Скачать fb2
Лестничная площадка (фрагменты)

Лестничная площадка (фрагменты)


Дубинянская Яна Лестничная площадка (фрагменты)

    Яна Дубинянская
    ЛЕСТНИЧНАЯ ПЛОЩАДКА
    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
    ГЛАВА I
    Оставалось только бросить машину и бежать в лес - что он и сделал. Черная стена хаоса спутанных голых веток казалась сплошной и совершенно непроходимой. Ноги, как только он сошел с асфальта, по щиколотку утонули в липкой жирной грязи. Он бросил тело вперед, пытаясь раздвинуть кустарник, спрятаться за темнотой. Ступня зацепилась за невидимую петлю корня или поваленного дерева, он не сумел удержать равновесия и, упав лицом в острые прутья, покатился вниз по неожиданно крутому склону. Сплетение ветвей и сучьев затормозило падение, он поднялся было на ноги - и снова упал в грязь, смешанную с прошлогодними листьями. Там, наверху, шоссе осветилось огнем фар. Он услышал визг тормозов, а потом короткий стук горошин о стенку - автоматную очередь. Они расстреляли его машину, но дальше почему-то сразу не поехали. Он вжался в землю, напряженно прислушиваясь к каждому звуку. Кажется, открылась дверца... Они вышли посмотреть на его труп. Пустить пулю в голову. Под рукой хрустнула веточка, и он замер - хотя услышать это там, на шоссе, они, конечно, не могли. Даже он, как ни старался, почти ничего не слышал - а ведь они, не обнаружив в машине изрешеченного тела, навряд ли молчали. Несколько минут он лежал совершенно неподвижно, чувствуя, как медленно погружается в жидкую грязь. Наконец, со стороны шоссе послышался шум отъезжающего автомобиля. А через несколько секунд ночной лес озарила ослепительная вспышка - звук взрыва раздался мгновением позже. Он тихо поднялся, опираясь на шершавый ствол дерева. Подумал о машине. О своей сверкающей, идеально-гладкой темно-синей "Мазде", которую он вел по трассе медленно и осторожно, а паркуясь, всегда боялся поцарапать о что-нибудь. Две недели как из автосалона. Его первая машина. Ее покупка торжественно знаменовала начало совсем новой, другой, настоящей жизни превращенной теперь в дымящиеся обломки на ночном шоссе. Ободранные ладони саднило, он попытался обтереть с них грязь о кору дерева - ощущение было такое, будто кожи на руках нет вообще. Одежда, насквозь промокшая и пропитавшаяся грязью, липла к телу. Внезапно он почувствовал холод, пронизывающий холод позднего октябрьского вечера. Надо было куда-то идти. В конце концов, они вполне могли вернуться и прочесать лес у дороги - если им действительно нужна его жизнь. А он уже верил, что она им нужна. И он побрел неизвестно куда, раздвигая колючие ветки и прикрывая лицо выставленным вперед локтем. Хуже последнего бездомного нищего. А ведь начиналось... черт возьми, все это совсем неплохо начиналось! Он же не продавал душу дьяволу - хотя возможности то и дело подворачивались. Большинство приятелей из тренажерного зала ходили в телохранителях у шишек теневого бизнеса, неплохо зарабатывали и недолго жили, - он смотрел на таких с состраданием и наотрез отказывался играть в эти игры, когда ему предлагали. Отец не для того вложил все свои сбережения в учебу сына в престижном колледже, чтобы он продавал свои мускулы на пистолетное мясо. Правда, все попытки продать мозги неизменно оканчивались на этапе заполнения анкеты знакомыми словами: "ждите, мы вам перезвоним". Он уже был готов честно признать поражение и вернуться на щите в родной провинциальный городок, когда представитель одной из бесчисленных обойденных им фирм действительно перезвонил. Но ведь, боже мой, черт возьми, это была монолитно-солидная, совершенно добропорядочная, старая и надежная компания! - Грегори? - спросила, мельком взглянув в бумаги, маленькая женщина. Присаживайтесь. И офис у них был обставлен просто и практично, ни намека на роскошь, ничего призванного поразить воображение. Легкая белая мебель, два компьютера на столах, жемчужно-серые обои и занавески, ворсистое ковровое покрытие на полу. Несколько графических работ на стене над низким диваном и букетик ландышей на столе у женщины рядом с компьютером. Тогда была весна... - Меня зовут Ольга, я генеральный директор компании, - сказала ему маленькая женщина. - Мы с Полом ознакомились с вашим резюме. Кажется, вы нам подходите. Вы говорите по-французски? Он кивнул, и она без паузы задала ему вопрос на французском языке. Он уже не помнил, что именно она спрашивала. Он вообще не помнил деталей разговора - помнил, что это было коротко, по сути, в деловом тоне и в то же время достаточно по-человечески. Пол - коммерческий директор компании, он сидел за столом напротив Ольги, - бегло обрисовал ему специфику предстоящей работы. Его брали на должность офис-менеджера - Грег предпочел бы что-нибудь более интеллектуальное, и Ольга, безошибочно отследив тень легчайшего разочарования на его лице, мимоходом сообщила о реальной возможности дальнейшей карьеры в компании. - Но высокой зарплаты мы сразу предложить вам не можем, - сказала она. Первое время, пока мы еще не знаем друг друга, вы будете получать... И Грегу понадобилась вся сила воли, чтобы сдержаться, не просиять неудержимой глупой мальчишеской улыбкой. Потому что названная ею цифра в десять раз превосходила все его домашние предварительные подсчеты. В эту фантастическую цифру помещались пара новых костюмов, абонемент в лучший тренажерный зал, французские духи для матери, комната чуть ли не в центре города, а в следующем месяце, пожалуй, первый взнос за машину... Ту самую. Темно-синюю "Мазду". Ольга протянула ему для пожатия руку - неимоверно маленькую и тонкую, с миниатюрными, покрытыми бесцветным лаком ногтями и узкой полоской обручального кольца. На ощупь эта рука была железной. А на лестнице он скакал через три ступеньки, едва удерживаясь от соблазна скатиться по перилам. И по улице - конечно же, ярко светило солнце, бежал два квартала вприпрыжку, как школьник. Цвели какие-то деревья, и, заломив в прыжке облепленную розовыми цветочками ветку, Грег вручил ее первой встречной девушке. Потом направился в "свой" бар, и, никого там не застав, закатил одинокую оргию из шести кружек пива. Эйфория не затянулась, ее заменила работа - поначалу тяжелая, а затем, когда он разобрался в структуре и делах компании - довольно рутинная. Впрочем, появились приятели, наметился роман с блондиночкой-компьютерщицей из соседнего отдела, и Грег начал просыпаться по утрам со спокойным и приятным сознанием того, что в его жизни присутствуют все компоненты, дающие ей право называться счастливой. И так ведь оно и было, черт возьми! Старая солидная компания. Ему казалось, что, как офис-менеджер, он знает о ее делах практически все. И это практически все было идеально-безупречным, помещалось в рамки закона и никаким концом не уходило в тень. Он бы знал. Он бы знал, по крайней мере, что есть аспекты, с которыми ему лучше не соприкасаться. Но ведь ничего подобного! Случайность была неприлично мелкой, нелепой, досадной. Он подготовил для Ольги список заказчиков на предстоящие поставки и отнес его в директорский кабинет. Ни Ольги, ни Пола не было, и Грег положил бумаги на стол рядом с букетом полупрозрачных сухих цветов в маленькой фарфоровой вазе. Ольга любила цветы... Канцелярская скрепка. Никчемная, никому не нужная скрепка - он задел ее листом бумаги и смахнул в полуоткрытый ящик стола. И ничего, черт, ведь абсолютно ничего бы не случилось - если бы он не захотел достать эту скрепку и не выдвинул ящик... Скрепка упала между пачкой длинных дамских сигарет и фотографией красивого молоденького мальчика - наверное, сына Ольги, - в рамке под стеклом. А еще там лежали какие-то бумаги в прозрачном файле - но он же не видел, не смотрел, даже краем глаза не прочитал ни единого слова!.. - Грегори, что вы здесь делаете? Голос у Пола был сухой и не слишком окрашенный эмоциями - Грег поначалу понял его вопрос в прямом смысле и показал список заказчиков. Пол больше ничего не сказал. Под его пристальным взглядом Грег медленно задвинул слишком громко скрипнувший ящик стола... Его вызвали в директорский кабинет через два часа. Грег пытался оправдаться, чувствуя неубедительность своей истории и как бы со стороны наблюдая собственную нелепую фигуру с воображаемой скрепкой между большим и указательным пальцами. С равнодушно-скучающим лицом Пол выслушал его до конца - и выложил на стол конверт с деньгами. - Вы больше у нас не работаете, Грегори, - сказал он. - Жаль. Вы были неплохим работником. А все время молча сидевшая за столом Ольга вдруг подняла глаза и добавила: - И парнем вы были неплохим. ...Он не заметил залитую осенними дождями балку и выше колен провалился в ледяную черную воду. Вцепившись в ствол дерева, подтянулся и, распластавшись животом по жирной грязи, вылез с другой стороны. Может, в этом месте они собьются со следа. Может быть, еще удастся уйти. Увольнение было катастрофой. Он несколько часов медленно кружил по улицам города, подавляя банальное желание вдрызг напиться. Стемнело, пошел дождь. Грег вдруг решил поехать к Элси, компьютерщице, она жила в предместье, на другом конце города. Уже тогда он заметил черный "Ягуар", навязчиво маячивший в зеркале - и не придал этому значения, он вообще был не в состоянии придавать значение чему-либо. А Элси не было дома, был только холодный октябрьский вечер, темная пустота между подъездом и его машиной и сухой, нелепый звук автоматной очереди, прошивший воздух там, где мгновение назад была его голова. А дальше - классическая голливудская погоня, его тело работало на неизвестно когда и как сформированных рефлексах, а сознание тщетно пыталось постичь смысл этой дикой ситуации. "И парнем вы были хорошим..." Документы в ящике стола, которых он не видел - но ведь мог и увидеть, и начальство решило не рисковать. Он пытался найти другое объяснение, это было слишком простым и унизительным - но все же, судя по всему, единственно правильным. Ольга, женщина с маленькими железными руками... ей и в самом деле жаль, он был хорошим парнем... Кустарник снова встал сплошной стеной, Грег пошел напролом, оставляя клочья одежды на упругих прутьях - и вдруг лес кончился. Впереди тускло поблескивал мокрый асфальт, одинокий автомобиль промчался по шоссе, осветив на мгновение невысокий навес автобусной остановки на той стороне. Грег остановился. Он совершенно потерял ориентировку - та ли это дорога, на которой сгорела его машина? - или нет, не мог же он сделать полный круг по лесу, а какие тут есть еще дороги? - он не помнил даже приблизительно и понятия не имел, что за автобусный маршрут мог иметь здесь остановку. Совершенно автоматически, еле поднимая ноги с налипшими килограммами грязи и листьев, он побрел к ней наискось через шоссе. Они появились на дороге одновременно: мирный, медленный, ярко освещенный автобус - и черный "Ягуар" с темными стеклами и прожекторами фар, направленными прямо на него, в лицо, в глаза... Он побежал, прихрамывая, спотыкаясь - но отчаянно, как никогда в жизни. Они могли не заметить его... они должны были его не заметить!.. Автобус подходил к остановке - а вдруг он проедет мимо, вдруг никому не нужно выходить здесь?! ...Он тяжело привалился к захлопнувшейся створке - изнутри, боже мой, изнутри! Преследователи остались снаружи, хоть бы они не успели его увидеть, иначе они будут преследовать автобус, дождутся, когда он выйдет... Но все равно - он выиграл передышку, время прийти в себя и что-нибудь придумать. Стараясь держаться подальше от заднего окна, Грег поднялся в салон и уже хотел рухнуть на ближайшее сиденье... Оно было такое светлое, чистое, обитое палевой кожей. Только тут Грег почувствовал взгляды пассажиров - они разом обрушились на него, удивленные, недоуменные, брезгливые. Эти люди видели невозможно грязного, ободранного, окровавленного бродягу, а скорее всего - преступника. Грузная женщина, занимавшая место рядом с тем, где он хотел сесть, покосилась на Грега и привстала, собираясь подвинуться ближе к окну. И в этот момент автобус тряхнуло на повороте, Грег взмахнул руками, теряя равновесие, облепленные грязью ботинки заскользили по полу, пальцы сомкнулись в сантиметре от поручня, и он затормозил падение, только упершись черной исцарапанной ладонью в обширное плечо пассажирки. Несколько секунд она ошеломленно хлопала накладными ресницами, - Грег успел выпрямиться и пробормотать извинения, - и тут она зажмурилась и завизжала противным душераздирающим голосом. По головам пассажиров прокатился ропот, перерастая в неуправляемую волну агрессии. Кто-то крикнул, чтобы остановили автобус. Несколько мужчин повставали с мест. Грег затравленно огляделся по сторонам, бросил взгляд в темноту за окном, пронизанную слепящими фарами легковых машин - среди них могла быть и та, черная... Он вцепился в поручень обеими руками, на которых грязь, смешиваясь с кровью, подсыхала бурой коркой, - вцепился мертвой, отчаянной хваткой. И тут я положила сверху свою руку в светлой перчатке и, обернувшись к пассажирам, раздельно сказала: - Извините нас, пожалуйста.
    ГЛАВА II
    Оказывается, я уснула и проспала почти двадцать минут, прислоняясь через неестественно изогнутое запястье ко вздрагивающему оконному стеклу. Автобус покачивало, темнота мирно светилась сквозь оплывшие буквы слова "ненавижу", написанного мной на запотевшем окне. А может, и не мной - во всяком случае, указательный палец моей перчатки уже высох, и вообще, все это было слишком давно. Я размашисто протерла окно тыльной стороной ладони, сняв перчатку, и снова натянула ее на влажную руку. В конце концов, просто не надо было к нему переезжать. Если бы мы встречались, как раньше, по субботам, это могло бы продолжаться неопределенно долго. Другой вопрос, зачем - но могло бы. И не пришлось бы сейчас ехать неизвестно куда на ночь глядя... только и всего. Больше ничего бы не изменилось. Надо же, я уже сейчас плохо помнила его лицо - только перебитый нос и детские пухлые губы. Вообще-то он был хороший, такой наивный и неловкий, похожий на медвежонка. Все тело - тело я помнила гораздо лучше - в дремучих черных волосах, большое, тяжелое, сильное. И любил носить меня на руках. Правда, последнее время все чаще не туда, куда я хотела, - я пожала плечами и тихонько рассмеялась. Последняя фраза, которую он мне сказал: "Спорим, я не дам тебе выйти отсюда?.. Спорим, ты вернешься?!" За темным окном угадывалась зубчатая стена леса, накладываясь на четкое отражение моего лица. Вглядываясь в темноту, я принялась сочинять адаптированный вариант этой истории для Марты. С Мартой мы не виделись года два, да и раньше не настолько дружили, чтобы вот так вламываться к ней среди ночи с намерением поселиться как минимум на пару дней. Но у Марты всегда, сколько я ее помню, лежали в сумочке дамские романы в бумажных обложках. И она плакала над ними совершенно искренне, не жалея туши на ресницах. Начать надо с фонтанчика. ...Тонкая струйка фонтанчика для питья, падая на мраморный ободок, разбивалась пылью брызг, на которых дрожала маленькая радуга. Молодой спортсмен пил долго и жадно, его широкие плечи, усеянные бусинками пота меж черной курчавой порослью, тяжело вздымались. Отпив последний большой глоток, он выпрямился и посмотрел на меня, детским движением большой руки вытирая пухлые губы. Была весна, ярко светило солнце, я - уже не помню, почему, - чувствовала себя счастливой... Я ему улыбнулась. - Хотите пить? Его голос еще чуть прерывался неровным дыханием. И я снова улыбнулась наивности этого вопроса, и наклонилась над фонтанчиком, и почувствовала на языке вкус ледяной воды, а на талии - прикосновение горячих рук... Не совсем на талии, чуть ниже, - но уточнять, пожалуй, не стоило. Как и воспроизводить наш дальнейший диалог - который я к тому же помнила более чем смутно. Кажется, он пришел тогда к финишу то ли предпоследним, то ли еще хуже, и неудовлетворенные амбиции устремились в другое русло. Классической первой встречной оказалась я. И я это прекрасно видела, я с первого же взгляда видела его насквозь, простого, как дважды два четыре, но он был мужчина, и он был непохож... Когда рядом оказывается мужчина, я ведь всегда вспоминаю... а он был непохож, совсем непохож... Но уж об этом точно не надо. Поехали дальше. Наши тела непроизвольно потянулись друг к другу... нет, так сразу - Марта этого не поймет. Хорошо, наши тела непроизвольно потянутся друг к другу попозже, во время прогулки в лес. Тем более, что мы действительно когда-то там гуляли, это было еще до того, как он выиграл профессиональный забег и снял эту самую отдельную квартиру - какой же идиоткой я была, когда согласилась туда переехать! Об этом тоже придется сказать, только перейти надо будет плавно, красиво. Лес. В дремучей траве стрекотали кузнечики, а небо просвечивало сквозь темно-зеленые кроны... - А-а-а-и-и-и-а-а-а-а!!! Я дернулась всем телом, едва не вскрикнув сама, - нервы ни к черту! - и, привстав, обернулась. Толстуха, сидевшая за мной, вопила так, словно ее только что пытались изнасиловать или по крайней мере показали крысу. Светло-сиреневое пальто этой дамы украшал черный отпечаток растопыренной пятерни, расположенныйкак раз посередине левого плеча и до того четкий, что вполне мог бы сойти за какую-нибудь эмблему. Тем не менее, толстуха не переставала вопить - прямо над моей головой, в какой-то момент даже уши заложило. На этот крик, постепенно нарастая, наложились голоса других пассажиров, гневные и возмущенные. В автобусе развивалась склока, к которой я не собиралась иметь отношения. Я снова села и устремила взгляд в окно, где в темно-синей мгле покачивалась неровная стена леса. Значит, лес, кузнечики, небо... Картинка за окном дернулась и замерла. Мы почему-то остановились, причем в совершенно пустынном, явно произвольном месте на шоссе. Похоже, все-таки случилось что-то серьезное. - Выбросить его, как собаку! - рявкнул, поднимаясь, мужчина, сидевший рядом со мной. Его голос органично влился в злобную агрессивную разноголосицу, из которой слух выхватывал отдельные реплики подобного же содержания. Я тоже встала - и только тут увидела его. В эпицентре конфликта, прямо напротив меня стоял, вцепившись обеими руками в поручень, окровавленный, оборванный, облепленный грязью человек. Немыслимо грязный - это и удерживало пока от рукоприкладства разгневанных пассажиров, образовывая вокруг бродяги немного пустого пространства, вроде заколдованного круга. На этом человеке буквально не было живого места, с которого не отваливалась бы жирная глина вперемешку с бурыми листьями. Вся его одежда пропиталась черным и липким - хотя изначально это была вполне приличная одежда, даже бывший галстук выбивался из-под разорванного плаща. Я всегда гордилась своей наблюдательностью. Я отметила, что ногти на его руках, покрытых черной корой, были коротко острижены, а исцарапанный в кровь подбородок - чисто выбрит. А потом я увидела его глаза. Он отчаянно озирался по сторонам в затравленной безнадежности, серые, подернутые багровой сеточкой глаза со слипшимися ресницами блуждали по кругу, не находя нигде ни искры поддержки и наполняясь со дна обреченной решимостью сопротивляться до последнего... Он был совсем молод. И вот тут я сделала шаг вперед, положила на черные содранные костяшки его пальцев свою руку в светлой перчатке и, обернувшись к пассажирам, раздельно сказала: - Извините нас, пожалуйста. В конце концов, почему это не мое дело? Парень явно не был ни бродягой, ни бандитом, с ним просто что-то случилось, а теперь вот он снова так нелепо, по-глупому попал в переделку. Почему бы и нет, в конце концов? - Простите, Джим ведь не нарочно, - теперь я уже обращалась конкретно к толстухе в сиреневом, окрашивая голос мягкими, чуть ли не материнскими интонациями. - Знаете, мы гуляли в лесу, а там такие овраги, и, представляете, их же совершенно не видно, доверху залиты водой и листья сверху плавают. Когда Джим провалился, я даже ахнуть не успела. По шею провалился, представляете? Я так боюсь, как бы он не схватил воспаления легких, ведь по самую шею, и ледяная вода... Стоило только начать нести откровенную чушь - дальше она несла себя сама, а я с брезгливым презрением наблюдала, как злоба и агрессия на тупых физиономиях трансформировались в неприкрытый интерес зевак к захватывающему зрелищу. Надо же, этот грязный бродяга и эта красивая аккуратная девушка едут вместе, да он и не бродяга вовсе, ах, какое недоразумение, а мы чуть было... - Непременно заварите чаю с липой, - с выражением крайней заботы на толстом лице произнесла жертва. - И разотрите молодого человека спиртом, вы слышали, юноша, пусть вас разотрут спиртом... - А вы подождите, пока пятно высохнет, соскоблите его аккуратно ножиком, а потом почистите щеткой, - серьезно посоветовала я. - И следа не останется, обещаю вам! Автобус тронулся, и пассажиры начали растекаться по местам. Я села к окну и в продолжение спектакля дернула за руку своего Джима, увлекая его на сиденье рядом. На этом должно было кончиться. Я попыталась вернуться к своей романтической истории. Что у нас еще было красивого? Трудно сказать. За все время он не подарил мне ни единого цветка, даже на день рождения, не говоря уже о подарках. Ага, он носил меня на руках. Итак, каждую субботу, ровно в три часа, я останавливалась перед обитой кожей дверью со знакомым чеканным номером и нажимала на кнопку электрического звонка. Его трель была похожа на пение птицы, я пыталась уловить в ее переливах звук тяжелых шагов. Дверь распахивалась, и прямо с порога он подхватывал меня на руки, и я, закрыв глаза, отдавалась на волю его могучих рук... Между прочим, так оно и было. Даже ничего не нужно сочинять - просто ненавязчиво забыть о некоторых вещах. Например, как, захотев поесть, он хватал меня одной рукой и нес на кухню - на самом интересном месте детективного фильма. Или бесцеремонно выносил за порог комнаты, если собирался в одиночестве насладиться соревнованиями по регби. Естественно, я относилась к этому с юмором и даже пыталась сопротивляться - а потом подсчитывала круглые синяки на запястьях. К тому же он не допускал мысли, что не я должна стирать его вечно разбросанные по комнате носки, чистить кроссовки, даже мыть бритвенный станок... все это, конечно, уже после того, как я к нему переселилась. Дура. И еще эти вечера, длинные осенние вечера в обществе человека, имеющего в лексиконе не больше пятидесяти слов. Вот, об этом я и скажу Марте. Мы оказались слишком разными людьми, которых связывало только телесное влечение... Черт, надоело, противно. Если что, буду импровизировать. За темным окном уже вовсю мелькали разноцветные огни городских фонарей и витрин. Я приникла к стеклу, пытаясь узреть хоть какой-то ориентир - в гостях у Марты я была один раз, черт знает когда и к тому же в компании, что обычно дает полное право не запоминать дорогу. Единственное, что я помнила - это была конечная остановка. Угловой дом, третий этаж. Я взглянула на часы: одиннадцать тридцать пять. Самое время для непринужденного дружеского визита. Автобус развернулся на асфальтовом пятачке и остановился. Раздвинулись двери, люди косяком потянулись к выходу, я встала - и напоролась взглядом на этого самого парня, на "Джима". Он не поднимался с места и, до предела повернув голову, напряженно вглядывался в темное заднее стекло, за которым было совершенно невозможно различить что-нибудь кроме мельтешения витрин и автомобильных фар. Грязь, пропитавшая его одежду, слегка подсохла, но все равно прикасаться к нему как-то не хотелось. Но он не вставал, а из автобуса уже выползала, посапывая, толстуха в светло-сиреневом, и мы были последними людьми, оставшимися в салоне. - Простите, мистер, - начала я, и он вдруг лихорадочным порывом обернулся ко мне, словно услышал над ухом выстрел. Глаза у него были такие же затравленно-отчаянные, как и в тот момент, когда его хотели выбросить из автобуса. Я почему-то почувствовала себя виноватой, рассердилась на себя, на него, на поздний вечер и абсолютную нелепость ситуации, на того, кто был в этом виноват и опять же на себя... Снова захотелось написать на окне "ненавижу". Я вежливо сказала: - Дайте пройти. Он молча смотрел на меня в упор несколько секунд - а потом выговорил глухим еле слышным голосом: - Если я сейчас выйду на улицу... один... Меня убьют. Честное слово, я бы сама кого-нибудь убила. Я могу, я же сумасшедшая. Я протянула ему руку и сказала очень по-деловому: - Хорошо, выходим вместе. Мы в ответе за тех, кого приручили. Сент-Экзюпери. А доброе дело никогда не остается безнаказанным. Не помню, кто. При выходе он подал мне руку - потрясающее, наверное, зрелище со стороны. Пассажиры автобуса уже успели разойтись, и мы очутились на абсолютно пустынной улице, - тем не менее, ничего похожего на выстрелы из-за угла, естественно, не наблюдалось. Мимо проносились автомобили, отражаясь в длинной зеркальной витрине, и парень всякий раз резко поворачивал голову, глядя то на дорогу, то на ее отражение. Может, он был и не в себе. Может, это было опасно - вот так гулять с ним по ночной улице. Сейчас меня больше интересовало, в каком из совершенно одинаковых высотных домов по обе стороны улицы живет Марта. Кажется, номер был нечетный. Хотя черт его знает. Надо будет посмотреть в обоих - этаж и квартиру я помнила точно. И все-таки избавиться от моего экзотического спутника - уж его появления в своей квартире среди ночи Марта точно не поймет. Мы вошли в подъезд, шаги стали гулкими. Я остановилась и повернулась к парню. Он заговорил первым. - Я даже не знаю, как... я подвергал вашу жизнь опасности, как последний... Я, наверное, должен все объяснить. Меня зовут Грегори, Грег... Что-что, а знакомиться с ним я не собиралась. - Не стоит, - оборвала я его довольно резко. - Надеюсь, у вас все будет нормально. Просто я сейчас иду не домой, и... К счастью, он понял. Кивнув, пробормотал что-то неразборчивое и отступил к дверям подъезда, но не вышел, а, остановившись, пытался разглядеть что-то в щель между дверными створками. Меня он больше не интересовал. Я поднялась на третий этаж. Лестничная площадка в этом доме была необычной планировки - полукруглая, как солнышко на детских рисунках, двери поднимались от нее широкими лучами, не то пять, не то шесть, почему-то было трудно определить их количество на глаз, не пересчитывая. Я подошла ко второй слева двери - вторая слева, без вариантов, - и несколько раз нажала на кнопку звонка. Никто не отвечал, и после паузы я позвонила еще - безрезультатно. Марты не было дома или же я ошиблась зданием... нет, Марты не было дома. Эта рубиновая пуговка звонка, я ее хорошо помнила, потому что... И стало больно, страшно больно, ведь и у него тоже была такая пуговка на двери, и я вспомнила - а по жесточайшему договору с собой я не имела права вспоминать... Взять себя в руки, думать о чем-то другом, о ком-то другом, о том же спортсмене с черноволосыми руками... это хотя бы романтично... это хотя бы глупо... Оказывается, открылась первая справа дверь, - а я и не заметила, и пожилого человека, который вышел на площадку, я в упор не узнавала - даже, когда он поздоровался со мной как со знакомой, даже, когда пригласил войти, даже, когда я согласилась...
    /.../
    ГЛАВА IV
    В его квартире было гораздо темнее, чем на лестничной площадке. Я споткнулась на пороге - на правую, к несчастью, - и задела головой китайский колокольчик. Раздался тоненький печальный звон, и в тот же момент сосед Марты щелкнул выключателем. Свет разгорался медленно, постепенно, это была люминисцентная лампа, очень слабая, так что я даже не сощурилась, - но хозяин прикрыл ладонью свои квадратные очки с толстыми стеклами. Собственно, выглядел он вполне добропорядочно. Маленький интеллигентный старичок, типичный университетский профессор на пенсии. Да, если я и видела его где-то раньше, так только в Сент-Клэре. То есть вечность назад, то есть в предыдущей жизни, когда... стоп. Я уже чуть было не довела себя до истерики на лестничной площадке. Он отвел руку от часто мигающих за очками глаз, пытаясь сфокусировать на мне взгляд, он ничего не говорил, и это молчание становилось напряженным. Не люблю. - Вы не знаете, Марта надолго уехала? - я напоролась на непонимающее выражение его лица и переспросила, - Марта, ваша соседка? Он ответил после паузы, и было совершенно очевидно, что имя Марты он слышит впервые. - Я как-то не поинтересовался, в последнее время я редко общаюсь с соседями. Проходите в комнату, мисс Инга, сейчас я приготовлю вам чаю... Представляться он и не думал - значит, я, по идее, тоже должна была его знать. Зловещие провалы в памяти, поздравляю. А впрочем, весь последний год я только и делала, что старалась забыть, - так почему бы и не добиться в этом хоть каких-то успехов? Я оставила на его руках свое светло-кофейное пальто и вошла в гостиную... хотя нет, комнатка была совсем маленькая и со всех сторон замурованная корешками книг - то ли кабинет, то ли библиотека. Тусклый свет единственной настольной лампы едва пробивался сквозь тяжелые складки клетчатого покрывала. Старичок протянул руку к рычажку большой, тускло поблескивающей подвесками люстры - но я, из уважения к его светобоязни, запротестовала, и он ушел на кухню готовить чай. Здесь было хорошо. То есть, нормального человека в нормальной ситуации такая обстановка в восторг бы не привела: эти книги, все до одной с золотым обрезом, сужающие пространство, приплюснутое сверху тяжелой люстрой, две этажерки - тоже с книгами, круглый столик, похожий на туалетный, даже не застеленный скатертью, - на нем нелепо торчал какой-то прибор с дрожащей стрелкой. И еще занавески - непроницаемые, словно ставни, железный занавес от внешнего мира. Вот, пожалуй, из-за них тут и было так хорошо. Абсолютно внутренний мирок, маленький, тихий. Я села в мягкое кресло перед этим самым столиком и, не удержавшись, потрогала пальцем выпуклое стекло, за которым еле заметно трепыхалась тоненькая стрелка. Еще тут был квадратный пульт, очень простой: четыре лампочки, две кнопки и рубильник, похожий на выключатель настольной лампы. Рядом с ним лежало несколько книг - одну из них я раскрыла посередине и тут же захлопнула, краем глаза скользнув по длинному, на весь разворот, пестрому ряду формул. Хватит, в Сент-Клэре я уже как-то выбрала семестровый курс физики и жалела потом об этом. Между прочим, экзамен я тогда так и не сдала, и Странтона так и не купила, этот жуткий учебник с оранжевой обложкой... Впрочем, Странтона мне обещала Энн, она учила физику годом раньше, она же, кстати, меня на это и подбила. Я положила книгу обратно на столик. Так забавно - думать сейчас о физике, об этом несчастном Сент-Клэре, принадлежащем далекому прошлому, - словно я несколько часов назад не бросила любовника, словно не стояла только что на лестничной площадке, не представляя, где буду ночевать. Как будто за окном не холодная октябрьская ночь, как будто я уже придумала, что делать дальше. А все потому, что здесь такие спокойные и монолитные занавески. И не горит люстра. Все-таки было темновато, и я откинула с настольной лампы край клетчатого пледа. Хорошо хоть, не задела прибор со стрелкой - потому что книги так и посыпались на пол. Те, кто говорит, что я безопасна только со связанными руками, абсолютно правы. Одна из книг раскрылась на форзаце: и, надо же, с портрета автора смотрел сосед Марты - помоложе, конечно, даже еще без очков. И автограф чуть ниже: проф. Ричард Странтон. Вот так-то. Собирая книги, я прикинула, откуда он может меня знать. Дело в том, что он ушел на пенсию гораздо раньше, чем я поступила, и был представлен в университете благоговейными воспоминаниями, оранжевым учебником и портретом в боковом холле. То есть, по-настоящему, узнать его должна была я... если бы все это происходило не так давно. Я аккуратно сложила книги стопочкой на столе, и тут распахнулась дверь. Профессор тяжело переводил дыхание, словно, узнав что-то ужасное, бежал сюда без остановки несколько километров. - Вы... с вами ничего не случилось, мисс Инга? Я улыбнулась, мысленно давая себе слово пальцем ни до чего больше не дотрагиваться. - Нет-нет, все хорошо. Упала книга, простите, профессор. Он сдавленно улыбнулся - будто извиняясь за свой испуг и прерывистое дыхание. - Сейчас я принесу чай. И он ушел усталой шаркающей походкой, пытаясь, впрочем, сделать ее стремительной, - мне так показалось. Сам Ричард Странтон - интересно. Почему Марта никогда не говорила, что живет с ним на одной лестничной площадке? Я осмотрелась по сторонам, то есть по книгам. Нет, собрания сочинений профессор Странтон еще не выпустил. А может, не держал из скромности, или чтобы не занимать места, отведенного прочим гениям мировой физики. На первый взгляд библиотека казалась совершенно специализированной - ученые труды и ничего кроме. Только на второй сверху полке в левом углу тоненькая книжка с гладким корешком между золочеными томами, и мне до смерти захотелось узнать, какая. Оглянувшись в сторону полуоткрытой двери, я встала, приставила к стенке маленькую скамеечку для ног, потянулась на цыпочках вверх и, двумя пальцами подцепив нижний край книжки, выдвинула ее на несколько сантиметров наружу. Петрарка. "Сонеты к Лауре". - Вот чай, мисс Инга. Я вздрогнула и чуть не потеряла равновесие. Показалось, что сейчас книги камнепадом покатятся на пол - конечно, одна клялась ничего не трогать! Но на этот раз обошлось - только Петрарка остался косо торчащим из стены, с головой изобличая мое неприличное любопытство. Профессор смотрел на меня как-то растерянно, в его руках мелко подрагивали на подносе две китайские чашки. - Возьмите почитать, если хотите, мисс Инга, - серьезно сказал он. - Вам понравится. Этот человек был способен на великую любовь. - Спасибо, - ответила я. Кстати, очень удобное слово, не обязывающее ни к чему, а тем более читать Петрарку. Профессор поставил чашки на столик, и я снова села в кресло. Чай у него был потрясающий, такой пьют в летнюю жару ради вкуса, а не только согреваются вечером вроде сегодняшнего. Профессор, отпивая глоток, чуть прикрыл глаза - и все равно он смотрел на меня в упор, не отводя взгляда. Не то чтобы неприятно - но какое-то напряжение это создавало. Интересно, он уже догадался, что я сегодня у него ночую? - Мисс Инга, - заговорил профессор. Он слишком часто употреблял мое имя, которое я никогда не любила. - Где вы сейчас? То есть, я имел в виду, я хотел спросить, чем вы занимаетесь? - Работаю в супермаркете, - ответила я. - Продавщицей. Сообщая этот факт, я почему-то всегда вздергиваю подбородок и сверху вниз оглядываю собеседника - попробуй-ка усомниться, что работа продавщицы супермаркета высокоинтеллектуальна, респектабельна и престижна. Это происходит абсолютно помимо меня, честное слово. Мне показалось, что профессор как-то внутренне съежился и еще сильнее сфокусировал на мне взгляд - если так вообще бывает. Протер очки, снова надел их, отпил большой глоток чаю и только потом спросил: - А университет? Почему вы оставили университет, мисс Инга? Я улыбнулась и пожала плечами - а что, вопрос как вопрос, никаких ассоциаций и воспоминаний он у меня не вызывает. Тысячи девушек бросают университеты и повыше рангом, чем наш захудалый Сент-Клэр, никаких особенных причин для этого не нужно. - Так... поняла, что ученой дамы из меня не выйдет, - сказала я и добавила экспромтом не слишком добрую остроту: - Поняла, когда попыталась читать вашу книгу, профессор. - Какую? Он спросил совершенно серьезно, даже с испугом, он чуть ли не давал себе клятву никогда больше не писать книг, настолько фатально влияющих на судьбы юных девушек, - и мне стало стыдно, тем более что шутка действительно вышла так себе. Я уже решила извиниться перед ним, как вдруг раздался резкий щелчок. Мои руки. Мои руки нельзя оставлять без присмотра - особенно когда я с милой улыбкой отвечаю на вопросы, от которых неплохо бы закричать. Мои руки непроизвольно щелкнули рубильником на маленьком квадратном пульте. Профессор стремительно рванулся вперед и намертво вцепился в мое запястье - так не хватают за руку преступника, так пытаются удержать падающего в пропасть. Я судорожно вернула рубильник в начальную позицию - может, не стоило, я же ничего не знала о действии этого прибора. Стрелка, упавшая было к нулю, прыгнула к самому концу полукруглой шкалы, потом подскочила до середины и заметалась из стороны в сторону, постепенно уменьшая амплитуду колебания. Почему-то с большим трудом я оторвала взгляд от этой стрелки и перевела его на лицо профессора. Белое, с мертвым оттенком пепла. Каменно-искаженное, на моих глазах оно начало медленно оживать. Он прикрыл глаза - так, словно уронил на землю огромную тяжесть. Его губы шевельнулись совершенно беззвучно, но очень выразительно, я все поняла: "Здесь, со мной..." Я встала, потирая до сих пор словно стиснутое браслетом запястье. Почему-то комната перестала быть защищенной и уютной. - Профессор, я посмотрю, может быть, моя подруга вернулась. Уже поздно, и мне не хотелось бы... - Инга!!! Он вскочил и чуть было снова не схватил меня - в незаконченном движении его рука упала вниз. - Мисс Инга, я прошу вас, останьтесь. У меня есть совершенно свободная комната, вам будет удобно, уже действительно очень поздно, я вас прошу... Я б не очень удивилась, если бы он встал на колени - этот умоляющий голос, исходящий от старика, от ученого, профессора... Дико, нелепо, так жалко и в то же время жутковато... - Я не хотела бы вас стеснять, я только выйду на лестничную площадку, и если... Большое спасибо за чай, профессор. Я поспешно прошла в прихожую, сняла с вешалки свое пальто, но надевать не стала, просто перекинула через руку. Хоть бы Марта действительно вернулась... Около дверей я остановилась - не открывать же чужой замок - и посмотрела на профессора. Я успела уловить кусочек движения его губ, замершего, не превратившись в слова. С мертво-бесстрастным, будто у какого-то древнего стража, лицом профессор поднял руку и щелкнул замком. Дверь открылась. Дверь открылась, и я шагнула вперед, и я замерла, и я метнулась назад потому что там, на лестничной площадке... Потому что одновременно отворилась еще одна дверь - а он был босиком, и в руке у него было ведро, и он не сразу поднял голову, лишь через четверть секунды - и четверть секунды только я смотрела на него: подбородок, губы, ресницы... глаза! Его глаза черкнули о мои - даже не взгляд, одна искра, и все. Его больше не было на лестничной площадке, а может, это меня уже не было там, я же метнулась обратно, я упала в ложно-спасительное тепло прихожей, мягкой, защищенной, закрытой. И профессор шагнул мне навстречу, а потом я уже не делала ничего - это он обнял меня за плечи, отвел в комнату с лампой, креслом и непроницаемыми занавесками, поднес к моим губам чашку горячего чаю. Я обожглась - и заговорила. О том, как шел дождь, а если бы не шел, - мы бы не встретились, и если бы я с утра дозвонилась до подруги, и если бы не отменили мой любимый фильм, и если бы не кончился сахар... И как потом я просыпалась под утро, вскрикивая в отзвуке кошмара: чего-то из этого не произошло, порвалась хрупкая цепочка случайностей, мы не встретились... не встретились! - но он спал рядом, такой настоящий, мой. И его ресницы, золотистые полумесяцы когда я долго смотрела на них, они вздрагивали изнутри, и я стремительно, молнией отводила глаза... И как... нет, нет, это все не то, не было никаких идиллических картинок и нет смысла их рисовать, - просто, когда он опаздывал на десять минут, я была уверена, что он умер, погиб, случилось что-то непоправимое, страшное...А потом настала осень, и на улице на его щеках выступали красные пятна, и он уже не был моим, и я это знала, - и все делала неправильно, все равно вела себя так, словно он меня любит... И как он наконец ушел, а все остальное осталось на своих местах, и в том числе я, такая гордая и спокойная, я даже радовалась своей олимпийской выдержке... А на следующий день пошла в магазин, как ходят все люди, только я не могла найти дорогу домой, накручивая сумасшедшие круги по знакомым улицам, и на ногах у меня были домашние тапочки, а сумку с покупками я оставила под прилавком... И вот тут мне стало страшно, как никогда в жизни, и надо было бежать, я четко осознала это, бежать, ни в коем случае не оглядываясь назад. И как, собрав всю себя в маленький, до боли стиснутый кулачок, я в тот же день сняла квартиру на другом конце города, а через неделю, выиграв конкурс, устроилась продавщицей в супермаркет - мне везло, фантастически везло во всем, что ни сном ни духом не было связано с моей прошлой жизнью. И как все действительно наладилось, и наступила весна, и я, к восторгу новых подружек, завела себе мужчину. Спортсмена, не хуже и не лучше, чем все другие. Я встречалась с ним по субботам, потом мы стали жить вместе, и со стороны все это выглядело совсем как настоящее, а я уже привыкла смотреть на собственную жизнь со стороны... И как сегодня я все-таки ушла от него, и вот уже не помню его лица, зачем, черт возьми, мне его лицо, зачем мне вообще чьи-то лица, если только что на лестничной площадке... Что мне теперь делать? Он ничего не сказал, но он же видел меня, видел! почему он ничего не сказал?! Прошу вас, посоветуйте мне, вот если бы это были вы, а женщина, которую... но он же не любит меня, значит, ему все равно, так почему же?.. И что мне теперь делать?! Я вскочила с кресла - резко, как отпущенная пружина, - и услышала тонкую, запредельную, надвигающуюся музыку, в такт которой перед глазами закружились металлические червячки, а лампа совсем не давала света... Вокруг оказалось очень много людей, - наверное, оркестр, - музыка оглушительно била по барабанным перепонкам... ...Я лежала на полу, изогнувшись между креслом и столиком, в висках пересыпался песок, а перед глазами медленно расходилась мгла - конечно, я хлопнулась в обморок, со мной бывает. Попыталась подняться на локте, но прямо надо мной нависало лицо профессора, искаженное какой-то странной гримасой, с таким выражением не откачивают потерявших сознание, а скорее... Моя блузка была расстегнута, и прямо на груди лежали его сухие, как наждак, холодные руки. И вдруг я вспомнила. Сент-Клэр, буфет, апельсиновый сок - и ненормальный старикашка, с пошлой ухмылочкой заплативший за меня деньги, которые было бесполезно пытаться вернуть. Конечно же, это он, то и дело попадавшийся мне на университетской лестнице, косясь на меня своими слезящимися развратными глазами. Профессор. Ричард Странтон. Его ледяные пальцы шевелились, и лицо вдруг стало надвигаться на меня, я увидела совсем близко, как его беловатый язык быстро облизал фиолетовые губы... Я рванулась вверх, обеими руками судорожно оттолкнув его от себя, сама покачнулась от этого движения, в глазах снова потемнело, я на секунду прислонилась виском к дверному косяку - и ринулась в прихожую, потом на лестничную площадку, прочь, прочь... Эта дверь прямо посередине, такая знакомая, синяя с золотыми гвоздиками и тонкой проволокой крест-накрест. И яркий рубин электрического звонка - но я не вполне владела дрожащими пальцами, я просто отчаянно застучала кулаками в эту мягкую дверь. - Открой!!! Слышишь?!
    ГЛАВА V
    Сноп света ударил в упор, раздробившись на толстом узорном стекле - и погас одновременно с утихшим шумом мотора. Машина припарковалась у самого подъезда, и Грег услышал щелчок открываемой дверцы - услышал, уже стремительно взбегая вверх по лестнице. Он, конечно, понимал, что это могли быть и не они. Даже скорее всего не они, мало ли машин паркуется у подъездов жилых домов, а разглядеть в темноте через рифленое стекло очертания автомобиля было невозможно. Нет, не они, - ведь на автобусной остановке их не было, и никто не следил за ним, когда вместе с той девушкой он прошел два квартала от остановки до подъезда. Откуда им было знать, в какую сторону он пошел, в какой дом, в какой подъезд? На девяносто девять процентов - не они... Внизу длинным натужным звуком скрипнула дверь - и Грег, он был уже на третьем этаже, - бросился к двери, первой попавшейся, крайней справа, изо всех сил затарабанил обоими кулаками. Дверь молчала - а внизу уже слышались шаги, и мужской голос спросил что-то, превратившееся в неясный гул, а другой голос, тоже мужской, ответил, и, может быть, это все-таки... Замок, наконец, щелкнул, и Грег навалился на дверь раньше, чем она открылась, и, очутившись внутри, потерял равновесие и рухнул на колени, сминая в гармошку длинный ворсистый коврик в прихожей. Поднявшись на ноги, Грег сначала нагнулся и поправил эту дорожку, аккуратно разгладив ее по углам, - и только потом поднял глаза на хозяина квартиры. - Я... здравствуйте. Невысокий старый человек смотрел на него совершенно спокойно и равнодушно, в его глазах, совсем маленьких и далеких за толстыми стеклами очков, не вспыхнуло ни возмущения, ни испуга, ни даже малейшего интереса к ворвавшемуся в его квартиру грязному оборванному бродяге. Грег сглотнул, опустил глаза и еще раз поправил носком ботинка уголок ковровой дорожки. Хозяин должен был спросить: что вы здесь делаете? Или хотя бы: кто вы? Но он сказал: - Ванная налево, молодой человек. ...На дне ванны овальной лужицей остался черный осадок, и Грег еще раз прошелся по ней струей холодного душа. Царапины на лице и руках саднило, он отыскал на полке одеколон и, морщась, протер их. Одежда и обувь лежали в углу бесформенной кучей, к которой не хотелось даже прикасаться. Хотелось проникнуться чувством, что эта грязная груда вообще не имеет к нему никакого отношения - в теплом пару уютной ванной это удалось без особых усилий. Грег пожал плечами, накинул махровый полосатый халат, едва доходивший ему до колен, и протер ладонью запотевшее зеркало. Оттуда смотрела исцарапанная, но вполне человеческая, умиротворенная, раскрасневшаяся физиономия, и он даже усмехнулся. Нервное напряжение спало совершенно, весь этот дикий ужас со стрельбой и погоней казался абсолютно нереальным. Но, тем не менее, сейчас он находился в чужой квартире - поздно ночью, без документов и денег, даже без одежды в приличном состоянии. Хозяин, так любезно спровадивший его в ванную, очень даже мог сейчас звонить в полицию или уже открывать им дверь. Что было бы с его стороны вполне логично, так что этот вариант стоило как следует продумать. Грег приоткрыл дверь, впуская из коридора прохладный воздух. В настоящую его историю полицейские в жизни не поверят. Надо сочинить что-нибудь простенькое, совершенно не содержащее криминала, бессмысленное и вместе с тем правдоподобное - вроде потрясающего экспромта той девушки в автобусе. Она сейчас, кстати, где-то совсем недалеко, она не вызывала лифт, а пешком люди обычно не ходят выше третьего этажа. Может, она даже в соседней квартире... он мельком взглянул в зеркало и рассмеялся в лицо своему озабоченному отражению. Здоровый мужик всерьез обдумывает возможность позвать на помощь хрупкую девушку... вот уж действительно весело. Он еще раз плеснул на щеки чуть ли не пригоршню одеколона и вышел из ванной. С полицией или с кем бы то ни было лучше всего общаться так же, как и она - экспромтом. В коридоре никого не было. Казалось, что никого нет и во всей квартире тишина стояла полная, спокойная, абсолютная. За приоткрытой дверью напротив еле светилась тусклая лампа - когда Грег вошел, эта комната тоже показалась ему пустой. Он обвел взглядом бесконечные ряды книг от потолка до пола, потом повернулся - и увидел хозяина. Старый человек сидел в кресле, уронив безжизненно-расслабленные руки на колени, опустив голову и веки. Грег нерешительно остановился посреди комнаты: заговорить с ним?.. а может, он спит? Старик сидел совершенно неподвижно, и Грег даже вздрогнул, услышав неожиданный ровно-бесстрастный голос: - Вот приблизительно так все и кончается. Садитесь, молодой человек. Сам он не пошевелился, даже глаза за стеклами очков казались закрытыми. Грег неловко придвинул к столику табурет и сел, чуть не задев локтем неустойчивую стопку книг на краешке клетчатого пледа. Пора было как-то объясняться. - Меня зовут Грегори, - сбивчиво начал он. - Все это так глупо... вы, наверное, думаете, что я какой-нибудь грабитель или... Но, честное слово... - Ричард Странтон, профессор. Грег осекся. Этот человек совсем не интересовался целью и причинами, руководившими незнакомцем, который ворвался в его дом. Ему назвали имя он назвал свое. Все. - Простите меня, профессор, - все-таки продолжил Грег. - Честное слово, у меня не было другого выхода. Меня хотят убить, я не знаю, кто, не знаю, почему, - то есть, догадываюсь, конечно, но не понимаю. Только не беспокойтесь, я сейчас уйду - он привстал, зацепив уголок пледа, и книги рухнули-таки на пол с грохотом, непомерным для этой тихой комнаты. Пробормотав извинения, Грег стремительно опустился на колени - и услышал сверху все такой же бесцветный и ровный голос профессора: - Можете остаться. Останьтесь. Так будет лучше. Грег поднял голову из-под круглого столика и впервые встретился с хозяином глазами. Совсем маленькие за толстыми стеклами, полуприкрытые сморщенными веками, усталые и пустые. Грег медленно поднялся на ноги, не отрывая взгляда от этих глаз, и вдруг сказал, даже не успев ничего подумать в этом направлении: - Профессор, если вам что-то нужно... что-то не так, я же вижу... я бы хотел вам помочь... И Ричард Странтон улыбнулся. - От меня ушла женщина, - не снимая с лица улыбки, медленно выговорил он. - В другое пространственное измерение. Боюсь, вы мне не поможете, молодой человек. Грег почувствовал, что нелепо, мальчишески краснеет - но профессор не смотрел на него. Профессор заговорил, и лицо его стало чуть-чуть живым, словно фильм, пущенный со стоп-кадра. - Машина. Это, наверное, будет вам интересно - в отличие от всего остального. Садитесь, молодой человек. Я изобрел, разработал ее в вашем, наверное, возрасте, - сколько вам лет? Двадцать четыре, двадцать пять? нет, я, конечно, был постарше. Машина исполнения желаний - это чтобы вам было понятно. Она не исполняет никаких желаний, молодой человек. Может быть, поэтому я и не собрал ее тогда... а впрочем, в молодости всегда есть масса других дел. Вот вы: вы скорее всего ничего не создаете, и это не мешает вашему самоопределению в мире. Не понимаете, о чем я? естественно, не понимаете. Я о машине. Я физик, и сейчас я сделаю невозможное: попытаюсь объяснить вам все без единого термина. Я хочу, чтобы вы поняли. Чтобы хоть кто-нибудь понял. Желание. Допустим, оно у вас есть. Настоящее, сильное, сконцентрированное и направленное на конкретного реально существующего человека. Не пытайтесь вспоминать, такие вещи существуют помимо сознания, иначе они нематериальны и воздействовать на объективную реальность не могут. Но действительно сильное чувство - какое угодно: любовь, ненависть, страх, - материально всегда. И обладает энным запасом энергии, которую преобразует трансформатор, вот этот, маленький, со шкалой. Пульт встроенный, для удобства. Черт возьми, я сделал хорошую машину, компактную, красивую. Жаль только, что она не исполняет желаний. Она всего лишь совмещает пространства. Тут мне придется трудно без терминологии... Вы знаете, что такое?.. - хотя откуда вам. Слушайте предельно упрощенный вариант. Как школьная задачка: из пункта А в пункт Б... вы же учились в школе? В пункте А находитесь вы. В Б - объект вашего желания, настоящего, подчеркиваю, материального. Между А и Б могут быть сотни, тысячи километров, вы не знаете, сколько, вы не знаете направления, вам и не нужно этого знать. Потому что независимо от вас энергия вашего желания смещает пространственные измерения, комкает, свертывает расстояния, какими бы они ни были... и вот они совсем рядом, пункт А и пункт Б. На одной лестничной площадке. Профессор остановился, перевел дыхание, и Грег поспешно кивнул вдогонку его словам. Вроде бы все понятно. Он понял бы и более научное объяснение, в конце концов, он учился не только в школе, - и все равно это полная ерунда. Классический вариант спятившего старого ученого - но сумасшедшего блеска в глазах профессора Странтона не было. Только усталость. Усталость и смертельная тоска. - Хотите знать, что дальше? - спросил он. - Ничего. Вот эта стрелка двигается вверх по шкале, а потом в эту комнату входит женщина, без которой вы не можете жить. Садится в это кресло, листает книги, пьет чай, - хотите чаю, молодой человек? Сейчас я согрею... Женщина вас не любит, и никакая машина ничего не смогла бы с этим поделать. Вы думаете, я не знал об этом заранее? Знал, конечно. Поэтому сейчас я совершенно спокоен. Я никогда не мнил себя создателем машины исполнения желаний. Грег покосился на небольшой прибор на круглом столике. Не очень-то верилось, что такая штука вообще может как-то работать. Маленькая черная коробка: трансформатор с дрожащей стрелкой и совсем несерьезный встроенный пульт, на котором одна лампочка из четырех горела красным огнем, а другая мигала зеленым. Вечный двигатель нового образца. Машина, легким нажатием кнопки совмещающая пространственные измерения. И старый человек, ученый, всерьез верящий в эту чепуху. - Она перегрузила систему, - вдруг снова заговорил профессор. - Случайно перегрузила. А впрочем, если бы она захотела... если бы попросила меня, разве я бы ей не показал? Я и вам покажу, смотрите: вот этот рубильник отвести до упора и снова в исходное положение, чтобы был щелчок, два раза должно щелкнуть, - и уже будет работать энергия вашего желания. Но я... я как-то не думал, что и у нее могут быть сильные, материальные чувства. Он вдруг резко вскинул голову, щурясь, отыскал глаза Грега и в упор спросил: - Вы когда-нибудь бросали женщину? Грег поспешно и энергично помотал головой. Хотя... пухленькая Китти с соседней улицы плакала и обещала его дождаться, - а он-то точно знал, что никогда не вернется в родной городишко. Правда, с ней у него ничего и не было, а вот Клэр... с которой он, кстати, даже не попрощался. Черт возьми, даже Элси, компьютерщица, к ней он больше не придет, это ясно, и физически не сможет что-то объяснить... Интересные вопросы задает этот сумасшедший профессор. Грег чуть привстал, поглубже задвинул под себя табурет и неопределенно пожал плечами. - А я - никогда, - медленно выговорил профессор. - И я не могу этого понять. Обыденная, каждодневная вещь, я знаю, - но не укладывается в сознании. Он ее бросил - цинично, подло, беззастенчиво, а она... Я пытался отследить образ мыслей человека, бросившего такую женщину. Если бы вы ее увидели... хотя не знаю, может, вам это было бы близко. Я - не могу. Она ведь тогда чуть не сошла с ума, понимаете?!! И она... Не подумайте, что я испытываю что-то похожее на ревность, молодой человек. То, что она меня не любит - это нормально, логично, это закон природы, с которым я не собирался бороться. Я сделал так, что мы оказались в одном пространстве моя машина сделала это, - и ничего больше я не хотел, просто не имел права хотеть. Когда она перегрузила систему... Знаете, у меня ведь не было возможности испытать прибор. Теоретически он должен держать одновременно несколько пространств, аналогично компьютерным окнам, но я не знал, что может случиться на практике. Связи могли оборваться, ее могло выбросить в другое измерение, боже, как я испугался в тот момент! - потерять ее так нелепо, из-за двойного щелчка рубильника... А потом я увидел, что активизировалось еще одно пространственное измерение. Еще одна дверь на лестничной площадке. - Ее бывшего парня? В конце концов, было просто невежливо сидеть деревянным идолом и тупо хлопать глазами, даже не пытаясь поддержать разговор. Но, задав этот ненужный вопрос, Грег тут же прикусил изнутри уголки губ - настолько топорно, глупо и пошло это прозвучало. Профессор Странтон замолчал, и его лицо стало еще более мертвым, чем тогда, когда Грег только вышел из ванной. - Вам все это неинтересно, молодой человек, - сухо сказал он. - Уже очень поздно, а у вас, судя по всему, был тяжелый день. Следующая по коридору дверь - спальня, впрочем, она там единственная, вы не заблудитесь. Как раз сегодня я поменял постельное белье. Надеюсь, у вас не возникнет неудобств. Сам я, с вашего разрешения, лягу в кабинете. Спокойной ночи. Он вышел в коридор, и Грег услышал, как в ванной полилась вода, сначала струей, а потом звук стал дробным - наверное, профессор переключил воду на душ. Коротко лязгнула металлическая защелка. Квадратный прибор лежал на самом краю столика, зеленая лампочка мигала, красная светилась ровно и тускло. Сильное желание. Материальное чувство, способное запустить эту машинку. Грег положил два пальца на рубильник и чуть-чуть отвел его в сторону. Не до щелчка. Рубильник плавно вернулся на место, и Грег усмехнулся. Нет, он не мог по-настоящему в это поверить. Но сильное, черт возьми, действительно материальное желание у него было. Он пожал плечами и коротким движением кисти щелкнул рубильником: туда-сюда. Стрелка, как сумасшедшая, запрыгала по шкале, и его глаза заметались вместе со стрелкой, во что бы то ни стало он хотел уловить тот момент, когда она остановится... Но кто-то был у него за спиной, прямо за спиной! - и, зажмурившись, Грег резко обернулся. Профессор стоял не так уж близко, у входа в комнату, прислонясь к дверному косяку, еще одетый, вода шумела за стенкой. Грег лихорадочно нащупал за спиной и сунул в карман халата прибор со скачущей стрелкой, как стыдно, нелепо, словно шестилетнего мальчишку застукали на краже варенья... - И главное - я же видел его, - медленно проговорил профессор, безжизненными глазами глядя мимо Грега. - Высокий, красивый. Все - о нем просто больше нечего сказать. Он... никакой. Тусклый.
    /.../
    ГЛАВА IХ
    Ночник на столике еще горел. Все равно горел. И книги лежали неровной стопкой. Мои руки, эти сами по себе живущие руки, потянулись за верхней, им надо было что-то листать, теребить, они не знали, что там, сразу за обложкой - его лицо... Молодое, сосредоточенное... Живое. Я оттолкнула от себя эту раскаленную книгу, нет, не отбросила, именно оттолкнула в густой сопротивляющийся воздух. Потом сама упала, утонула на дно кресла, того самого кресла, стиснула лицо руками, будто все-таки собралась отчаянно и неудержимо разрыдаться. Нет. Плакать я не смогу. О нем - не смогу. - А может, до приезда полиции лучше ничего не трогать? - донесся из-за стены робкий голос совершенно чужого человека по имени Крис. - Не говорите глупостей, - отрезала железом та маленькая женщина в костюме песочного цвета. - Полиция прибудет только утром, вы хотите, чтобы все это просочилось к соседям внизу? Покойнику не хватало только иска за порчу имущества. Найдите какую-нибудь тряпку, молодой человек, и вытрите поскорее пол. Эдвард, Грегори, к вам тоже относится. - Верно говорите, дамочка, - раздался хриплый пропитой голос. Кажется, это он нецензурно орал на меня из-за ближайшей соседней двери на лестничной площадке, - там внизу такая шлюха живет, она за свои обои удавится, это я вам точно скажу. И ладно б только вода, а то кровищи-то, кровищи... Я переломилась пополам, втиснула лицо в колени, а ладони - в уши. Голоса стали гулкими и неразборчивыми, как морской шум пустой раковины. "Почему вы оставили университет, мисс Инга?.." Инга, Инга, Инга... Мое нелюбимое, уродливое имя - как заклинание. Заклинание не помогло. Помочь могла только я сама, а я... - Но тело... его, может быть, все-таки лучше не трогать? - это Крис. Крис, которого я ненавижу. Потому что у него пустые глаза, вялые руки, бесцветно-никакой голос. Крис никогда меня не любил, он никого никогда не любил и не полюбит, и поэтому он будет жить долго и спокойно, он ни за что не окончит жизнь вот так... - Старикан был псих, - с мерзким удовлетворением собственной осведомленностью выкладывал хриплый. - Встретишь на лестничной площадке ни тебе здрастьте, ни фига. Всегда как в воду опущенный, глаза психованные за этими стеклами. Мальчонку к себе привечал, студентика с четвертого этажа. Вроде они там какую-то машину собирали, это теперь так называется... - Прекратите, - маленькая железная женщина перерезала напополам его непристойный хохот, гулко загудевший в завитках морской раковины. Глаза за стеклами, за толстенными стеклами, уменьшенные, далекие... Не выносившие яркого света. Да, все время было темно, наверное, поэтому... точно, поэтому не могу вспомнить его лица. Только книжная фотография с росчерком наискосок: проф. Ричард Странтон. Только она... и еще бледно-желтая маска, запрокинутая навстречу беспощадному люминисцентному свету ванной, маска с голыми глазами, слишком большими, слишком раскрытыми... Нет!!! Все-таки книга - поднять, поправить покосившуюся обложку, зажмуриться, а потом посмотреть, долго-долго смотреть на титульную страницу... Проф. Ричард Странтон. Прищуренные, серьезно-ироничные глаза - без очков. Всего лишь книга. Книга. Петрарка. "Этот человек был способен на великую любовь..." А я - беспечно и равнодушно, думая о чем-то своем, - уже не помню, не собираюсь помнить, о чем или о ком! - "Спасибо"... Гулкие голоса в раковине звучали, не переставая, но внезапно они вновь прорвались в мое сознание, агрессивные и назойливые. Женщина: - Грегори, вы последний, кто видел его живым. Когда это было? Не смотрите такими глазами, вот лежит ваша одежда. Впрочем, можете молчать до прихода полиции, а еще лучше - вашего адвоката. Этот Грегори - почему-то знакомый голос, но не помню, не помню...: - Вы... вы... Так вот оно что. Браво, браво, это гораздо безопаснее, чем расстреливать машину на шоссе. А вы не думаете, что и я мог бы кой-чего рассказать полиции? Хотя конечно, черт, у меня нет никаких доказательств, вы все правильно рассчитали... Крис: - Господа, если вы позволите... У меня жена на восьмом месяце, я не могу надолго оставлять ее одну. Если я вдруг понадоблюсь... то есть, я имел в виду, если следователь захочет со мной пообщаться - я живу в сто первой квартире, это через дверь. Хриплый: - А ну стоять! Вот вы и попались, типчик. Вы там не живете, никогда вас там не жило. И номер там триста сорок, кстати, - во кретин, хоть бы номер посмотрел... Крис: - Послушайте, я вас вообще впервые вижу. Либо вы берете свои слова обратно, либо... Сиплый хохот, приглушенная возня, удар, звон стекла. Женщина: - Прекратите! До прибытия полиции никто никуда не уходит, это решено. Но выяснять отношения сейчас я не позволю, все слышали? Грегори, вас касается в первую очередь. Хриплый: - Что-то вы раскомандовались, дамочка. Сами-то вы откуда взялись? Я на нашей лестничной площадке всех знаю как облупленных... Наверное, мальчик в бейсболке - неожиданным басом: - Эй, ты, полегче, дядя! Женщина - испуганно, совсем без железа: - Эдвард! Я с новой силой сжала уши и виски, в которых громко запела, запульсировала кровь, да, вот так, хорошо, почти птичья запредельная песня - поверх этих диких кощунственных голосов. Эти люди с лестничной площадки, они толпятся в коридоре, у самой распахнутой двери ванной комнаты, где, наверное, еще горит свет, где свешивается за борт ванны пергаментная рука, из которой уже давно не каплет кровь... "Я прошу вас, останьтесь, мисс Инга..." А они разыгрывают там циничный спектакль, самозабвенно предъявляют друг другу нелепые обвинения, грызутся, словно запертые в банку пауки. И это я, я сама собрала всех их здесь, я с безумно-кричащими глазами ломилась во все двери на лестничной площадке, - зачем?! Я должна была всего лишь вовремя остаться... остаться, когда меня об этом просили, когда заклинали: Инга, Инга... Круглый столик, на нем лампа, клетчатый плед и книги. Еще была моя недопитая чашка чая - но ее он убрал, он не мог оставить беспорядка... И, кажется, было еще что-то, зафиксированное только подсознанием, как темное пятно на слепой поверхности края глаза. Как-то связанное с моими руками, этими нервными неуправляемыми руками... Да! Черный квадратный прибор с лампочками, рубильником, шкалой и стрелкой. Этого прибора не было. Я наклонилась над самым столиком, чуть наклонила купол ночника, чтобы свет упал непосредственно на полированную поверхность - точно, на тонком, незаметном слое пыли просматривался гладкий прямоугольник. Здесь лежала та коробка, на которой мои пальцы чем-то щелкнули, и это было очень важно, потому что... Судорожная мертвая хватка сухих пальцев. "Здесь, со мной..." - Вы здесь? В этом мягком, бездонном кресле все-таки были пружины - иначе они бы не взвизгнули, как аварийные тормоза, когда я резко, лихорадочно взвилась в повороте на сто восемьдесят градусов, не успев даже встать. Сердце бешено колотилось в такт растущему глухому негодованию. Удерживая прерывистое дыхание за плотно сцепленными зубами, я медленно подняла взгляд от голых, покрытых редкими волосами мужских щиколоток до мощной шеи, выглядывавшей из тесного махрового ворота банного халата. - Вы здесь, - повторил парень, - вы... - Кто вы такой? - с тихой ненавистью спросила я, хотя, в принципе, сразу идентифицировала голос. Один из тех - этого было вполне достаточно. На голой шее отчетливо прыгнул кадык. - Вы меня не узнали, я вижу, меня зовут Грег... Тьфу ты черт, по идее, теперь моя очередь вас спасать, так глупо все получается... Почему-то мы с вами пересекаемся, как только я оказываюсь в самой что ни на есть трубе. Я сяду, можно? Он сделал шаг от дверного косяка вглубь комнаты и, подобрав подстреленные полы халата, рухнул на маленький табурет. Я медленно повернулась в уже не скрипящем кресле. Парень, точь-в-точь, как я, взял с вершины стопки книгу и начал листать ее совершенно машинально, одними руками. И вдруг вскинул на меня несчастные, умоляющие, затравленные глаза. И я узнала его. Не помню, из-за какой двери он вышел, когда я колошматила во все подряд, зовя на помощь - тогда я не видела абсолютно ничего. Но этот взгляд мгновенно, сам собою всплыл в памяти. Конечно, автобус, разъяренная толпа, парень, вывалянный в грязи, - как я тогда нашлась, как изящно обвела их всех вокруг пальца, просто так, из человеколюбия, какая ж я была смелая, остроумная, безукоризненно владеющая собой... Стоп, это было всего лишь несколько часов назад. Я прикусила изнутри губу. Снова начала нарастать темная, необъяснимая злоба. Я опять оглядела этого Грега с ног до головы - розовая в редкой поросли кожа, со всех сторон выглядывающая из-под куцего халата, огромные, голые по локоть руки и такая же узловатая шея, воспаленные царапины на щеках и лбу, лохматые русые волосы и эти глазищи загнанной зверушки. Чистенький. Успел помыться и, может быть, даже... женщина в коридоре что-то говорила о его вещах в ванной... той самой ванной... - Понимаете, теперь все еще хуже, - сбивчиво заговорил он. - Похоже, что я действительно последний, кто видел профессора Странтона живым. Я-то знаю, что это самоубийство, по-любому самоубийство, у него были причины, вы только не подумайте, что я все знал заранее, я тогда вообще не очень-то о нем думал... Но Ольга хочет пришить его смерть мне, мне, понимаете?! Она... долго рассказывать, она решила от меня избавиться, и теперь сделает это по закону. А я идиот, последний идиот, я же имел возможность, а вместо этого еще и сам выложил ей все про машину... - Какую машину? Просто надо было как-то остановить этот поток, который уже начал сливаться в ушах в одну длинную пронзительную ноту. Грег выглядел таким же законченным психом, как и тогда, на улице, когда высматривал в зеркальных витринах злодеев с пистолетами. Но он сказал: "профессор Странтон", он знал его, - а мне теперь было жизненно важно все, что хоть как-то касалось, имело отношение... - Машина? - переспросил Грег. Оборванный на полуслове, он выглядел на редкость обескураженно и нелепо. Внезапно он подался вперед, табуретка натужно заскрипела под тяжелым телом, книги на столике угрожающе накренились, а Грег во все вытаращенные глаза разглядывал меня с ног до головы. Как будто только что увидел. Как будто я была совсем раздета. Как будто... - Это вы, ведь правда, - неслышно полувопросительно прошептал он. - Я должен был сразу догадаться, некому кроме вас... Вы красивая. Я его даже где-то понимаю. Зато я - я отказывалась кого-то понимать! В лицо ударила жаркая красная волна, и я крикнула - спазмы сдавили звук на подступах к горлу, и получилось тихо, почти неслышно, но от вибрации воздуха все равно тревожно зазвенели подвески люстры: - Что значит "я" ?! Он вздрогнул, как будто я его ударила. Если бы он еще и промолчал... Но он не промолчал. - Да, вы ведь пешком поднимались по лестнице. Значит, не выше, чем на третий этаж... Я должен был догадаться, еще когда он рассказывал мне. А вы что - не знаете? Так и не знаете, что это ради вас - машина... И Грег принялся рассказывать, неожиданно он стал каким-то деловым и даже педантичным, как будто уже не в первый раз выкладывал эту историю. Пункты А и Б, словно задачки в школе - глупо, глупо... И все - правда, в этом не возникало ни тени сомнений. Так значит, Марта никогда не жила на одной лестничной площадке с профессором Странтоном. И Крис - никогда... Только сила моего желания, моего слепого, нелепого желания... Которое сбылось. И то, о чем мечтал, близоруко щурясь над микроскопическими деталями, старый профессор, тоже сбылось. Как все просто: ему просто больше не о чем было мечтать... Машина - ради меня. Тонкие ручейки розовой воды из-под прикрытой двери ванной - тоже ради меня. И здоровый детина в коротком махровом халате - этакий душеприказчик, читающий мне текст завещания. "Вот чай, мисс Инга. Вот машина профессора Странтона. А вот тело профессора Странтона, это тоже вам, мисс Инга..." - Заткнитесь. Не получилось ничего громче шепота, гулкого и звенящего. Но Грег все-таки замолчал, мгновенно выскочив из педантичного образа, и только прошептал словно на остаточном дыхании, еще тише меня: - Я не буду, если вы не хотите. Просто... - Все это не ваше дело, не ваше, понимаете? Не смейте никому этого рассказывать! И где сейчас машина?! Наверное, это была его индивидуальная реакция на слово "машина" - снова ошеломленное хлопанье ресниц над вытаращенными глазами. Его руки зашевелились, потянулись к вискам - и вдруг он резко вскинул голову, словно настигнутый внезапным озарением. И тут же в глазах снова появилось пропавшее было затравленное автобусное выражение. И, наклонившись ко мне, Грег зашептал быстро-быстро: - Машина здесь, у меня в кармане. Слава богу, ее-то я Ольге не отдал. Послушайте, вы и не представляете, до чего конкретно я влип. Как только прибывает полиция, Ольга показывает им мои вещи в ванной, и меня забирают по обвинению в убийстве. Мне надо немедленно бежать, надо как-нибудь открыть еще одно пространственное измерение, где-нибудь подальше, не в этом городе. Понимаете, о чем я? Войти в дверь, а выйти в окно. Третий этаж, не так уж высоко... Идиот. - В другом измерении может оказаться и двадцатый, - сказала я устало и холодно. - Бегите, спасайтесь, причем тут я? Рука Грега лихорадочно скользнула в карман халата, застряла там непонятно надолго, словно искала монету среди горсти металлолома, и, вынырнув, с размаху опустила на столик черный прибор. Тот самый. На то же самое место, точно на темный прямоугольник в незаметной сероватой пыли. Горела красная лампочка, мигала зеленая. Лениво колебалась стрелка на полукруглой шкале. Грег несколько раз щелкнул рубильником - отрывистыми, судорожными движениями не только пальцев, но и всей руки чуть ли не до плеча. Сломает! - моя рука автоматически дернулась вперед, коснулась пальцев Грега, и он отдернул свою, словно ошпаренный. - Видите: ничего не получается, - тихо сказал он. - я очень вас прошу... Попробуйте вы. Его умоляющая физиономия вдруг потеряла четкость, начала расплываться у меня перед глазами. Я откинулась в кресле и прикрыла глаза. Спи, Инга, надо спать, я расскажу тебе сказку. Вот волшебный сундучок, он исполняет три желания. Почему только три? Потому что это сказка. В жизни - максимум одно. И никто его не исполнит, но если ты очень попросишь, оно перестанет быть твоим желанием - разве не одно и то же? Крис... Может быть, я его еще люблю? Смешно... Это Петрарка был способен на великую любовь. А я не способна ни на что, и уж тем более пошевелить эту несчастную стрелку. Я выпрямилась и сказала серьезно, по деловому: - Возьмите себя в руки, Грег, и не делайте глупостей. Даю вам слово, я не буду скрывать от полиции ничего о себе и профессоре Странтоне. Экспертиза покажет, что он покончил с собой, мотив есть. Машину оставьте на столе, слышите, ее пропажа - единственная против вас улика. А в принципе никто вам ничего не сможет сделать, если вы сами себе не навредите. - Спасибо. Натужно заскрипела табуретка, крупной дробью посыпались на пол книги. Грег встал, похоже, он очень старался на меня не смотреть, но не получалось, он ведь озирался по сторонам, будто искал еще какую-нибудь девушку в светлых перчатках, которая встанет на его защиту. С меня хватит. Я ничего ему не должна. Я не заметила, как он ушел. В коридоре по-прежнему звучали гулкие раковинные голоса, но я уже не разбирала слов. Теперь все будет так, как я сказала Грегу. Приедет полиция, следователь захочет побеседовать со всеми свидетелями, за присутствие которых на месте происшествия взялся, похоже, отвечать настоящий сосед профессора по лестничной площадке. И, когда они доберутся до меня, я честно расскажу: да, я знала покойного, я приходила к нему вчера вечером, да, вскоре после моего ухода он вскрыл себе вены. Почему? По-видимому, он был в меня влюблен, и в этот вечер потерял последнюю надежду. Вы знали об этом? Нет, я могла разве что догадываться, господин следователь... А что скажут этот перепуганный Грег и эта зловещая Ольга, меня совершенно не интересует. И Крис... И вдруг я поняла, чего хочу сейчас больше всего на свете. Спать!.. Неподъемная тяжесть навалилась на веки, на ресницы, на грудь... В бок больно упиралась острым углом книга профессора, но, чтобы ее отодвинуть, надо было шевельнуть рукой, а это невозможно, совершенно невозможно... Я напоследок чуть приоткрыла глаза и увидела его в мутноватой дымке, он склонился за столиком и уже положил пальцы на что-то черное и прямоугольное. И можно было очень смешно пошутить: Крис, твоя как-ее-там Клауди уже здесь, в этом пространстве, я постаралась, - но ведь для этого надо было шевельнуть губами... Последний звук в сонной тишине - щелчок рубильника. Крис.
    /.../
    ЧАСТЬ ВТОРАЯ
    ГЛАВА VII
    Уже не Президент.
    В чем давно пора честно признаться хотя бы самому себе. Он щелкнул кнопкой пульта, и экран маленького телевизора, вмонтированного в стену над кроватью, коротко мигнул и погас. По этому телевизору он каждое утро смотрел самый ранний десятиминутный выпуск си-би-эновских новостей. Не вставая с постели - маленькая слабость, которую он предпочитал скрывать от газетчиков, но от которой никак не мог отказаться. В конце концов, именно это непростительное утреннее сибаритство очень помогало ему войти в ритм рабочего дня - больше, чем последующий холодный душ и пробежка в парке. Поздно вечером он снова включал этот телевизор и засыпал сразу же после финальной заставки "Обозрения дня" по первому каналу. Хорошая, объективная программа, совершенно напрасно подхватившая ярлык "пропрезидентской". Во всяком случае, вчера он смог наглядно убедиться, что напрасно. Он встал и потянулся всем телом, разминая мышцы, затекшие после ночи в кресле. Огляделся по сторонам уже почти без отвращения. Надо бы все-таки прибрать хоть немного - правда, после следующей же свинской трапезы Хэнкса пол снова окажется заплеванным и закиданным объедками. Все равно. Он выдернул страницу из журнала, и, нагнувшись, принялся двумя пальцами собирать с ковра рыбьи кости, обгрызанные куски сэндвичей и банановую кожуру. Случайно задел ногой пустую банку из-под пива - она покатилась в сторону и с глухим дребезгом стукнулась о ножку кровати. Он вздрогнул и покосился в ту сторону, где из-под прожженного в нескольких местах и присыпанного сигаретным пеплом атласного одеяла высовывалась громадная волосатая ножища Фредди Хэнкса. Хэнкс не проснулся. Накануне он потребовал коллекционного коньяка "по тыще баксов за бутылку" - а подобные пожелания того, кого журналисты последовательно называли маньяком, террористом, узурпатором и, наконец, альтернативным Президентом, выполнялись мгновенно, - и вдрызг, по-лошадиному напился. Но все-таки, заваливаясь на президентскую постель, не забыл устроить у изголовья открытый ядерный чемоданчик. И даже предусмотрительно примотал скотчем указательный палец к красной кнопке. Эту кнопку он мог нажать в любой момент. По пьянке, по глупости, от нервов, просто случайно, неловко повернувшись во сне. Но Президент бывший Президент - уже устал бояться этого. И вообще - он страшно устал. Все, что происходило, поначалу казалось ему каким-то невообразимым кошмаром, фантасмагорией. Обнаружив бандита в своей спальне, он довольно быстро взял себя в руки, отдал - попытался отдать - необходимые распоряжения и ожидал освобождения с минуты на минуту. Решил не обращать внимания на угрозы и оскорбления этого психически неуравновешенного человека, включил телевизор, радуясь возможности следить за событиями. Ждал. И видел, как не помещающийся в сознание кошмар разрастается, мутирует все более уродливыми, извращенными формами. Этого не может быть, повторял он про себя, напряженно вглядываясь в экран, в то время как за спиной Хэнкс сосредоточенно расписывал зеркало матерными словами. Никто не мог принять всерьез путаные непристойные вопли пьяного дегенерата, которыми тот время от времени оглашал окрестности с помощью телефона. Тем не менее, журналисты прилежно цитировали наиболее связные места этих речей, а по видео мелькали плакаты идиотского содержания вроде "Молодежь - за Фредди Хэнкса" или "Поддержим народного Президента", возносимые над разношерстными толпами беснующегося народа. Время от времени на экране мелькал вице-президент, призывая людей к миру и спокойствию и заверяя, что основные силы действующей армии находятся у него под контролем и не сегодня-завтра стабилизируют обстановку. О пленнике президентсякой спальни журналисты перестали вспоминать уже к середине дня, сосредоточившись на освещении перерастающих в побоища демонстраций, замелькали имена первых жертв. Все это действительно было неплохо замаскировано под разбушевавшуюся народную стихию. Замаскировано. После вчерашнего ночного "Обозрения" он уже не сомневался, что так называемые "народные волнения" были кем-то срежиссированы, и срежиссированы профессионально. Кем? - на этот счет он, не задумываясь, мог выдвинуть три-четыре варианта. И не сомневался, что отыщет еще с десяток, если как следует напряжет умственную деятельность. Напрягаться не хотелось. И не хотелось больше смотреть телевизор. Последней каплей стал первый утренний сюжет си-би-эновских новостей о так называемом "всенародном референдуме". О "стихийно начавшемся" (три-четыре варианта - это если не думать...) сборе подписей в поддержку нового народного Президента. С этим референдумом было все ясно. Когда через пару дней порядок и спокойствие будут восстановлены, а храпящий сейчас в обнимку с ядерным чемоданчиком Хэнкс повязан и признан невменяемым, эти списки станут наглядным юридическим свидетельством народного недоверия ему, официально пока еще законному главе державы. Контрольным выстрелом в голову, так сказать. И не все ли равно, кто именно заказал этот выстрел? Какие бы силы не стояли за всем этим фантасмагорическим спектаклем, - они выиграли, а он проиграл. И проиграл вовсе не в момент необъяснимого появления Фредди Хэнкса в охраняемой десятками защитных систем и кордонов президентской спальне. Между прочим, и этот персонаж мог быть центральной фигурой чьего-то режиссерского замысла, в конце концов, не так уж трудно внушить страдающему манией величия пьянице, что он станет Президентом, как только переступит этот порог. Хотя рисковать ядерным чемоданчиком... на это они бы вряд ли пошли. Но меньше с тем. Он проиграл гораздо раньше. Когда окружил себя этими людьми, куда умнее, дальновиднее, циничнее и беспринципнее его самого. Соратниками, от которых в любой момент можно было ожидать подножки, а при благоприятном для них стечении обстоятельств - и лезвия под ребро. Сейчас просто наступил этот благоприятный момент, они им воспользовались, только и всего. Проиграл, когда совершенно сознательно решил, что такая команда нужнее и эффективнее сборища преданных дураков. Когда наивно подумал, что сумеет контролировать и держать в руках эту команду. Когда вообще подумал, что сумеет. Проиграл еще тогда, когда выиграл. Даже не президентские выборы. Тут все прошло на удивление легко, стоило только развернуть кампанию против непопулярной войны в западной Африке, и этого было вполне достаточно, чтобы взвинтить рейтинг. Самым сложным в той гонке оказалось научиться не опускать глаз, пожимая сотни тысяч избирательских рук. Имиджмейкер твердил, что это чуть ли не самое важное в манерах будущего главы державы, а ему было трудно, он с детства привык смотреть на то, что держит в руке. И он часами, вперившись в одну точку, жал перед зеркалом воображаемые руки. Какая глупость. Особенно для человека, который давно проиграл. Намного раньше. Когда разворачивалась избирательная кампания на пост мэра его родного городка, первая в жизни, и он был непростительно молод, а Стивен еще моложе, на два дня, они обычно вместе праздновали дни рождения... И вокруг не прыгали советники и имиджмейкеры, все приходилось продумывать и решать самому. И была жара, невыносимая, под сорок градусов, влажная жара, какая всегда разгоралась в этом месяце в его родных местах... И Стивена. Стивен был высокий, худющий, похожий на Дон Кихота и Авраама Линкольна. Стивен без всяких тренировок умел смотреть в чьи угодно глаза, хотя для этого ему обычно приходилось склонять набок голову. В том году на их общем дне рождения, когда грандиозная пьянка уже подходила к концу, он наклонил лохматую шевелюру чуть не к самому плечу, заглядывая в глубину глаз своего полутораметрового друга и противника, и сказал почти не заплетающимся языком: "Только чтоб честно, старина. А так - никаких претензий, что нам делить, кроме этого чертова мэрства? Только чтоб честно..." Была жара, по залу летали громадные черные мухи, председатель комиссии уже устал отмахиваться от них и только иногда оттопыривал нижнюю губу и резко поддувал, сгоняя с носа особенно нахальное насекомое. Председатель комиссии уже знал судьбу двух тысяч голосов некоего Джонсона, не имевшего никаких шансов, но располагавшего этими двумя решающими тысячами. Больше никто из присутствующих этого не знал, и все сидели в зале, напряженно ожидая разрешения интриги, несмотря на жару, на мух, на смертельную усталость последнего дня гонки. И Стивен. Потом, когда все толпились в проходе, торопясь пожать руку маленькому, юному, опускающему глаза мэру, Стивена в зале уже не было. На следующий день Стивена не было и в городе. А через год молодой, перспективный мэр один праздновал свой день рождения. И уже тогда чувствовал, что проиграл. С кровати донеслось неразборчивое сонное ворчание. Хэнкс спал, накрывшись с головой, из-под атласного одеяла торчала только его голая нога и верхушка жесткой нечесанной шевелюры. Эта макушка заворочалась, и дальше по одеялу прокатились крупные неровные волны. Хэнкс снова недовольно заурчал, поджал ногу, пытаясь спрятать ее под одеяло - вместо этого оно вовсе сползло с половины тела. Но не с той, где бугры смятой постели маскировали открытый чемоданчик с примотанной скотчем к пальцу красной кнопкой. Президент отвернулся - наблюдать за хаотичными, грузными, смертельно опасными движениями спящего Хэнкса не было никаких сил. Когда бандит проснется - проспится - надо будет попробовать поговорить с ним, как-то повлиять, убедить не устраивать больше таких трюков. Все-таки это его долг - пусть уже не как главы государства, а просто человека, случайно оказавшегося поблизости от маньяка, угрожающего всему человечеству. Насколько вообще этот Хэнкс вменяем? Вчера, разгоряченный и размягченный успехом пресс-конференции и первыми рюмками коллекционного коньяка, он прослезился, назвал пленника братом, пообещал дать ему в управление остров, - забавно, неужели этому бандиту в детстве читали "Дон Кихота"? а потом понес уже совершенно несвязную чушь, в которой отголоски недавней речи перед журналистами перемежались глубокими философскими рассуждениями о смысле жизни. О том, что эта самая жизнь имеет смысл, если исполняется желание, то самое главное желание, которое сидит в человеке и точит его изнутри, что проклятые интеллигенты уже придумали машинку, чтоб такое желание исполнить, а от рабочего человека всегда все скрывают, а у него, у рабочего-то человека, желания еще посильнее будут, чем у всяких профессоров с рыбьей кровищей, которой только ванны наполнять. Что он, Фредди Хэнкс, университетов не заканчивал, но знает, что туркам надо объявить войну, негров заставить работать, а машинки у интеллигентов поотбирать и раздать рабочим людям. Что лично он плевал на всякие там пункты А и Б, пространства и измерения, а нажать туда-сюда на рубильник и без этого сумел. И еще что-то там про ядерный чемоданчик, свою собственную гениальную голову и лестничную площадку. Уровень коньяка в бутылке опускался, язык Хэнкса ворочался все медленнее и медленнее, а по первому каналу уже начиналось "Обозрение дня"... И очаровательная журналистка серьезно, очень серьезно, - кто там на самом деле держит "пропрезидентский" первый канал? - прокомментировала материалы позорной пародии на пресс-конференцию, и впервые прозвучала оригинальная, хоть и пока осторожная формулировка "альтернативный Президент"... А Хэнкс пьяно крутил в толстых непослушных пальцах что-то черное и квадратное, совершенно лишнее и неинтересное. И он - тоже еще Президент, нужна же какая-то альтернатива, - отмахнулся от этого черного, подсунутого ему прямо под нос, как от огромной назойливой мухи... Одеяло сползло набок, открыв непристойно заголившееся волосатое пузо Хэнкса - растянутая футболка задралась до самых подмышек, а вельветовые шорты, когда-то обрезанные по колено из штанов, скомкались гармошкой. Захотелось его прикрыть, и это невольное побуждение опередило мысль о ядерном чемоданчике и смертельном риске немытого пальца на красной кнопке. Президент уже взялся за край атласного одеяла, когда колышащаяся туша на постели вздрогнула и резко повернулась на другой бок. Раздался короткий, пластмассовый, последний стук. Все. ... Он медленно вытер со лба огромную, совершенно ледяную каплю пота. Одеяло полностью соскользнуло на пол и лежало там бесформенными буграми. Хэнкс храпел на боку, в совершенно детской, трогательной позе, подложив руки лодочкой под небритую щеку, и сиплое проспиртованное дыхание ритмично шевелило кусок скотча, свисающий с указательного пальца. Ядерный чемоданчик с поднятой крышкой мирно стоял рядом, словно зевающий медвежонок, взятый за компанию в постель капризным мальчуганом... От чемоданчика до головы и рук Хэнкса было добрых сорок-пятьдесят сантиметров. От Президента до кровати - метров пять, не больше. Красавица-ведущая "Обозрения" никогда не скажет, что он поступил, как герой. Что сохранял хладнокровие, молниеносно оценил ситуацию, голыми руками отвел смертельную опасность от всего мира. Просто сегодня вечером она снова назовет Фредди Хэнкса маньяком и бандитом, а его... экс-Президентом. С этим уже ничего не поделаешь. Он давно проиграл. И все равно. Надо. Он сделал три меленьких бесшумных шага, и еще два, и споткнулся обо что-то твердое, лежащее на ковре, - не видел, обо что именно, взгляд был прикован к спящему телу на большой кровати... неподвижному. И еще пять шажков, и глубокий, слишком громкий вдох, и зажмурить глаза, нет, открыть! - и стремительно, воровато протянуть руку... Хэнкс не пошевелился. Ни тогда, когда трясущиеся руки подхватили с простыни раскрытый чемоданчик, ни когда с двойным клацаньем защелкнулся замок, ни когда торопливые дробные шаги отбросили тщедушное тело Президента на другой конец спальни. Нет, Фредди Хэнкс и не думал пока просыпаться. Он видел слишком хорошие сны. Он даже замычал, зачмокал и улыбнулся во сне. Президент вздохнул, проверил защелкнутые замки и уже без прежних предосторожностей направился к сейфу по другую сторону кровати. Президент приложил пальцы к выемкам на дверце, повернул замок, даже не оглядываясь на ровно храпящего Хэнкса, аккуратно поставил чемоданчик на место, захлопнул сейф и бессильно опустился в кресло. Допустим. Вот и совершено невиданное геройство. Которое лично ему уже ничем не поможет. Поможет человечеству, что, в принципе, тоже неплохо. Вот только рано или поздно эта махина на атласной постели все-таки проснется. И, возможно, в массивной черепной коробке хватит мозгов воссоединить воедино пропажу чемоданчика, тумбочку запертого сейфа и рисунок на кончиках пальцев пленника, полностью находящегося в его власти. Надо выбираться отсюда. Теперь - можно, его неосторожное движение уже не вызовет немедленного начала ядерной войны. Дверь спальни Хэнкс забаррикадировал перевернутым на ребро шкафом, но из смежного туалета на лестницу вел пожарный выход, которым в первые минуты паники Президент уже чуть было не воспользовался. Теперь - можно. Он встал. И сел обратно. По всем коридорам и лестницам расставлены кордоны солдат, об этом еще во вчерашних новостях говорил вице-президент. Подчеркивая, что в случае побега узурпатору - вчера Хэнкс еще был узурпатором, - ни за что не удастся уйти. Что в этом самом случае солдаты получили приказ стрелять без предупреждения. Кто-то из журналистов спросил его: а что, если тер... узурпатор будет прикрываться заложником, как живым щитом? И вице-президент пожал плечами. Мол, на войне как на войне... Его жизнь не бралась в расчет еще вчера. А сегодня... очень может быть, что солдаты получили еще один, вполне конкретный, хоть и не освещенный в средствах массовой информации приказ. Он опустил глаза. На ковре лежала какая-то квадратная черная штука, это она выпала тогда со зловещим стуком из кармана Хэнкса, это она попалась под ноги на коротком пути до ядерного чемоданчика... Он дотронулся до нее кончиком ноги. На полукруглой шкале трепетала стрелка.
    ГЛАВА VIII
    - Здесь? - Здесь, - ответила я. - Подожди, мне надо чуть отдышаться. Я опустилась на скамейку перед подъездом и достала из сумочки зеркальце. Да, вид еще тот. По дороге от метро до этого дома, где жил Крис, нам пришлось еще раз удирать от сборщиков референдумных подписей, а потом сделать довольно конкретный крюк, обходя орущую демонстрацию, перегородившую улицу транспарантами и плакатами. Вся левая сторона моего пальто была в какой-то бурой ржавчине, счищавшейся с большим трудом и не до конца. Волосы... но их, по крайней мере, можно было снова причесать, а вот длинная царапина через всю щеку не собиралась маскироваться тональным кремом. И наплевать. Криса все равно нет дома. А если бы и был... - Ты готова? - спросил Грег. Когда мы перешли на "ты", я не помнила. Наверное, еще на эскалаторе, приходя в себя после той драки. И общались с тех пор только короткими, односложными фразами - а в метро и не поговоришь по-другому, и на бегу тоже. Так что никакого плана, никакой стратегии дальнейших действий у нас не было. Мы просто пришли. Туда, где могла быть та лестничная площадка. А могла и не быть. - Подожди, сейчас. Во дворе было пусто и тихо, ни одной живой души. Только негромко чирикали синички, прыгая по веткам голого осеннего дерева. Липы, я помню... Мертвое желание. Прошлое желание. Девушка с сияющими глазами крепко держится за единственную в мире мужскую руку. Если нажать на нее посильнее, можно оттолкнуться от асфальта и взлететь. И девушка взлетает, высоко-высоко, и срывает в полете веточку липы, которая трепещет, задетая только что головой мужчины. И он улыбается, вообще-то он не понимает такого глупого ребячества, но ей, юной, сверкающей, можно все простить. А девушка опускается на землю и заглядывает ему в глаза, и притихает, все-таки они первый раз идут к нему, он обещал показать канарейку, и еще у него есть в холодильнике половина вкусного, приехавшего от бабушки торта... А вот на этой самой скамейке сидели тогда три одинаковые старушки. И с одинаковым выражением лиц синхронно повернули головы, с увлечением следя за бурным развитием действия в нескончаемом сериале под названием "Личная жизнь наших соседей". Боже мой, какая глупость. И как давно. Я резко встала. - Идем. ... - Высоко? - спросил Грег, занося палец над кнопкой лифта. Я помотала головой. Не люблю - особенно сейчас, когда настроение вполне располагает к клаустрофобии. Взяла Грега за руку, сделала шаг, увлекая его в сторону лестницы. - Четвертый этаж. Стандартный, безликий, никакой подъезд. По четыре двери на лестничных площадках. Четыре - на первом этаже. Четыре - на втором. Грег, зачем мы с тобой сюда пришли? Четыре двери, мертвое желание. Девушка с сияющими глазами просовывает узкую руку в дверцу канарейкиной клетки, птичка осторожно, с опаской подбирается к этой руке, раздумывает, вертя зеленоватой головкой, а затем аккуратно берет коротким клювиком с ладони овсяное зернышко. И девушка тихонько смеется в немыслимом, детском восторге. "Крис, она разговаривает?.. Хочешь, я научу ее: я люблю тебя, Крис!"? Третий этаж. Четыре двери, как и положено. Одна из них была полуоткрыта, и из проема выглядывала, опираясь на косяк, старушка в клетчатом фланелевом халате. Очень может быть, что одна из тех, одинаковых. Рядом с ней, спиной к лестнице, стояла грузная женщина с хозяйственной кошелкой на локте. Наверное, вышла за продуктами и остановилась поболтать по-соседски, подумала я, - как будто они имели ко мне хоть какое-то отношение. - Яйца - четыре десять, - нервно выговаривала тетка с кошелкой, и ее визгливый голос раскатами отдавался в лестничных пролетах. - Четыре десять! А до соседнего супермаркета и не дойти, там эти толпятся, с плакатами. Как с ума посходили, нет, вы представляете: четыре десять! Я почему-то замедлила шаги, и Грег взглянул не меня недоуменно и вопросительно. Не знаю, просто... - Не бери в голову, деточка, - заскрипела одинаковая старушка. - У нас теперь новый Президент, он порядки быстро наведет, а ты не волнуйся, нельзя тебе волноваться... - А тут еще эти, понастроились на нашей площадке, ну кто им позволил?! отчаянно выкрикнула соседка и повернулась в профиль. Огромным выступающим животом. Клауди. Крис. Крис, который бросил ее, эту ни в чем не повинную беременную дуру. Бросил. И тем самым навсегда, безоговорочно убил ту сверкающую девушку из прошлого, которая взлетала за цветущей веткой липы, кормила с рук канарейку, любила его... Настолько, что даже через год отчаяния и разочарований это чувство осталось достаточно материальным, чтобы совместить далекие, нигде не пересекающиеся пространства на одной лестничной площадке... Теперь - все. Окончательно мертвое желание. Совершенно чужой человек. Вот только осталось заплатить долги. Его долги. Я резко обернулась к Грегу. Он стоял на ступеньку ниже меня - лицо в лицо. И стремительный шепот в упор: - Беги наверх. Дверь, наверное, еще там, но через минуту ее не будет. Ты должен успеть, беги! Грег рванулся наверх, а я медленно завернула на третий этаж. Обе соседки обернулись на мои шаги. Недоумение и любопытство. - Миссис Клауди, я к вам. По делу. Она вытаращила голубые бессмысленные плошки глаз. Оплывшая, неухоженная, некрасивая. Она разглядывала меня с туповатым интересом, словно видела впервые. Впрочем, тогда - она ведь только что проснулась, и яркий электрический свет, и старательно маячившая между нами фигура перепуганного Криса... Клауди меня не узнала, и слава богу. - Меня просили передать... Ваш муж, Крис... Кристофер... чтобы вы не волновались. С ним ничего не случилось, он сейчас гостит у своей бабушки, ну, вы знаете, где это, на Западе. Вы всегда сможете его там найти, если... когда понадобится. Вот и все. Если она заявится к нему, Крис ее не прогонит, не законченный же он подлец, в конце концов. И если выпишет его домой - приедет, куда он денется... Его пороху хватило только на то, чтобы потихоньку удрать, исчезнуть бесследно - но побег не удался. Ты уж извини, Крис. Клауди несколько раз хлопнула белесыми ресницами, продолжая глупо разглядывать меня. Наверное, решая, говорить ли мне "спасибо". Да нет, пожалуй, не стоит. - Все мужики - сволочи, - удовлетворенно отозвалась старуха. - Вот мой... Голоса остались где-то внизу, гулкие, далекие, никакие. Замедленные. Потому что, снова ступив на лестницу, я внезапно впрыгнула в совершенно другой ритм, судорожный, лихорадочный, неумолимо набирающий скоростные обороты. Вперед, вверх, быстрее, быстрее!!! Может быть, еще... Я споткнулась на последней ступеньке между пролетами, упала на колено, съехала вниз на несколько щербатых выступов, сдирая кожу, вскочила, пошатнулась, взмахнула руками, удерживая равновесие... Я уже видела наверху створки дверей, бесчисленных, разнокалиберных... колеблющихся, как знойный воздух над раскаленным асфальтом... - Грег!!! Не надо было его звать, успела подумать я в следующие четверть секунды, лучше бы он один, хотя бы он один... И все поплыло перед глазами, и только боль в схваченном железным браслетом запястье, и дребезжащий звон оркестра, и детское, острое, захватывающее дух чувство качелей, с самой высокой точки летящих вниз... Грубое, резкое сотрясение внезапной остановки, смягченное, словно рессорой, душными горячими объятиями. Когда я пришла в себя, вернулась в реальность, открыла глаза и взглянула из-под низу в лицо Грега, его губы шевельнулись. Что-то знакомое и щемящее - хотя, конечно, я не расслышала точно, а может, и сама это придумала... "Здесь, со мной..." Я высвободилась - не отнимая руки - и огляделась по сторонам. Это была совсем другая лестничная площадка. Маленькая, уютная, какая-то очень внутренняя, преполагающая не одно помещение, предшествующее этой узкой лестнице с мягкой ворсистой дорожкой поверх зеркального паркета мозаикой светлого и красного дерева. Компактная, словно табакерка с высоким потолком в деревянную шашечку, сочетанием теплых древесных тонов повторяющим узор паркета. Скромная, совершенно интимная - и в то же время выглядевшая элегантно, стильно и фантастически дорого, вплоть до тихого, по большому счету непростительного благоговения. Здесь нельзя было пробежать, подпрыгнуть, повысить голос. Плебейское чувство. К счастью, кое-что в интерьере не давало этому ощущению развиться до нелепости. Двери. Грег тоже разглядывал их и тоже узнавал. Мы переглянулись и обменялись понимающими улыбками. Зеленое пупырчатое железо с орнаментом по краю и коричневый дерматин со значком пасифика, рассохшиеся дощатые планки перевернутой буквой дубль-вэ и ровные, свежие, хорошо пригнанные сосновые доски... Пестрая эклектика, оскорбляющая так хорошо выдержанный классический стиль. Которому все же соответствовали три узкие высокие двери светлой полировки. - Это здесь, - громко прошептал Грег. - Мы удачно попали. Я не очень-то и старался, главное было выдернуть тебя из того пространства, ну, которое сворачивалось. При этом он как-то странно взглянул на меня - опять что-то знакомое, саднящее, словно ногтем провели по гитарной струне, - и крепче сжал мою руку, словно боясь ненароком ее отпустить. Но заговорил спокойно, по-деловому, и за это спокойствие впору было по-настоящему его зауважать. - Значит, смотри: тот бандит и машина профессора за одной из этих дверей, здешних, я имею в виду. Черт, если бы мы зацепились за какое-нибудь другое измерение, сейчас бы не пришлось гадать, смело бы ломились в самую крутую дверь. Хотя... он же псих, мог бы взорвать ненароком полмира ко всем чертям. Вот если бы как-то забраться к нему с другой стороны, откуда он не ждет, - должны же тут быть какие-нибудь смежные комнаты или вроде того... Слушай, может, поискать что-то вроде инструкции на случай пожара, с планом комнат? Я вздохнула. Звучало совсем неплохо, но... - Грег, если б это было так просто, его бы давно повязали. Сюда же стянуты всякие там группы захвата, только они не имеют права на опрометчивые действия. И мы с тобой тоже не имеем. О своих словах я пожалела мгновенно. Нет, нормальные были слова, разумные, логичные, и должен же кто-то был их озвучить, кто-то мыслящий и дальновидный, не Грег же... Грег. У него вдруг стало такое лицо... Словно у ребенка отобрали честным трудом заработанную конфетку и на его глазах разворачивают фантик... Его глаза - бессильные, затравленные, как тогда в автобусе. Он выпустил мою руку, и я поняла, почему. До сих пор это он держал меня, переносил из пространства в пространство, страховал, оберегал, а теперь... Держаться за меня, привычно ждать от меня помощи, неожиданного выхода из наразрешимой ситуации он больше не хотел. Бедный. Кто меня тянул за язык, пусть бы лучше он искал свою пожарную инструкцию... - Грег, а может... Договорить я не успела. За одной из светлых изысканных дверей, прямо за моей спиной, внезапно раздался дикий, нечеловеческий рев, на него наложился страшный грохот, треск, звон битого стекла. Я инстинктивно отскочила, почувствовав, как эта дверь содрогнулась и завибрировала, как от сокрушительного удара, но по плечам успели попасть отскочившие рикошетом мелкие кусочки штукатурки. Там, за стеной, рухнуло что-то очень тяжелое, развалившись на куски, а невидимый разъяренный буйвол продолжал хаотично бушевать, круша все вокруг. Дверь сотрясалась, все еще удерживая что-то ужасное там, за ней, и вдруг я осознала себя на полу, скорчившейся в комочек, вжавшейся в стену, зажмурившейся, плачущей, готовой громко, отчаянно звать маму... И никого рядом не было, только страх и высокие потолки - и стремительная фигура, метнувшаяся прямо на эту сумасшедшую дверь, навалившаяся на нее, вцепившись в ручку... - Грег!!! Он даже не обернулся. И дверь наконец распахнулась, и между ними двумя все еще высился остов тяжелого дубового шкафа, косо заслонявшего проем. Между Грегом - и тем огромным, багровым, бешеным. И тот, другой, с ревом кинулся вперед, не замечая преграды, и монолитная доска обрушилась, переломившись надвое с оглушительным треском. Я заставила себя широко раскрыть глаза и увидеть, наконец, эту живую махину во всех деталях: волосатая грудь и отвисший живот в клочьях разодранной футболки, громадные ручищи, сжимавшие - одна ножку стула, а другая, окровавленная, горлышко разбитой бутылки, - темно-фиолетовая шея со вздувшимися жилами, квадратная небритая морда и заплывшие кровью глаза. И он рычал совершенно по-звериному, и было странно различить в этом рыке членораздельные слова: - Где?!!... Он?!!! Они с Грегом соприкоснулись, и я снова зажмурилась, и снова заставила себя смотреть, - а гибкая, какая-то неправдоподобно тонкая фигура Грега уже полностью скрылась за монолитной спиной сумасшедшего быка, тот взревел и повернулся всем корпусом, а сверху начала медленно, как в кино, падать сорванная с петель высокая дверь светлого полированного дерева... И что-то оказалось на полу первое - то ли волосатая туша, неожиданно потерявшая равновесие, то ли этот прямоугольный кусок подавляющей роскоши, то ли... А звука падения не было - все заглушила мелкая, густая, неотвратимая дробь выстрелов. Дальше я плохо помнила. Что-то вроде оглушительного женского визга и отчаянного крика "Не стреляйте!!!" - неужели это орала я? - нет, я ведь тогда страстно желала только одного - провалиться куда-нибудь, ничего не видеть, прикрыть голову ладонями. Но я куда-то бежала, зачем-то поднимая вверх скрещенные руки, и споткнулась на перегородившей наискось коридор двери, и на меня в упор смотрели круглые автоматные дула и бессмысленные плоские лица в камуфляжных касках... А потом вдруг увидела того запрокинутая к потолку квадратная морда в сизой щетине, уже не багровая, а бледно-желтая, и только три все еще налитых кровью вытаращенных глаза особенно глубокий и кровавый тот, что посередине... И было еще мгновение затишья, и знакомое чувство колеблющегося мира, и тяжелое безвольное тело, которое я тащила неизвестно куда за руки, за голову, за воротник светлого плаща... Все обрывалось, все рушилось, оставалась какая-то секунда, не больше, я точно знала... А коричневая дверь, обитая старым дерматином, не хотела открываться, кто же мог, черт возьми, запереть эту дверь... Зато подалась соседняя с ней - желтая, ровная и смолистая на стыках досок, пахнущая свежей сосной...
    /.../
Top.Mail.Ru