Скачать fb2
Ручка, ножка, огуречик

Ручка, ножка, огуречик


Домбровский Юрий Ручка, ножка, огуречик

    Юрий Домбровский
    Ручка, ножка, огуречик...
    В июньский очень душный вечер он валялся на диване и не то спал, не то просто находился в тревожном забытьи, и сквозь бред ему казалось, что с ним опять говорят по телефону. Разговор был грубый, шантажный; ему угрожали: обещали поломать кости или еще того хуже - подстеречь где-нибудь в подъезде да и проломить башку молотком. Такое недавно действительно было, только убийца орудовал не молотком, а тяжелой бутылкой. Он саданул сзади по затылку. Человек, не приходя в сознание, провалялся неделю в больнице и умер. А ему еще не исполнилось и тридцати, и он только-только выпустил первую книгу стихов.
    От этих мыслей он проснулся и услышал, что ему верно звонят.
    Он подошел к телефону и поглядел в окно. Уже стемнело. "Опять приеду ночью", - подумал он и снял трубку.
    - Да, - сказал он.
    Ему ответил молодой, звонкий, с легкой наглецой голосок:
    - А кто говорит?
    "Это уже другой, - понял он. - Да их там полная коробка собралась, что ли?" - и спросил:
    - Ну а кого нужно-то?
    - Нет, кто со мной говорит?
    - Да кого нужно?
    - Может, я не туда попал. Кто...
    - Туда, туда, как раз туда. Мне сегодня уже четверо ваших звонили. Так что давай.
    - Ах, это ты, сука позорная, писатель хренов. Так вот помни: предупреждаем последний раз - если ты, гад, не прекратишь своей гнусной...
    - Подожди. Возьму стул. Слушай, вам что, такие шпаргалки, что ли, там раздают? Что вы все шпарите одно и то же? Не вижу у вас свободного творчества, полета мысли. Хотя бы слово от себя, а то все от дяди.
    - От какого еще дяди?
    - От дяди Зуя. Нет, серьезно, что, у вас своих голов нету? Только "сука позорная", только "башку проломим", только "гнусная деятельность". Впрочем, один ваш хрен говорит "деятельность". Деятели! Передай ему привет!
    - Ладно, нечего мне зубы заговаривать. Они у меня здоровые.
    - Эх, и хорошо по таким лупить!
    - Ах ты! - на секунду даже обомлела трубка. - Да я тебя живьем сгрызу.
    - А ты далеко от меня?
    - Где бы ни был, а достанем. Так что предупреждаем - и последний раз...
    - Стой! Кто-то звонит. Не бросай только трубку.
    Он подошел к двери, поглядел в глазок и увидел, что стоит та, которую ждал уже три дня и которая еще сегодня утром была ему нужна до зарезу. Она должна была сниматься в его фильме, и ее знала и любила вся страна. Ее портреты, молодые, прекрасные, улыбающиеся, висели в фойе почти каждого кинотеатра, ее карточками пестрели газетные киоски. Ее всегда узнавали, когда она появлялась с ним на улице. Он очень, очень ждал ее эти три проклятущих дня, но сейчас она была ему просто ни к чему.
    "Вот еще принесло на мою голову, - подумал он, - что это все на меня сразу стало валиться".
    Он открыл дверь. Она не вошла, а влетела и сразу бросилась к нему. Даже не к нему, а на него. У нее было такое лицо и она так тяжело дышала и так запыхалась, что несколько секунд не могла выговорить ни слова.
    - Ну что с тобой? - спросил он грубовато. - Ну окстись! Вид-то, вид-то! - И он слегка потряс ее за плечи. - Ну!
    Она облизнула сухие губы.
    - Ой, как рада вас видеть здоровым. Ваш телефон все время занят.
    - Ну да, спал я и снял трубку. Звонит всякая шушера.
    - Вот и брату звонили, требовали вас, грозили подстеречь в подъезде, я только что вернулась со съемок и он мне это сказал. Я сразу же бросилась сюда. Видите, даже не переоделась.
    На ней, верно, был рабочий костюм, брюки, блузка, большие солнечные очки.
    - Ну, тогда садись и передыхай. Я сейчас кончу разговор. Ты слушаешь, мужик? - спросил он трубку. - Молодец. Так вот, ты далеко от меня?
    - Да зачем тебе это нужно? - в голосе теперь вдруг прозвучала настоящая растерянность. Сзади как будто слышались еще голоса. - Выследить, гад, хочешь?
    - Нет, хочу сделать одно деловое предложение. Ты не раз был возле меня и все там знаешь. Ну как же? Раз убивать собираетесь, значит, все вы там знаете. Так вот, наискосок от меня пустырь. Там раньше стояла развалюха, а теперь ее снесли. А там алкаши до одиннадцати водку трескают, знаешь?
    - Ну, да что ты такое заводишь, козел?
    - Так вот предложение. Сейчас там никого нет. Алкаши сидят по домам. Через пятнадцать минут я туда выйду и буду тебя ждать. Приходи. Хоть с молотком, хоть с бутылкой, хоть один, хоть с кодлой - я буду вас ждать. Договорились...
    - Да ты что, сука... Да я ж тебя...
    - Стой, не ругаться! Остолоп, все это осточертело! - Он слегка оттолкнул актрису, которая ринулась к нему и сжала его пальцы.
    - Ради Бога, - сказала она, - ведь это... Он отмахнулся от нее.
    - Так вот, приходи. Поговорим. Но имей в виду, приготовься. Если промахнешься - увезут на "скорой", это я тебе гарантирую. Я умею это делать. Ты же знаешь, где я был, что видел и какой жареный петух меня клевал в задницу.
    - Не пугай, сука, мы тебя и на пустыре подстережем. Подожди!
    - Ну зачем же меня подстерегать. Я сам иду. Надоели вы мне, болваны, боталы, парчивилки, до смерти.
    - Одного такого хорошего, из вашего брата, мазилу уже пристрелили. Из машины...
    - Вот видишь, темнило, как там с вами обращаются. Тебе даже не рассказали, кого, за что и как убили. То был не мазила, не врач, а художник. И его застрелил случайно один мусор - инкассатор. Перепугался до смерти и пальнул из машины. А убили в подъезде поэта.
    - Ну вот...
    - И не вы убили, а кто-то посерьезнее вас. А вы только из автоматных будок за две копейки брешете, как суки. Мудачье вы, и все. Когда хотят убить, так не звонят. Так вот, чтоб через пятнадцать минут ты был там как штык. Понял?
    - Дружинников соберешь?
    - Не пускай в штаны раньше времени. Один приду. Там издали все видно. Все. Вешаю трубку.
    Актриса сидела на кушетке и глядела на него. Лицо у нее было даже не цвета мела, а кокаина - это у него такие мертвенные кристаллические блестки.
    - Это что же такое? - спросила она тихо.
    - Как что? Один очень деловой разговор.
    - И вы пойдете?
    - Обязательно...
    Он подошел к столу, открыл ящик, порылся в бумагах и вынул финку. С год назад с ней на лестнице на него прыгнул кто-то черный. Это было на девятом этаже часов в одиннадцать вечера, и лампочки были вывернуты. Он выломал черному руку, и финка вывалилась. На прощанье он еще огрел его два раза по белесой сизо-красной физиономии и мирно сказал: "Уходи, дура". Что-что, а драться его там научили основательно. Финка была самодельная, красивая, с инкрустациями, и он очень ею дорожил. Он сжал ее в кулаке, взмахнул и полюбовался на свою боевую руку. Она, верно, выглядела здорово. Финка была блестящая и кроваво-коралловая.
    - Вот этак, мадам, - сказал он.
    Актриса стояла и глядела на него почти безумными глазами.
    - Да никуда я вас не пущу. Это же самоубийство. При мне... Да нет, нет!.. - крикнула она.
    Он поморщился и кинул финку на стол.
    - Ну как в моем дурацком сценарии! Слушай сюда, глупая, - сказал он ласково. - Ни беса лысого они со мной не сделают. Клянусь тебе честью! Честью своей и твоей клянусь. Это же трепачи, шпана, пьянь, простые пакостники. Они у нас на Севере пайки воровали, а мы их за это в сортирах топили. Не до смерти, а так, чтоб нахлебались. И поучить их я поучу сегодня.
    - Там их придет десяток. Они вам и развернуться не дадут. Там же такие кусты.
    - Ну я тоже не слепой. Увижу. А с этой публикой так: дашь одному по морде, свалишь другого, и разбегутся все. Но смотри, какой ужас на тебя нагнали. Ну как же их не учить после этого, болванов?
    Он говорил легко, уверенно, убедительно, и она постепенно успокоилась. Он всегда мог заставить ее поверить во что угодно. Вот и сейчас она взглянула на него, спокойного, неторопливого, собранного, - в личной жизни он не был такой - и почти поверила, что страшного не случится. Просто поговорят по-мужски, и все. Он тоже понял, что она пришла в себя, засмеялся и похлопал ее по плечу.
    - Ну-ну. Будь паинькой. Сиди и жди... Потом проводишь меня на вокзал. Поеду на дачу. А то три дня здесь торчу, пью со всякой шоблой, а работа-то лежит. Возьми сумочку, попудрись, вытри глаза, они у тебя сейчас краснее, чем у морского окуня, и ресницы потекли. В зеркало-то посмотрись. Хороша Маша, а?
    - А без этого никак нельзя? - спросила она, вынимая сумочку.
    - Никак. Ну понимаешь, никак! Они наглеют. А поймут, что я струсил, и действительно шуганут чем-нибудь из-за угла или в подъезде, как того несчастного, подкараулят. А здесь - все открыто!
    - Ой! - И она снова вскочила.
    - Сиди! Сейчас вернусь. Можешь из кухни поглядеть, там все видно.
    - Тогда и я с вами...
    - Одолжила. Так что, мы им спектакль собираемся показывать? Юлиана Семенова в четырех сериях? Сиди и все.
    И он снова притиснул ее за плечи к дивану.
    Однако после разговора по телефону не прошло и пяти минут. До пустыря же было только два шага - улицу перебежать. Так что же, торчать на виду?
    Он снова сел к столу, подперся и задумался. Зазвонил телефон. Он нехотя снял трубку, послушал, оживился и сказал:
    - Да, здравствуйте. Ну, узнал, конечно. - Еще что-то послушал и ответил: - Буду там целый день. Пожалуйста. Нет, не рано. Я встаю в шесть. Так жду. - Положил трубку и усмехнулся. - Эта встреча на пустыре - что! Вот завтра редактор ко мне с утра нагрянет...
    Она сразу поняла, о ком он говорит, и пособолезновала:
    - Вы так его не любите? Он поморщился.
    - Да нет, не то чтобы я не люблю его, но просто...
    Она поднялась с дивана, подошла к зеркалу, потом взяла стул и села у стола рядом с ним.
    - ...Но просто не любите. - И вдруг пальцем по зеленой бумаге начала старательно выводить что-то продолговатое, закругленное, закрученное, со многими зализами и заходами то туда, то сюда, то вовнутрь, то вне.
    - Что это? Змея?
    - Почти. Лекало. Линейка для начертания кривых линий. Это он. А вы вот! - И она быстро - раз-раз-раз! - вывела овал, на овале две черточки внизу, две черточки сверху и над ними кругляшок и на кругляшке много-много мелких, торчащих вверх, и в бока, и вниз черточек - голова, патлы, руки и ноги.
    Он засмеялся.
    - И меня так в детстве учили. Ножка, ручка, огуречик - вот и вышел человечек...
    - Да вот, вышел человечек, - улыбнулась она ему прямо в глаза.
    - Хм! Значит, вот я какой - ручка, ножка, вихры, - не очень-то, знаешь, лестно.
    - Не очень, конечно, но лекало много хуже.
    - Хуже? Такое изящное?
    - Я его ненавижу. Оно хитрое, вокруг всего изгибается, все обнимает, ко всему подползает. У него нет ничего прямого, а все в изгибах, в перегибах, изломах.
    - И многих таких ты знаешь?
    - Да у нас все такие. Я сама первая такая.
    - Славно! А я, значит, вот какой... - Он ткнул в то место, где был незримый рисунок. - Да, ты вот такой. - Она первый раз сказала ему "ты".
    Он подумал и встал.
    - Ну, кажется, время. Пойду. Сиди смирно. Я быстренько.
    Но запоздал он здорово. Она уже сидела успокоенная, потому что видела никто к нему не подходил и на пустырь не заглядывал. Он только зря проторчал полчаса на ящике из-под марокканских апельсинов.
    - Суки позорные, трепачи, - сказал он крепко. - Ну, сунетесь ко мне еще! - И стукнул на стол граненый стакан - спасенье алкашей. У него их был полный шкаф - кто-то ему сказал, что они приносят в дом удачу. - Вот венок тебе из одуванчиков сплел, пока сидел. Смотри, как солнышко. Понюхай-ка. А шмелей, шмелей там, все гудит. Ты на машине? Руки не дрожат? Покажи. Отлично. До вокзала меня подбросишь?
    - Да я сегодня могу и до места.
    - Нет, до места как раз сегодня не надо. Выходные же. Сейчас всюду посты понатыканы. На поезде скорее.
    - А может, останетесь? Завтра бы уж.
    - Нельзя. Жена совсем потеряла. Кошки воют. Они меня любят. Поехали!
    До последнего дачного поезда еще оставалось добрых полчаса, и народу было немного. Уже совсем стемнело. Горели фонари. Воздух после тяжелого знойного дня был неподвижный и какой-то застойный. Пыльные тополя млели в лиловом фонарном свете. Подошел человек и сел рядом.
    - Не знаете, сколько сейчас времени? - спросил он у соседа.
    - Да через пять минут подадут состав, - ответил сосед. - Да что, вы меня не узнаете, дорогой? - И сосед назвал его по имени-отчеству.
    - Боже мой! - воскликнул он. - Какими же судьбами? Вы что, живете теперь на этой ветке?
    - Да нет, не живу, а так, гощу у одного приятеля. Да вы его знаете. - И он назвал фамилию довольно известного очеркиста. - Я его устроил там на даче и вот иногда в выходные приезжаю к нему заночевать. А утром гуляем, купаемся, водку пьем. Хорошо.
    - Еще бы! - ответил он с улыбкой, разглядывая своего соседа.
    Это был бывший сотрудник какой-то районной газеты, а сейчас председатель областного общества книголюбов. Как-то года два назад он позвонил ему и пригласил выступить на одном вечере. Просто поговорить или прочитать отрывок. Вечер прошел очень успешно. Много аплодировали, срезали и поднесли букет великолепных гвоздик, провожали целой группой и очень просили приезжать еще. С этих пор и завязалось у него с книголюбом не то что приятельство, а хорошее знакомство. Книголюб внешне очень нравился - эдакий крепыш, с круглым лицом, карими, в крапинках глазами и смешным вздернутым носом. Ни дать ни взять - тракторист или бригадир. Книголюб приглашал его часто то туда, то сюда - то с чтением повестей, то с лекцией о каком-нибудь юбилее, а то и просто поговорить о писателях и писательском труде. Был он очень обходителен, прост и всегда хорошо платил, и это писатель ценил тоже. В деньгах писатель постоянно нуждался. Его мало печатали и никогда не переиздавали. А год назад он закончил свой большой роман, и тот пошел по рукам. Тут и посыпались все его неприятности, начиная с этих звонков и кончая редакционными отказами. Но все это он предвидел и не очень-то огорчался.
    - А где вы сейчас сходите? - спросил он книголюба.
    Тот назвал ему станцию - не так близкую, но и не больно отдаленную, примерно за полчаса от того места, где жил сейчас писатель.
    - Ну, значит, успеем наговориться. Знаете, уже соскучился по вас.
    Подошел поезд. Вагоны были почти пустые. Электричество горело вполнакала.
    - Ну как с романом, ничего не предвидится?
    - Куда там. У меня настоящий мертвый сезон, дорогой!
    - Одиннадцать лет, говорят, писали?
    - Даже с хвостиком.
    - Да! - снова вздохнул книголюб и даже головой покачал. - А сейчас, говорят, неприятности у вас какие-то пошли? Грозит вам какая-то шпана...
    - Вот именно шпана. Да нет, ничего серьезного. Так, обычная бодяга.
    - Не бойтесь. В случае чего в обиду не дадим. Вот! - И он показал небольшой, не крепкий кулак.
    - Да я и не боюсь, - улыбнулся писатель, - но все равно спасибо.
    - Слушайте! - вдруг взял его за рукав книголюб. - А вы не сойдете со мной? У нас там еще поллитра воспитательной стоит, а?
    - Соблазнительно! - улыбнулся писатель. - Змий! Зеленый райский змий вы!
    - Нет, правда? А завтра утречком и поехали бы к себе. ^то ж в такую темень переться-то? Жена ваша небось уж седьмой сон видит. А тут я бы вас познакомил с одним вашим страстным читателем. Он там тоже живет. Молодой парень. Пишет исторический роман. Вот обрадовался бы он! Сойдем, а?
    - Очень, очень соблазнительно. Говорите, поллитра? А что за роман у этого парня?
    - Да я, знаете, не читал. Но знаю, что исторический.
    - А из нашей истории или зарубежной?
    - Зарубежной.
    - А страна какая?
    - Дания.
    - Ого! Он так хорошо знает датскую историю? Это же редкость. А как его фамилия?
    - Фамилия! Черт! Вот тоже забыл. Я ведь его все больше по имени - Саша, Саша, ну и фамилию тоже знал, конечно. Черт знает что происходит с памятью.
    "Действительно, черт знает что происходит в мире, - подумал писатель, все что-то сходят с ума. Все потеряли память".
    - Так, может, решитесь, сойдем! - снова сказал книголюб. - От станции десять минут ходьбы. Так бы хорошо посидели.
    - Так понимаете, жена, боюсь, сбежит. На черта ей такой муж? Пьет, пропадает черт знает где, куда и с кем. А то я бы с таким удовольствием...
    - Прекрасная она у вас женщина, - сказал книголюб прочувствованно, только вот ко мне что-то не больно хорошо относится.
    - Это откуда вы взяли? - очень удивился писатель и подумал, что жена-то и видела книголюба всего однажды и он ей, верно, сразу не понравился. Вернее, что-то ее в нем насторожило.
    - Так она почему-то подумала, что я того... - И он постучал пальцем по скамейке.
    Писатель смолчал, потому что и это была правда. Они обсуждали - откуда он, дескать, такой хороший появился и именно в это тревожное время, но поделилась она своими сомнениями только с одним знакомым. Его имя назвали вместе книголюб и та женщина, которую он тогда привел с собою. Оказалось, что у них, таким образом, есть общие знакомые. Вот к этому общему знакомому и позвонила жена, но ничего конкретного так и не узнала. "Нет, та женщина очень хорошая, - сказал общий знакомый. - Только ведет себя не больно осмотрительно. Знакомства у нее нежелательные. Литературу всякую читает и передает. Язычок длинный. Может быть, за ней и еще что-нибудь более серьезное водится, так что, возможно, он за ней и наблюдает. Хотя тоже навряд ли, а то я бы знал".
    Вот и весь разговор. Как же его узнал книголюб? Общий знакомый ни в коем случае проговориться не мог, и вдруг перед ним блеснуло! Ведь говорили-то по телефону. Значит...
    Поезд стал замедлять ход. Замелькали предстанционные постройки и кирпичные теремки.
    - Ну, я приехал! - сказал книголюб и встал. - Так что, сойдем?
    - Нет, поеду к жене! - решительно отрезал писатель. - Что-то стало познабливать.
    - Ну, тогда, значит, до свиданьица! - развел руками книголюб.
    - Всего хорошего, - кивнул головой писатель и подумал: "Нет, я определенно болен, лезет же в башку всякая блажь. К психиатру надо бежать!"
    Он машинально проследил глазами за книголюбом. Тот шел по перрону и вдруг остановился и помахал рукой кому-то, находившемуся вне поля зрения. И тут писатель увидел, что это совсем не та станция, которую книголюб ему назвал, до той было еще несколько прогонов. "Черт знает что!" И не успел он подумать, как быстрым шагом, почти вбежал книголюб и грохнулся на прежнее место.
    - Спутал! - сказал он. - Вот башка! Я, кстати, вспомнил фамилию того писателя. Вирмашев. А книга из времен Гамлета, семнадцатый век.
    - То есть это Шекспир написал своего "Гамлета" в семнадцатом веке, а тот жил много раньше, в одиннадцатом веке! Так, по крайней мере, сообщает Саксон Грамматик. Других источников нет, так что, может, и никакого Гамлета вообще не было!
    - И все-то вы знаете, - умилился книголюб и вынул блокнот.
    - Так Вармишев? - спросил писатель и нарочно переменил одну букву. Книголюб кивнул головой. - Говорите, у него пол-литра?
    - Да, может, и больше. Там самогонку гнали на свадьбу.
    "Э, сойду, - быстро решил писатель, - только так и можно вылечиться, а то и впрямь сойдешь с ума. Да и чего мне бояться? Роман написан, а через неделю мне шестьдесят восемь! Хватит! А парень славный. Это я болван, черт знает что придумываю. Пугаю себя".
    - Хорошо, - сказал он. - Сойдем.
    - Ну вот и чудненько, - обрадовался книголюб, даже руки потер.
    Писатель машинально сунул руку в карман. Но финки там не было. "Ну и черт с ней, - подумал он, - страхом от страха не лечатся, лечатся бесстрашием..."
    ...Они сошли через две остановки. Это был маленький лесистый полустанок, вернее, даже не полустанок, а платформа. Совсем стемнело. Стояла прохладная, чуть подсвеченная одиноким желтым фонарем полутьма. Где-то рядом был, наверно, пруд, потому что тянуло тиной и стоячей водой и вовсю заливались лягушки. Большие, теплые, спокойные лужи стояли на асфальте и в колдобинах. Крошечные бурые лягушата прыгали вокруг. Писатель наклонился, ласково провел рукой по рослой траве.
    - А здесь дождичек шел, - сказал он, вдыхая полной грудью смолистый воздух.
    Книголюб нежно подхватил писателя под руку, и тот бедром почувствовал его карман. То есть то плоское, гладкое и массивное, что было у него в кармане. "Браунинг, небольшой, наверно, бельгийский", - понял писатель и спросил:
    - А что это у вас там?
    - Браунинг, - улыбнулся книголюб. - Смотрите! - Он мгновенно выхватил браунинг и навел его на писателя. - Ну, - сказал он и, приставив револьвер к своему виску, чем-то щелкнул. Выскочило высокое, голубое, прозрачное пламя.
    Оба засмеялись.
    - У одного алкаша за пятерку взял, - сказал книголюб и спрятал зажигалку. - Немецкая работа. Вороненая сталь. При случае можно кое-кого пугнуть. Ну вроде тех, кто вам звонит.
    - А ну их! Скоро дойдем?
    Они вошли в лес, и сразу еще сильнее запахло смолой и хвоей. Книголюб по-прежнему держал писателя под руку, слегка прижимая его к боку, и тот чувствовал его крепкие, неподвижные, словно вылитые по форме мускулы.
    - Да уже почти дошли. А вы что, сильно устали?
    - Устал, - вздохнул писатель. - Я очень устал, товарищ дорогой. Последнее время было такое трудное.
    - Одиннадцать лет писали... Ну, ничего, сейчас отдохнете от всех ваших трудов, - словно чему-то усмехнулся книголюб.
    "Мертвая хватка, - вдруг остро подумалось писателю. - Поршни, а не мускулы. Те, что у локомотивов ходят. От такого не вырвешься. Лес и в лесу избушка на курьих ножках..."
    Книголюб вдруг зажег карманный фонарик. Что ж он его не вынул раньше? Осветилась дверь. Это была, очевидно, избушка лесника. Стояла она на отшибе, и жить в ней мог только очень отважный или хорошо вооруженный человек. Книголюб дотронулся до двери и она отскочила, как автоматическая. Они вошли, и дверь сзади по-волчьи щелкнула сталью.
    "Все, - холодея, но даже с каким-то облегчением подумал писатель. - И никто не узнает, где могилка моя. Просто сел в поезд и не сошел с него. Растворился в воздухе. Винить некого. Следов нет. Полная аннигиляция".
    Отворилась вторая дверь. Два здоровых молодца сидели за столом, покрытым клеенкой, и на полу была тоже клеенка. Белая, скользкая, страшная. Горела лампа в стеклянном зеленом абажуре. "У отца в кабинете стояла такая", - подумал он. Один парень был кругленький, с аккуратно подстриженной головой, румяный, как зимнее яблочко, с загаром. Другой походил на лошадь с белой гривой. Парни молча смотрели на него. Румяный улыбался. Белогривый молчал. Книголюб стоял сзади. Никто ничего не сказал. Просто нечего было уже и говорить.
    - Значит, у пустыря на ящике? - спросил белогривый. - А мы вот тебя куда пригласили, на дачку, с ветерком. - И улыбнулся, показывая плоские, тоже лошадиные, зубы. Он был совершенно неподвижен, но как-то страшно, смертно напряжен, и эта его напряженность словно создавала в комнате, обитой белой клеенкой, незримое, но тягостное силовое поле.
    "Да, этот, верно, загрызет сразу", - подумал писатель.
    - Сейчас ему будет ящичек с крышечкой, - улыбнулся румяный. - Сыграет он в него. Хватит, повредил, поклеветал, попил нашей кровушки, падло.
    Писатель хотел отскочить, но не мог, хотя ноги стояли совершенно прямо, не двигались, словно в силовом поле. В это время что-то железное и неумолимое сдавило ему шею и раздавило горло. Он даже крикнуть не успел, только подавился кровью. Очевидно, книголюб был выдающийся мастер своего дела. Ослепительный, горячий, багровый свет, целая пелена его еще какие-то доли секунды стояла перед ним, но не в глазах уже, а в мозгу, но тело его, за долгие годы привыкшее ко всему, даже к смерти, было еще живо и отвечало злом на зло. Книголюб переломился от страшного удара ногой в низ живота. Тиски распались. "Ну", - сказало тело, мгновенно отскочив и прижимаясь к стене. Оно было ужасным - в крови, в какой-то липкой гадости, багровое, с глазами, вываливающимися из орбит. Все это произошло в считанные секунды. Румяный вскочил, схватился за карман, но сразу же сел опять. И тогда лошадиный с криком "врешь, гад!" бросился к прижавшемуся к стене, все еще страшному и готовому к смертной схватке человеку. Он запустил в него плоским пресс-папье, и оно угодило острым углом прямо в висок. Тело рухнуло на колени. Но когда лошадиный подлетел, чтобы ударить еще, оно, тело, схватило его за ногу и подсекло. Они покатились по полу. Лошадиный сразу оказался внизу. И тогда румяный подошел и четким, хорошо рассчитанным движением ударил находящегося сверху ланцетом. Удар точно пришелся в ямочку на затылке. Руки разжались. Комок распался. Румяный ударил еще в то же место. Лошадиный встал. С него текло. Он весь зашелся в кашле. А румяный наклонился и профессионально - при повороте у него вдруг сверкнул багрянцем медицинский значок - пощупал пульс, потом заглянул в быстро потухающие глаза.
    - Все, - определил он.
    - Ну спасибо, молотки, - просипел книголюб, разгибаясь и переводя дыхание, - только отойдите, отойдите! Видите, Тут все заляпано! Эх, черт! Вот что значит не подготовиться. Ведь свободно убить мог, гад! Сейчас машина подойдет. Она рядом с нами ехала. Я ей вышел просигналил.
    Лошадиный стоял и смотрел. Ему здорово попало. Дышал он с каким-то свистом и всхлипом.
    - Ух! - сказал книголюб с ненавистью и врезал носком ботинка по виску трупа. - Ух, гад! - Он ударил еще и еще, но голова только мягко перекатилась по клеенке.
    Лошадиный стоял, рот у него был полуоткрыт, зубы блестели.
    - Здоровый! - сказал он. - Вот уж никогда не думал, что он с вами поедет. "Приходи, мужик". - Не поймешь, что особенное прозвучало в его голосе и в этих словах. Но оно точно прозвучало. Поэтому книголюб поглядел на него.
    - А ты сядь, сядь, а то весь дрожишь, - сказал он. - Куда он тебя ткнул-то? Эх, стрелять тут нельзя.
    - Со мной по телефону говорил, ругался, мужиком назвал. Эта к нему прибежала, уговаривала, плакала, я все слышал, - нет, пошел. Букет ей еще нарвал, одуванчиков. Разве такого уговоришь?
    - Да что ты, жалеешь его, что ли? - рассердился книголюб. - Мало он тебе съездил. Ну-ка выпей воды.
    Белоголового трясло, лицо его сразу промокло, и не оттого, что плакал, а оттого, что его всего начало выворачивать.
    - Давай, валяй прямо на него! - насмешливо крикнул книголюб. - Вот нашелся мне тоже иждивенец. Если плакать по любому гаду...
    Прогудела сирена.
    - Иду, иду, - сказал книголюб и вышел.
    - Вот кого бы я сделал, - сказал беловолосый, - сразу бы...
    - А он-то при чем? - удивился румяный с медицинским значком. - Ему приказали, а он нам приказал. Вот и все.
    Беловолосый сел на стол, открыл ящик, вынул бутылку, скусил металлическую пробку, налил полный стакан и выхлестнул сразу. Потом посидел, скрипнул зубами и вдруг ухнул ногой по тумбочке стола. Стол загудел и задребезжал - он был фанерный, тут все было ненастоящее: фанерное, клеенчатое, кроме запоров - вот те, верно, были стальные и автоматические.
    - Прямо сгрыз бы, - сказал лошадиный. - Слышал я этот приказ. Когда я ему прорадировал, что этот выходит ко мне, он сказал: "Э, нет, так не годится. Иди и в дежурке жди. Раз он не боится, надо не предупреждать и дело делать".
    - Ну и что? И правильно, - сказал румяный. - Вот и сделали.
    - А потом через сколько-то радирует мне: "Поезжай в лесную сторожку. Ты не требуешься. На дачу поехал".
    - Он и на дачу трех послал с машиной. Ему бы так и так был конец, сказал румяный, - так что не переживай.
    - И эта кукла удержать его не могла. Еще подвезла, чувиха безголовая.
    - Тише! Они идут. Кончай выступать.
    x x x
    - Так Вармишев, - спросил писатель и нарочно переменил одну букву, - и говорите, у него поллитра?
    - Даже больше, наверно. Там самогон гнали. Так, может, сойдем?
    - Да нет, - улыбнулся писатель. - Уж, похоже, буду добираться до дома, до хаты. - Но вдруг, когда книголюб был уже в тамбуре, крикнул: Секундочку! Встречное предложение. Поедем ко мне. Ну и что что спят? В холле посидим. У меня там заначка хорошая есть. Ради Бога, только не отказывайтесь! А то я совсем стал с ума сходить. Вот сижу с вами и наяву брежу.
    И тогда книголюб послушно возвратился, опустился на свое место.
    - С вами куда угодно.
    А он, старый человек, инженер душ человеческих, как некогда выразился некто, тоскливо, с глубоким неуважением к себе подумал: "Какие же мы все-таки трусливые твари! Позвони нам так еще парочку раз, и мы от всех будем бегать. Те гады хорошо знают, что делают. Вот я расхрабрился, пошел к ним, вернулся гордый, ничего, мол, не боюсь, а потом всю дорогу издыхал от страха". Ему было так нехорошо, что он даже не знал, что сказать и что сделать. Ведь перед ним сейчас сидел обыкновенный простецкий парень, который искренне любил его, а он даже любовь стал считать за фальшь и подсидку. Так стоил ли он тогда когда-нибудь настоящей любви? Он думал об этом, пока они ехали, а потом шли, и поэтому все время болтал что-то мелкое, несуразное, только чтоб заглушить в себе этот стыд. Да нет, ему даже уже не было стыдно, он просто весь болел и пылал, как открытая воспаленная рана. Боталы! Дешевки! Грошовое повидло, как говорили на Севере. Ничего не прямо, все в обход. Ничего на руку, все в себя! Изогнулись, как гадюки в болоте, перегрызлись, как собаки в клетке у гицеля. Ручка, ножка, огуречик... Да если бы было хоть так, а то ведь ничего подобного.
    - Лекало, - сказал он вдруг громко и остановился, - чертово лекало.
    - Ну за что вы его так? - огорчился книголюб. - Я сам был чертежником, там без лекала никак не обойдешься.
    - Да, но я же не чертеж! - крикнул он в отчаянии. - Я же как-никак человечек. Я же ручка, ножка, огуречик! А не какое-то лекало.
    Кто-то из темноты засмеялся, а женский голос объяснил:
    - А на этих электричках всегда только вот такие из Москвы возвращаются. Нажрутся там...
    Прошли еще с полквартала, и тут книголюб сказал:
    - Ну, кажется, дошли. Вон вывеска "Дом творчества". До свидания. А я, извините... - Он побежал обратно. - А то и не уеду. А мне обязательно нужно быть там. Сегодня же.
    - Так вы не зайдете? - разочарованно вслед ему крикнул писатель.
    - Извините. Не могу! В другой раз! Я вас только до дому провожал. Вижу, что вы как-то не вполне в себе. У меня уже ни минуты не осталось. Пока!
    - А пол-литра что же?
    - Так я же непьющий, - засмеялся книголюб. - Что, забыли разве? Да?
    Да, да, он все, все забыл.
    Москва-Голицыно, 1977
Top.Mail.Ru