эта работа даже начинала ему нравиться.
    Вообще неплохая традиция — сложилась она давным-давно, еще в Ближних, — привлекать к исследованиям членов технического состава экипажа в качестве лаборантов, ассистентов, подсобных рабочих. Не делая исключения и для командира корабля: все равно после посадки властные полномочия переходят к начальнику экспедиции.
    Наконец-то.
    Самодостаточная навигационная система не подвела. Небольшие накладки — вроде выхода на орбиту во время сеанса связи с Землей или начала посадочных маневров за пару часов до завершения предварзондов — не в счет. Система справилась с задачей куда лучше любого самого высококлассного командира.
    Вот она, обитаемая планета. Вот он, очаг цивилизации.
    Спящей цивилизации?.. Цивилизации спящих? Спящих, пустивших в землю самые настоящие корни?!.
    Ярлык «Замок спящей красавицы» намертво приклеился к объекту после первой же разведки на местности — и это фальшиво-слащавое название уже почти перестало резать ухо. Какая разница? Главное, что четырнадцатимесячный перелет достиг-таки цели. Люди преобразились, столкнувшись лицом к лицу с такой грандиозной загадкой. Воспрял Стен Брюни, на плечи которого легли теперь — неподдельные! — ответственность и власть. А он, бывший командир Нортон, тоже получил возможность заняться делом. Стать вполне самодостаточным ассистентом экспедиции.
    Александр запрокинул голову: в полоске неба между крепостными стенами перекаленным металлом сверкало солнце. Прищурил заслезившиеся глаза; негативное отображение стен и неба заплясало под веками. Полдень. До чего же здорово снова определять время по солнцу… Что ж, для ровного счета опишем еще одного, и можно двигаться к лагерю на обед.
    Он отыскал взглядом следующего спящего, подошел к нему вплотную и присел на корточки.
    «№ 370. Пол — мужской. Условный возраст — средний. Положение тела…»
    — Командир Нортон!
    Он узнал голос и пару секунд не мог заставить себя обернуться. Корневая система бородача, косо сидевшего у стены, кажется, все-таки стержневая… а, черт!..
    Через плечо:
    —Да, Феликс?
    — Прикусил губу. Какого дьявола?! Бели проклятая Самодостаточная врубила внутреннюю синхронку как, раз в тот момент, когда молодой Ли собирался заговорить со своей девушкой, это не значит, что ты должен чувствовать себя по гроб жизни виноватым перед ним. К черту сантименты и псевдоотеческие интонации! Если тебе неприятно Встречаться с этим парнем — попросту пошли его подальше.
    Нортон встал.
    — Что вам, инженер Ли?
    — Я окончил опись, — сказал юноша. — То есть не совсем… но обедать пора. Вы же тоже пешком, без катера? Я подумал… нам ведь по пути.
    — Сначала было жутковато с ними. — Ли сорвал на ходу длинный стебель злака и принялся покусывать его. — Как будто описываешь трупы. Но они ведь живые. Они просто Спят… или все-таки растут? Как вы думаете, командир Нортон?
    Он уже умудрился загореть, а кончик носа стал малиновым и слегка шелушился. Значит, работал в другой части объекта, механически отметил Нортон. Там, где вместо узких улочек и каменных стен, до полудня скрывающих солнце, простираются обширные площади и парки с полянами и беседками. Где много воздуха и неба.
    Хорошо, когда этого много. Как, например, здесь, посреди бескрайних полей, выжженных солнцем. Командир усмехнулся. Эйфория открытого пространства — вот как это называется. В Ближних такое бывало редко — разве что уже после возвращения, на Земле. А сейчас радуешься даже тому, что громадина «Атланта» и мобильный лагерь скрыты куполом оптической невидимости, особым образом преломляющим солнечные лучи: ничто не загораживает далекий и ровный, как ниточка, горизонт…
    — Александр обернулся: за спиной на ярко-голубом фоне вычерчивались контуры крепостной стены, башен, двускатных крыш, шпилей и флюгеров. Замок спящей красавицы, пускай. Название как название, и кому-то оно, наверное, напоминает о Земле. Тем более что здесь почти земная архитектура… И почти земные люди — только вросшие в землю корнями.
    Да, парень о чем-то спрашивал. Кажется, о них, о спящих.
    — Что?.. Биолог Брюни, наверное, уже пришел к каким-то выводам на этот счет. Расспроси его, если тебе интересно.
    Феликс энергично кивнул, словно совет был неожиданным и крайне дельным.
    — Можно предположить, что это такая форма жизни, — продолжал он. — Люди-растения, почему бы и нет? Растут, получая питательные вещества и влагу из земли корнями, а из воздуха — через поры на коже. Размножаются какими-нибудь семенами… Я и детей тут видел — немного, правда… больше подростков. А стариков вообще только пару человек… Ну ладно, допустим. Но ведь кто-то построил этот город. Люди построили. И скорее всего… то есть мне так кажется… эти же самые люди. Или их предки. То есть, по-моему, раньше они были просто людьми, без всяких корней.
    Он отбросил в сторону колосок и тут же сорвал новый. И трава тут, как на Земле, подумал Александр. Это пырей, а вон то похоже на мятлик… Конечно, Селестен найдет массу существенных отличий этих злаков от земных — Вселенная не терпит идентичности — и переназовет все здешние травки по праву первооткрывателя. Рутинная, однако, работа — давать имя каждому колоску…
    — Вы слушаете, командир Нортон? Это могло быть что-то вроде болезни, эпидемии. Но тогда — представляете, какой был бы ужас, какая паника: у людей вдруг начинают лезть отовсюду корни?! А они спят… мирно, что ли. На площади, где я работал… двести человек переписал, кстати… Так вот, там куча народу спит вповалку — но сразу видно, что они просто гуляли. Не было ни давки, ни драки. И я представляю себе…
    Он представляет себе… Командир прикусил нарождающуюся усмешку; зачем обижать мальчика? Загадочный очаг цивилизации на далекой планете — наилучшее место для лета безудержной фантазии. Если, конечно, ты не серьезный ученый из научного состава экспедиции, а парень-технарь, допущенный к подсобным работам… Пусть.
    — Я представляю это так: город жил своей обычной жизнью. И внезапно — ну совершенно внезапно! — все люди заснули. Все! И надолго. Можно сказать, навсегда. По идее, они должны были умереть во сне — но вместо этого их организмы приспособились, что ли… получать все необходимое для жизни из окружающей среды… Бред, скажете? Ненаучно?
    Нортон все-таки улыбнулся.
    — Я не берусь об этом говорить, тем более с точки зрения науки. Образование не позволяет, я ведь всего лишь навигатор. Спроси у Стена… то есть у биолога Брюни.
    Феликс не прочел уничижительного подтекста — как там насчет твоего образования, парень? — кивнул и продолжал с еще большим энтузиазмом:
    — Тут самое главное — определить причину. Почему вдруг, среди бела дня, в один момент отключились столько человек? Все-таки болезнь? Или какое-нибудь космическое излучение? Или вражеская диверсия? Или…
    — Проклятие колдуньи, — безмятежно бросил Александр. — Как в сказке о Спящей красавице. Единственная загвоздка: мы с тобой сейчас находимся за тысячи парсеков от всех земных сказок.
    Вот теперь парень потупился. Нервно куснул свой колосок и выплюнул изрядную часть откушенного стебля. Оглянулся в сторону Замка, крепостная стена которого казалась отсюда куцей и низкой, как дорожная бровка.
    — Идиотское название мы ему дали, — проговорил он. — Если оно еще и пойдет на все звездные карты… Прилепили первое, что взбрело в голову, — едва взглянув. Никто не попробовал представить, как здесь было раньше… до того, как они заснули.
    Так вот чем занимался сегодня полдня молодой Ли. Понятно, почему на многолюдной площади успел он переписать чуть ли не вдвое меньше спящих, чем сам Нортон в лабиринтах улочек среди каменных стен. Ну да ладно. Вряд ли это роковым образом повлияет на ход исследований.
    — Придумал название получше? Феликс чуть покраснел.
    —Да нет, я и не старался.,. Просто, если уж брать литературные ассоциации, оно гораздо больше похоже на Великую Сталлу, Ну, вы должны были хотя бы слышать… «Хроники Великой Сталлы» Исаака Лейсберга. Сейчас ими все зачитываются, повально… в основном, конечно, Молодежь.
    Что-то знакомое, припомнил Нортон. Что-то далекое… и даже родное.
    Тина, дочка, учась в институте, как-то начала приносить домой стопки толстых томов с принцессами и рыцарями на обложках — и, помнится, оскорбилась, когда Лиза позволила себе усомниться в художественной ценности подобной литературы. «Это не „подобная литература“, мама. Это „Хроники“ Лейсберга!» Тина читала те книжки запоем; она даже заказала в ателье стариннообразное платье с кринолином и по выходным ездила в нем на сборища таких же костюмированных и начитанных ребят, привозя оттуда все новые тома… Это было еще до ее знакомства с самонадеянным ничтожеством по имени Вэл… честное слово, лучше бы она и дальше сидела над книжками!
    — Слышал, — вздохнул он. — И чем именно похоже? Юноша сделал неопределенный жест…
    — Трудно объяснить. Он так пишет… что все видишь. И когда я представил себе: все дома как новенькие, деревья в парке подстрижены, подъемные мосты работают, витражи целые… а главное, конечно; люди не спят… В общем, получилось точь-в-точь. — Он смущенно улыбнулся. — Я понимаю: мы находимся за тысячи парсеков от всех земных писателей.
    В воздухе перед ними пробежала волна мелких мерцающих огоньков — в солнечную погоду купол оптической невидимости всегда дает побочные световые эффекты. Вот и пришли. В принципе можно было разбить лагерь поближе к исследуемому объекту… но кто мог знать заранее, что мы столкнемся с цивилизацией, настолько равнодушной и к ним самим, и к нашим мерам предосторожности? Впрочем, мобильный лагерь никогда не поздно перенести, и вовсе не обязательно теперь прятать его под купол вместе с «Атлантом». Надо будет прямо сейчас предложить Селеетену…
    — Вообще-то я читал только один том, — донесся голос Феликса. — Не было времени на такое чтиво. С точки зрения истории там масса ошибок, анахронизмов и так далее… Но захватывает с головой! Если б я прочел еще пару книжек, точно бы втянулся. Ланни…
    Он запнулся и скомканно закончил:
    — Моей девушке очень нравилось. Черт!..
    Надо что-то сказать ему, хмуро твердил себе Александр, уставившись под ноги; с шелестом и хрустом ломались сухие колоски. Извини. Так получилось. Я не хотел… Свежо и проникновенно, как же. Вот только с каких это пор командир корабля делает что-то против желания? Правда, здесь ты никакой не командир. Да, но тогда, на экране синхронки, ты все-таки был — считался — командиром, и тебе еще предстоит играть, эту роль на обратном пути. А может, под честное слово рассказать парню про Самодостаточную навигационную систему?.. Тоже неплохая идейка.
    Он заставил себя взглянуть прямо в глаза Феликсу. Усмехнулся.
    — Моей дочери тоже.
    — Однако жарища тут! — Голый до пояса механик Брэд Кертис вытер тыльной стороной кисти толстую складку на затылке. Сверкнули слипшиеся волосы в подмышке. — Пивка бы…
    — Поднимись на борт, — посоветовал Коста Димич. — Я только что с «Атланта», и там, можешь поверить, ничуть не жарко.
    — Верю, — согласился Кертис и загоготал во вею глотку.
    — Передайте мне горчицы, — попросил Нортон.
    Механик осекся и умолк, по привычке реагируя на голос недавнего командира. Люди расслабляются на ярком солнце, расползаются, словно кусок масла… в сущности, это нормально. Правда, в Ближних не доходило до такой степени… Впрочем, ни в одной из Ближних условия окружающей среды на планете не позволяли отказаться от скафандра, в лучшем случае облегченного.
    Дежурным по лагерю сегодня был связист Ланский, и это ему принадлежала идея организовать обед на свежем воздухе, за длинным столом, перенесенным из отсека кают-компании «Атланта», который все время перелета был наглухо задраен за ненадобностью. На борту завтраки, обеды и ужины автоматически доставлялись каждому в каюту, но не подниматься же на борт каждый раз, когда захочется перекусить! Вероятно, новшество Олега приживется. Если, конечно, не дождь…
    Солнце стояло в зените; короткая тень от межзвездного корабля нелепо обрывалась на куполе оптической невидимости, а тени от мобильных строений и палаток были и вовсе незаметны — как и от обедающих людей. Состав экспедиции уже здесь, за столом, четко и зримо разделился: ближе к куполу разместились ученые, кучкуясь вокруг Селестена Брюни, а у противоположного края, спиной к «Атланту», сидели технари — за исключением Олега, трогательно хлопотавшего по хозяйству, и до сих пор не вернувшегося с вахты, на борту программиста Марка Олсена.
    Командир сел рядом с членами экипажа, но с таким расчетом, чтобы, чуть подвинувшись, можно было прислушиваться к разговорам на другом конце стола.
    — …материал для комплексного статистического анализа, считайте, собран. По результатам восстановим демографическую картину очага…
    — …условный возраст подавляющего большинства — моложе среднего. Хотя встречаются и визуально пожилые люди: версия об отсутствии у данной расы феномена старости как такового несостоятельна…
    — …изотропные исследования на абсолютный возраст, физик Корн?
    — …в среднем лет сто — сто двадцать. Для деревьев вполне нормально, не так ли, биолог Брюни?.. Вы уже определились с дефинициями; обозначаем их как растения или все-таки как людей?..
    — …поручить медику Димичу рентгеновское обследование и сканирование… и нужна полная картина биохимического состава корней, химик Чакра…
    — …к сожалению, моментально разлагаются при соприкосновении с воздухом. Будем пробовать другие методы…
    — …совместно с планетологом Растелли планируем исследовать происхождение материалов строений… есть одна гипотеза…
    — …большие сомнения в автохтонности, которые высказывал и контактолог Шюн…
    — …версия о колонизации объясняет присутствие на планете единственного цивилизационного очага. Опять-таки, и сон, и укоренение можно рассматривать как патологическую реакцию на чужеродное…
    — …средневековая архитектура — и космические полеты?.. Из научного состава ближе всех к Нортону сидел хмурый желтолицый Габриэл Караджани. Участия в общем разговоре он не принимал. Сразу после посадки Александр краем уха слышал о чем-то вроде отстранения Караджани от исследовательской деятельности чуть ли не на весь период работ… Стен, понятно, погорячился. Некрасивая история зачисления Габриэла в состав экспедиции осталась в прошлом, на Земле. Мы имеем дело с антропоморфной расой; как знать возможно, именно специалист из новой, экзотической области нео-антропсихофизиологии способен дать ответ на многие вопросы, ставящие нас в тупик. Стен определенно неправ. Сразу после обеда надо будет с ним поговорить…
    Сосредоточенно глядя в стол, неоантропсихофизиолог Караджани намазывал на ломоть брикетного мяса толстый слой горчицы, Буркнул что-то неразборчивое себе под нос; Нортон не расслышал.
    — А и в самом деле, — задумчиво протянул Олег Ланекий. Он присел рядом, заслонив собой Габриэла и отрезав от Нортона звуки ученых речей. — Почему бы не попробовать разбудить кого-то одного? Просто разбудить?
    — Ты ведь еще не был в Замке. — Здоровенный навигатор Поль Дере покосился на полуголого Брэда Кертиса и тоже расстегнул молнию комбинезона. — Дохлый номер. Не проснутся они, это я тебе говорю. Спящие… да какие они, к черту… Ты бы их видел.
    — Точно-точно! — громогласно подтвердил Брэд. — Я уже пробовал добудиться. Там была одна такая цыпочка. — Захохотав, он капнул соусом на свое объёмистое пузо, собрал каплю на палец и без всякого смущения отправил в рот.
    — Насчет цыпочек я бы не советовал, — сказал с набитым ртом Коста Димич. — До медицинской резолюции.
    — Да ладно…
    — Брэд, нам пора приступать к лабораторным работам. Давай побыстрее, — вклинился серьезный мальчишеский голос Феликса Ли.
    Юноша сидел напротив командира. Ускоренно поглощал обед, тщетно пытался расслышать хоть что-нибудь из разговоров научного состава — и одновременно отчаянно краснел. За Кертиса, с удивлением понял Нортон. Да, ведь за время перелета они, кажется, подружились… во всяком случае, играли вместе в этот идиотский покер. Парень по молодости не понимает, что за сальной бравадой механика стоит то же самое чувство, которое заставляет его самого нагромождать одно на другое фантастические объяснения загадки Замка…
    Смущение и робость перед неизведанным… даже страх.
    Ты и сам испытываешь нечто подобное. И, пожалуй, именно поэтому так много размышляешь о взаимоотношениях в команде и о своей утраченной — слава Богу? — власти.
    — Механик Кертис, — неожиданно для себя жестко приказал Нортон. — Оденьтесь.
    — Нет, переносить лагерь мы не будем, — бросил Селестен Брюни, не глядя на Александра. — Можно организовать что-то вроде мобильной кухни или продуктового пункта непосредственно в Замке. Ты и займись, Алекс. Химик Чакра, возьмите катер с портативной аппаратурой и по возможности сделайте анализ корней в полевых условиях. Навигатор Дёре поведет катер и будет вашим ассистентом. Медик Димич, полетите с группой и проведете предварительный осмотр спящих по выборке, но непосредственных исследований пока не начинать. Контактолог Шюн, обработаете статистические результаты и сразу ко мне. Физик Корн и планетолог Растелли, к вечеру мне нужен подробный отчет о ваших опытах, там решим, имеет ли смысл продолжать их в том же направлении. Технаря дать не могу, как-нибудь сами. Связист Ланский — дежурный по лагерю, механик Кертис и инженер Ли — в лаборатории. Программист; Олсен…
    — Он еще обедает, — сказал Олег Ланский. — Только что с борта.
    — Хорошо, если подождете, возьмете Олсена. Навигатор Нортон, вы еще здесь? Что вам?
    Александр усмехнулся. Стен, как всегда, перегибает палку, напуская на себя официоз и неприступность рафинированного руководителя. Это только на первое время; уже через пару дней — он помнил по Ближним — биолог Брюни забудет об уставных обращениях и командном тоне. К тому времени жизнь экспедиции втянется в нормальный ритм, она сама будет диктовать им задания. А пока эту функцию героически берет на себя Стен, любитель двенадцатитоновой музыки, интраверт; пусть.
    — Ты, кажется, забыл озадачить неоантропсихофизиолога Караджани.
    Селестен желчно ухмыльнулся и на мгновение стал похож на себя.
    — Ты умеешь это выговаривать? Вот и возьми его с собой, пусть поможет организовать пункт питания на месте.
    — Стен, он все-таки ученый.
    — Ученый!
    Из всех знакомых Нортона вложить столько сарказма в коротенькое словцо был способен один Селестен Брюни. И еще, пожалуй, его брат Арчибальд.
    Солнце сместилось чуть ниже к горизонту, но жарило ничуть не слабее прежнего. Из-за корпуса «Атланта» взлетел катер, его каплеобразный силуэт преломился и вспыхнул гроздью огоньков, проходя сквозь купол. Пора бы трогать, нагрузив катер консервами, вакуумным пайком и витаминными напитками. Вообще забавно; кем только ты не перебывал в Ближних экспедициях — а интендантом до сих пор не доводилось. Ничего, попробуем. Кто-то тронул его за рукав.
    — Командир Нортон, можно вас ненадолго?
    Он обернулся. Марк Олсен переминался с ноги на ногу, щуря на солнце воспаленные глаза. Его лицо резко выделялось среди остальных нездоровой желтоватой белизной — словно герань, выросшую в шкафу, поставили на подоконник рядом с нормальными растениями. А ведь он впервые покинул борт «Атланта» каких-нибудь четверть часа назад, изумился Александр. В то время как все, включая напарника Олсена по вахте Косту Димича, сразу же после посадки стремительно рванулись на волю, будто пузырьки воздуха из-под чашки, опущенной в воду. Получается, притяжение компьютера таки сильнее… надо же.
    — Да, программист Олсен?
    — Программист Олсен! — прогремел глуховатый голос Селестена. — Вы назначаетесь ассистентом в рабочую группу физика Корна и планетолога Растелли. Немедленно отправляйтесь с группой в Замок, вы и так уже всех задержали.
    Нортон усмехнулся в очередной раз. Нет, Стен просто неисправим.
    — Что-то срочное, Марк?
    Компьютерщик пожал плечами, косясь на грозного начальника экспедиции.
    — Да, в общем… наверное, нет. Я и сам еще не уверен… Я еще раз перепроверю сеть, и, если вдруг подтвердится… хотя чепуха. Не берите в голову, командир Нортон. — Он развернулся на пятках, бросился прочь и скрылся за корпусом корабля.
    — Даже не поел как следует, — с материнской укоризной сказал Олег.
    Селестен Брюни прищурился вслед удаляющимся катерам. Александр только сейчас заметил, что лысина биолога сплошь усеяна бисером пота; прям-таки хотелось промакнуть ее носог вым платком. А ведь, пожалуй, толстый Кертис где-то прав: надо переходить на более легкую форму одежды. Интересно, припасена ли таковая на складах «Атланта»? Возможно; даже скорее всего. Те, кто устанавливал на корабле Самодостаточную навигационную систему, наверняка предусмотрели абсолютно все.
    И эту планету тоже?.. И Замок спящей красавицы?., и людей со стержневой или мочковатой корневой системой? Разумеется, нет; не впадай в крайности, граничащие с маразмом.
    Но проблема, с которой подходил к тебе Марк Олсен, до сих пор не покидавший борта, явно касается «Атланта» и ничего кроме. Уж ее-то они не могли не предусмотреть. Так что волноваться нечего.
    — Навигатор Нортон, — вклинился в раздумья голос Селестена, — поторопитесь. Вопрос с питанием на месте надо решить сегодня, иначе эти обеденные посиделки войдут в привычку и перетянут на себя половину рабочего времени. Берите Караджани и летите. Связист Ланский, помогите навигатору Нортону загрузить катер.
    — Слушаюсь, коман… — Олег молодцевато вскинул подбородок и вдруг беззвучно, по-кошачьи чихнул в рыжие усы.
    — Будьте здоровы, — машинально, по-человечески отозвался Стен.
    И Александр, отвечая на приказ произнес синхронно с Олегом:
    — Слушаюсь, командир Брюни.
    Он снизился и повел катер на сверхмалой высоте, едва не задевая за верхушки деревьев. Парк был огромен и дик; пожалуй, правильнее было бы назвать его лесом. Ветерок прогонял по буйной кучерявой зелени легкие волны, похожие на морскую рябь. Смотреть вниз было так спокойно и мягко; почему-то вспомнилось, как давным-давно по вечерам Лиза клала на его воспаленные глаза примочки из крепкого чая…
    Но организовывать стоянку в этой глуши, разумеется, нет никакого смысла. Александр с сожалением выполнил разворот над зеленым морем и полетел к опушке, то бишь краю парка. Нужно подобрать что-то вроде поляны, где бы мог опуститься катер и где хотя бы в радиусе пары десятков метров не было бы спящих. Понятно, поближе к месту, где ведутся основные работы… хотя последнее — величина в высшей степени непостоянная. И стоит поторопиться: солнце уже низко, а собирать мобильную кухню придется одному.
    Габриэла Караджани Нортон перед вылетом не нашел — правда, положа руку на сердце, не очень-то и искал. Пару раз окинул взглядом лагерь, между прочий спросил у Олега, не видел ли тот неоантропсихофизиолога. Можно было разумеется, просто набрать код передатчика Караджани, но этого Александр делать уже не стал. Допустим, не было времени…
    И вообще ученый высокого ранга и уникальной специальности, волевым — самолурским — решением начальника экспедиции низведенный до роли помощника интенданта, — не самая приятная компания для полета над спокойными темно-зелеными волнами.
    Далеко впереди поднималась — стена; Нортон прибавил высоты. Парк оборвался резкой неровной линией, дальше пестрели серые, охристые и красно-коричневые лоскутья крыш. Александр немного покружил над ними. В узенькой щели улицы копошились две фигурки: он узнал физика Корна и планетолога Растелли. Программиста Олсена видно не было. Ученые собирали какую-то установку, сверху похожую на стрекозу с растопыренными крыльями. Тень от катера упала на ее серебристые перепонки, но ни Йожеф, ни Джино не подняли голов.
    Вернувшись к парку, Александр только сейчас заметил, что его территория с этой стороны окружена высокой чугунной решеткой — черный штрихпунктир, просвечивающий сквозь зелень. Придется вырезать в ней проход, и не один. Вот тебе и первое посягательство на архитектуру древнего памятника иной цивилизации… А если эта ограда — и не ограда вовсе, а, скажем, передатчик сигналов в космос, нацеленный в небо пиками антенн? Он усмехнулся. Идейка, достойная мальчишеской фантазии Феликса Ли.
    В поисках подходящей площадки пришлось улететь довольно далеко от места, где работали Растелли и Корн. Что ж, будем надеяться, что вторая группа ученых расположилась где-нибудь поближе. Уже приземляясь, Александр вдруг увидел прямо под собой муравейник — и меньше чем в полутора метрах над землей резко бросил катер в сторону. Едва не врезался в дерево и шумно перевел дыхание. С мягкой посадкой, навигатор Нортон!
    Муравейник оказался высоким, чуть ли не по пояс. Насекомые деловито текли вверх и вниз непрерывными ручейками, покачивая, как на волнах, щепки и сухие травинки. Муравьи? Или биолог Брюни, описав этот вид, назовет его как-нибудь по-другому? Например, букашками Нортона. Имеешь право — ты их первооткрыватель и спаситель…
    Надо бы осмотреть местность вокруг на предмет спящих. Если кто-нибудь укоренился по соседству, это вряд ли поднимет команде аппетит. А вообще, наверное, самое подходящее место для такого вот сна — парк. Лежишь ничком в траве, и густая крона защищает тебя от дождя, а корни твои свободно переплетаются с корнями дерева… Он передернул плечами. Нет, в самом деле. У тех; кто спит на улицах, корни порой извиваются немыслимым образом, чтобы проникнуть в щели между камнями брусчатки. А в помещениях, особенно на верхних этажах? Сегодня утром Нортон видел девушку, один-единственный корень которой, вырастая из мизинца, тонюсенькой лозой спускался с балкона — там было метров семь-восемь, не меньше. А если кто-нибудь — да хотя бы те же муравьи — оборвут, перегрызут эту тоненькую нить? Что будет тогда со спящей девушкой?
    Неизвестно. Мы еще ничего не знаем о них: ни об их физиологии, ни об истории, ни о возможном разуме. Не знаем даже, патология или норма их растительный сон.
    Скоро узнаем?..
    Внезапно он уловил в кустах перед собой движение. Не шорох, не шелест листьев и не треск ветвей — но уверенность, что там кто-то есть, свалилась на голову, словно кирпич: в его реальности сомневаться не станешь.
    Александр помедлил. Если тут есть муравьи, то могут водиться и звери покрупнее. Медведи, например. А почему бы и нет, в диком, как джунгли, бывшем парке? Правда, в десятке метров отсюда решетка, дома и улицы… тоже дикие и, по сути, безлюдные уже очень много лет.
    И никакого оружия при себе. Стен, видите ли, не счел нужным выдать каждому по бластеру со складов «Атланта», поскольку, как ему казалось, в Замке спящей красавицы в принципе не может встретиться ничего такого, что бы…
    Да прекрати ты паниковать! Стыдно.
    Он раздвинул ветки и шагнуя вперед.
    Сидевший на корточках Габриэл Караджани не обернулся.
    Увидев его, Александр почти обрадовался — так бывает, когда тебе на улице попадается человек, которому у тебя уже неделю никак не доходят руки позвонить. И как он добрался сюда — пешком? Вполне возможно: ученый исчез сразу же после обеда, а ты беседовал со Стеном и потом еще совершил довольно долгую воздушную прогулку над парком.
    Может быть, но какого черта? Если члены экспедиции, независимо от того, как складываются их отношения с начальством, будут позволять себе самовольно…
    — Неоантропсихофизиолог Караджани!
    Пока он выговаривал длинное уставное обращение — разумеется, надо быть попроще с людьми, но это не тот случай! — Габриэл закончил то, чем так сосредоточенно занимался, и не торопливо поднял голову навстречу Нортону. Скучное недовольное лицо; малиновые пятна загара на скулах не победили его нездоровую желтизну.
    — Что вам, навигатор Нортон?
    Главный аккорд скрежета в его скрипучем голосе пришелся на слово «навигатор». В переводе с дипломатического жаргона — «кто ты такой?». Александр не ошибся: поруганное достоинство ученого прям-таки клокотало в Караджани. Несерьезно, конечно, но его можно понять. Во всяком случае, гневом и апелляцией к Уставу ты ничего не добьешься.
    Проговорил как можно доброжелательнее:
    — Я искал вас. Но вы, кажется, заняты?
    Тонкие губы неоантропсихофизиолога изогнулись; зубы оказались неожиданно сияюще-белыми.
    — Я, кажется, занят, — передразнил он. — Предлагаете свои услуги в качестве ассистента? Нет? Тогда идите, навигатор Нортон. Не мешайте мне производить опыт.
    Опыт?!.
    Александр сделал несколько шагов вперед — и только тут увидел спящего.
    Вернее, только голову. Тело юноши — как и большинство «населения» Замка, парень был совсем молод, — скрывалось под плакучими ветвями кустарника. Впрочем, и туда тянулись несколько разноцветных проводков, толстым жгутом вылезавших из нескольких коробок какой-то сложной аппаратуры у ног Караджани. Два из них кончались черными присосками на висках спящего, еще два крепились у основания шеи.
    — Какой опыт?
    Габриэл, снова склонившийся было над приборами, покосился на бывшего командира с уничижительнейшим презрением.
    — Я сказал, не мешайте.
    Стен не мог дать ему разрешения ни на какой опыт. Значит, самодеятельность, незаконная и, возможно, преступная. И что теперь делать? Ты не имеешь над ним формальной власти. Тебе остается разве что силой отшвырнуть ученого в сторону и оборвать провода с несчастного спящего…
    Ты уверен в своем моральном праве на подобное? Или ты убежден в непогрешимости Селестена Брюни? И можешь присягнуть, что Габриэл Караджани действительно годен только выгружать из катера ящики с консервами?..
    А если именно он, Неоантропсихофизиолог, способен проникнуть в загадку спящих? Если опыты Караджани дадут результат — разве будет иметь значение, санкционировал ли их начальник экспедиции? Да много ли открытий в истории науки совершались по приказу или хотя бы с благословения начальства?..
    Но так или иначе, ты не можешь оставить его здесь одного.
    — Неоантропсихофизиолог Караджани, — выговаривай четко и уважительно, — я хотел бы… Вы предложили мне быть вашим ассистентом.
    Намек на изумление в круглых, как у совы, темных глазах. Секунда размышления; мелкий кивок.
    — Хорошо.
    В следующую секунду Габриэл Караджани уже отдавал указания — коротко, точно, сухо. Нортон обрезал ветки, закрывавшие спящего, белой краской из аэрографа очертил на траве его силуэт, красной отметил места сосредоточения корней: у парня рос отчетливый стержневой корень из локтя, не небольшие мочковатые корешки пришпиливали к земле практически все его тело. Проверил на прочность присоски на щиколотках и запястьях: одна отпала, выпустив на волю помятого муравья.
    Караджани несколько раз пощелкал пальцами по шкале на черной коробке — как показалось Александру, это был некий суеверный ритуал.
    — На свет, звук и прикосновение, в том числе болевое, не реагирует, — пробормотал он, не особенно обращаясь к ассистенту. — Но с разрядом должно получиться. Иначе я пас.
    — Так что вы… — рискнул подать голос Александр, — то есть мы… собираемся делать?
    Габриэл вздрогнул и едва не подскочил на месте, как если бы ему в темной комнате с размаху положили руку на плечо. Но мгновенно овладел собой и снисходительно бросил:
    — Разбудим его. Следите за объектом, навигатор Нортон! Я контролирую показания приборов и могу что-то пропустить. Следите внимательно за объектом!
    Александр облизнул пересохшие губы. Черт!
    Ты еще можешь все это прекратить. Сорвать провода с висков и тонких запястий «объекта» — мальчишки, лет на пять моложе Феликса Ли! — взять за шкирку щуплого Караджани и волоком дотащить его до катера. Начальник экспедиции признает твои действия правомерными, можешь не сомневаться.
    — Приготовьтесь!
    У парня темные волнистые полосы и выпуклые веки с короткой щеточкой ресниц. Пацан, совсем пацан… А если с ним что-то случится?
    Ты еще можешь прекратить.
    Ты еще мо…
    — Начали!!!
    Резкий щелчок рычага или кнопки — ты не видишь, ты следишь за объектом! — и тело спящего дернулось, изогнулось мостом, натягивая разноцветные провода…
    Методично, один за другим, жуткими хлопками лопаются корни.
    …и рухнуло — нет, просто нелепо шлепнулось назад на траву.
    — Есть!!! — не своим голосом заорал Караджани. — Пульс… давление… дыхательный ритм… Он просыпается!!!
    Веки с черной щеточкой. Александр не мог оторвать от них взгляда — так ли следят за объектами? — он видел только веки, выпуклые, бледные и чуть-чуть пористые. Кажется, движение… легкий тремор… прижмурились, сразу потеряв выпуклость… раскрылись.
    Серые непонимающие глаза.
    И внезапно парень сел. Рывком, как обычно и поднимаются с постели молодые, полные сил ребята. На его лице стремительно проявлялся румянец — и одновременно на глазах стягивались поры, кожа становилась здоровой и гладкой. Приглушенно зевнул, почти не открывая рта, а затем развел руки в стороны и широко, со вкусом потянулся. Треснула и расползлась под мышками древняя рубаха; парень удивленно уставился на лохмотья.
    — Всего-то, — возбужденно заговорил Караджани. — Вы не знаете, Нортон, где Ляо Шюн? В замке или в лагере? Думаю, ему интересно было бы побеседовать… сейчас вызову.
    Он снял с пояса портативный передатчик и принялся набирать код.
    Тем временем разбуженный юноша смотрел на них в упор, переводя взгляд с одного на другого. То ли испуганно, то ли просто растерянно…
    — Привет, — сказал Александр. — Как спалось? Глупо, конечно; понять он тебя никак не может, и вообще все попытки контакта должен предпринимать специалист — тут Караджани совершенно прав. Но, в конце концов, разбудил же он спящего — они оба разбудили, пусть самовольно, без санкции начальника экспедиции и без присутствия контакголога!.. И раз уж так получилось… парень должен услышать доброжелательные слова и увидеть улыбку. Должен осознать: с ним общаются, как с человеком, а не исследуют, как «объект».
    Юноша вдруг заметил провода на своих запястьях и судорожно сорвал их. В его глазах появился настоящий ужас.
    — Однако ты, судя по всему, разоспался как следует. Лет сто, не меньше. И что тебе снилось?
    Парень хлопнул ресницами.
    — Корни, — бросил через плечо Габриэл. — Посмотрите, как дела с его корнями, навигатор Нортон… Контактолог Шюн! Почему так долго… ладно, слушайте меня. Немедленно…
    Разбуженный стянул с висков присоски. Держа их в горсти, втупился вниз. Его щеки все сильнее наливались кровью. Он беспомощно выставил вперед согнутый локоть, словно пытался защититься неизвестно от чего…
    Локоть. Стержневой корень рос из локтя: надо бы и вправду взглянуть, что там осталось — отросток, рана?.. Хотя к черту. Пусть прилетает Ляо Шюн, или Стен, или…
    Лицо юноши стало совсем багровым.
    — Немного не по себе, правда?
    И вдруг парень шевельнул губами, будто надумал что-то сказать — но вместо этого несколько раз по-рыбьи беззвучно открыл рот, задышав часто и надрывно. Его глаза раскрылись так широко, что целиком обнажились радужные оболочки — сплошные расширенные зрачки. Почерневшие щеки. Испарина на лбу. Скрюченные пальцы у висков — и протянувшиеся от них два тонких провода, красный и голубой…
    Нортон рванул из рук Караджани портативный передатчик. Код. Черт возьми, код…
    — Медик Димич!!!..
    …Когда он сумел наконец все объяснить, когда Коста, оказавшийся, как назло, на другом конце Замка, равнодушно втолковал, что ничего не может поделать, так как химик Чакра десять минут назад улетел куда-то на катере группы…
    Из кустарника послышался оглушительный треск, брызнули обрывки листьев, и Сингх Чакра, страшный, задыхающийся, с мокрыми слипшимися волосами, не замечая Нортона и Караджани, рванулся к бывшему спящему. И остановился, поняв, что все равно опоздал.
    Глаза кричащие из окоченевших орбит.
    Надо их закрыть…
    Неоантропсихофизиолог Караджани тяжело вздохнул и положил руку на плечо Нортона. Кажется, он и в самом деле искренне хотел утешить ассистента неудавшегося опыта:
    — Зато теперь мы сможем произвести вскрытие.

ГЛАВА V

Замок спящей красавицы
    Конечно, умолять было бесполезно, да и некого. Она поняла это уже давно, в детстве. Когда извне врываются посторонние звуки и прикосновения, еще можно повернуться на другой бок, спрятать голову под подушку и не просыпаться до конца — но, даже если получится, СОН все равно становится просто сном. Живой мир с настоящими людьми — обычной цветной картинкой. Какой смысл?
    Громко орали над головой птицы, а щекотка выше локтя стала невыносимой. Лили распахнула глаза, села и сощелкнула с левой руки нахального рыжего муравья.
    Солнца еще не было. На траве и на ворсинках одеяла поблескивали капельки росы. Над ровным, как черное зеркало, прудом поднимался белесый туман. Раннее-раннее утро… Ну почему она проСНУлась так рано?!
    Лили поднялась, завернувшись в Джеррино одеяло — было еще довольно зябко. Может, именно утренний холод ее и разбудил, а вовсе не птицы и муравьи… хотя какая разница? Теперь точно не заСНУть до самого вечера. Она уже пробовала.
    Длинные-длинные пустые, никчемные дни. Сначала Лили бродила по парку и дворцу — где-то здесь мог отыскаться Эжан, спал же в беседке его маг-учитель! — но когда Джерри, бледный и кусающий губы, очень-очень серьезно попросил ее не уходить далеко одной, она согласилась. Великая Сталла, погруженная в беспробудный сон и запустение, наводила тоску, страх и гулкую пустоту. Как такое могло случиться с красивой, живой, чудесной страной? Страной, которая на самом Деле… то есть во СНЕ.. Но ведь СОН — это и есть единственная правдивая реальность! Или?.. Лучше не думать. Лучше не подходить близко, не присматриваться к этим жутким спящим…
    Если честно, Лили не очень-то и хотела, больше того — боялась найти среди них Эжана. Нет. Эжан не может, никак не может быть таким — серолицым, запыленным, беспробудным… Не может, и все! Она так решила, и не нужно никаких доказательств. Сосредоточилась на другом и целые дни отчаянно билась над задачей: как бы поскорее увидеть его снова?.. Бодрствующего, настоящего…
    Не раньше ночи.
    ЗаСНУть днем никак не получалось, несмотря на жару и безделье. Она лежала у самой кромки пруда и следила за скользящими водомерками; веки тяжелели. Наваливалась смутная дремота, которая не имела ничего общего со СНОМ. Пожалуй, эта сиеста даже причиняла вред: к вечеру — а Лили пыталась ложиться рано, еще до захода солнца, — она чувствовала себя такой бодрой и отдохнувшей, что хотелось плакать…
    …Дымка над прудом потихоньку рассеивалась, по воде побежали серебристые блики. Рассветное солнце, еще прячась за Деревьями, отразилось и вспыхнуло в каждой росинке, усевшейся на стебельке травы. Летнее тепло стремительно наполняло воздух; Лили отпустила край одеяла, и оно мягкими складками осело на землю. Птицы заходились в щебете я трелях, как сумасшедшие.
    А Джерри и Фрэнк, конечно, еще спят. Сладко похрапывают, не обращая внимания на птиц, муравьев и утреннюю прохладу. Проснутся они не раньше, чем солнечные лучи, уже горячие и острые, как иглы, прошьют ковер, плюща на стенах их беседки… Джерри проснется. Фрэнк способен дрыхнуть чуть ли не до полудня… а что?
    Им нечего терять с пробуждением.
    Прямо перед глазами, взявшись неизвестно откуда, замельтешили две ярко-желтые бабочки. Лили с размаху сложила в воздухе горсти и — надо же — поймала одну; бабочка выскользнула между пальцев, оставив на ладони чуть-чуть сверкающей пыльцы. Как ни в чем не бывало полетела дальше, встретилась со второй, и они закружились вместе над поверхностью пруда. И у самой воды соединились в одну четырех-крылую бабочку…
    Лили улыбнулась.
    Ну и пусть. Пусть впереди целый день разлуки — гнетущим и пустым он не будет. Если СОН не приходит раньше времени — она каждую минуту, каждую секунду этого дня заполнит мгновениями только что минувшей ночи. Тысячу раз повторит, заново переживет в мечтах и воспоминаниях то, что случилось сегодня… когда они с Эжаном…
    Желтый цветок, порхающий над водой.
    — Лили!.. Ты уже проснулась? Ну, зачем?!.
    Она вздохнула и обернулась.
    Заспанный и взъерошенный Джерри был похож на телеграфный столб с птичьим гнездом на верхушке. В маленьких стеклах очков отражалось солнце. Смешной.
    Смешной и ненужный.
    — Да, — коротко ответила она.
    Последние дни Лили старалась держаться подальше и от него, и от Фрэнка. Говорить с ними было не о чем; они все равно ничего не понимали и не могли понять. Молчание же тяготило — не только ее, но и ребят, и скоро они почти перестали приставать к ней, навязывая свое общество. Правда, кто-то из них постоянно держал ее в поле зрения… но этого можно было и не замечать. Все втроем собирались только для того, чтобы поесть. Лили присоединялась к общим трапезам со все нараставшей неохотой и поскорее уходила, забрав свою долю консервов.
    Джерри и Фрэнк были совершенно лишними тут. Им давно пора вернуться в Порт-Селин! Но ни тот, ни другой почему-то никак не хотели признавать очевидного.
    — А Фрэнк еще спит.
    Тупой деревянный голос. Впрочем, так всегда бывает, когда на самом деле нечего сказать.
    Она кивнула и отвернулась. Желтые бабочки уже разъединились и замелькали вдали, в стороне полуразрушенной беседки, где спал старый маг. С первого дня Лили так ни разу и не подходила туда… наяву. А во СНЕ…
    Щеки вспыхнули изнутри — как будто кипящая волна подплеснула к самой коже.
    …они с Эжаном…
    — Я хочу поговорить с тобой, Лили, — сказал Джерри. Она поморщилась, присела на. траву и бросила, не оборачиваясь:
    — Говори.
    Но он молчал — чуть ли не целую минуту: это выводило из себя. Было отчетливо слышно, как его пальцы ломали, какую-то щепку: надвое, потом еще, и еще раз…
    —Ну?
    Тяжеленный, как гиря, вздох. Ну сколько можно?!
    — Лили… Я сейчас занимался завтраком… Знаешь, у нас осталось две банки консервов.
    — Я не хочу. Ешьте сами.
    — Мы все-таки мужчины! — Глупое «мы», глупое возмущение в голосе. — И потом, это все равно на один раз.
    — Ну и что?
    Джерри громко сглотнул.
    — Ты ведь сама понимаешь… пора уходить.
    — Уходите.
    Высокие, сочные травинки переплетались причудливым узором. Уже совсем сухие — ни капельки росы. По узкой зеленой дуге ползла черная божья коровка с двумя оранжевыми пятнышками. Она предусмотрительно прикинулась мертвой, когда сверху свалилась длинная Джеррина тень.
    Лили продолжала смотреть вниз — но он, присев на корточки, коснулся ее подбородка, заставил взглянуть в свои умоляющие глазищи.
    — Лили, пожалуйста… Так ведь нельзя! Тебе тут абсолютно нечего делать. Ты сама не знаешь, чем себя занять. Думаешь, я не вижу? Даже Фрэнк и тот заметил. Убиваешь время от ночи до ночи — и ради чего?..
    Она громко, уничижительно усмехнулась.
    Джерри сорвал травинку и принялся вязать из нее узелки.
    — Допустим. Конечно, мотивация у тебя есть, не спорю. Наверное, СОН — это очень красиво и здорово… Там все именно так, как тебе хочется, как ты представляешь себе счастье… правда? Правда, скажи?
    Лили кивнула.
    — Вот видишь. И это доказывает, что СНЫ — порождение твого же подсознания, как и все обычные сны. Если честно, я раньше думал, что твоего королевства вообще не существует… Но оно есть. — Его худая рука, похожая на ножку циркуля, описала длинную дугу. — И ты сама видишь, какое оно — на самом деле.
    На самом деле… Губы Лили повторили эту фразу — без единого звука.
    — Я не знаю, что случилось с этими людьми, — продолжал Джерри, — не знаю, кто они такие, откуда взялись, когда и почему укоре… то есть заснули. Но я бы не хотел, чтобы что-то подобное произошло и с тобой! Может быть, тут само место оказывает такое влияние на организм… я имею в виду на психику… вроде гипноза или наркотика. Все-таки объект не зря засекретили. Во времена ЭВС вообще ничего не делалось зря… — Он вдруг осекся.
    Странно. До сих пор она терпеливо ждала, чтобы он закончил говорить и ушел. Но внезапное молчание Джерри повисло чем-то неуместным, неправильным — и Лили машинально переспросила:
    — Что?
    — Я вспомнил, — проговорил он. — Вспомнил, откуда это — королевство Великая Стаяла.
    — Откуда? — Лили подняла взгляд.
    Джерри встал, и на уровне ее глаз оказались острые колени, одно из которых выглядывало в свежую прореху на штанах.
    — Пойдем завтракать, — с запинкой произнес он тоном начинающего шантажиста. — Я по дороге расскажу.
    — В Эпоху Великих Свершений, — Джерри придержал над головой колючую ветку, — жил гениальный писатель по имени Исаак Лейсберг. Его называли Ловцом мысли, потому что его книги… вернее, это была одна книга в тысяче томах. «Хроники Великой Сталлы»…
    — Почему ты не давал мне почитать?
    — Я и сам не читал. Ее ни у кого нет во всем Порт-Селине… и даже в городе, я и там искал. Так обидно: огромные тиражи во времена ЭВС, тысяча томов… и ни одного невозможно найти.
    — Тогда откуда ты знаешь, что он гений?
    Она отвечала отрывисто и зло. Джерри снова болтал лишнее, неправильное, ненужное. Отождествлять СНЫ с какой-то там книгой — все равно что сомневаться в их существовании вообще. Все равно что снисходительная улыбка отца. Все равно что «врушка-лягушка».
    — Это общее мнение уважаемых людей того времени. И плюс факты — ведь «Хроники» издавались миллионными тиражами и мгновенно расходились. Эта книга завладела умами, ее читали, перечитывали, она формировала мировоззрение молодежи, она…
    Как скучно, когда он говорит словно по бумажке. И почему она, Лили, не замечала раньше этого невыносимого Джерриного занудства? Кажется, ей даже нравились его серьезность и начитанность…
    — Если бы ты знала, как я хотел сам прочесть и убедиться! Но…
    …до того, как Эжан…
    До Эжана.
    Внезапно Джерри затормозил.
    — Книга Лейсберга и Замок как-то взаимосвязаны, точно. Ты ведь уверена, что это развалины Великой Стаялы?
    Она промолчала, и он медленно пошел дальше, размышляя вслух:
    — Есть одна гипотеза… Может быть, Исаак Лейсберг был здесь. Во времена ЭВС писатели ездили по всему миру в поисках новых впечатлений. Он мог заинтересоваться засекреченным объектом, пробрался сюда, увидел… и решил написать об этих… спящих. Придумать им жизнь. А потом… — Он заговорил быстрее. — Я уверен, что твоя мама или даже бабушка читали его книгу, может быть, еще до твоего рождения. Так бывает. Это тоже аномальное явление, и оно нало-жилось на соседство Порт-Селина с Замком спящей краса…
    Он запнулся и добавил:
    — Я бы на месте властей после выхода «Хроник Великой Сталлы» переименовал объект — хоть он и секретный, но все-таки… Из уважения.
    Лили вздохнула.
    — Ты дурак, — спокойно сказала она. — А твой Лейсберг… он просто тоже видел СНЫ.
    Лили и Джерри выбрались из непролазных джунглей на поляну, где в беседке, сплошь увитой плющом, ребята организовали ночлег. Эта беседка — в отличие от той, где спал учитель принца, — сохранилась полностью: ажурные стены, изогнутые лавочки и сплошной купол, способный защитить от дождя. Фрэнк по-детски радовался, открыв это место, и яростно возмущался, когда Лили наотрез отказалась здесь ночевать.
    Наотрез. Потому что они с Эжаном каждое утро договаривались вечером снова встретиться у пруда… У пруда! И она не собиралась тратить драгоценное время на бег по ночному парку — хоть и по прямой ухоженной аллее.
    Они почти пришли, когда нога попала в выбоину, невидимую из-за буйной травы, и Лили — Джерри, разумеется, не успел ее подхватить — упала, больно ушибив коленку. Не удержалась от пронзительного тонкого вскрика; но Фрэнк все равно не проснулся.
    Он зачем-то устроил себе постель в полуметре над землей, притащив неизвестно откуда три длинные доски и соорудив настил, края которого опирались на лавочки. Больше всего конструкция напоминала шаткий птичий шесток. Сейчас Фрэнк дрыхнул без задних ног, растянувшись на животе и подложив под голову согнутую руку; солнечные лучи, пробиваясь сквозь плющ, выкладывали на белой футболке пятнистую мозаику. Другая рука свесилась вниз, касаясь пыльной земли.
    Ну, неужели так удобнее, чем на ровном, поросшем мягкой травой берегу пруда, завернувшись в теплое одеяло?!.
    Он безмятежно, младенчески посапывал.
    — Фрэнк! — Джерри привычно, без особой деликатности потряс его за плечо. — Просыпайся. Мы уже завтракаем!
    Невнятное мычание и поворот головы. На открывшейся щеке краснел рубец от края доски.
    — Фрэнк!
    В щель между разлепившимися белыми ресницами выглянул синий глаз. Лениво описал круг, пару раз хлопнул веком, скосился вниз.
    И вдруг парень резко отдернул руку от пола и, едва не развалив свое спальное сооружение, взметнулся на ноги. От неожиданности Лили отпрянула, да и Джерри вздрогнул всем телом, задев макушкой арочный проем входа. Не обращая на них внимания, Фрэнк пристально разглядывал кончики собственных пальцев. Выглядели они вполне нормально, разве что слегка измазались в пыли.
    — Брось паниковать, — негромко бросил Джерри.
    — Никто не паникует, — огрызнулся Фрэнк. — Привет, Лили.
    Вытер пальцы о штаны, огляделся и спросил вдвое тише — но не настолько, чтобы она не расслышала:
    — А ты что, так ей и не сказал?
    Джерри беззвучно шикнул на него, кинув в сторону Лили испуганный вороватый взгляд. Она равнодушно пожала плечами. Можно подумать, кому-то интересны ваши нелепые мальчишеские секреты…
    — А вообще по фиг, — заговорил Фрэнк подчеркнуто громко и бодро, складывая доски на землю вдоль стены. — Сейчас заправимся напоследок — и домой. Лично меня эти спящие красавицы уже достали. Хорошенького понемножку.
    — Да, конечно, — с энтузиазмом подхватил Джерри. — Я вещи еще с вечера уложил… Черт! Одеяло осталось у пруда. надо будет сбегать за ним после завтрака.
    Лили закусила губу. Так противно и бессмысленно… но придется. Сказать им. Побыстрее покончить с этим.
    — Я принесу вам одеяло, — проговорила она. — Ешьте.
    Фрэнк обернулся от лавочки с двумя консервными банками в руках, похожий на странное копытное животное, встав-шеенадыбы.
    — А ты?
    Перевела дыхание. Сейчас. Так надо…
    — Я не буду. Я уже поела. Во СНЕ.
    Конечно, это была неправда. Почти. Да, Эжан заранее принес в беседку целую гору экзотических фруктов и сладостей — но они так и остались лежать на серебряном подносе совершенно нетронутыми…
    Горячая волна изнутри щек. Эжан…
    Джерри и Фрэнк смотрели на нее в две пары отчаянных глаз, не пробуя опровергнуть очевидную, по их мнению, нелепицу и ложь. Они оба точно знали, что она, Лили, скажет дальше, — и ждали ее слов, как вызова на бой.
    Не все ли равно?
    — И я никуда отсюда не уйду.
    Они стояли бок о бок — два плоских силуэта в ярком проеме выхода. Худой длиннющий Джерри и коренастый Фрэнк, едва доросший ему до плеча. Гротескная парочка вечных соперников, объединившихся против общего, куда более сильного врага.
    Против нее? Против Эжана? Против СНОВ?
    — Это ведь элементарнейшая логика, Лили. — Негромкий голос Джерри ненавязчивым шумом колебал воздух, — Мы не можем тут больше оставаться, потому что кончилась еда Мы с Фрэнком не можем вернуться без тебя, потому что… ты понимаешь. Значит, надо уходить. Всем вместе. Сейчас, Лили молчала.
    — Скажи ей, — зло бросил Фрэнк.
    — Я говорю! Существуют объективно реальные вещи, которые нельзя игнорировать — даже если реальность, созданная твоей психикой… ты знаешь, о чем я… на вид значительно привлекательнее. И поэтому…
    — Кончай грузить. Скажи ей!
    — Не надо, — сквозь зубы пробормотал Джерри. — Мы и так уже уходим. Лили не… правда, Лили?!
    Плотно сжатые губы, Краткое отрицательное движение головой.
    Ни за что.
    Лили отступила в глубь беседки. Тут валялся на полукруглой скамье тощий Джеррин рюкзак, стояли две так и не откупоренные консервные банки да еще ружье, косо прислоненное к стене. Заложив левую руку за спину, нащупала приклад — шершавый, весь в мелких продольных трещинках.
    Наставить ружье на этих двоих, и пускай убираются! Если не желают понимать по-хорошему. Им не уговорить ее уйти. И не заставить!..
    — Хорошо. — Фрэнк шагнул вперед. — Я ей сам скажу. Я ей покажу, чтобы сама увидела! Пошли.
    Лили попятилась до упора — край лавки едва не подсек колени. Не подходи! Она судорожно вцепилась в приклад, ружье потеряло равновесие и начало заваливаться наперед, слишком тяжелое, чтобы удержать его одной рукой. За другую ее схватил Фрэнк и больно, с силой рванул на себя; падающий приклад проехался по костяшкам пальцев, сдирая их в кровь; неуверенно возмутился Джерри; Фрэнк отвлекся на него, и Лили вывернула запястье из захвата горячей руки. Метнулась назад — и, прежде чем зажмуриться, успела увидеть черную восьмерку двух дул, наставленных на нее в упор, услышать собственный крик и негромкий хлопок…
    …— Идиоты, — прошептал бледно-серый, словно здешние спящие, Джерри. — А если бы не осечка?..
    Оно застряло наискосок в щели между скамейкой и ажурной решеткой, увитой плющом. Явно противоестественное положение — и вот ствол медленно перевесил и без единого звука клюнул носом в землю. Джерри двумя шагами пересек беседку и, переломившись пополам, наклонился за ним, сам похожий на заряжаемое ружье.
    В плечо Лили впились пальцы Фрэнка.
    — Извини, — хрипло выговорил он. — Но я все равно должен показать тебе… одну вещь. Идем.
    Старый маг спал, облокотившись о единственную решетку, которая непонятно каким чудом до сих пор выдерживала его тяжесть. Он сидел на той самой скамейке, куда Эжан сегодня ночью поставил поднос с фруктами… а та, другая лавочка вообще не сохранилась…
    И опять Лили покраснела: в присутствии спящего учителя принца незаметно подкрались неловкость и смущение. Этой ночью она не видела мага, и прошлой тоже. Он все знал о них с Эжаном и деликатно оставлял их вдвоем — во СНЕ, — но сам все время был тут!..
    Раньше Лили как-то не думала об этом. А ведь именно он, Агатальфеус Отмеченный — она несколько раз проговорила про себя и запомнила имя, — рассказал ей, куда нужно идти, чтобы и дальше встречаться с Эжаном в СНАХ. Он, маг, знал о существовании мира, где соседствуют поселок Порт-Селин и королевство Великая Сталла…
    Спящая Великая Сталла.
    — Смотри, — сказал Фрэнк, и Лили чуть не вздрогнула. — Смотри внимательно.
    Он показывал на левую руку учителя, распластанную на стене; сквозь пальцы прорастали плети плюща. На удивление осторожными движениями Фрэнк отвел в стороны несколько треугольных листьев. Узкая костистая рука лежала на решетке почти вертикально — но почему-то не соскальзывала вниз.
    — Видишь?
    —Что?
    За ее спиной судорожно вздохнул Джерри.
    — Кончики пальцев, — скороговоркой пояснил он. — Самые кончики, почти из-под ногтей…
    И тогда она увидела. Пять тонких светлых нитей, продолжавших пальцы мага и причудливо вплетавшихся в узор плюща. Лили попробовала проследить за одной из них: вот она нырнула на ту сторону решетки, вот снова показалась из-под листьев, запетляла… исчезла. И все-таки появилась опять — у самой травы. Теперь Лили заметила, что в зелени сновали и другие белесые нити: их было довольно много, все они заканчивались у подножия решетки, а начинались…
    Ветхая, столетняя рубашка, когда-то бывшая белой. И маленькие дырочки на рукавах, по бокам, на спине… пробитые тонкими упрямыми корешками. Впрочем, корни деревьев, бывает, крушат и асфальт.
    — Они все здесь такие, — хмуро проговорил Фрэнк. — Эти спящие… у них у всех корни, понимаешь?! — Он так резко отдернул руку от решетки, что она заходила ходуном. — Они вообще уже не люди!.. И ты тоже хочешь, да?
    Лили вскинула недоуменный взгляд. Его щеки пылали, а глаза блестели чем-то похожим на самые настоящие слезы. Джерри шагнул ближе.
    — Фрэнк думает, что здесь такое может произойти с каждым. «Хищная земля», которая притягивает людей во сне и перерождает их организмы. Человек просто засыпает, и… — Он запнулся. — Эта гипотеза имеет право на существование, согласись.
    Так вот почему Фрэнк устроил себе дощатый настил, усмехнулась Лили. Боится пустить тут корни… в самом прямом смысле слова.
    Джерри перехватил ее улыбку и обескураженно потупился.
    — Мы не хотели тебе говорить, — тихо сказал он. — Я боялся… что для тебя будет слишком тяжело… узнать.
    Лили пожала плечами.
    Может быть. То, что она только что увидела собственными глазами, — наверное, страшно. Жутко, необъяснимо — она понимает; но ведь просто понимать мало, надо прочувствовать, пропустить сквозь себя… а как раз это у нее вряд ли получится. Ведь всего несколько часов назад… здесь, в беседке… Эжан…
    То, что произошло, — важнее всего на свете. А на все остальное нет больше места в душе — будь то даже конец света… или тонкие корни мага Агатальфеуса.
    — Я не знаю, прав ли Фрэнк, — заговорил после паузы Джерри. — Не знаю, насколько нам тут угрожает опасность. Я знаю одно: как бы ни выглядела Великая Сталла в книге, в воображении, в СНАХ — на самом деле здесь развалины, среди которых существуют — назвать это жизнью и даже сном нельзя — полулюди-полурастения. Такова реальность, Лили.
    Она медленно обернулась к нему. Снова «на самом деле».
    — Ничего ты не знаешь. Ни-че-го. Почему ты решил, что реальность, — она очертила вытянутой рукой полукруг, — вот? Может быть, настоящая реальность — мои СНЫ. А вы оба… конечно, вы-то ничего подобного не видите… Но кто вам сказал, что вы вообще есть?., на самом деле?!
    — Перестань, Лили. — Голос Джерри дрогнул. — Не надо.
    — До нее не доходит, — вклинился Фрэнк. — Не доходит, хоть ты тресни. Три метра над землей!.. Ну, ничего. Есть еще кое-что… кое-кто… Думаю, Лили, ты спустишься-таки на землю, когда увидишь!
    Он схватил ее за руку и потянул прочь от беседки. Лили едва успевала переставлять ноги — но не пыталась высвободиться. Пускай показывает все, что хочет. Пусть выложит все свои аргументы до последнего, убедится в их бессильности и, может, тогда сообразит: она все равно останется здесь — что бы там ни было.
    Фрэнк тащил Лили напрямик через заросли, и семенивший рядом Джерри лихорадочно перехватывал в воздухе ветви кустарника, которые норовили хлестнуть ее по лицу. Несколько раз он подал было голос, что лучше бы воспользоваться аллеей — запоздалый совет. Лили зацепилась рукавом за ветку; конечно, стоило приостановиться и отцепить его, но Фрэнк фанатично ломился вперед, и трикотаж, натянувшись до предела, все-таки надорвался лохматым прямоугольным лоскутом. Жалко.
    Впереди забелела распростертая фигура спящего. Джерри обогнал их и придержал последнюю ветку.
    — Вот он, — задыхаясь, выкрикнул Фрэнк. — Твой красавчик. Твой пр-р-рынц!
    Лили замерла, уткнувшись взглядом в худую Джеррину спину.
    Эжан?!.
    Они нашли Эжана. Они не сказали ей. Потому что — Эжана с корнями. Эжана-растение. Но ведь он… совсем-совсем недавно… в беседке у пруда…
    Во СНЕ.
    СОН — реальнее реальности, как ты им только что говорила? Ты сама веришь в это?!
    Посмотри на него — «на самом деле».
    Она отстранила Джерри и сделала шаг вперед. Еще шаг… В глазах вдруг защипало, и лицо спящего неудержимо поплыло, размазалось желтовато-серым пятном. Лили отчаянно, до рези под веками, растерла кулачками слезы и широко раскрыла глаза.
    — Ты видишь?! — надорванно кричал Фрэнк. — Ложись рядом с ним! Отращивай и себе корни — ты ведь этого хочешь?!.
    Крепкий шнур корня из дырявого сапога. Темные штаны. Смуглая рука в разорванном рукаве. Распахнутый воротник ветхой рубахи. Жилистая шея. Острый подбородок, ястребиный нос, худые дырчатые щеки и выпуклые веки почти без ресниц… Боже мой. И как они могли подумать… дурачки.
    Лили обернулась, глотая слезы, перемешанные с улыбкой.
    — Это не Эжан.
    Фрэнк умолк на полуслове — словно оборвали магнитофонную ленту — и даже забыл закрыть рот. Его лицо с отвисшей челюстью и круглыми синими глазами выглядело растерянным, опустошенным и по-детски обиженным. Лили пожалела бы его… если бы он вообще имел хоть какое-то значение.
    — Лили, — подал голос Джерри. — Это ведь ничего не меняет. Мы можем облазить весь дворец… весь город… и найти твоего принца — но зачем? Нам все равно нужно уходить. Признаешь ты это или нет — ты живешь не во СНЕ, а в этой, нашей реальности. Тебе нужно есть и пить… а иначе остается только пустить корни, как предлагает Фрэнк.
    — Я ничего не предлагаю! — Фрэнк вышел наконец из ступора. — Сколько можно трепаться?! Я просто заберу тебя отсюда! Я ж не слабак какой-нибудь. Очень даже просто! — Он рванулся к ней.
    Лили уже знала этот его прием: взлетаешь в воздух, чувствуешь под ребрами твердое плечо и ничего не можешь поделать! — как тогда, еще в Порт-Селине, возле большой лужи поперек дороги. Метнулась за спину Джерри; тот, конечно, не успел среагировать и определиться, помогать ли Фрэнку. Закрыла лицо локтем и кинулась напролом сквозь колючие кусты.
    Парк большой. Забраться подальше, скрыться, спрятаться от них! Ребята будут искать ее максимум до вечера; потом основательно проголодаются и потопают-таки домой. Возможно, рассчитывая вскоре вернуться — но это будет не так-то просто. Скорее всего в Порт-Селине уже знают, что трое подростков пробрались на засекреченный объект. На Кордоне объявлено чрезвычайное положение, алкоголик Сэм наказан, выставлены посты настоящих, подготовленных и опытных охранников. Джерри и Фрэнку вряд ли удастся возвратиться в поселок незамеченными. Им, конечно, ничего не сделают… но и обратно уже не пустят.
    Так странно думать о вещах, давно потерявших реальность и смысл. Эжан не понял бы ни слова, если б она попыталась ему обо всем этом рассказать. А что? Может быть, когда-нибудь… когда они уже поженятся, будут растить детей и править Великой Сталлой…
    Она выбежала на небольшую поляну и остановилась перевести дыхание. Сердце, казалось, стучало оглушительно — но больше не было слышно ни звука. Если Фрэнк и Джерри и бросились ее преследовать, они безнадежно отстали. Разумеется, долго оставаться здесь нельзя: они запросто найдут ее по следу, проломанному в кустарнике. Нужно отдышаться и пойти дальше — медленно и аккуратно, не повредив ни единой веточки, не примяв травинки. А можно залезть на дерево, и тогда уж точно…
    Только бы они ушли до вечера! Чтобы заСНУть не где-нибудь, а там, у пруда…
    У края поляны возвышался огромный, чуть ли не с нее ростом, муравейник. Лили засмотрелась на муравьев — крупных, рыжих, деловитых. Интересно: тот, что разбудил ее сегодня утром, — тоже отсюда? Она проследила взглядом за муравьиной трассой — и вдруг напоролась на нечто странное и абсолютно неуместное здесь.
    Под деревом стоял широкий многостворчатый шкаф с прозрачной передней стенкой, разбитой на ячейки. В каждой из них выстроились рядами какие-то яркие коробки, банки, бутылки, пакеты… еще что-то непонятное, но, кажется, съестное. Лили зачарованно подошла поближе и остро почувствовала не столько изумление, сколько здоровый волчий голод.
    Конструкция казалась монолитной и накрепко запертой. Но когда Лили поднесла руку к ближайшей ячейке, закрывавший ее прозрачный прямоугольник сам собой отъехал в сторону; на срезе он был не толще бумажного листа. Она сунула руку внутрь и судорожно — вдруг закроется и придавит запястье?! — выхватила первое, на что наткнулись пальцы.
    Длинная золотистая булочка, разрезанная вдоль и чем-то нашпигованная — однако затянутая пленкой, по которой и ногти, и зубы скользили без всякого успеха. Лили чуть не расплакалась от досады, прежде чем догадалась потянуть за красную ниточку, свисавшую сбоку. Пленка скрутилась прозрачным серпантином, и на волю вырвались тепло свежеиспеченного хлеба и потрясающий, безумно вкусный запах…
    Лили жевала жадно и самозабвенно. Она понятия не имела, как называются продукты, начинявшие сандвич, — в Порт-Селине не достать ничего подобного, даже у торговцев дефицитами из города. Она забыла о поломанных кустах, о погоне, обо всем на свете… почти обо всем…
    Эжан. Кормят ли чем-то столь же вкусным во дворце Великой Сталлы?..
    …и не искала объяснений удивительной находке.
    — Лили!
    Она обернулась, глотая последние крошки — еще! — и увидела, как из кустов выкатился Фрэнк в драной футболке, с листьями и веточками в буйных волосах. Через несколько секунд показался и Джерри — он едва держался на ногах и дышал с хриплым свистом, словно умирающий марафонец.
    Лили улыбнулась. Теперь ей вовсе не нужно прятаться от них.
    — Вы боялись, что кончились продукты, — облизнувшись, сказала она. — Вот.
    Фрэнк подошел поближе.
    — Ни фига себе! — протянул он. — Ну и кладовочка, супер! Сейчас отомкнем. — Он полез в карман и выудил длинную изогнутую железку.
    — Не надо, — сообщила Лили. — Оно само открывается.
    Она подошла к шкафу, придирчиво осмотрела содержимое нескольких ячеек и, выбрав точно такой же сандвич, уже спокойно, неторопливо вынула его. Подумав, прихватила булькнувший пакет с изображением яблока.
    — Супер! — восхищенно повторил Фрэнк и полез следом.
    — Тех… ноло… гии… ЭВС… — задыхаясь, выговорил Джерри. — Я читал. Но откуда… оно… тут?..
    Фрэнк уже набил полные щеки сандвичем и, присев на корточки, откупоривал яркую высокую банку, которая даже внешне имела мало общего со стандартными порт-селинскими полумясными консервами.
    — Наверное, склад для охранников Кордона, — невнятно предположил он.
    — Вряд ли. Кордон сейчас прак… тически не финансируется. — Джерри взял пакет сока, отхлебнул и заговорил свободнее. — Да и кто бы стал устраивать пункт снабжения прямо на территории секретного объекта?
    — Думаешь, это спящих так кормят? — Фрэнк захохотал.
    — Нет, конечно. Но смотри: и упаковка продуктов, и сама сборная конструкция на элементах… В наше время ни одна структура не может позволить себе такие технологии…
    — Гонишь! Кто-то, значит, может… Гляди, сгущенка!!!
    Им уже не было до нее никакого дела.
    Лили распечатала сандвич и, пережевывая теплое воздушное тесто с хрустящей корочкой, направилась прочь с поляны.
    И вовсе не обязательно продираться напролом через кусты. В парке много аллей… правда, и они сплошь позарастали травой и кустарником, но идти по этим бывшим дорожкам все-таки гораздо легче. А их расположение Лили представляла себе прекрасно — это раньше она не могла сориентироваться в трех порт-селинских улочках. Но, гуляя с ней здесь позавчера, Эжан специально обращал внимание принцессы на дорогу, чтобы она в случае чего не заблудилась в парке… И разве можно было не запомнить? Все, до самой узкой тропинки…
    Эжан… Наконец-то можно думать только об Эжане.
    Этой ночью они не стали бродить по парку. Просто сидели у пруда, черного и гладкого, усыпанного колеблющимися звездами… На том самом месте, где лежит сейчас клетчатое одеяло, — когда она вернется к пруду, сразу сядет там и до самого вечера будет вспоминать и проговаривать каждое слово…
    О чем они только не болтали! О звездах и о повадках золотых рыбок; об истории Великой Сталлы, которую будущей королеве не мешало бы выучить назубок, и о завтрашнем, еще не написанном периоде этой истории; о магии и науке; о фехтовании и дамской моде; о любимых книгах Эжана, которых она не читала, и о фильме про Веронику, которого он не видел; а больше всего о детстве, о его днях, ночах и мгновениях, общих для них обоих… о СНАХ.
    А потом Эжан спохватился: фрукты и сладости, ждущие в беседке! Не так-то просто было принести их сюда — самому, чтоб не прознали пажи и слуги!.. Ильмийские апельсины и аталоррская пастила… ты никогда такой не ела… представляешь, а я ведь раньше думал, что ты из Аталорра!
    Принцесса Лилиан…
    И они вошли в беседку, где пели в темной зелени сверчки и тускло поблескивали серебряные ручки подноса… И Лили хотела взять апельсин — но как его чистить, руки ведь станут липкими, а Эжан…
    Эжан сел, и его голова оказалась на уровне ее груди; дремучие волосы, которые наконец-то можно погладить, взлохматить, накрутить на палец… Она попросту дурачилась — смешной, ненаглядный, мой! — а он вдруг запрокинул голову… Огромные глаза с маленькими искорками в бездонной черноте… длинные-длинные ресницы…
    Его теплые ладони на ее щеках. Совсем близко — округленные губы…
    Она не знала раньше, что так бывает. Что это настолько чудеснее, настолько прекраснее и больше, чем она ожидала. Что вся Вселенная растворяется, улетает, кружится вокруг тебя… или это ты сама, кружась, летишь неизвестно куда… Но не одна. Вместе с ним. И знаешь, что так будет вечно: ведь даже когда все будто бы кончилось, на самом деле оно только начинается — светлое, невообразимое, необъятное!..
    А в романах это называлось так просто и пресно…
    Первый поцелуй.

«Атлант-1». Лагерь
    — Каре, — гордо объявил Брэд Кертис.
    И выложил аккуратным рядочком четыре карты — всего лишь шестерки. Впрочем, Феликсу было от этого не легче: ему-то едва удалось наскрести жалких две пары.
    — Не переживай, малый. — Брэд привстал и, чуть не смяв импровизированный столик — коробку из-под лабораторного оборудования, — дотянулся до Ли и похлопал его по плечу. — Мы ж на интерес, а не на деньги. Жалко, Косту запрягли с этим жмуриком.., и сколько можно его там резать, я тебя спрашиваю?
    Феликс непроизвольно передернул плечами. Мертвого человека-растение он так и не видел… Зато видел лицо командира Нортона в тот день — и ему хватило. Разговаривать с ? Брэдом на эту тему он был настроен меньше всего. — Тебе сдавать. — Механик протянул ему колоду. Ли поднялся.
    — Знаешь, мне что-то больше не хочется.
    — Ты чего? — Кертис аж подскочил и все-таки опрокинул хлипкую коробку. — А отыграться?
    — Как-нибудь потом.
    — Ну, тебя…
    Брэд обиделся — это проступило крупными буквами на его круглой добродушной физиономии. Конечно, он уже несколько дней не знает, чем себя занять… С тех самых пор, как после трагедии с разбуженным спящим начальник экспедиции Селестен Брюни свернул все полевые исследования в Замке спящей красавицы и запретил кому бы то ни было покидать пределы лагеря. Очень скоро оказалось, что лабораторной работы с трудом хватает научному составу, и технари снова остались не у дел — точь-в-точь как на борту «Атланта».
    Феликс отошел к самой границе купола оптической невидимости. Протянул руку; на пальцах словно образовались дополнительные фаланги, а на кончиках заплясали мерцающие искорки. Вокруг простирались выжженные солнцем желто-охристые поля. Абсолютный простор; даже крепостной стены Замка отсюда не видно — она скрывалась за пологой возвышенностью, не искажающей линию горизонта. Идеально ровную, гостеприимно приглашающую в любую сторону… Сорваться с места и бежать не разбирая дороги, вприпрыжку, словно семилетний мальчуган…
    А биолог Брюни запер их всех под куполом, будто каких-нибудь насекомых. Какой, спрашивается, смысл? Ведь на планете только один цивилизационный очаг! Объявить запретной зоной территорию Замка — с этим Феликс мог согласиться. После того, что случилось по вине Габриэла Караджани…
    Неоантропсихофизиолог держался тогда спокойно, с легким философским недоумением. Да, эксперимент потерпел неудачу. Да, он, Караджани, весьма сожалеет. Но трудно представить себе развитие науки без определенного числа ошибок, порой довольно неприятных, не так ли? Невозможно предусмотреть абсолютно все; иногда приходится рисковать…
    …и командира Нортона.
    Инженер Ли осмотрелся по сторонам — и сразу же увидел его. Там же, где всегда на протяжении последних дней: на утоптанной траве в тени «Атланта», там, где эта тень обрывалась полукругом, упираясь в купол. И все в той же позе — ссутуленные плечи, руки на согнутых коленях, подбородок на переплетенных пальцах, взгляд, пришпиленный к горизонту.
    Он никого не хотел видеть. Феликс знал об этом.
    Но сколько можно, в конце концов?!
    Сухие стебли под ногами трещали, словно негромкая перестрелка, но Александр Нортон не шелохнулся. Помедлив, Ли коснулся его плеча; почему-то казалось, что командир вздрогнет всем телом. Ничего подобного не произошло.
    — Командир Нортон!
    Никакой реакции. И только потом, с опозданием секунд на пять, приглушенно и равнодушно:
    — Я тебе не командир.
    — Навигатор Нортон, — не стал спорить Феликс, присаживаясь рядом. — Как вы думаете, долго мы еще… вот так?
    Теперь он видел собеседника в профиль: жесткая линия, упирающаяся в сине-оранжевый воротник до самого подбородка. Нортон единственный из всех так и не перешел на облегченный комбинезон, комплект которых обнаружился на складах «Атланта». Жарко, наверное… впрочем, на коже командира не блестело ни капли пота.
    Молчание. Жара. Тень сдвинулась, уступая инженера Ли солнцу; он пересел чуть дальше.
    — Нам стоило бы вообще улетать отсюда, — вдруг заговорил Нортон. — Контакт с иной цивилизацией… красиво звучит, но мы не доросли до такой красоты. Мы неплохо начали — с убийства. Когда командир Брюни даст добро на дальнейшие исследования, продолжим в том же духе… на другое мы просто не способны.
    — Вы не виноваты, — сказал Феликс. — А некропси… тьфу, заговариваюсь… Караджани отстранили от работ на весь период экспедиции. Даже от подсобных.
    Нортон пожал плечами.
    — Это ничего не даст. Мы все точно такие же, как он… во всяком случае, рассуждаем точно так же. Видим непонятное — и желаем понять: сегодня, сейчас, на месте. Цена не имеет значения. Просто всеобщая познавальческая истерия… еще на Земле. Я слышал, какие-то идиоты предлагали ввести новое летосчисление — то ли от нашего старта, то ли от доклада Ричмонда и назвать все это Эпохой Великих Свершений.
    — ЭВС, — кивнул Феликс. — Я тоже слышал.
    — Мне казалось, нам удалось уйти, улететь от этого идиотизма… Надеялся, что наша экспедиция… Стен ведь никогда не был фанатиком. Но это сидит гораздо глубже… в каждом из нас: и в нем, и во мне… и в тебе тоже. Страдаешь от бездеятельности, да? А потом получишь свободу действий — и такого натворишь… великих свершении. Солнце добралось до его лица, и он отвернулся. Феликс вздохнул. Наверное, это гораздо тяжелее, чем он, Ли, может себе представить: когда прямо у тебя на руках, и совсем, говорят, молодой… хотя абсолютный возраст каждого из них, кажется, больше ста лет…
    Мы совсем ничего о них не знаем.
    Снова наплыла горячая, вязкая тишина. Преодолевая глупую робость, Феликс переспросил:
    — Так вы думаете, командир Брюни скоро… позволит возобновить?..
    — Почему ты спрашиваешь меня?! — оборвал Нортон. — Спроси командира Брюни!
    И глянув через плечо, пробормотал:
    — Вот и он, кстати.
    Надо же! Перестрелки чужих шагов по сухой траве уже за пару метров практически не слышно.
    Подошли двое: начальник экспедиции Селестен Брюни и физик Йожеф Корн. Феликс поднялся им навстречу. Александр Нортон небрежно кивнул в сторону и остался сидеть. Брюни театрально кашлянул, и он вопросительно поднял голову: какого черта? Во всяком случае, трактовать этот взгляд иначе у Феликса не получилось.
    — Навигатор Нортон, — начал биолог. Закашлялся уже по-настоящему и продолжил через минуту, подавив вместе с кашлем начальственный тон: — Тут такое… нужно посоветоваться, Алекс.
    Наверное, надо уйти, думал Феликс, переминаясь с ноги на ногу. А впрочем, с чего это вдруг? Он полноправный член экспедиции, пускай технического состава. Он имеет право знать, наконец… кстати, самое время «спросить командира Брюни», в точности следуя совету командира Нортона!
    — Йожеф предлагает направить в Замок исследовательскую группу. По результатам замеров, которые они с Растелли" проводили… тогда… В общем, вырисовываются любопытные закономерности. Похоже, мы на пороге крупного открытия.
    Нортон хмыкнул, не разжимая губ.
    — Попытаюсь пояснить подробнее, — сказал физик Корн.
    Университетский курс физики позволил инженеру Ли понять чуть ли не две трети того, что подробно — еще как подробно! — пояснял Корн, артистичный в своем педантизме. Селестен Брюни изредка кивал, фиксируя наиболее значимые моменты, — правда, Нортон вряд ли мог это видеть. По его сгорбленной, как и раньше, спине было трудно определить, слушает ли он физика вообще. Задул легкий ветерок, и стебли злаков пошли волнами, подкладывая под размеренный голос фон спокойного шелеста.
    …На момент, когда начальник экспедиции приказал срочно свернуть работы, физик Корн и планетолог Растелли успели немного. В сущности, им пришлось демонтировать установку минут через пятнадцать после того, как она была окончательно собрана. О заборе лабораторных образцов речь, понятно, даже не зашла. Удалось получить только самые грубые и приближенные результаты — но уже интересные хотя бы тем, что ставят массу новых вопросов.
    Автохтонность материалов строений не опровергнута, но и не доказана, причем способ их обработки по многим параметрам неадекватен условному архитектурному направлению. Абсолютный возраст неожиданно юный, не более ста пятидесяти лет — а что, сопоставимо с возрастом спящих! — успел сообразить Феликс чуть раньше, чем Корн высказал ту же мысль, но с помощью гораздо большего количества слов.
    Но черт с ними, со строениями, — биолог Брюни махнул рукой: подвигнуть физика опустить хоть какие-нибудь детали рассказа было нереально. Однако суть в конце концов таки обозначилась.
    Обрабатывая в лаборатории скудные результаты исследований, Йожеф Корн обратил внимание на повторяющийся момент искажения данных. Такую погрешность, утверждал он, теоретически могло дать некое силовое поле, улавливаемое установкой лишь частично. Скорее всего это поле биологического происхождения. Возможно, оно несет закодированную информацию…
    — Если нам удастся ее дешифровать, это будет равнозначно контакту. — В голосе Селестена Брюни, вклинившегося в обстоятельную речь ученого, звучало возбуждение. — Я собираюсь направить в Замок группу в составе физика Корна, контактолога Шюна и, на всякий случай, медика Димича… — Он запнулся.
    Повисла неловкая пауза.
    — На всякий случай, — повторил Брюни. Не оборачиваясь, Нортон пожал плечами.
    — Направляйте, если считаете нужным, командир Брюни. При чем тут я?
    Биолог вздохнул и прикусил губу — видел это один Феликс, и ему тут же стало неудобно: словно случайно подглядел что-то очень личное. Потом Брюни сорвался с места, в четыре шага обошел сидящего Нортона, вспыхнув искорками на границе невидимости, и встал прямо перед ним, загородив горизонт.
    — Вы тоже полетите с группой, навигатор Нортон. Это приказ.
    Правильно, мысленно согласился Феликс. Его надо сорвать с места во что бы то ни стало. Забросить в Замок, заставить снова взглянуть на спящих. Выдернуть наконец из этой нелепой депрессии, унизительной для сильного человека. В порядке приказа — если нельзя иначе.
    — Нет, — сказал навигатор.
    Просто и устало, без тени бравады или вызова. Поставил точку на дальнейших уговорах или властных санкциях — не более того.
    И тоже был прав.
    Тень от корпуса «Атланта» окончательно сползла в сторону. Раскаленное зенитное солнце плавило макушки. Йожеф Корн вынул из кармашка комбинезона сверхлегкую складную кепку, и Феликс принялся ощупывать бока: у него тожз была такая, но вспомнить бы, в каком кармане! Нортон не шевельнулся.
    — Алекс, — негромко заговорил Брюни, — ты думаешь, мы… не имеем права? Я и сам не уверен, потому и пришел. Биополе — тонкая вещь, даже тоньше, наверное, чем… Кстати, ты так и не спрашивал… о результатах экспертизы тела.
    И тут Александр Нортон поднялся на ноги — легко и стремительно, словно с низкого старта пошел на разбег перед прыжком.
    — Чепуха, — раздельно выговорил он. — С такими настроениями ты сорвешь экспедицию, Стен. Вы на все имеете право, вы ученые Первой Дальней. Тем более на пороге открытия. — Он нагнулся и обломил у корня сухую травинку. — Единственное, пожалуйста, без меня. Возьмите ассистентом инженера Ли.
    — Так от чего он все-таки умер? — наконец решился спросить Феликс.
    Катер летел на средней высоте, чуть обгоняя бегущее внизу по траве овальное пятно собственной тени. Йожеф Корн сидел на корме и бережно обнимал узкий ящик с деталями будущей установки. Ляо Шюн стоял у пульта управления и бесстрастно смотрел вперед, щуря узкие глаза до черных черточек. И только Коста Димич выглядел праздным миллионером на борту прогулочной яхты.
    Изобрази он хоть малейшую занятость или озабоченность — Феликс не рискнул бы к нему обратиться, хотя и понимал, насколько это глупо. У медика Димича — теперь полноправного члена научного состава экспедиции — потрясающе получалось держать дистанцию между собой и простыми технарями. Разве что наивный, как ребенок, Брэд Кертис мог до сих пор видеть в нем карточного партнера…
    Коста скосил взгляд и картинно пожал плечами.
    — Резолюция по вскрытию на пятнадцать страниц. Если популярно — от кровоизлияния в мозг. Возможно, в результате стресса. Довольно-таки изношенный организм… при отсутствии внешних признаков старения.
    — А корни? Что они собой представляют?
    — Какие, к черту, корни, — Димич зевнул. — Не было у него никаких корней. Нормальная человеческая анатомия. Рубец на локте и еще несколько мелких ссадин по телу он мог получить где угодно. Мне сказали, что именно в этих местах у него крепились корни, — и пришлось поверить. Таким людям!..
    Насмешка в адрес командира Нортона покоробила Феликса сильнее, чем он мог ожидать. Почему-то вспомнилась стайка черноглазых сыновей Косты на экране монитора… впрочем, это было чересчур давно — до посадки, до спящих. Сейчас все по-другому.
    — Так, может, это… кровоизлияние произошло из-за того, что он утратил связь с землей?
    Теперь снисходительная ухмылка медика Димича адресовалась лично ему.
    — Все может быть. Но знаете, инженер Ли, мне приходилось констатировать немало таких вот смертей. Результат сильного нервного потрясения — и только. Человеческому организму много не надо…
    — Но они ведь не люди! Черные брови домиком.
    — Кто вам сказал?
    Внизу замелькали крыши и узкие улочки: сверху все это напоминало детскую игрушку-лабиринт — не хватало только серебристого шарика. Ляо Шюн замедлил полет катера и плавно повел его на снижение; теперь Феликс мог различить отдельные фигурки спящих — словно небрежно разбросанные забытые куклы.
    — Где вы в прошлый раз собирали установку, физик Корн? — полуобернувшись через плечо, спросил контактолог.
    Катер покачнулся, и Йожеф Корн еще крепче прижал к сердцу запакованное оборудование. Ответил через минуту, когда полет выровнялся:
    — Малый квадрат Е-тринадцать. Но если мое предположение верно, нам нет смысла привязываться к конкретному месту. Даже наоборот: для чистоты эксперимента я бы выбрал сейчас произвольную точку.
    — Если так, — вклинился Коста Димич, — возьмите чуть правее, контактолог Шюн. Вон туда, где граница парка, видите?
    Контактолог кивнул, не спрашивая у врача пояснений. Снижаясь, катер совершил широкий разворот; ветка дерева черкнула по лицу Феликса теплыми листьями. Затем аккуратно опустился на брусчатку у самой парковой ограды, и Ляо Шюн довольно улыбнулся: похоже, он по-настоящему гордился своими умениями пилота.
    Чугунные пики решетки смотрели в небо, запятнанное сочной листвой. Спереди и сзади катера их симметрично подпирали музейными экспонатами спящие стражники в ржавых доспехах.
    — Надо было садиться по ту сторону, — запоздало проворчал Коста, — там, где навигатор Нортон оставил продукты. А теперь за обедом что — через забор?
    Йожеф Корн отрывисто называл номера деталей установки; Феликс разыскивал соответствующие бирочки на миниатюрных полиэтиленовых свертках — разворачивать их самостоятельно ему не доверили — и подавал физику. Под сухими длинными пальцами Корна серебристая стрекоза медленно отращивала второе крыло.
    Свободные пока Ляо Шюн и Коста Димич отошли к ближайшему стражнику. Врач присел на корточки и ощупывал землю у его ног. Ищет корни, понял Феликс. Которых не было у того, мертвого.
    Они негромко беседовали — разговор долетал обрывками, чередуясь с порывами ветра в древесных кронах.
    — …собирался просканировать на метр в глубину. И уже приступал, когда этот ненормальный Чакра угнал катер с аккумулятором.
    — Кстати, химику Чакре тоже так и не удалось взять пробы на анализ. Хотя, как он говорил, перекопал там почти…
    — …вот. Стержневой, как я и думал…
    — …что-то мистическое в этих корнях. Строго говоря, у нас даже нет объективных доказательств их существования. Только на уровне субъективного восприятия… —
    — …и не говорите. Чувствую себя средневековым хирургом, разыскивающим в трупе душу. И, заметьте, Ляо, под эту проблему наш дорогой командир Брюни не выделил исследовательской группы. Как будто… летальный… нашли патологоанатома…
    В голосе медика Димича зазвучали знакомые скандальные нотки, и Феликсу стало неинтересно. И надо же! — как раз в этот момент, когда он вроде бы полностью сосредоточился на деталях установки, очередной сверточек выскользнул из рук и, подпрыгивая, прокатился с полметра по брусчатке.
    Физик Корн поднял глаза: взгляд убежденного убийцы, не нажимающего на спуск только ради удовольствия высказать жертве напоследок все, что накипело на сердце. Но тем не менее промолчал; съежившись, Феликс нагнулся за деталью.
    — …что меня там не было. И по-человечески, и как ученому. Просто невыносимо жаль, — долетел удаляющийся голос Ляо Шюна.
    Они с Костой уже оставили в покое спящего и прогуливались вдоль ограды; их фигуры дробились в пятнистой древесной тени. Налетел порыв ветра, и кроны зашумели, будто море. Совсем как на Земле…
    — Не спите, инженер Ли. Номер двести восемь-ж. Установка уже была почти готова — во всяком случае, запчастей в коробке оставалось всего ничего. Она перестала напоминать стрекозу: теперь перепончатые «крылья», изгибаясь по краям, образовывали параболическую «тарелку» с шипом антенны посередине. На собранный из мелких зеркальных пятиугольников «фасеточный глаз» рецептора Корн надел непрозрачный пластиковый чехол. Толстые перекрученные провода, проходя сквозь черную коробку стандартного дешифратора, ныряли под монитор — лабораторный, довольно массивный. Ли протянул последний сверток; деталь встала на свое место. Физик пробежался пальцами по клавиатуре — проверка готовности, антенна тоненько загудела, — и тут же отменил команду.
    — Можно начинать? — отрывисто спросил Ляо Шюн.
    Феликс и не заметил, как они с доктором вернулись. Невысокий Коста чуть ли не полностью прятался за наклонной серебристой тарелкой — только смоляно-черный скальп наружу.
    — Да, начинаем, — отозвался Йожеф Корн.
    — Одну минуту. — Коста Димич шагнул вперед, задев при этом за край антенны. На лице физика снова вспыхнуло кил-лерское выражение, улегшееся только вместе с вибрацией тарелки. Но медик Димич, не обратив на это ни малейшего внимания, продолжал как ни в чем не бывало: — Исследования займут немало времени. Чтобы нам не прерываться на обед, предлагаю уже сейчас направить ассистента за сухим пайком. Вы ведь не нуждаетесь больше в услугах инженера Ли, физик Корн?
    Тому было явно и не до обеда, и не до ассистента: опустившись на одно колено перед монитором, Йожеф Корн скрупулезно проверял, не нанесено ли установке непоправимого ущерба.
    — Думаю, вы правы, — ответил вместо него контактолог Шюн.
    Которого вообще никто не спрашивал!
    Парковая ограда все продолжалась и продолжалась — без намека на дыру или выломанный прут. Ясно, что придется попросту перелезать через нее, как мальчишке, — но Феликс ни за что не стал бы делать это на глазах у них, «членов научного состава»! Хотя, с другой стороны, очень хотелось поскорее вернуться, разделавшись с дурацким заданием. Хорошо; сейчас выберем участок, где погуще кустарник и поветвистее деревья с той стороны…
    Коста Димич отомстил ему, и никак иначе. За карты на столе, за внеочередную вахту и опоздание на сеанс связи с семьей. Когда все это было!.. Ничего, медик Димич не злопамятен: просто злой и память у него хорошая.
    Дурацкая поговорочка; Феликс всегда сердился, когда ее — или прочие банальности подобного толка — со смехом выдавала в его адрес Ланни…
    Ланни. Ему вдруг пришло в голову, что он очень мало и редко думает о ней. С тех самых пор — то есть после оборванного сеанса — вообще ни разу по-настоящему не думал. Так, отрывистые стихийные всплески памяти, которые сам же и затаптывал прежде, чем они превращались в полноценные воспоминания. Разве это честно? Ведь она ждет его… правда ждет! — иначе не пришла бы тогда…
    Ограда взяла немного вбок: он больше не видел ни установки, ни копошащихся вокруг троих ученых — по логике вещей, они тоже не могли теперь видеть его. Вздохнул, взялся за теплые чугунные палки и начал карабкаться вверх.
    Значит, Ланни. Прямо сейчас вспомнить ее, помечтать о ней — живо, в подробностях, по-настоящему.
    Она отказалась идти на прощальный банкет, хотя он, Феликс, заказал ей именной пригласительный. А что, у нее скоро начинались сборы перед парусной регатой на кубок Штайна — разве не серьезная причина? — а перед отъездом к морю надо было уладить массу дел: сходить в театр с будущим доктором наук, она уже месяц ему обещала; вернуть богатенькому сынку магната его автомобиль; ну и кроме того…
    Острая пика проехалась прямо по животу Феликса: если бы не сверхпрочный материал облегченного комбинезона… все равно надо поосторожнее. Перебравшись на ту сторону решетки, он оперся о ветку дерева, шагнул на удобную развилку ствола и уже оттуда спружинил вниз.
    …и вообще.
    Последний раз они виделись за две недели до старта экспедиции. Виделись — не значит, что гуляли вдвоем целый день. Просто, когда он позвонил сказать о пригласительном и Ланни выложила свои аргументы насчет регаты и поклонников… В его голосе появилось то, что он сам принял за холод и железо, а на самом деле, наверное, смахивало на слезы… и она сжалилась над ним. Сейчас я ухожу, сообщили Ланни, в одно… в общем, по делам. Можем встретиться на перекрестке, у меня будет пять минут.
    Все получилось быстро, легковесно, между делом. Ланни так и не прониклась мыслью, что не увидит его очень долго — может быть, никогда. Она смеялась. Ей всегда было легко найти, над чем посмеяться… но что же рассмешило ее в тот, последний раз?! Надо вспомнить, твердил себе Феликс, продираясь сквозь парковые джунгли. Надо припомнить все-все, до слова, до взгляда, до мельчайшего штриха… Вот например: во что она была одета? Как-то необычно; он ведь обратил тогда внимание… а теперь начисто забыл. Дурак.
    Он отстегнул от пояса электронный блокнот и сверился с картой Замка спящей красавицы: до пункта питания, все же оборудованного в тот раз — не везти же все обратно — командиром Нортоном, оставалось буквально пару шагов. Это если по прямой. Но прямая являла собой нагромождение колючего валежника, заплетенного плющом, и Феликс, вздохнув, двинулся в обход.
    Все-таки как подло и несправедливо! К тому времени, как, нагруженный сандвичами и пакетами сока, он вернется к научной группе, момент великого открытия — если, конечно, таковое состоится — будет безвозвратно упущен. Давно отзвучат вопли «эврика», и ему, инженеру Ли, техническому ассистенту группы, в лучшем случае популярно объяснят, в чем оно, открытие, заключалось. А может, и не соизволят: тогда он узнает обо всем на общем экспедиционном собрании", ни.на секунду не раньше, чем другие — не прилетевшие I сюда, не собиравшие эту чертову установку…
    Идиот, снова обругал он себя. Ты, кажется, думал о Ланни.
    Выбираясь из кустов на поляну, он чуть было не наступил на муравейник; рыжие насекомые, сорвавшись с нахоженных трактов, брызнули в разные стороны — и некоторые выбрали ноги инженера Ли. Облегающий комбинезон не предусматривал для наглого муравья ни единой лазейки к телу, но все равно пришлось порядочно повертеться, отряхивая с себя цепких шестиногих. Последний раз Феликс подвергался подобной атаке года в четыре, когда родители, еще молодые и счастливые вместе, взяли его с собой на пикник в окрестности Порт-Селина…
    А Ланни смеялась, когда он рассказывал ей об этом. Почему она все время смеялась?
    Контейнер с продуктами торчал под деревом на другом конце поляны, вписываясь в пейзаж ничуть не лучше, чем установка физика Корна. Феликс подошел к нему и, опустившись на корточки, выдернул из нижнего отделения пластиковый пакет четвертого размера. Можно бы, конечно, и пятого… ничего, перебьются. По сандвичу и соку каждому, и точка. Научный состав экспедиции должен питаться, а не чревоугодничать.
    В траве поблескивала прозрачной змейкой лента использованной пищевой упаковки. Получается, командир Нортон все-таки перекусывал тут… в тот раз. Странно, конечно, что он выбросил пленку прямо себе под ноги… хотя почему? В таком состоянии, как он был тогда…
    Феликс Ли еще во времена нападения муравьев считался примерным и аккуратным мальчиком. Разумеется, он поднял с земли пленочный серпантин и засунул его в аннигилятор на торце контейнера.
    Наполняя пакет, инженер Ли с легким удивлением обнаружил, что пять-шесть продуктовых ячеек уже пусты. Ерунда какая-то. Неужели сразу же после смерти спящего Александр Нортон, Габриэл Караджани — кто там был еще? — да, и Сингх Чакра вернулись к новопривезенной мобильной кухне, чтобы мирно пообедать? В их объяснительных докладах не прозвучало ничего подобного, да и это было бы слишком… Не говоря уже о том, что троим не умять столько за один присест. Может, контейнер был недоукомплектован с самого начала? Тоже вряд ли. Никого постороннего здесь не могло быть в принципе — на планете один очаг цивилизации, и тот беспробудно спит. Выходит…
    Он прикусил губу. Выходит довольно некрасивая вещь, а именно: все это время в Замке продолжались работы. В то время как техническому составу было запрещено даже высовываться за пределы купола, кто-то из ученых регулярно наведывался сюда. Скорее всего сам биолог Брюни… и наверняка не один. Вот химик Чакра, например, — когда это он перекапывал землю изпод разбуженного спящего в поисках корней, а? Или, скажем, планетолог Растелли — он уже дня три не попадался Феликсу на глаза. Да кто угодно!.. Тот же Коста Димич, якобы проторчавший все это время в лаборатории…
    А наивный технарь Брэд Кертис не знает, куда себя деть. А придавленный грузом вины командир Нортон изводится, безуспешно пытаясь найти решение чересчур сложных этических вопросов… А между тем полевые исследования знай себе продолжаются — только в режиме секретности, втихую, из-под полы. Допустим, установку не собрать без помощи технаря; но его ведь всегда можно послать подальше в самый ответственный момент — хотя бы за продуктами. И личная месть медика Димича тут вовсе ни при чем.
    Какого черта, спрашивается?!.
    В космосе все было гораздо проще и честнее.
    Феликс перекинул пакет через плечо и порывисто, зло зашагал прочь. У кромки кустарника ярким пятном желтела в траве упаковка от сока. Вот свиньи! Для них что, не существует аннигилятора?
    В сторону, перпендикулярную той, откуда он пришел, ныряла вполне приличная тропа, и Феликс решил попробовать вернуться этой дорогой. Действительно, чего ради ломиться сквозь кусты? Он никуда не торопится; пусть научный состав немного поголодает. Если есть указание не дать инженеру Ли присутствовать при работах — оно все равно будет выполнено тем или иным способом. Нечего самому нарываться на очередное унижение мальчика на побегушках. Лучше спокойно и без резких движений прогуляться по парку… Подождут.
    И он шел, помахивая пакетом с сандвичами, и задевал макушкой за ветки, и сочинял уничижительные реплики, призванные дать понять Шюну, Корну и Димичу, что он обо всем прекрасно осведомлен, и даже насвистывал. И мог пройти мимо, очень даже просто мог. С чего бы это вдруг он присматривался к каждому спящему… каждой?..
    Так бывает, когда пытаешься вспомнить что-то — к примеру, чью-нибудь дату рождения, — и вдруг случайно видишь на стене дома то самое забытое число: да, точно! Память любит такие подсказки и вылавливает их сама, без помощи сознания…
    Как была одета Ланни в тот последний день? Может быть, в старинное платье с пышной юбкой-кринолином винно-виш-невого цвета?!
    Ветки хлестали по лицу, листья рвались о застежки комбинезона, сучья трещали под ногами, и снова ветки по лицу… Он бежал. Ему казалось, что, если он остановится или даже замедлит бег, произойдет что-то страшное…
    Хотя все страшное уже произошло.
    Блекло-бордовый бархат, с которого дожди, снега и солнце смыли и выжгли почти всю краску. И подхваченные тусклой золотой сеточкой яркие, живые волосы медно-каштанового цвета…
    Их, волос, было уже вполне достаточно.
    Но он все же подошел вплотную, кусая губы, машинально считая неровное стаккато пульса. Обманывал себя до последней секунды… Даже тогда, когда узнал на ощупь ее пушистые волосы, отводя их с лица — бледного, отрешенного, прильнувшего щекой к земле…
    Приросшего?!
    Тонкие белесые корешки — в щели между тонким профилем и землей. Много, густо — как зубчики расчески. Из ямочки на подбородке. Из крыла носа. Из плавного изгиба переносицы. И, наверное, из выпуклого, спокойного, как у статуи, опущенного века…
    И он сорвался с места, и побежал, и тут же вернулся, потому что вспомнил — этого не может быть. Никак не может. Чужая планета… иная цивилизация… тысячи парсеков… Вселенная не терпит идентичности…
    Тем более!,.
    Возвращаться не было смысла. Он ни на десятую секунды не сомневался: она. Не похожая, не двойник, не генетическая копия, не… Она.
    Ланни.
    Девушка, которая четырнадцать месяцев назад смеялась над робким поклонником, не желая видеть в нем героя-покорителя космоса, и так и не дала себя поцеловать… Которая совсем недавно вместе с его матерью пришла в диспетчерскую «Земля-1» и хотела сказать что-то очень важное, но…
    Она уже, наверное, больше сотни лет спит под открытым небом в парке инопланетного города, и ее лицо…
    Ее лицо!!!
    Длинный шип колючего кустарника ринулся прямо в глаз; Феликс едва успел затормозить и отпрянуть — и остановился. Перевел дыхание. Медленно, словно двигаясь под водой… какой смысл?., какой смысл в чем бы то ни было?!, отстегнул электронный блокнот и сориентировался, в какой стороне осталась ограда. Странно: не так уж и далеко… Вешая блокнот на пояс, с мутным удивлением обнаружил, что обе руки свободны: черт его знает, куда подевался пакет с продуктами… впрочем, зачем?
    Развернулся и побрел к решетке, раздвигая ветви, скользкие и податливые, почему-то переставшие оказывать особое сопротивление. Попробовал ни о чем не думать. Но все равно навязчиво думалось — не о Ланни, слава Богу, не о спящей жутким сном Ланни… а почему-то о муравьях. Муравьях, которые тогда, в четыре года, неудержимо лезли в ноздри и в уши, и он даже закричать боялся, чтобы не открыть им доступ в рот… А родители не видели. Им было хорошо вдвоем… было.
    В живописных окрестностях его родного, процветающего индустриального поселка под названием Порт-Селин. Целых девятнадцать — не ошибся? — лет прошло.
    Остался ли там тот муравейник?..
    — Отойди, — не оборачиваясь, отрывисто бросил Коста Димич. — Ради Бога, отойди. На два шага.
    Ляо Шюн и Йожеф Корн вообще, казалось, не заметили возвращения Феликса. Сгорбленные спины, за которыми почти не видно монитора. Стук клавиатуры — аритмичными, нервными очередями. Осязаемое напряжение, колеблющееся в воздухе.
    Феликс отошел на два шага.
    Сначала — еще про ту сторону ограды — ему казалось, что он никогда и ни за что не сможет рассказать кому-то, что видел Ланни. Потом вдруг остро почувствовал, что обязан сделать это, иначе запросто сойдет с ума. Хотя ему ведь так или иначе припишут нервное расстройство, вспомнив об инциденте во время сеанса связи. Вряд ли кто-то ему поверит… Тем более: Ланни, спящую Ланни необходимо показать другим людям — незаинтересованным, посторонним, однако видевшим ее тогда на мониторе. Значит, надо сказать; прямо сейчас. Пусть они придут, пусть посмотрят на нее.
    Кто? Равнодушный контактолог Шюн, узколобый физик Корн, вздорный медик Димич… встанут кружком над ней и… Нет!!! Или все-таки да?..
    А теперь оказалось, что ни его сомнения, ни он сам ровным счетом ничего не значат.
    Коста Димич тоже отступил назад, встав за плечом Феликса.
    — Йожефу удалось засечь информационное биополе, — по собственной инициативе вполголоса принялся объяснять он. — Только что закончил выставлять настройки для максимальной силы сигнала. Сейчас Ляо адаптирует режим дешифратора, и начнем. — Он усмехнулся. — То есть они начнут. Я надеюсь остаться наблюдателем, вроде тебя.
    Я — наблюдатель, отрешенно отметил Феликс. Наблюдаю за эпохальным открытием. Ну и что?
    — Начали, — чужим голосом, со внезапно прорезавшимся акцентом, выговорил Ляо Шюн.
    Йожеф Корн слегка сдвинулся в сторону; теперь инженер Ли видел край монитора — спокойного, чуть мерцающего. Контактолог ввел программу, и коробка дешифратора негромко загудела.
    — Сейчас выдаст предварительный результат, — возбужденно прошептал врач.
    И вот монитор, мигнув несколько раз, начал сверху вниз покрываться густыми рядами черных значков. Будто муравьи, подумал Феликс. Нашествие вездесущих цепких муравьев… Он не сразу заметил, что они, эти ползучие значки-муравьи, представляют собой полнейшую абракадабру.
    — Еще раз, — бросил контактолог. — Меняем кодировку. …Они поверили в свою неудачу только после десятой-двадцатой-сотой — Феликсу не приходило в голову вести подсчет — безуспешной попытки. Контактолог Шюн, стиснув пальцами виски, вьщал длинное восточное ругательство и резко, как солдат, повернулся кругом, спиной к установке. Физик Корн вздохнул и, склонившись над клавиатурой, методично отключил антенну, рецепторы и дешифратор, зачем-то оставив светящимся монитор со строками и столбцами бессмысленных значков.
    — Дело в дешифраторе, — хмуро резюмировал, он. — За установку я ручаюсь, мы уловили сигнал в полном объеме. Но эта коробка… ее ведь испытывали на людях, и только. Получается, за пределами Земли она не тянет.
    Ляо Шюн молчал.
    — А, по-моему, у нас просто глюк в компьютерной системе, — раздраженно выдал Коста Димич. — Нам давали технаря на выбор, и надо было брать программиста Олсена. Я говорил. С самого начала. А теперь из-за какой-то неполадки в компью…
    — Я понял, — перебил контактолог Шюн.
    Врач осекся, удивленный неожиданной грубостью ученого. Который медленно, уже без всякого акцента, повторил:
    — Я понял.
    И Феликс внезапно поймал себя на жгучем, неудержимом, неуместном любопытстве. Шагнул вперед, остановился перед замершими муравьями на мониторе. Перевел глаза на лицо Ляо Шюна, тоже застывшее под тремя нетерпеливыми взглядами.
    Зависла пауза — момент, торжественный до оскомины в зубах.
    Контактолог усмехнулся:
    — Дешифратор работает с вербальной информацией: наша классическая наука признает как основу для контакта разумных рас только таковую. Мы с биологом Брюни были уверены что данное биополе непременно должно содержать вербальный пласт. Приходится признать, что мы ошибались. — Он кивнул в сторону монитора. — Объясняю популярно: представьте себе, что вы пытаетесь открыть картинку в текстовом редакторе… получится точно такая же абракадабра. Только и всего. Физик Корн ритмично кивал в такт его словам.
    — Ты хочешь сказать, Ляо, что эта раса мыслит чистыми образами?
    — Эта раса спит, Йожеф.
    Он немного помолчал. Монитор за его спиной мигнул и погас. По кронам деревьев прокатился порыв ветра; случайный сухой листок покружил над установкой и лег в серебристую тарелку антенны.
    — Мы исходили из того, что биополе несет информацию, накопленную поколениями, — снова заговорил Ляо Шюн. — Вряд ли. Скорее всего оно просто аккумилирует их сны. А поскольку оно цельное, общее для всего цивилизационного очага… логично предположить, что и сон они видят — один на всех.
    Он тяжело вздохнул, прежде чем закончить:
    — И, наверное, считают его жизнью.

Королевство Великая Сталла
    Она смеялась.
    Эжан не заметил, чтобы сказал или сделал что-нибудь смешное, а потому разозлился, умолк и отвернулся от нее. Но, разумеется, продолжал ее видеть: в огромном, во всю стену, безукоризненном ильмийском зеркале танцевального зала.
    Скрестив руки над головой, Аннелис дес Краунт привстала на цыпочки и сровнялась в росте с принцем. Здоровая, как лошадь, мрачно позлорадствовал Эжан, и ржет точно так же. Ему тут же стало стыдно, даром что слова не были произнесены вслух, — и зеркало издевательски отразило красные пятна, выступившие на щеках.
    Девица Аннелис была в узком черном платье простого закрытого фасона, и спущенный на плечо локон казался на этом фоне прям-таки огненным. Всю массу пышных волос удерживала золотая сетка, а больше на учительнице танцев не имелось ни единого украшения. И, кажется, корсета под платьем тоже не было… вот уж на эту тему Эжан точно не собирался размышлять! Уши догнали по цвету щеки, и пришлось отвернуться от зеркала, неизбежно напарываясь на ее нахальный взгляд, полный непогасших смешинок.
    — Повторим еще раз, мой принц, — как ни в чем не бывало сказала она.
    Вообще-то Эжан танцевал неплохо. Полный курс обучения классическим танцам он завершил, как все нормальные люди, в пятнадцать лет — и был счастлив иногда вспоминать, что хотя бы одна каторга навсегда осталась в прошлом. И надо же было какому-то иноземному посланнику ввести в моду этот… название опять вылетело из головы. И к дьяволу!
    Вприпрыжку, словно девчонка, Аннелис отбежала в дальний угол и встала в исходную позицию, сплетя пальцы на животе и скромно потупив глаза. Вид у нее был самый что ни на есть дурацкий — впрочем, не более, чем у партнера, которому еще до приглашения дамы предстояли три пируэта и два невысоких прыжка. Неужели все придворные разучивают сейчас этот танцевальный бред? И даже советник по геральдике с его животом в два с половиной обхвата?.. Эжан прыснул, и улыбка с готовностью отразилась на пухлых губах учительницы, вполголоса отсчитывающих такт.
    Раз-два-три-четыре. Шаг, пируэт, три шага, пируэт в два оборота, шаг, еще шаг, остановка, прыжок, шаг, прыжок, два шага, остановка, пируэт, поклон. Дама протягивает руку; цепочка парных шагов: раз-два-три-четыре; реверанс. Дальше начинались довольно сложные фигуры — впрочем, Эжан их уже освоил. Ну, почти.
    — Хорошо, мой принц! Теперь дальше: раз-два…
    Со второй частью распроклятого танца дело обстояло гораздо хуже, потому что… И вовсе нет, ни капельки! — оборвал себя Эжан. Ничего особенного. Запросто! Хотя и придумают же они, эти иностранцы…
    Он сделал очередной пируэт, шагнул вперед и отважно возложил руку на округлый бок Аннелис, обтянутый черным велюром.
    — Ниже, — скомандовала она, ухитряясь не сбиваться со счета, — три-четыре. Еще ниже. И мягче, мягче, мой принц! Раз-два…
    От нее пахло одуряюще-сладко, как от аталоррской пастилы. Изрядно вспотевшей пастилы, надо признать… Эжан подумал, что такое сравнение должно смешить, но ничего похожего на веселье он не ощущал и близко. Только нечеловеческое напряжение и мрачную тоску… Левая рука, которой он прижимал к себе Аннелис, была совершенно мокрой. Волосы девицы дес Краунт, выбиваясь из-под сетки, щекотали ему подбородок и кончик носа. Не хватало только чихнуть прямо ей в лицо…
    — Мягче! Представьте себе, что вы гладите кошку. Раз-два-три-четыре…
    Кошку!!! Эжан задохнулся от неслыханного оскорбления. Она считает его мальчишкой, ребенком. Она думает, что он… никого, никогда… Да если б она только знала, эта рыжая приторная лошадь!..
    — Раз-два-три…
    И тут случилось то, что непременно должно было случиться, когда двое людей топчутся несколько минут подряд чуть ли не в страстном объятии.
    Он наступил ей на ногу.
    Если бы Аннелис опять рассмеялась, Эжан обязательно сотворил бы какую-нибудь отчаянную глупость. Например, разбил бы вдребезги это проклятое зеркало, в которое боялся глянуть даже искоса. Он и без того чувствовал, что лицо просто пылает; к вискам прилипли совершенно мокрые пряди волос.
    Но она — это ж надо! — вообще ничего не заметила. Не вскрикнула, не скривилась, ничуть не изменилась в лице. Эжан торопливо перевел дыхание, не веря своему счастью. И во что, интересно, она обута? Он видел сверху только подол черного платья с удлиненным шлейфом. Ничего, в конце еще несколько фигур, при которых она непременно приподнимет юбку до щиколоток… Тьфу, да что тут интересного? Аннелис остановилась.
    — Мне кажется, пора отдохнуть. Уже гораздо лучше, мой принц, вы делаете успехи.
    — А долго еще?.. — Он осекся.
    Это вместо благодарности. Вместо изысканного комплимента, требуемого этикетом. Неотесанный провинциал с Юга не ляпнул бы подобного. Дурак. Если б видела и слышала принцесса Лилиан!..
    Лилиан.
    До ее прихода оставалось еще часов пять — при самом лучшем раскладе. Если разобраться, уроки танцев неплохо помогают убивать время. Хотя бы за это надо выразить благодарность благородной девице дес Краунт, прекраснейшей из потомственных фрейлин королевского дома, которая была столь любезна…
    На бесформенном, как льющаяся вода, словосочетании «столь любезна» его внутреннее красноречие завязло и сдалось. Напряжение вроде бы спало, но вместо него накатила непобедимая сонливость; соображалось медленно и туго, словно мыслям приходилось пробиваться сквозь ватный туман.
    Эжан зевнул.
    — Два-три занятия, не больше. Вы что-то бледны, Ваше Высочество, — донесся участливый голос Аннелис.
    Он повернул голову и с удивлением обнаружил в зеркале, что действительно бледен, а ему казалось, что щеки горят до сих пор. Волосы выглядели как птичье гнездо после дождя; Эжан провел по ним ладонью, и Аннелис, заметив его движение, протянула принцу дамский костяной гребень, инкрустированный перламутром.
    Она тоже начала приводить себя в порядок — и довольно решительно. Сдернула с прически золотую сетку, ощетинила рот десятком роговых шпилек и выпустила на волю свою дремучую гриву. Стоя сзади, Эжан теперь только и видел, что беспорядочно переплетенную массу медных, золотых, каштановых и просто рыжих прядей — громадной пушистой трапецией. Небольшой кусок черной юбки внизу казался чем-то дополнительным, не важным. В зеркале же отражение Аннелис обзавелось яркой рамкой: это было красиво, и Эжан сонно подивился тому, что дамы не носят волосы вот так, распущенными, без всяких сеток.
    Никогда раньше в его присутствии не причесывалась ни одна женщина. Даже мама.
    А принцесса Лилиан?! Он прикусил губу: жгуче-стыдно забыть, даже на мгновение. Ее светлые, летящие, как облачко, волосы… Самое прекрасное, что ему приходилось когда-либо видеть. Правда, они спускались только чуть ниже плеч, и Лилиан, перехватив его взгляд, сбивчиво рассказала, что всегда хотела длинные косы, но в десять лет ее, как и всех девочек из класса, подстригли наголо… Эжан так и не понял: ни что такое «класс», ни зачем было это делать.
    Лилиан. Она не такая, чтобы понимать ее всю, сразу и до конца…
    Он снова зевнул — совсем уж невежливо по отношению к девице дес Краунт. Откуда ей знать, что он не спит уже которую ночь. Отражение Аннелис ближе к ногам чуть-чуть колебалось: не такое уж оно и безукоризненное, это ильмийское зеркало… или это просто плывет в глазах?
    — Не выспались, мой принц?
    Удивительно, как она ухитрялась внятно говорить со шпильками во рту. Вяло поразмыслив об этом пару секунд, Эжан вспомнил о ее гребне, несколько раз черкнул им по голове и вернул хозяйке. Аннелис изогнулась, склонив голову набок; гребешок бесследно утонул в ее волосах. Неужели она и вправду надеется одолеть их с помощью этой фитюльки? Принц наблюдал за процессом с любопытством, слегка притупленным усталостью.
    Да, кажется, его о чем-то спросили.
    — Я… Нет. То есть да, немного… Читал один роман… почти до утра.
    И зачем понадобилось врать? — с опозданием одернул он себя. То есть, конечно, сказать ей правду никак невозможно — но с чего это вдруг он вообще принялся оправдываться? Да кто она такая, чтобы интересоваться его сном?..
    — Я тоже люблю романы. — Аннелис перебросила за плечо расчесанную прядь. — Как-то две ночи подряд просидела над «Рыцарем синей звезды». Читали, Ваше Высочество?
    — Читал, — равнодушно откликнулся Эжан.
    И только через полминуты до него дошло: она говорит о «Рыцаре». Надо же! Эта хохочущая красотка из потомственных фрейлин, интересы которых обычно крутятся между вышиванием и турнирами… Никогда б не подумал.
    О его любимейшей книге, читанной-перечитанной, в том числе и в постели, при тусклом свете трехсвечного ночного канделябра. Нечаянная ложь чудесным образом вильнула на дорожку правды; да и поговорить с кем бы то ни было о приключениях Рыцаря синей звезды было по-настоящему здорово. Эжан приободрился, стряхнув добрых три четверти ватного груза сна. Сморгнул, перед глазами прояснилось; кажется, и зеркало перестало искажать изображение…
    — Замечательный роман! Я читала и представляла себя его героиней. Но на месте Бланки я бы никогда не вышла замуж за аталоррца. Хотя, по-моему, Рыцарь сам виноват: почему он не дал ей знать из восточного замка, что жив?
    — Как он мог? — возразил Эжан. — Ведь Черноокая дева не хотела этого, а ее стабильер был стар и тяжко болен, и если бы Рыцарь…
    — Вряд ли замок бы разрушился. Ну, обвалилось бы пару башен… кстати, почему бы Деве не вызвать народного стаби-льера? А Бланка дождалась бы своего возлюбленного…
    …Когда, впервые прочитав «Рыцаря синей звезды», принц заговорил о книге с учителем — а с кем еще? — брат Агаталь-феус посоветовал обратить внимание на изящный слог и композицию романа. Эжан, конечно, обратил, но…
    Аннелис дес Краунт обсуждала героев и их поступки, словно речь шла о живых людях. Болтать с ней об этом можно было бесконечно: как с приятелем, как с сестрой — которых у него никогда не было… И они болтали, перебивая друг друга, запальчиво и увлеченно.
    Так неожиданно встретить родную душу — кто бы мог подумать?
    Жалко, что Лилиан не читала «Рыцаря»… Но Лилиан — это совсем другое.
    — …А может, она и не любила его по-настоящему? Вы верите в истинную любовь, мой принц?
    — Верю, — искренне признался Эжан.
    И смущенно замер, ожидая взрыва низкого грудного смеха. Впрочем, нет: с чего это вдруг? Девушка, не спавшая ночи над «Рыцарем», представлявшая себя Бланкой, не станет смеяться над такими вещами. И вообще с его стороны было непростительно ни с того ни с сего обзывать ее лошадью… пускай лишь про себя.
    — Я тоже верю.
    Аннелис улыбнулась: шпильки, до сих пор торчавшие у нее изо рта, сделали улыбку жутковатой — и за эту нечаянную мысль Эжан тоже как следует себя отругал. Начала вынимать их одну за другой, закрепляя только что возложенную на голову высокую прическу. Но рук у девицы дес Краунт было только две, а волос и шпилек — куда больше.
    — Помогите мне, мойг принц. Придержите вот здесь…
    Он с готовностью подошел к ней. Без тени смущения провел ладонью по округлой шее, поднимая наверх выбившиеся пряди. Аннелис поежилась и хихикнула — щекотно, наверное… Эжан поднял руки — все-таки какая она высокая! — придерживая воздушную пружинистую башню у нее на голове. Для удобства шагнул еще ближе: теперь он прижимался к Аннелис почти так же тесно, как в танце, и в этом не было ничего противоестественного. И духи у нее довольно приятные…
    — Спасибо. Вы держите, а я сейчас надену сетку… Отпускайте.
    Эжан убрал рута и отступил было назад — но не успел. Прическа, в которую Аннелис на его глазах добросовестно вонзала шпильки, в тот же момент покосилась, поехала вниз и обрушилась прямо на принца всей своей огромной, мягкой, одуряющей массой.
    Он зажмурился.
    Надо было делать что-то еще, что-то другое, хоть что-то — выпутаться из ее волос, отойти в сторону, извиниться, — но он стоял столбом, боясь пошевельнуться, боясь причинить ей боль неловким движением, а больше всего боясь взглянуть в зеркало на собственные уши. От душного сладкого запаха кружилась голова. — Приоткрыл глаза: слабые проблески света сквозь огненную завесу…
    А она, девица Аннелис дес Краунт… разумеется, она смеялась.
    — Из вас не выйдет горничной, Ваше Высочество, — донеслось до него в перерыве между звонкими раскатами. — Что ж, я вынуждена удалиться к себе. Увидимся завтра. Буду с нетерпением ждать встречи, мой принц!
    Когда он окончательно проморгался, ее уже не было. Только легкая сладость в воздухе и ощущение прохлады на странно голом, незащищенном лице. Наваждение какое-то… Он передернул плечами.
    И наверняка она нарочно.
    Он вышел в вестибюль, до сих пор залитый ярким — преступно ярким! — солнечным светом. Боже мой, до чего же еще долго… И, как назло, никакого дипломатического приема или торжественного обеда, убивающих время медленно, как изощренный палач, — но таки убивающих. А больше всего жаль, что убежала Аннелис: вот с ней и вправду можно было бы с легкостью разменять пару часов. Особенно если она читала и «Орден Ильмийской розы»… не успел спросить.
    А если позвать учителя? Идея возникла внезапно и показалась Эжану удачной. Учитель — единственный, кто знает о Лилиан. Единственный, с кем можно о ней поговорить. А ведь говорить о ней — это все равно как если бы она сама присоединилась к ожиданию…
    Эжан остановился, прямо посреди вестибюля развязал ворот и осторожно вытянул за серебряную цепочку алую каплю амулета. Зацепил за палец, выждал, пока улеглись волны колебания.
    — Учитель!..
    — Да, Эжан, — негромкий голос за спиной.
    Принц оторопело обернулся. Маг стоял перед ним — как если бы уже с полчаса тенью следовал за учеником. И вполне возможно, так оно и было — Эжан прикинул расстояние до ближайшей стены. Сквозь нее, вероятно, и прошел только что учитель… но что, спрашивается, было ему делать там, сразу за стеной?
    Амулет нырнул обратно под рубаху. Эжан затянул тесемки воротника.
    — Можно было и просто тебя позвать, правда?
    — Можно было, — не стал спорить маг. — Ну что, как твои танцевальные успехи?
    Эжан пожал плечами; мимолетный образ духов-пастилы и занавеса из медных волос почему-то пригнал к щекам волну жара. Ореховые глаза учителя сузились — то ли насмешка, то ли озабоченность. Под этим взглядом принц совсем смешался и пробормотал:
    — Я хотел поговорить с тобой… о ней. Маг вздохнул.
    — Уже?
    Эжан недоуменно вскинул глаза.
    — Что ж, давай поговорим, — сказал учитель. — Прежде всего я хотел бы, чтобы ты понял… Она красивая и умная девушка. Очень красивая и очень умная. Она умеет казаться искренней и достаточно осведомлена, чтобы нащупать точки соприкосновения с тобой. — Он тронул Эжана за плечо, и они вместе неторопливо пошли наискось по вестибюлю. — Конечно, ты взрослый и разберешься сам. Я знаю, что ты способен отличить единственное и настоящее от подложной подделки. Но… она старше и гораздо опытнее тебя, и поэтому я…
    — Подожди, учитель. — Принц остановился. — Как это — старше?
    Они уже подошли к широкой лестнице, и Эжан, сделав шаг назад, потерял равновесие и чуть было не покатился вниз; маг удержал его, охватив запястье кольцом сухих пальцев. Принц перевел дыхание и огляделся по сторонам. Солнечный свет ложился на мрамор косыми полосами: но еще не вечер, далеко не вечер…
    — Неужели ты и этого не заметил? — усмехнулся учитель. — Не хочу показаться старым сплетником, но девице дес Краунт давно не семнадцать…
    Безнадежно покраснев, Эжан пробормотал:
    — При чем тут девица дес Краунт? И совсем тихо:
    — Я хотел с тобой… о принцессе Лилиан.
    Лицо мага осталось почти невозмутимым. Только неуловимое движение лохматых бровей: чуть-чуть вверх. Эжан прикусил губу. Учитель словно бы решил скрыть что-то, мгновение назад ставшее для него очевидным, — нелепое подозрение, но что прикажете с ним делать?.. Если бы он попросту рассмеялся недоразумению, было бы намного легче.
    Что ж, зато ему, Эжану, скрывать нечего.
    — Я не знаю, куда себя деть до вечера, — признался он. — До ночи… пока она придет. Послушай, учитель, неужели так будет всегда? И после того, как мы поженимся?.. Как сделать, чтобы она перестала… исчезать по утрам? Ты должен знать: ты ведь маг, ты стабильер…
    Тот спустился на ступеньку вниз и теперь смотрел на принца прямо, глаза в глаза. Бесстрастный, немного усталый и снисходительный взгляд.
    — Я думал над этим. И продолжаю думать. Все будет хорошо, можешь мне поверить… если ты не перестанешь любить ее. — Он улыбнулся в ответ на протестующее движение принца. — Да, я стабильер, и мне тоже тяжело: ты ведь каждое утро жаждешь, чтобы она осталась, а она все равно уходит… Знаешь, это противоречие куда сильнее, чем может показаться даже тебе самому. Но истинная любовь несет в мир стабильность, и это самое главное.
    — Прости, — проговорил Эжан. — Я стараюсь отвлечься, не думать о невозможном… но не очень получается. И почему — невозможно? Я спрашивал у Лилиан: она не знает. Но ты все равно должен поговорить с ней! Вдруг она скажет тебе что-то такое, чему сама не придает значения, а на самом деле… Сегодня, когда она придет… я разрешаю тебе побыть с ней наедине столько, сколько нужно. — Он смутился и скороговоркой добавил: — И постараюсь не создавать противоречий своим нетерпением.
    Учитель ничего не ответил. Спустился еще на несколько ступенек и полуобернулся, снизу вверх взглянув на принца.
    Теперь солнце, проходя сквозь анфиладу, подсвечивало сзади его фигуру; лицо против света казалось темным и загадочным, как отверстие потайного хода.
    — Иди спать, Эжан, — вдруг посоветовал он. — Тебе обязательно нужно выспаться.
    — Я не…
    Принц зевнул. Потом еще раз и еще — проклятая зевота набросилась на него, как стая докучливых насекомых. Беспомощно прикрыв рот рукой, Эжан посмотрел вслед магу: тот преспокойно спускался по лестнице, словно только что простился с учеником, доведя разговор до логического конца. Но ведь ничего подобного!.. Эжан бросился было следом; оказалось, что к зевоте прибавилась и непобедимая слабость во всем теле.
    Стабильер Агатальфеус Отмеченный скрылся за поворотом… Лестница совершенно прямая! — одернул себя Эжан. Впрочем, какая разница… на ней больше никого не было. А веки тяжелели с каждой секундой. Мысли крошились и расползались, и принц никак не мог сосредоточиться и припомнить, применял ли когда-либо учитель против него, Эжана, свои магические способности… вроде бы нет… все бывает в первый раз… глупости… он действительно не спал три… пять… кто знает сколько… ночей…
    Низкая ворсистая кушетка у стены.
    Он проснулся на широченной мягкой постели, лежа наискось, раскинув руки. Под одеялом, в длинной ночной рубахе, неудобно перекрутившейся на ногах.
    В кромешной темноте.
    Эжан зевнул, сел и потянулся; в голове слегка гудело, но в целом он чувствовал себя выспавшимся и умиротворенным. Осмотрелся по сторонам: лунный свет пробивался в три знакомых ромбовидных отверстия в ставнях на окнах спальни. Эжан протянул руку и нащупал драконью голову на кроватной спинке — да, это его собственная кровать. Но что в этом удивительного?..
    Воспоминания приходили тяжело, неповоротливо, как если бы он проспал целую неделю. Мать… он видел ее сегодня лишь мельком, после занятий с учителем. В фехтовальном классе мастер, кажется, не был им доволен: помнится, ворчал себе под нос что-то о сонных мухах и одноногих противниках. А потом еще эти никому не нужные танцы с какой-то потомственной фрейлиной… Одеяло вдруг стало душным и жарким; принц отбросил его, оставшись сидеть посреди смятой простыни.
    Да, точно! — ведь заснул он вовсе не здесь. Мимолетно припомнились вестибюль, магический амулет, фигура учителя в арочном проеме, лестница, кушетка. И как это слугам удалось перенести его в спальню и раздеть, не разбудив?.. Странно. Но не может же быть, чтобы учитель и в самом деле применил против него, Эжана, магию!
    Последнее воспоминание перед черной ямой сна без снов — их разговор. О чем-то важном. Очень важном…
    Эжан вскочил, путаясь в ночной рубахе, сорвал ее с себя через голову… где же одежда?!
    …о Лилиан!!!
    Он лихорадочно шарил по комнате, стиснув зубы и все время натыкаясь на острые углы. Нащупал светильник; свечи догорели до плоских пеньков с причудливыми потеками — значит уже далеко за полночь. Проспал!!! Проспал, как последний…
    А она пришла. Как всегда, возникла у пруда тоненькой светлой былинкой — из ничего, будто сон, будто мечта. Огляделась, никого не увидела и, пока еще не слишком беспокоясь, взбежала в беседку. Мимо геометрических песчаных дорожек; легко, почти не приминая травы. Присела на лавочку — так, чтобы сквозь арку входа видеть главную аллею. Посидела там… ну, может, минут пять: он, Эжан, нипочем не вытерпел бы дольше. Потом снова спустилась к пруду, попыталась занять себя выглядыванием в глубине сонных рыбок… надолго? Потом подумала, что могла пропустить его; вернулась к беседке. Потом…
    Как бы ты повел себя дальше на ее месте?
    Ждал бы, уверенно ответил сам себе принц. Ждал бы столько, сколько понадобится, хоть целую ночь. Но ему легко так утверждать, он у себя дома, а она приходит неизвестно откуда, но очень, очень издалека. И что ей делать, если окажется, что ее никто не встречает?!.
    Слава Богу, на кресле обнаружились штаны, рубаха и камзол — влезать в тесные рукава последнего Эжан не стал. Нагнулся, а затем и встал на четвереньки, разыскивая сапоги.
    Сначала она просто почувствовала себя одиноко и неуютно. Может быть, слегка обиделась на него… да, обиделась, и была права. НО где-то через полчаса — а возможно, и раньше, — принцесса Лилиан начала думать о тревожном, о страшном. Сочинять причины его отсутствия — одна жутче другой. Сжалась в комочек в углу беседки и, наверное, заплакала… она такая. Нежная, впечатлительная, хрупкая, как аталоррский хрусталь…
    А ты — просто равнодушный самовлюбленный дурак. Как ты мог проспать, зная, что она тебя ждет?! Как?!!
    А вдруг она пошла тебя искать?
    Эжан замер, пораженный этой мыслью, а затем, бросив попытки найти обувь, кинулся прочь из спальни.
    Гладкие плиты полутемного коридора, кое-где запятнанные цветными витражными отблесками, холодом отдавались в ступни. Стражники в потайных нишах, наверное, с удивлением наблюдали за босым принцем, несущимся сломя голову, — но ни один из них не покинул поста. Поравнявшись с комнатой королевы, Эжан замедлил шаги, стараясь ступать как можно бесшумнее и одновременно прислушиваясь: тихо. Спит — или еще не пришла сюда?
    Если бы знать, который все-таки час!..
    Лилиан могла напороться на стражу, а то и — Эжана передернуло — на людей старшего советника Литовта. На вопрос, кто она такая, ответила бы правду — иначе она не может. Разумеется, ей никто не поверит; ее посчитают воровкой, шпионкой, преступницей… и лучше не думать, что тогда…
    А если — поверят?!
    Помнишь, какое лицо было у господина старшего советника, когда ты — мальчишка, хвастун, пустозвон! — в его присутствии сообщил матери о своей грядущей женитьбе на принцессе Лилиан? У Литовта, конечно же, свои планы на судьбу королевства. И если в его руках окажется девушка, которая никак не вписывается в эти планы… Девушка, взявшаяся ниоткуда, чужая, беззащитная.
    Нет!!!
    Запутанный лабиринт коридоров наконец-то уперся в широкий вестибюль, чуть менее темный: сюда запускала бледные щупальца лучей луна, уже некруглая, начинающая стареть. Эжан рванулся к лестнице, поскользнулся на зеркальном паркете, взмахнул руками, удерживая равновесие, — на том самом месте, где вчера… или сегодня?., нет, все-таки вчера учитель скрыл от него что-то такое, чего никак нельзя было скрывать… А потом — сон. Настоящий? Навеянный магией?
    Ступеньки. Как их много, проклятых ступенек!.. Он скакал через две, через три. Быстрее. Быстрее же!!!
    Песок, которым были посыпаны дорожки парка, всегда казавшийся принцу мягко-пружинистым, острой болью врезался в босые подошвы; да это скорее мелкий гравий или каменная крошка. Невольно вспомнился ильмийский фокусник, ходивший по щетине укрепленных вертикально пик и стилетов. Эжан затормозил и несколько секунд не мог понять, что больнее: стоять, бежать или передвигаться на цыпочках. Смешно, стыдно, недостойно! — он ругал себя последними словами, но несерьезное препятствие и вправду надолго задержало его. В конце концов принц приноровился идти — не бежать, нет! — ставя ноги на колючий песок прямо, сразу на всю стопу. Мелькнула совсем уже трусливая мысль вернуться-таки за сапогами — проклятие! Хотелось плакать.
    Но он шел вперед, и ноги становились все менее чувствительными. Уже стало возможным прибавить шагу, что Эжан и сделал. Порывы ночного ветерка черкали по щекам свежей прохладой. Низкие ветви деревьев задевали за голову и цеплялись к волосам.
    Еще чуть-чуть — и он увидит беседку.
    — Подумай: еще чуть-чуть — и я стану королем! — внезапно донеслось откуда-то сбоку. — И ты пожалеешь.
    Эжан остановился.
    Их было двое: мужчина и женщина. Обыкновенное полуночное свидание придворных в королевском парке. За последние ночи принц несколько раз напарывался на такие вот парочки, слышал хихиканье, шепотки и другие звуки, от которых его неизменно кидало в краску. Особенно неловко, болезненно было сознавать, что со стороны могут показаться чем-то подобным и их с Лилиан ночные встречи-, их великая, настоящая любовь…
    Женщина приглушенно рассмеялась. Что-то знакомое и одновременно пугающее, заставившее Эжана сойти с дорожки и притаиться за древесным стволом. Кстати, стоять босыми ногами в траве оказалось не в пример легче, чем на песке; даже приятно. Как он раньше не додумался?
    — Я не обещаю на тебе жениться, — продолжал мужчина, — но, поверь, от звания первой фаворитки тоже так просто не отказываются.
    В изумлении, огромном, как ночь, Эжан прикусил губу. Он узнал голос: важному, самодовольному тону не хватало точной, будто удар палаческого кнута, резкой сухости, чтобы принадлежать старшему советнику Литовту. Неотточенный, неоперившийся.
    Кавалер Витас.
    Женщина что-то ответила: неразборчивая тень низкого грудного голоса. Витас начал возражать — но тоже приглушенно, и до Эжана долетали только бессмысленные обрывки отдельных слогов. Порыв ветра затушевал их могучим шелестом листьев; а когда волна схлынула, под ней обнажились иные звуки. Борьба, жаркий шепот, женский вскрик, а потом то самое, от чего надо бежать, зажав уши, пылающие под пальцами…
    — Не смеши меня, — вдруг совершенно трезво и серьезно сказала женщина.
    Голос кавалера Витаса прерывался, жалко хватаясь за остатки важности и самодовольства:
    — Несчастная… Когда начнется землетрясение… становись в дверной проем… или в оконный… может, останешься жива. Если повезет…
    Они говорили еще минуты две, негромко и почти спокойно. Эжан оставался на месте, мелко переступая исколотыми и озябшими ногами. Прислушивался к их разговору — так напряженно, что забурлила трелью кровь в висках. Кружилась голова, а еще было мерзко и стыдно: он чувствовал себя соглядатаем, шпионом.
    И еще раз почувствует себя так, если не хуже, — когда придется рассказать обо всем услышанном учителю. Придется: ведь среди рваных слов то и дело мелькало: «орден», «стабильеры», а один раз, кажется, — «заговор»…
    — Ты всегда был пешкой, Витас, — отчетливо и устало сказала она. — И будешь ею.
    Принц снова подумал, что откуда-то знает эту женщину; вспомнить имени он не мог. Ну и что? Речь совсем о другом, о важном, о судьбе королевства, об угрозе жизни людей Великой Сталлы… Надо слушать, услышать как можно больше, передать каждое слово магу Агатальфеусу Отмеченному, потому что если не он, то кто сумеет помочь?..
    — Не пешкой, а королем, — возразил сын господина старшего советника.
    И — через несколько секунд:
    — Только не говори, что ты увлеклась этим… бастардом. Она засмеялась.
    Она смеялась — точь-в-точь как тогда, — и Эжан, не помня себя, шагнул вперед… И увидел их: две плоские черные фигуры на фоне сизого неба вокруг ущербной луны. Худой и высокий кавалер Витас с изогнутым ястребиным носом. И она, тоже высокая, плавная, словно начерченная по лекалу, с тяжелой башней прически на голове. Вот башня покосилась назад, и хищный клюв склонился над запрокинутым женским профилем…
    Дальше Эжан не смотрел.
    Лилиан, Лилиан, Лилиан, Лилиан… Лили… ан. Ее имя спуталось в петлистый узел и завязло на губах.
    Эжан выбежал на поляну. Было тихо; трели сверчков и чье-то шелестящее стрекотание не нарушали тишины. Серебристо поблескивал пруд, смутно белела беседка. Принц опрометью бросился туда — хотя уже понял.
    Ее здесь нет.
    Он вошел в беседку. Здесь было темно: лунные лучи сдавались перед живой стеной плюща. Здесь всегда темно… только таинственные отблески в глазах Лилиан, в изгибе ее шеи, на прядях летящих волос… И — ничего: лишь ее губы, ее шепот, ее дыхание… только вчера.
    Вечность назад.
    Эжан опустился на скамейку; да, совсем недавно она, принцесса Лилиан, сидела именно здесь, ожидая своего принца… Он определенно мог поклясться в этом. Затем она встала, спустилась к пруду, обошла кругом воды, опять вернулась сюда. Она готова была ждать сколько угодно… в этом он тоже не сомневался.
    А потом что-то случилось.
    Его снова передернуло при мысли о людях Литовта. Особенно теперь, когда господин старший советник замышляет что-то мерзкое и страшное… Самодовольство кавалера Вита-са, с каким он говорил о некоем заговоре стабильеров, не оставляло сомнений в том, КТО стоит за этим заговором.
    Отстранение, словно речь шла о событиях из книги — нет, гораздо, гораздо отстраненное! — Эжан подумал, что, если бы не подслушанный только что разговор, Литовт обрушил бы свой удар неожиданно и беспощадно: на маму, на него самого, на учителя, на всю Великую Сталлу… И что опасность, угрожающая им, вовсе не стала меньше из-за того, что он, Эжан… еще неизвестно, поверят ли ему, примут ли всерьез его слова.
    Не то, не то…
    Лилиан!.. Это над ней нависла опасность — над самой первой, потому что самой беззащитной. Где ее искать?! Он беспомощно огляделся по сторонам, стоя в проеме беседки.
    Учитель!
    Мысль была — как вспышка; она еще не успела догореть, когда Эжан, распахнув ворот, полез за амулетом. Лиловая капля в ночи… лунная ниточка серебряной цепочки. Позвать его, прямо сейчас. Он ведь не только стабильер, он маг, сильный маг! — куда сильнее, чем многие из тех, кто ходит в длинных плащах с капюшонами и торгует правом заглянуть в магическое зеркало. Учитель умеет видеть сквозь ночь и стены… он найдет ее.
    Амулет еще колебался на вытянутой руке, когда Эжан внезапно подхватил его в кулак, подбросив на цепочке. Разговор с магом — о ней, о Лилиан! — возник в памяти отчетливо, до единого слова, до каждого прищура скрытных ореховых глаз. Теперь принц вспомнил даже то, чего не уловил, не заметил тогда, на лестнице, перед провалом в сон. И замер, словно придавленный грузом очевидности: учитель знал.
    Знал, что она не придет. Знал почему. Знал — и по доброте душевной посоветовал ученику выспаться; такой своевременный совет действует безотказнее магии.
    Знал — и молчал. И сейчас он промолчит… даже если явится на зов.
    Эжан разжал пальцы; прохладный кулон с размаху ткнулся в грудь.
    Получается, принцессе Лилиан ничего не грозит? Она под его, учителя, защитой? Но почему она тогда… к скрытности мага он давно привык; но как она, Лилиан, могла не сказать, не предупредить?!
    Как все сложно…
    Он вернулся в глубину беседки и опустился на скамью. На ту самую скамью.
    Когда в лунный проем метнулась женская фигура, Эжан на мгновение поверил: она. Мгновение закончилось на вдохе приторно-сладкого запаха, от которого хотелось аталоррской пастилы. Аннелис дес Краунт — всплыло в голове, и было приятным облегчением вспомнить наконец ее имя. Имя вечно смеющейся учительницы танцев, потомственной фрейлины, подружки кавалера Витаса.
    Она не смеялась.
    — Это зашло слишком далеко, — сказала хрипло, на выдохе. — Но сюда он не посмеет…
    Села напротив него; в лунном полумраке поблескивали пряди волос, выбившиеся из прически, в глубоком декольте темного платья тяжело вздымалась и опускалась белая-белая, почти светящаяся грудь.
    — Простите, мой принц, — отрывисто бросила Аннелис. — Я не хотела тревожить ваше одиночество.
    Она убежала от него, от Витаса, сообразил Эжан. Возможно, он преследует ее… Его рука легла туда, где должна была быть рукоять меча; рукояти не оказалось. Конечно, на нем ведь нету даже сапог… Принц покраснел — и от всей души порадовался, что в темноте это незаметно. Ничего. Если этот мерзавец кавалер Витас только попробует… додумывать шаткую мысль Эжан не стал.
    Аннелис уже дышала ровнее. Она подняла руки к прическе, подкалывая растрепавшиеся пряди… лучше бы распустила волосы, как тогда… Принц прикусил губу: какие глупости лезут я голову. Вот что: надо проводить девицу дес Краунт во дворец. Да, но как сделать, чтобы она не заметила его босых ног?.
    — Вы любите гулять ночью в парке? — заговорила она. — Я тоже люблю. Тишина, сверчки, шелест листьев, плеск воды в пруду… Но одинокая женщина рискует стать жертвой какого-нибудь…
    Жертвой? — удивился Эжан. А ему показалось, что… впрочем, нельзя судить о человеческих взаимоотношениях по мимолетному взгляду из-за дерева. Что бы там ни было когда-то раньше — полчаса назад? — между Аннелис и сыном Литовта, сейчас они — враги. А значит…
    Идея пришла неожиданно, как наступает летняя ночь. Идея была низкой, недостойной — но в то же время подкупающе расчетливой и целесообразной. Пустозвон Витас разболтал Аннелис все о заговоре; он, Эжан, слышал едва ли двадцатую часть их разговора. А ведь ему исключительно важно знать как можно больше… Надо незаметно, будто бы между делом, как следует расспросить ее. Она расскажет.
    — При дворе немало мерзавцев. — Собственный голос показался ему приторным и фальшивым. — Порой опасности подвергается не только женщина в ночном парке, но и завтрашний король — в собственных покоях. Помните, в «Ордене Ильмийской розы» монахи… вы читали этот роман?
    — Читала, — улыбнулась Аннелис.
    И сразу стала простой и близкой, как тогда, после танцев, с распущенными волосами и шпильками во рту. Эжана охватил жгучий, нестерпимый стыд: как можно что-то выспрашивать у нее хитростью и обманом…
    Что ж. Не напрасно же он изучал высокую дипломатию.
    — Помните прекрасную Изелину, которая разоблачила их заговор? Я уверен, что и в Великой Сталле женщина… прекрасная женщина, узнав о чем-то подобном, спасла бы своего короля… будущего… — Он совсем смешался.
    — Не сомневайтесь, мой принц, — сказала Аннелис тихо и серьезно.
    Она встала и, сделав несколько шагов вперед, положила руки на его плечи. Медленно, очень медленно ее пальцы соскользнули ему на грудь, туда, где за распахнутым воротом рубахи мерцал магический амулет. Тряхнула головой, и волосы знакомой душной лавиной упали в лицо. От смешанного запаха женщины и ее духов Эжан задыхался, пьянел, переставал осознавать, где он и ради чего…
    — Мой принц, — прошептала она жарко, у самого его лица. Губы у нее были влажные, мягкие…
    Что-то другое. Нужно делать, помнить, чувствовать что-то совсем другое!
    …и почему-то соленые на вкус.

ГЛАВА VI

Замок спящей красавицы. Лагерь
    Услышав за спиной шаги, Александр Нортон не обернулся. За спиной все время ходили — лагерь не такой уж большой. Но приставать к нему, бывшему командиру, с разговорами и расспросами, к счастью, уже разучились: все, даже Стен. Впрочем, кажется, теперь им есть чем заняться, о чем спорить и чего ждать.
    Сон. Один общий СОН на всех. Смелая, не доказанная пока гипотеза контактолога Ляо Шюна, доводами «за» и «против» которой гудит сейчас весь лагерь. СОН, успешно заменяющий жизнь — столетнее растительное существование корнями в землю. Наверное, красивый, цветной, счастливый сон… Красивая, цветная, счастливая жизнь.
    А потом кто-то, уверенный, что ему лучше знать, врывается в эту жизнь, грубо трясет за плечо, пропускает сквозь виски электрический разряд: просыпайся! Взгляни, что ты такое на самом деле. Пойми, осознай: все, что было в твоей жизни до сих пор — детство, мама, юность, друзья, любовь, мечты, будущее, — всего лишь сон, патологический СОН! А теперь ты проСНУлся — подопытное растение с оборванными корнями. И циничный экспериментатор по фамилии Нортон еще и поинтересуется: «Что тебе снилось?.. Немного не по себе, правда?!.»
    Конечно, тот мальчик не мог понять слов. Конечно, он умер не только от нервного потрясения — не в его возрасте… «условном возрасте», как они отмечали в описи в первые экспедиционные дни. Конечно, можно не мучиться догадками, а просто взять у Стена результаты экспертизы тела… но зачем?
    Сухая трава уже минут пять робко потрескивала за спиной: кто-то переминался там с ноги на ногу, не решаясь заговорить. И не решится, если ты сам не обернешься, подумал Нортон не без удовлетворения, стертого и линялого, как и все остальные чувства.
    Он обернулся.
    Разумеется, Феликс Ли. Кому, кроме него?
    — Командир Нортон, — смущенно заговорил молодой инженер, — я к вам… есть одно… Можно, я присяду с вами, командир Нортон?
    Он пропустил «командира» мимо ушей. Парень говорит так по привычке, не вкладывая в это звание особого смысла, так зачем же кокетничать, изображая короля в изгнании?
    — Садись.
    Инженер Ли по-детски опустился на корточки. Он, как и все в лагере, загорел до оттенка обожженного кирпича, кожа на голых руках шелушилась и облезала. К тому же он, похоже, не брился несколько дней: темная поросль беспорядочно подернула красно-коричневые щеки.
    Феликс исподлобья смотрел на Александра — и молчал. Он мог молчать так же бесконечно долго, как и топтаться у него за спиной; в собственных же интересах стоило завести разговор самому.
    — Значит, тебе удалось поприсутствовать при великом открытии. И что ты об этом думаешь?
    Получилось топорно и глупо; но цель была достигнута. Феликс вскинул голову и вступил в беседу:
    — Рано что-то думать. Сейчас программист Олсен разрабатывает обеспечение для дешифратора, чтоб он мог взять информацию в любом виде, не только вербальную… Я его видел только что, в смысле — Марка. Говорит, это не так уж сложно, в компьютерной системе «Атланта» таких программ сколько хочешь, нужно только скачать и адаптировать…
    Нортон усмехнулся:
    — Кто бы сомневался.
    Имя Марка Олсена смутно шевельнулось в голове напоминанием о чем-то неисполненном, отложенном на потом. Да, точно: давным-давно, еще до последнего полета в Замок, до жуткого эксперимента с Караджани… Программист что-то хотел сказать ему, Нортону, но, похоже, передумал… и слава Богу. Человек имеет право побыть один, не нагружаемый чужими проблемами. Хватит одного Феликса Ли с его вечными…
    Неожиданно для себя он вдруг обозлился и резко бросил;
    — Что тебе? Ну?! Только быстро.
    И тут же понял, что совершил ошибку: парень снова смешался и смотрел на него изумленными собачьими глазами. Теперь еще черт-те сколько будет собираться с духом…
    — Мне надо, чтобы вы увидели кое-что… то есть… словом, чтобы увидели. Это важно, командир Нортон. Очень важно. Я прошу вас, пойдемте со мной.
    Феликс выпалил все это на одном дыхании и, поставив точку, вскочил на ноги, словно отпущенная клавиша. Сам нарвался, мрачно подумал Нортон. Если бы дать парню возможность объяснить все по-человечески, можно было б отделаться отцовским советом, не сходя с места. Сам виноват. Придется.
    Он тяжело поднялся.
    — Куда?
    — В Замок спящей красавицы.
    — Ты хоть понимаешь, что это дисциплинарное преступление? Командир Брюни, кажется, еще не отменял запрета самовольно покидать лагерь, а согласно Уставу…
    Получилось вяло и равнодушно; ничего похожего на грозную апелляцию к документам и авторитетам. Феликс Ли на ходу досадливо помотал головой:
    — Ерунда. Туда все время летает кто-то из наших. Уже половину продуктов съели из того, что вы тогда привезли.
    Даже так? Нортон присвистнул. Хотя, впрочем, ему-то какое дело?
    — Не понимаю, почему бы нам не поставить в известность Стена и не взять катер.
    Парень аж затормозил:
    — Не надо, командир Нортон! Я очень вас прошу, не надо. Они уже пересекли лагерь, ухитрившись ни на кого не наткнуться, и, конспиративно скрываясь за корпусом «Атланта», приблизились к границе купола. Александр любил это сюрреалистическое мгновение: шаг, взгляд через плечо — а за тобой уже ничего нет. Ни колоссальной, подавляющей громадины космического корабля, ни его не менее грандиозной тени, ни людского муравейника, копошащегося в этой тени. Воздух, трава и небо — равномерно со всех сторон.
    Другое дело, что их, беглецов по ту сторону купола, из лагеря прекрасно видно. И будет видно еще ой как долго — на плоской, как блин, выжженой равнине. Селестену Брюни стоит лишь случайно повернуть голову в их сторону. Феликс — дурак, мальчишка. А кто получаешься ты сам, раз согласился пойти с ним?
    — Тут небольшая возвышенность, — в такт его мыслям заговорил инженер Ли. — Вроде бы не чувствуется, но она есть. А шагов через пятьдесят пойдет под уклон, и нас с вами срежет горизонтом. Разве что с катера смогут заметить.
    Нортон пожал плечами. Прямо шпионская история. На всякий случай он отключил портативный передатчик, висевший у пояса. Чего ради Феликсу понадобилось тащить его, Александра, в Замок, выпытать так и не удалось, но, судя по малиновым пятнам на коричневых щеках парня и дрожи в его голосе, это «ради» и в самом деле было важно для него. Что ж, ладно. Но как они оба будут выглядеть — замеченные, пойманные, возвращенные в лагерь? Давно не приходилось участвовать в подобном идиотизме.
    Хотя какое это имеет значение?
    — Тихо! Лежим, — жаркий шепот над ухом.
    Нортон даже не успел среагировать — Феликс рванул его за руку, и они залегли в траве, как разведчики на вражеской территории в каком-нибудь древнем фильме. За ухом тут же нестерпимо засвербело: то ли туда склонился сухой усатый колосок, то ли успело взобраться насекомое. Александр черкнул рукой по уху — кажется, все-таки колосок…
    — Тише, — умоляюще шепнул Ли.
    И тут Нортон услышал негромкое потрескивание — мирный звук, напомнивший о чем-то ностальгическом, вроде догорающего костра или шкворчания яичницы на сковороде. Шаги. Куда более громкие, чем в лагере, где всю траву давно вытоптали до бурого утрамбованного грунта. Интересно, кто это прогуливается у них за спинами, тоже, кстати, игнорируя приказ командира Брюни? Чтобы посмотреть, поворота шеи явно не хватало. А встать и оглядеться по-настоящему… да нет, это было бы маленьким, но все же предательством по отношению к Феликсу.
    — Кто это? — вполголоса спросил Нортон.
    — Не знаю, — еще тише отозвался Ли.
    Шаги замерли. Громко стрекотнул над ухом кузнечик.
    — Вроде бы прошел, — сообщил парень. — Давайте теперь быстро, перебежкой, а потом уже можно будет…
    Со вздохом — признаться, довольно картинным, — Александр поднялся на ноги. Перед последним рывком за горизонт не выдержал, обернулся назад.
    На огромном фоне неба, слегка подволакивая ноги и размахивая длинным, как удочка, стеблем злака, удалялась массивная фигура в кепке козырьком назад и легком комбинезоне, спущенном с верхней половины грузного тела. Праздношатающимся нарушителем командирского приказа оказался системный механик Брэд Кертис.
    — Командир Нортон. — Инженер Ли был готов к так называемой перебежке.
    — Сейчас, — махнул рукой Александр.
    Почему-то очень хотелось посмотреть, как толстяк Кертис вспыхнет огоньками на границе купола и шагнет в никуда. Нелепое мальчишеское желание… естественное для того, кто ведет себя словно мальчишка.
    И, конечно же, Брэд Кертис, не доходя буквально нескольких шагов до невидимого лагеря, остановился и оглянулся.
    — Еще немного, — сказал Феликс. — Я помню место. Хорошо помню…
    Нортон придержал очередную ветку, отпущенную парнем, а следующую перехватить не успел, и она влепила ему пощечину тугими влажными листьями. Такое чувство, что за эти несколько дней парк зарос еще гуще… Отбросил ветку назад, не особенно заботясь о громко пыхтящем в затылок механике Кертисе. Тот, видимо, тоже не смог вовремя ее отвести и ругнулся негромко, без злобы.
    Этот Кертис оказался хорошим, честным, своим в доску парнем — Нортон мрачно усмехнулся. И не подумал бежать в лагерь и настучать начальству, то бишь Стену, о беглом бывшем командире; а мог бы, наверное, получить немалое удовольствие. Зато мертвой липучкой увязался за ними — и с этим было невозможно что-либо поделать. Странно, что Феликс, похоже, не имел ничего против присутствия полуголого потного Брэда с его постоянным паровозным пыхтением. Ах да, все время забываешь, старик, они ведь вроде как друзья, еще с перелета… Хотя что у них может быть общего, кроме карт?
    Инженер Ли шел впереди, раздвигая кусты, и его лица Александр уже с четверть часа не видел. И голос тут, в Замке, подал раза два, не больше, — и то коротко, отрывисто. Но от самой его фигуры, от сгорбленной спины и пружинистого шага веяло напряжением, надрывом. Что же все-таки случилось в этом парке, совсем недалеко — сориентировался Нортон — от поляны с муравейником, от жуткого черного пятна земли, из которой химик Чакра безуспешно корчевал тогда корни, рассыпавшиеся пылью в его руках… да, совсем близко. Что?..
    Феликс остановился. — Вот.
    Такой голос бывает после нескольких часов отчаянного крика; Александр передернул плечами. Жаркое печное дыхание механика Кертиса обдало затылок.
    Ли обернулся; его лицо дробилось в пятнистой тени, и можно было лишь догадываться, насколько оно потерянное и бледное. За его спиной Нортон видел одну зелень: стереоэффектом, более темную вперемежку с более светлой. Если было что-то еще, Феликс, наверное, заслонял это нечто собою.
    Их глаза встретились, и парень, кивнув, отступил вбок. Хрустнула ветка у него под ногами.
    Мог бы и не отступать, понял Нортон. Он просто не туда смотрел.
    На земле, в этой части парка сырой и полуголой, лежала ничком спящая девушка. Блеклый бархат старинного платья. Белые округлые руки, обнаженные от локтей: одна протянута вдоль тела, поверх бархатных складок, другая согнута и закинута за голову. Руки, кажется, без корней… И безмятежное лицо упавшей статуи: бледный профиль на бурой земле. Масса темно-рыжих волос — волна, отброшенная назад, растворяющаяся в зелени кустарника. Одна тонкая вьющаяся прядь поверх щеки.
    Феликс присел на корточки и отвел прядь с лица спящей. Снизу вверх взглянул на товарищей.
    — Это Ланни, — просто сказал он.
    Вдруг стало тихо. Ни шороха, ни шелеста, ни даже пыхтения Брэда Кертиса. Нортон машинально считал секунды этой тишины: одна, две… пять… Вверху коротко чирикнула какая-то птица.
    — Феликс, — заговорил он, и в голосе предательски проскочили поддельно-отцовские интонации. — Ты не…
    — Вы же ее не знали, — с тихой горечью перебил Ли. — Брэд! Ты ее видел тогда. Это она. Она.
    Ничего похожего на вопрос, на просьбу подтвердить или опровергнуть утверждение, в его словах не было. Черт его знает, почему механик Кертис истолковал их именно так.
    — Похожа, — с видом эксперта заявил он. — В самом деле похожа. Но, парень, вспомни, где мы сейчас.
    Нортон поймал себя на желании двинуть механику в челюсть. Нет, правда. Лучше бы продолжал пыхтеть… но молча, черт возьми!..
    Феликс поднялся на ноги. Негромко, бесцветно, обреченно:
    — Даже платье ее.
    Александр склонился над девушкой. Красивая. Несмотря на сероватую бледность и расширенные поры на лице. Вселенная не терпит идентичности… банальность, навязшая в зубах. Какая там идентичность… Мальчику, измотанному разлукой, достаточно сходства платья и, может быть, цвета волос. И, понятно, он не привел бы тебя сюда, если бы тот сеанс связи с Землей был доведен до конца. Проклятая Самодостаточная навигационная система…
    Как все упрощается, когда знаешь, кого или что винить.
    Он присел на одно колено и профессиональным ассистентским взглядом окинул спящую, определяя тип корневой системы. Мочковатая. Маленькие корешки пронизывают плечи, шею… да, и лицо. Такого он еще не видел; по спине пробежала мерзкая дрожь. Прекрати! — Нортон заставил себя коснуться лица девушки и очертить пальцем ее профиль, спотыкаясь на тонких нитевидных корешках.
    — Осторожно!!! — беззвучным шепотом крикнул Феликс. Александр выпрямился.
    — Не бойся, — вздохнул он. — Их можно разбудить только небольшим разрядом электричества. Караджани все перепробовал.
    — Пошли отсюда, — бросил Кертис. — Красивая, жалко смотреть. Но твоя-то, парень, дома. И она тебя ждет, ты не сомневайся.
    Именно те слова, которые и стоило сказать сейчас, — с удивлением признал Нортон. В устах не отягощенного интеллектом и тактом механика… даже странно. Что ж, надо кивнуть и, ухватившись за его реплику, поскорее увести парня отсюда. Пойдемте, инженер Ли; механик Кертис совершенно прав… черт, но почему не пропадает желание врезать ему по наглой толстой морде?!..
    — Тебе кажется, это не Ланни? — спросил Феликс не то с мольбой, не то с угрозой. — Тебе так кажется, Брэд?
    — Само собой. — Механик пожал мясистыми плечами. — Откуда? Мы ж не на Земле.
    Налетел ветер, морским шумом заговорили деревья над головой. По морщинистому стволу рядом с Нортоном деловито ползла большая, желтая с красным, мохнатая гусеница. Таких не клюют птицы. Из таких получаются красивые бабочки…
    На Земле.
    Он долго следил за гусеницей. Потом еще дольше смотрел на спящую девушку со скульптурным профилем, приросшим к земле. И только затем поднял взгляд на лица Феликса Ли и Брэда Кертиса — повернутые в одну сторону и чем-то абсурдно похожие, словно у братьев-близнецов… Точно: громадными глазищами, вытаращенными в одинаковом неподъемном изумлении.
    И, обернувшись, напоролся на третий аналогичный взгляд. Белобрысый мальчишка-подросток, выбравшись из зарослей, молча вылупил на членов экипажа «Атланта» круглые синие гляделки.
    Смотрел. Не спал.
    — Вы с Кордона? — поинтересовался парень, которого звали Фрэнк.
    Местный. Абориген. Забавно.
    И не нужно никакого дешифратора, вяло подумал Нортон. Додумывать мысль до логического — единственного — продолжения он не стал. Рано. Пока.
    — Ага, с кордона, — как ни в чем не бывало откликнулся Брэд Кертис. Теперь он шел впереди Александра, награждая его колючими катапультами ветвей. Замыкал цепочку Феликс, и приходилось то и дело оглядываться на него — не отстал ли? — пропуская очередные «подарочки» механика. Который продолжал непринужденно болтать с местным мальчишкой: — А тебя как сюда занесло?
    «Занесло» — это сильно, оценил Нортон. В смысле, кто бы говорил. Кажется, даже инженер Ли негромко хмыкнул. Но, как ни странно, Брэд, похоже, попал в точку. Голос подростка, доносившийся откуда-то спереди, неуловимо изменился — врет. Во всяком случае, оправдывается.
    — Я… Мы с пацанами забрались травки покурить, в поселке ж гоняют. На речке не прикольно… А Дэви-Косячок, у него брат на Кордоне, орал, что объект давно уже рассекретили. Я кретин был, что повелся. Секретный — он и есть…
    — А где пацаны? — поинтересовался Кертис.
    — Слиняли! — Этот вопрос Фрэнк явно предусмотрел; голос прозвучал бодро. — Слиняли, гады! Просыпаюсь — никого. Я и себе думал потихоньку… а тут — вы.
    — Ну и как тебе здесь? — безмятежно спросил Брэд. Допрашивает; Нортон усмехнулся. Впрочем, почему бы не назвать это установлением контакта? Грамотный, профессиональный подход… и контактолог Шюн не сумел бы лучше. Действительно, не представляться же в лоб пришельцами из космоса, травмируя юную аборигенскую душу. Почему бы не пройтись, мило беседуя, пружинистой походкой по дикому парку в произвольном направлении… кто, кстати, его указывает? Механик Кертис или этот мальчик, Фрэнк?
    …Фрэнк. Пол — мужской. Условный возраст — моложе среднего, можно точнее: лет пятнадцать-шестнадцать. Кожные покровы гладкие, со, следами солнечных ожогов первой степени. Положение тела мобильное. Корневая система отсутствует.
    — Мне? Ничего, прикольно. Только я ни фига не видел. Вчера пока доползли, уже стемнело. Я Косячку рыло начищу. Какого, спрашивается, было вообще сюда переть?
    Вот оно что. Никакой он не местный. Разумеется; было бы странно: этот обычный, живой, бодрствующий парень — и спящие, корнями пьющие соки из земли. Мальчишка тайно и, похоже, противозаконно забрался сюда, на территорию секретного объекта, охраняемого какими-то кордонами. Боится наказания, принимает их троих за сотрудников неких спецслужб, выкручивается как может и в первый же подходящий момент задаст стрека