Скачать fb2
Волчья ягода

Волчья ягода

Аннотация

    Неведомые противники – шаг за шагом – медленно сводят с ума бывшую банкиршу Анну Рыженкову, обобравшую сотни вкладчиков и вот уже три года проживающую в земном раю на острове Мэн. Вызванная в Москву на похороны сестры Милы, она проходит сквозь все круги ада, тщетно пытаясь разгадать, чья же ненависть породила столь изощренную месть…



Анна ДАНИЛОВА ВОЛЧЬЯ ЯГОДА

Глава 1

    Молодой человек в сером твидовом костюме, сидевшем на нем нескладно, словно с чужого плеча, остановился перед дверью старого особняка, в котором располагался морг, чтобы перевести дух, и оглянулся, словно ища поддержки у мокнущих под дождем древних разросшихся лип Промозглый октябрьский день, синий воздух, пузырящиеся лужи, в которых плавали мертвые желтые листья, горьковатый запах осени – все это как нельзя более подходило для встречи со смертью Он в последний раз вздохнул и вошел в пропитанный запахом карболки длинный узкий коридор, освещенный тусклым желтоватым светом ламп Где-то здесь, совсем рядом, находилась ОНА И если бы не крупная, похожая на малину родинка на бедре Он снова остановился, не в силах толкнуть перед собой уже следующую дверь, за которой его ждали “Вы должны поехать для опознания"
    Кому он должен? Ей? Вероятно, но она сама выбрала этот путь, так что нечего тут искать виноватых Каждый волен распоряжаться своей жизнью по собственному желанию Она была взрослой девочкой и вполне здраво оценивала все, что происходило с нею в последнее время Стало быть, надо как можно скорее покончить с формальностями, а именно – увидеть ее, чтобы сказать да, это она Ведь она же не дворняга какая, у нее было имя, и она имеет право, как любой другой человек, на достойное погребение Он распахнул дверь и зажмурился от яркого света и совершенно убийственного, тошнотворного запаха…
    К нему тотчас подошел человек в белом халате, поверх которого был повязан темно-зеленый, в бурых пятнах, клеенчатый фартук. У этого мясника-доходяги (плоского, будто камбала, и явно страдающего болезнью желудка) было красное, словно у алкоголика, лицо с выпуклыми голубыми глазами, бесстрастно глядящими сквозь стекла очков, тонкий с горбинкой нос, бледные губы-ниточки и смешно торчащий подбородок. Редкие и пушистые, как цыплячий пух, волосы его были растрепаны.
    – Идите за мной, – произнес человек бесцветным голосом, делая знак следовать за ним.
    В соседней комнате, огромной, с матовыми овальными окнами, голубеющими на фоне всего белого и яркого от слепящих ламп, на столе лежала женщина. Голова ее была покрыта влажной марлевой салфеткой. Когда человек в фартуке приподнял салфетку, посетитель едва не лишился чувств: у женщины не было лица, вернее, на том месте, где должно было находиться лицо, полностью отсутствовала кожа. Но он узнал покойницу, узнал ее по волосам, хотя они мало походили на то золотистое облако, которым восхищались ее мужчины… Теперь это была бесформенная, мокрая, спутанная волосяная масса с застрявшими в ней веточками, листочками, травинками… Узнал он и ее тело, некогда белое и нежное, а теперь напоминавшее увеличенную в размерах тряпичную куклу, покрытую плесенью и поврежденную в некоторых местах чем-то острым…
    – Господи, ее что, пытали? Что это за ужасные рваные раны? А эти синяки? Скажите, это было сделано при жизни?
    Он даже не слышал, что ему ответили. Он вдруг сжался, словно все эти раны и ссадины переместились на его тело и теперь больно саднили.
    Он не отрываясь смотрел на потемневшую родинку на ее бедре – словно переспевшая ягода малины прилипла и вросла в кожу.
    – Странно, что они не вырезали ее, – с профессиональным цинизмом заметил человек в фартуке. – Может, тот, кто это сделал, просто не знал о ее существовании… Ведь по ней проще всего опознать… Непонятно, зачем было тогда так уродовать лицо… Вы можете назвать имя этой женщины?
    – Могу, – молодой человек с трудом разлепил губы и замотал головой. – Ее звали Людмила…
* * *
    "У меня была сестра. И вот теперь она умерла. Ее звали Мила. И я не знаю, кто виноват в том, что так случилось, ведь у нее в жизни было все для того, чтобы стать счастливой. А теперь из-за нее мне придется покинуть рай. Я не преувеличиваю. Тот, кто пожил на острове Мэн, знает, что такое настоящий рай. Мне было здесь спокойно все эти годы. Я знала, что каждое последующее утро принесет мне новые силы, новое ощущение полноты жизни, которое просто переполняет меня, словно теплый мед в прогретых солнцем сотах… Вы можете меня осудить, но я прошла нелегкий путь, прежде чем оказаться на этом чудном краю света. Под окнами моего трехэтажного дома полыхают яркие цветы, с океана дует свежий соленый ветер, и все вокруг дышит покоем и пресыщенностью. Да, я так, наверно, никогда и не привыкну к этому новому существованию. Моя прежняя жизнь снится мне, и я просыпаюсь по ночам со стучащими от нервного озноба зубами. С воплями “Я так больше не могу!” или “Я ненавижу вас!” бегу на кухню, где глотаю снотворное… Но эти приступы случаются все реже и реже. Скоро наступит полный штиль, и я забуду о своем прошлом.
    Мила? Она раздражала меня уже тем, что вообще родилась. Ее, похоже, никто и не ждал. Она появилась на свет в результате случайной ссоры наших родителей, которая плавно перешла в перемирие. Мой отец заперся в спальне с моей плачущей матерью вечером, часов в семь, а вышли они оттуда уже утром, и это после пяти лет холодной войны, во время которой они спали в разных комнатах и вели себя как форменные идиоты, вынужденные жить под одной крышей лишь для того, чтобы создать видимость нормальной семьи. Ради меня, единственной дочери, которая должна расти с матерью и отцом. И это при том, что их никто об этом не просил. Мне, во всяком случае, эти жертвы были ни к чему. Другое дело, что разменять квартиру и начать жить разными жизнями было почти невозможно в силу инертности моих родителей. В сущности, они были очень похожи друг на друга избыть может, именно поэтому и не находили общего языка. Каждый из них старался возложить на другого ответственность за все, что происходит в семье, а в результате за все отвечала я. Я никогда не была похожа ни на свою мать, ни на отца. Я была сама по себе, и моя сестра пошла, если можно так выразиться, в меня. Быть может, я всегда недолюбливала Милу уже из-за того, что именно ее рождение и повлекло за собой те многочисленные болезни, от которых в конечном итоге умерла моя мать, а потом спился и повесился отец. Хотя умом-то я понимаю, что она здесь, конечно же, ни при чем. Просто так уж все случилось… И вот теперь умерла Мила. Мне сообщили об этом рано утром второго октября, а человек, позвонивший мне домой, представился не кем иным, как мужем Милы. А ведь я и понятия не имела, что она замужем. Я вообще не могу себе представить ее замужем, поскольку надо знать Милу, чтобы предположить такое. Он сказал, что похороны сестры назначены на 4 октября и что, если захочу, я смогу успеть. Но самое главное, что Милу собираются похоронить в Москве, хотя она никогда не жила в Москве, ведь мы с ней родились и выросли в С.! Неужели я недооценила свою сестру, и она, вопреки моему представлению о ее образе жизни, вышла замуж и переехала в столицу?
    Вам может показаться, что я слишком болезненно отношусь к “провинциальному” вопросу, но для меня он был решающим пять лет тому назад, когда я, закрыв глаза на свое прошлое и настоящее, в буквальном смысле этого слова, вытряхнув из теплой постели своей сестры ее жениха, Вика, повезла его в аэропорт, откуда мы вылетели в Москву… Почему именно Вика? Мне довольно трудно будет это объяснить, поскольку это можно только прочувствовать. А я всегда чувствовала, что мы с ним сделаны из одного материала и что только с его помощью я смогу вырваться из нашего зловонного провинциального городишки с тем, чтобы потом вскарабкаться на самый верх… Верх ЧЕГО, спросите вы? Слово “верх” всегда ассоциировалось у меня с независимостью. А стать свободной в полном смысле этого слова можно только с помощью денег. И я, и Вик – мы оба прекрасно понимали это. Вот только Мила этого не понимала. Деньги ее вообще никогда не интересовали. Она много работала, но практически никогда не требовала за это денег. Мила – была… Боже, какое безысходное слово – “была”… Мила была фотографом”.
* * *
    Стройная шатенка, закутанная почти до бровей в черную газовую траурную шаль, пересекла центральный зал лондонского аэропорта Хитроу и замерла возле рекламного стенда, как если бы ее окликнули. Медленно повернув голову, она встретилась глазами с догонявшим ее высоким молодым мужчиной, одетым в зеленую вельветовую куртку и песочного цвета брюки. Он смутился и растерянно улыбнулся.
    – Гаэль, я не просила провожать меня… – сказала по-английски женщина, чувствуя, как щеки ее, вопреки усилиям воли, запылали: присутствие молодого мужчины здесь, в этом огромном аэропорту, с одной стороны, сковывало ее, а с другой – возбуждало. – Мы же с тобой договорились…
    Она подошла к нему и провела рукой, затянутой в черную замшевую перчатку, по его щеке. Ей вдруг подумалось, что она видит его в последний раз, и сердце ее больно кольнуло. Вот когда ей позвонил человек, представившийся мужем Милы, ее сердце никак не отреагировало на известие о смерти сестры, зато сейчас, когда она прикоснулась к Гаэлю, оно трепыхнулось…
    Гаэль Мартен – чистокровный англичанин – был нанят Анной полтора года назад при очень странных обстоятельствах. Выпускник Миддл-Темпл-холла, готовящего адвокатов, Гаэль был почти насильно привезен на остров Мэн своей новой знакомой, русской женщиной по имени Анна Рыженкова, с которой он познакомился в Дерби на скачках. В тот июньский день многих англичан увезли оттуда с сердечными приступами, результатом бесчисленных пари, заключенных на этих всемирно известных скачках. Анна же выиграла тысячу фунтов и на радостях подарила их своему соседу, симпатичному молодому англичанину, явно проигравшемуся в пух и прах. Гаэль, так звали парня, находился в таком состоянии, что он сначала не понял, что вообще произошло и каким образом он оказался в машине незнакомой, но чрезвычайно привлекательной женщины, и пришел в себя только у нее дома, когда она на неизвестном языке пыталась что-то втолковать ему, размахивая перед его носом пачкой фунтов стерлингов. Девушка в белом переднике, явно горничная, перевела, что леди собирается подарить ему тысячу фунтов, если он погостит у нее три дня. Предложение было более чем странным, но Гаэль согласился. Возможно, причиной подобного решения была красота этой женщины, а быть может, и то, что у него оставалось еще десять дней до окончания отпуска, который ему предстояло провести в скучном обществе родственников, живущих в Шотландии. Анна была старше его на пять лет и всем своим поведением напоминала скучающую леди, готовую на все ради новых ощущений и удовольствий, способных заставить забурлить застоявшуюся кровь. Но Гаэль здорово просчитался. Вместо секса, на который он настроился буквально в течение нескольких минут после того, как ему было сделано это необычное предложение, он получил первый урок русского языка. Анна поила его чаем на лужайке перед домом и заставляла повторять русские слова. И он повторял. Он не узнавал самого себя. В результате этих странных лингвистических упражнений он усвоил несколько приличных и неприличных русских выражений и только после этого, вечером третьего дня, был допущен в спальню к хозяйке, где смог наконец удовлетворить терзавшие его эти три дня желания. Русская женщина оказалась на редкость чувственной и веселой, хотя немного чудаковатой, словом, не без странностей.
    Утром четвертого дня она дала ему обещанные тысячу фунтов и предложила работу в своей компании. Услышав название, он понял, что то, что он принял за случай, на самом деле явление вполне закономерное, и что Анна Рыженкова оказалась на скачках в Дерби из-за него, Гаэля Мартена. Он вспомнил, как еще полгода тому назад ему пришло письмо с острова Мэн от представителя компании “Моtor Соmpani Agents Ltd.” с предложением занять место секретаря с юридическим образованием. Но письмо пришло так некстати – в то время Гаэль переживал свое первое фиаско на адвокатском поприще и находился не в лучшей психологической форме, – что о положительном ответе компании не могло быть и речи. Потом у него появились новые клиенты, новые дела, и про письмо он забыл. И вдруг теперь снова всплыло это название и предложение работы!
    – Но почему именно я? – спросил он Анну, понимая, что ее настойчивое желание во что бы то ни стало заполучить его к себе на службу не может основываться на его деловых качествах и уж тем более на его репутации как адвоката, поскольку он в этом плане ничего стоящего пока не представлял.
    – Мне нужен верный человек, и я чувствую, что вы мне подходите… – ответила она на плохом английском и посмотрела на него тяжелым, но в то же время полным надежды взглядом.
    – Но вы же меня не знаете! – вскричал уже совершенно сбитый с толку Гаэль, отказываясь что-либо понимать вообще.
    – Ты был со мной в Москве, помнишь Вика? Ты останавливался у него, и мы в тот вечер много говорили… Вик сказал, что ты хороший парень, ничего, что англичанин… А еще он обещал тебе, вернее, твоему отцу найти настоящую русскую саблю… Ведь твой отец живет в Берлине?
    И Гаэль вспомнил все: и Москву, и черноволосого, беспрестанно хохочущего Вика, и вкус русской водки, и даже вкус женских губ… Вот только лицо женщины, с которой провел тогда ночь, он вспомнить так и не смог.
    – Так это была ты?
    – Я. И я нашла тебя.
    И Гаэль согласился работать на компанию, директором которой была Анна. Но только спустя три месяца он понял, почему Анна выбрала именно его. Ей необходим был человек, хорошо знающий английские законы, чтобы с его помощью и полностью полагаясь на него, идти намеченным ею путем. И когда Гаэль Мартен понял это, отступать было поздно. Он уже полностью принадлежал Анне.
* * *
    – У меня такое чувство, что мы больше не увидимся… Ты останешься в Москве?
    Она зажала ему рот ладонью и нахмурила брови:
    – Что за чушь ты несешь, Гаэль?! Я еду на похороны моей сестры, ты же прекрасно знаешь…
    – Но ты никогда не рассказывала мне о своей сестре… Мне кажется, что ты сбегаешь…
    – Разве так сбегают? Посмотри на меня, я еду с одной дамской сумкой и зонтиком! Я вернусь, я не могу не вернуться, поскольку только здесь моя настоящая жизнь.
    – А Вик? Он знает о том, что ты приезжаешь в Москву?
    – Откуда мне знать, если мне неизвестно даже имя мужа Милы. Он не представился, я знаю лишь адрес их квартиры… Гаэль, прошу тебя, не паникуй…
    – Почему ты едешь без меня? – Он чувствовал свое унижение, но ничего не мог с собой поделать:
    Анна ускользала от него, оставляя его ОДНОГО расхлебывать эту кашу… – Ты же знаешь, что мы висим на волоске, что достаточно одного дня, чтобы мы взлетели на воздух… Эти люди…
    – Какие люди, о чем ты?
    – Я не хотел тебе говорить… Но он так и не успел ничего сказать – объявили посадку.
    – Я тебе позвоню… – И она растворилась, исчезла, как сон.
    Гаэль оглянулся – ему снова показалось, что за ним кто-то наблюдает.
* * *
    "В самолете мне так и не удалось заснуть. Я думала о Миле, о том, что меня ждет в Москве, о предстоящих похоронах и вопросах, которые могут последовать в связи с моим приездом. Родственников, понятное дело, не будет. Будет только вдовец, муж Милы, с которым мы скорее всего обменяемся дежурными фразами по поводу внезапной кончины Милы… Он сказал, что она умерла, и все. Не мог объяснить, что с ней случилось. Может, автокатастрофа, а может, не разродилась, такое тоже бывает. Если они жили в Москве, то Мила наверняка работала фотокорреспондентом в какой-нибудь газете или журнале. Во всяком случае, Мила была не таким человеком, чтобы сидеть дома без дела. У нее был настоящий зуд по части фотографирования, она постоянно что-то снимала, проявляла, носилась с фотоаппаратом по городу и выискивала какие-нибудь необычные сюжеты. Денег, которые она выручала за свои снимки, продавая их в местные с-кие газетенки, едва хватало на пленку, причем черно-белую, поскольку на цветную денег не было никогда. Сестра наплевательски относилась к себе, ходила черт-те в чем, питалась как попало, зато спала подолгу, за счет этого и набиралась сил. И вообще она была странная, эта Мила. Но редкий мужчина проходил мимо нее, не обернувшись. Очевидно, было в ней что-то такое, на что я не обращала внимания, а потому никак не могла понять, чем же она их так привлекает. Возможно, это были длинные светлые волосы. Но она так безалаберно к ним относилась, собирая их на макушке какой-нибудь детской заколкой, что их почти не было видно. Зеленые глаза? Обычные глаза, немного раскосые. Нос маленький, слегка вздернутый, словно у куклы. А губы? Губы у нее в отца – большие, пухлые… Губы у нее были красивые.
    Я пыталась представить себе Милу в гробу. Мертвый ангел. Да, она была похожа на ангела, каких рисовали в начале прошлого века, – тонкая, изящная, белокожая, светловолосая, со светлыми глазами и тонкими чертами лица. Но самым ангельским в ее облике, пожалуй, было кроткое выражение лица. Оно обезоруживало. Людям, а тем более женщинам, с таким выражением лица прощалось все.
    Но только я ее простить не могла. И как вообще можно простить такое?
    Мысли мои вновь и вновь возвращались к событиям почти пятилетней давности, когда в нашей жизни появился Виктор. Мы звали его просто Вик.
    Все началось с того, что однажды Мила проявила пленку, напечатала двенадцать фотографий, с которых на нас смотрел улыбающийся молодой мужчина в джинсах и с золотой цепью на волосатой груди, и сказала, что это ее парень. Я сначала не поверила собственным ушам и, уж тем более, глазам. Чтобы эта серая мышка сумела заполучить себе в любовники такого роскошного мужчину – да у меня это просто не укладывалось в голове! Но уже утром следующего дня я увидела его входящим в нашу квартиру с чемоданом.
    – Он будет жить здесь, – произнесла Мила самым естественным тоном, как если бы речь шла о том, куда ей лучше поставить только что купленный шкаф или табурет. А ведь ей в ту пору было всего пятнадцать, и она до этого времени была, по моим наблюдениям, девственницей. И чтобы я поняла, что она не шутит и что это вполне серьезно, она добавила:
    – Мы поживем немного в гражданском браке, а потом поженимся.
    . Сказала и скрылась со своим парнем в своей комнате. Помнится, я тогда долго стояла посреди кухни, не в силах вообще что-либо предпринять. Она поставила меня уже перед фактом, меня, свою старшую сестру, которая имела куда больше прав в этом доме хотя бы потому, что мне тогда было двадцать шесть лет, и это я должна была первой привести в дом мужчину. Я собиралась было уже ворваться в ее комнату и сказать ей все, что я думаю по этому поводу, но в это время в дверях появился Вик с бутылкой вина в руках. Лицо его сияло, глаза улыбались, он был счастлив и не мог не раздражать меня…
    – Тебя зовут Анна? – спросил он, обращаясь ко мне сразу на “ты”; он подошел настолько близко ко мне, что я почувствовала исходивший от него специфический мужской запах, который взволновал меня. Я уж не знаю, что со мной произошло, но я ему тоже улыбнулась и даже протянула руку, чтобы поздороваться или познакомиться, как уж выйдет…
    – Да, а тебя Виктор?
    – Друзья зовут меня просто Вик. Ты не думай, я не бездельник, я зарабатываю вполне прилично, так что на троих хватит. С голоду, сестрички, не помрете…
    У меня не хватило духу спросить его, где они познакомились и сколько времени встречались, прежде чем приняли решение жить вместе, но тогда это уже не имело никакого значения… Он пришел, и что-либо изменить было уже невозможно. Моя сестра, оказывается, выросла и превратилась в женщину. Но, зная ее, мне почему-то было радостно на душе, когда я думала о том, каким тяжким испытанием окажется для Вика их совместная жизнь. Ведь Мила ничего не смыслила в домашних делах. Сварить суп для нее было великим подвигом, причем взять это варево в рот было невозможно: пережаренный лук и слишком много соли. Белье постельное мы относили в прачечную, а носильные вещи Мила стирала в крохотной машинке… Быть может, поэтому у нее так быстро все изнашивалось, и она ходила в потрепанных джинсах и рваной майке.
    Я, в отличие от сестры, вела совершенно иной образ жизни. У меня был мужчина по имени Игорь. Он был значительно старше меня, и мне было с ним легко… И если бы не его внезапная смерть, возможно, ничего бы и не было…"
* * *
    В Москве шел дождь, но Анна не чувствовала его. Выйдя из такси прямо на Красной площади, она несколько минут простояла, забыв о существовании зонта, и была не в силах сдвинуться с места, пока какой-то прохожий не тронул ее за руку:
    – С вами все в порядке?
    Позже она бродила по московским улочкам, вспоминая свою жизнь с Виком и все то, что произошло после их разрыва. Разве могла она предположить, что вернется сюда, да еще по такому скорбному поводу?
    Она улетала отсюда, как птица, выпущенная на свободу и еще не растерявшая своих сил…
    Москва изменилась, заиграла чистыми красками европейских витрин, засияла рекламными щитами, приобрела капиталистический лоск и дорогие декорации… Но из русских газет, которые Анна регулярно читала у себя на острове Мэн, она прекрасно знала, насколько временно это затишье, насколько обманчивы переполненные немецкими и французскими консервами магазинные полки, насколько смешны иллюзии соотечественников в отношении грядущих перемен… Страна всеобщего благосостояния была хороша только в представлении Хэрлуфа Бидструпа.
    Ностальгические чувства были непонятны Анне, больше того, к обеспокоенности по поводу цели ее визита в Москву примешивался почти животный страх быть схваченной прямо здесь, в центре города, и увезенной куда-нибудь в следственный изолятор. Умом она понимала, что все эти страхи вызваны лишь ее еще вчерашней изолированностью от своей бывшей родины и тем количеством негативной литературы, которую она просматривала, интересуясь Россией. Но, с другой стороны, здесь, в этом воздухе, еще витал застарелый запах другого страха, который просто-таки перехватывал горло и мешал дышать в те зимние дни девяносто четвертого, когда она сбросила наконец с себя все обязательства и, не оглядываясь, кинулась навстречу другой жизни…
    Она приехала на Солянку и вошла в подъезд незнакомого ей дома, поднялась на второй этаж и остановилась, дрожа всем телом, перед дверью, за которой ей предстояло увидеть свою покойную сестру. Крышка гроба, красная, окаймленная черными кружевами и стоящая слева от двери, свидетельствовала о том, что она не ошиблась адресом…
    «Возьми себя в руки, в конце-то концов… Через какие-нибудь несколько часов все будет кончено, ты освободишься, выпьешь пару рюмок коньяку за упокой души рабы Божьей Людмилы и уже завтра вернешься домой…»
    Она нажала на кнопку звонка и замерла, прислушиваясь к звукам, доносящимся из квартиры.
    Дверь открыл молодой крепкий мужчина в черном свитере.
    – Вы Анна Рыженкова? – спросил он низким хрипловатым голосом и внимательно посмотрел ей в глаза. – Вы сестра Милы?
    – Да, это я…
    Ее била дрожь, которую просто невозможно было унять. Дрожь эта шла откуда-то изнутри и мешала говорить. Челюсти ее свело судорогой, а язык отказывался повиноваться.
    – Входите…
    И тут случилось невероятное: мужчина, больно схватив ее за руку, втянул Анну в квартиру и свободной рукой принялся запирать двери (их оказалось две!) на все замки. На это ушло около минуты, и все это время Анна боялась пошевелиться. Ей не верилось, что то, что с ней сейчас происходит, – реальность. Она зажмурилась, но, когда открыла глаза, ничего не изменилось. Разве что стало светлее – мужчина включил лампу. Они стояли в прихожей, за дверью которой просматривалась часть большой мрачноватой комнаты… Шум дождя был настолько громок, что, казалось, за порогом уже начинается улица. Да и пахло в квартире не покойником и церковными свечами, а сыростью, мокрыми листьями, осенью…
    – Что это вы меня так больно схватили? Отпустите сейчас же… Где Мила? Где стоит гроб?
    Но мужчина, не отпуская ее, втолкнул в комнату и почти отшвырнул от себя, да так, что она упала в кресло и даже вскрикнула от неожиданности.
    – Как тебе поживается на твоем волшебном острове, птичка?
    Мужчина был метра под два ростом, черноволос, широк в плечах, а бледным непроницаемым лицом походил на киношного зомби.
    – Вы кто? Муж Милы? Что происходит и кто вам позволил так обращаться со мной?
    – Ты будешь звать меня Матвеем, но это лишь в том случае, если останешься живой. А вот оставим ли мы тебя живой или нет, зависит теперь только от тебя…
    «Прав был Гаэль. Я никогда больше не вернусь к нему…»
    Она зажмурилась, но это не спасло ее от удара, который обрушился на ее голову. Затем ее больно ударили по лицу, и она почувствовала, как из носа хлынула теплая соленая кровь…
    – Что вам от меня нужно?
    – Для начала вот что…
    Она не поняла, как оказалась на полу. Резкими движениями мужчина, назвавшийся Матвеем, задрал ее юбку и принялся торопливо расстегивать свои брюки. Она закрыла лицо руками и замотала головой, чувствуя, как его тело наваливается на нее…
    – Можешь сходить в ванную, она там… – сказал он позже, перешагивая через нее и чуть ли не задевая ее голые бедра своими грязными грубыми башмаками. – У нас очень мало времени.
    В ванной ее вырвало.
    Белье было безнадежно испорчено, разодрано… Она вымылась под душем и вернулась в комнату лишь в юбке, блузке с жакетом (траурную газовую шаль она спрятала в сумку, чтобы лишний раз не раздражать Матвея) и туфлях. Она чувствовала, как стынут бедра, словно ей под юбку забрался ветер…
    Матвей курил, сидя в кресле. Он молча предложил ей сесть в соседнее кресло и начал говорить:
    – Я все про тебя знаю. Это для начала. А теперь немного фактов. Итак, Нормандские острова и остров Мэн представляют собой подвластные Великобритании территории, НЕ являющиеся частями Со-, единенного Королевства… Однако, поскольку британское министерство внутренних дел отвечает за международные отношения островов по вопросам правового взаимодействия, то, следовательно, имеет право делать представления островам в плане взаимопомощи с другими государствами, а сами острова несут полную ответственность за выполнение запросов на территории, находящейся под их юрисдикцией. Не так ли, леди?
    Она почувствовала, как ее бросило в жар. Контраст между тем, что он несколько минут назад проделывал с ней на полу, и этими казенными фразами мог свести с ума кого угодно, но только не ее. Она понимала абсолютно все. Она изучала все это долгими месяцами вместе с английским и французским языками, когда собиралась на остров… А Матвей продолжал:
    – Я знаю, кто был первыми подписчиками и акционерами компании “Моtor Соmpani Agents Ltd.” сокращенно “MCAL”. Они были допрошены нашими людьми в качестве свидетелей по уголовному делу. Кроме того, нами были изъяты соответствующие документы и допрошены лица, причастные к учреждению и продаже ВАМ, Анна Рыженкова, этой компании. Мы взяли под контроль все посреднические операции, в которых было задействовано несколько британских банков… Что вы на это скажете?
    – Я не понимаю о чем вы говорите… – она с трудом разлепила губы. – Что вам от меня надо?
    – Дело в том, что у нас собраны практически все доказательства, подтвержденные, кстати, заверенной копией досье на “MCAL” из государственного регистра острова Мэн, что похищенные вами пятнадцать миллионов долларов США были перечислены на один из счетов данной компании, а оттуда лично вам, госпожа Рыженкова…
    Она вдруг улыбнулась ему, и эта улыбка снова превратила ее в прежнюю, пожалуй, настоящую Анну Рыженкову… Ей вдруг стало смешно. Как нелепо и нелогично излагает этот фээсбэшник свои обвинения, пытаясь взять ее на мушку, насколько по-идиотски звучит в его устах та прекрасная музыка великого обмана, который она позволила себе три года тому назад и который просто-таки вскружил ей голову своей простотой и гениальностью… Да, все правильно, и даже сумма названа верно, но ему ли, этому бандиту с большой дороги, устроившемуся на тепленькое местечко в ФСБ, рассуждать на тему офшорного бизнеса? Да что он смыслит в этом, черт подери?!
    Она вдруг вспомнила свои ощущения, когда ее впервые посетила мысль превратить сбережения вкладчиков своего банка, управляющей которого она в то время была, в свои личные сбережения. Словно наркотик, эта мысль обогатила сознание приторным ядом вседозволенности и безнаказанности, которые лишили ее покоя, поскольку распахнули перед ней ворота светлого и чистого ада, где вместо кошмара и чада от поджаривающихся на сковородах грешников, прогуливались по солнечным цветущим аллеям, рука об руку, все известные банкиры и миллиардеры мира, сколотившие себе состояния на крови своих соотечественников. Деньги не пахнут, это верно, зато с их помощью можно было избавить себя от необходимости каждый день вдыхать вонь мерзейших бомжей в подземке или шарахаться от подвыпивших политиканов на Пушкинской площади, призывающих к оружию, к крови…
    И все же самым сладким удовольствием по-прежнему оставалась не столько идея разбогатеть за чужой счет, причем разбогатеть до неприличия, сколько сам процесс обмана и вереница связанных между собой просто-таки блестящих махинаций, при помощи которых она собиралась осуществить свой грандиозный план. Понятное дело, что для этого ей необходимо было найти людей, которые за определенную плату помогли бы ей сначала в составлении подложных кредитных договоров, а уж потом в оформлении документов, подтверждающих банкротство ее банка. Сотни и сотни законов, направленных на упорядочение финансовой системы, повернутые теперь на сто восемьдесят градусов, должны были с помощью фальшивых документов поработать на разрушение этой самой системы.
    Вик, эта свинья, хотя и преданная, обещал ей помочь в этом, но тоже не бесплатно. И помог. Познакомил с нужными людьми, словом, свел с кем надо, а сам, после того как банк скончался и был погребен под декабрьским снегом, ушел в тень. Более того, он оказался столь порядочен по отношению к своей жене, что сам прислал Анне документы на развод, полностью освобождая ее от оставшихся московских пут. Разве что не проводил в аэропорт…
    Она уезжала налегке, вот так же, как и сейчас, одетая в английский костюм и с небольшой дорожной сумкой, в которой, кроме фальшивого паспорта и прочих необходимых документов, лежали зубная щетка, пижама и зонт. Это все. И уже спустя несколько часов она, приземлившись в лондонском аэропорту Хитроу, пересела на такси, чтобы добраться до вокзала Ватерлоу, оттуда отправиться через туннель под Ла-Маншем в Париж, где ее уже ждали настоящие документы и кредитные карты, по которым она смогла получить немного наличных и поселиться в отеле на то время, пока скандал, связанный с ее исчезновением, не утихнет. Кроме того, ей предстояло провести несколько крупных финансовых операций, конечной целью которых было выправление кредитных договоров и покупка контрольного пакета акций компании “Motor Compani Agents Ltd.” сначала на имя доверенного лица, а затем уже и на свое собственное. По документам выходило, что средства на покупку компании получены ею в результате продажи акций крупнейших санкт-петербургских и московских фирм, занимающихся экспортом спиртных напитков в Россию. Как сказал бы Вик – чистая работа.
    Из газет и международных новостей по телевизору она, лежа на широкой гостиничной кровати парижского отеля “Эдуард IX”, следила за ходом поисков русской банкирши Анны Рыженковой, похитившей у своих вкладчиков около двадцати миллионов американских долларов, и почти три месяца вздрагивала, когда кто-то звонил или стучал в ее номер. И только пачка фальшивых паспортов, спрятанных на дне дорожного несессера, придавала ей уверенности в том, что ее, быть может, так никогда и не найдут. В России, впрочем, как и везде во всем мире, за деньги можно купить не только десяток паспортов, но и черта лысого. Это она теперь знала наверняка, как знала и то, что на острове Мэн агент по недвижимости подыскивает для нее хороший дом. Словом, все шло по плану.
    Первый месяц в Париже она много пила. Садилась на такси и уезжала на самую окраину, где просила водителя остановиться возле какого-нибудь ресторана, и не выходила оттуда уже до самого утра. Там она поглощала одну рюмку за другой и слушала журчащую французскую речь, сравнивая ее со своим, пока еще отвратительным французским, который она учила еще в Москве с помощью частного преподавателя. Однажды, оказавшись в пригороде Парижа, местечке под названием Севр, она сняла номер в гостинице “Адажио” и поселилась там с молодым парнем, имени которого она позже так и не смогла вспомнить. За бутылкой эльзасского вина он учил ее французскому и вообще много рассказывал о французах и Париже.
    Утром, просыпаясь с тяжелой головной болью, она с отвращением смотрела на себя в зеркало, но потом просыпался ее любовник, и все начиналось снова: завтрак в постель, непременное вино, сигареты, блокнот, исписанный французскими словами, и секс в чистом виде.
    Она вернулась в Париж похудевшая и нашла, что эта худоба ей даже идет. Избавившись от надоевшего любовника, она поняла, что ей неплохо живется и одной. Утром она подолгу валялась в постели, затем завтракала и уходила бродить по Парижу, обедала где придется и возвращалась в гостиницу за полночь. Заказывала себе ужин в номер и засыпала под звуки телевизора. В сводках новостей об Анне Рыженковой теперь практически не упоминалось. Об этом же ей сообщал по телефону и Вик, которому она звонила два раза в неделю, чтобы справиться о его делах, не сболтнул ли он кому чего лишнего о своей бывшей жене и не достают ли его спецслужбы, занимающиеся ее поисками. Она звонила на квартиру одного из друзей Вика в строго назначенное время – это была страховка на случай, если телефон Вика прослушивается ФСБ, – и каждый раз, когда она слышала голос своего бывшего мужа, сердце ее вздрагивало. Она так и не разобралась до конца, что же между ними произошло такого, что заставило их расстаться. Они словно пресытились друг другом и захотели свободы…
* * *
    Анна смотрела на сидящего в кресле Матвея и, дрожа от пробиравшего ее холода и дискомфорта, связанного с тем, что на ней не было нижнего белья, напитывалась ненавистью по отношению к нему. Он не мог не прочесть это в ее взгляде и уже через пару минут после заданного вопроса, смысла которого она так и не уловила, поскольку просто задыхалась от злости, он снова ударил ее по лицу.
    – Ты так и будешь молчать? Она расхохоталась ему в лицо:
    – Вы несете какую-то ахинею и задаете мне идиотские вопросы, а я должна вам на них отвечать? Это вы мне ответьте, что вы от меня хотите? Ну да, положим, я живу за границей, так что с того? Да, я была управляющей банком “Норд”, дальше-то что? Я уже три года назад уехала из страны и живу так, как мне заблагорассудится. Я купила маленький домик на острове Мэн и изучаю право. У меня своя жизнь, а у вас – своя. Я никому ничего не должна…
    Она специально бросила в конце эту фразу, чтобы спровоцировать Матвея (“эту бестолочь”) на новые потоки объяснений, в которых он плавал, как плавает только что родившийся котенок, брошенный в сточную канаву. Экономические термины, видимо, были его слабым местом.
    Она испугалась по-настоящему только тогда, когда на столике, разделявшем их кресла, взорвался телефон, и человек, заговоривший через микрофон (который Матвей специально оставил включенным, так чтобы она смогла услышать каждое произнесенное звонившим слово), сказал, обращаясь к Матвею:
    – Ты меня слышишь? Я сейчас выезжаю, у нас мало времени, нас ждут. Папку с документами мы предъявим ей уже на месте, смотри, не упусти ее… Говорят, она стерва еще та и может выкинуть что-нибудь этакое… А нам пора заканчивать с ее делом, и так провозились столько времени! Ты меня слышишь, Матвей? Не спускай с нее глаз, а мы уже выезжаем. Все, общий привет…
    Когда раздались длинные гудки, Матвей, швырнув трубку, вдруг сильно схватил Анну за руку и, глядя ей прямо в глаза, неожиданно произнес изменившимся и каким-то вкрадчивым голосом:
    – А хочешь, я сейчас же ударю себя бутылкой по голове? Она смотрела на него, ничего еще не понимая, а когда до нее дошло, ноздри ее затрепетали, и она снова, как много лет тому назад, почувствовала ворвавшийся в комнату вместе с запахами дождя и ветра аромат свободы… Она поняла смысл только что сделанного им предложения.
    – Ты хочешь, – теперь уже и она перешла на это сближающее незнакомых людей и даже врагов “ты”, – ты хочешь, чтобы я ударила тебя бутылкой по голове? Сколько же ты просишь за то, чтобы дать мне возможность вернуться обратно?
    – Немного. Совсем немного. Всего десять тысяч фунтов, в валюте, разумеется… И не в долларах, а именно в фунтах. Ты поедешь к себе и привезешь мне их. А встретимся мы через неделю здесь же, в три часа…
    – Одиннадцатого? Но я не успею собрать столько денег, к тому же откуда возьмутся гарантии, что мое дело не будет возобновлено?
    – Я отдам тебе папку с собранными нами документами в обмен на деньги.
    Она смотрела на него и пыталась найти в его глазах хотя бы какой-нибудь проблеск интеллекта, но не находила. Она видела перед собой ИСПОЛНИТЕЛЯ. И как же она не поняла этого раньше? Ведь у него же лицо полного кретина!
    Хотя нет, он даже красив, чрезмерно красив, но вот умом явно не отличается. Его кто-то нанял. Нанял для того, чтобы он сделал ей это вполне конкретное предложение. Ведь все тут – живые люди, которым хочется подержать в руках настоящие английские фунты. Все просто как день.
    – Мне не нравится, когда меня принимают за дуру, – как можно спокойнее ответила она, поднимаясь с кресла и направляясь к прихожей. – У тебя нет и никогда не будет папки с теми документами, которые меня интересуют. В лучшем случае ты сделаешь с них ксерокопию, но ведь и я могу с таким же успехом принести тебе в сумочке ксерокопии фунтов стерлингов, и даже цветные…
    – Ты привезешь деньги, и настоящие, а я отдам тебе настоящие документы. Иначе тебя найдут в океане с пробитой башкой, вот и все… Есть еще важная, на мой взгляд, для тебя информация: по просьбе моего руководства твоей компанией занимается Интерпол. И ты сможешь в этом убедиться, стоит тебе только вернуться домой… За твоим домом следят, машина запущена… Это не блеф, увы… – он развел руками.
    – Тогда тем более, зачем ты предлагаешь мне какие-то вонючие документы, когда, по твоим словам, дело мое – труба?!.
    От ее напускного спокойствия не осталось и следа. Ее било и колотило, она едва разжимала зубы, чтобы произнести слово. Что-то в ней надломилось…
    – Мы В СИЛАХ ВСЕ ОСТАНОВИТЬ. Неужели ты думаешь, что все десять тысяч я возьму себе? Мне достанется в лучшем случае пять процентов. Так что – решай. Одно дело, когда тебя повяжут и передадут то, что ты награбила, государству, а другое дело, когда лишь незначительная часть твоих денежек попадет в карманы конкретных и вполне серьезных людей, которые потратили ох как много времени, прежде чем поймать тебя на этот крючок… И ты останешься на свободе! Ты же не маленькая девочка и прекрасно понимаешь, что даже с оставшимися деньгами ты сможешь ПОТЕРЯТЬСЯ в пространстве… Сейчас приедет человек, который не любит попусту тратить время. Для начала мы тебя повезем в баню, где с тобой попарятся наши друзья, которые всю жизнь мечтали о такой встрече.., тем более что некоторые из них были клиентами твоего “Норда”… Вот и представь, во что они превратят тебя.., ты просто не доживешь до утра!
    Она содрогнулась, представив себе то, что ее ожидает в случае, если она сейчас же не даст согласие и не выберется из этой чертовой квартиры.
    – Хорошо, я согласна. А теперь открой мне дверь, мне холодно, ты порвал мне чулки и все остальное…
    – Для начала ты мне сделаешь вот так… – он причмокнул губами и принялся расстегивать свои брюки. Она ненавидела этот жест у мужчин. Расстегнуть брюки – это как зарядить оружие, чтобы потом убить, но предварительно унизить страхом, испугать, но потом-то все равно убить.
    Но она понимала также, что стоит ей только отказаться делать эту мерзость, как то же самое ей придется делать другим мужчинам, о которых говорил Матвей… А так, если она подчинится, то уже через час или два будет на свободе. Она выберется отсюда, возьмет такси и поедет в гостиницу, где в первую очередь согреется в горячей ванне, а потом попросит горничную купить ей белье…
    Он опустил ее на колени и положил свои руки ей наголову…
* * *
    Спустя полчаса она сидела в такси и широко раскрытыми глазами смотрела на проносящиеся за окнами черные дома и мокнущие под дождем деревья… Это была вечерняя Москва, сырая, холодная, кишащая такими вот подонками, как тот, что мучил ее целый день. Москва, пухнущая изнутри от зловонного смрада полуразложившегося человеческого месива, стонущего от боли и унижения…
    Она вспомнила, как, поднимаясь с пола, корчась от боли и отвращения, спросила все-таки своего насильника о сестре, жива ли она и что это за история с ее похоронами, на что получила такой ответ, от которого долго не могла прийти в себя… Он сказал, что ни о какой сестре ему ничего не известно и тем более о ее смерти и похоронах.
    – Но разве не вы меня вызвали сюда, вот по этому адресу? – Она непослушной рукой достала из кармашка жакета записку с адресом, который сообщил ей по телефону человек, назвавшийся мужем Милы, и протянула Матвею.
    – Я не знаю, кто тебя сюда вызвал, но мы следили за тобой весь последний месяц, и адресок этот срисовал НАШ человек с этой твоей записочки… Кажется, так.
    Его ответ был уже из категории абсурда, ведь, если ИХ человек и СРИСОВАЛ этот адрес, чтобы поймать ее, тогда становится непонятным, где же муж Милы, который и сообщил ей этот адрес. Но больше всего Анну мучил вопрос: КТО? Кто из ближайшего окружения предал ее, кто сообщил о том, что ее вызвали в Москву, кто ОТТУДА?..
    "Неужели Гаэль?”

Глава 2

    "Такси мчало меня к гостинице, и я понимала, что у меня нет ни единой минутки для того, чтобы заехать к Вику, а ведь эту нашу встречу я представляла себе много раз… Мой самолет вылетал в десять вечера, а потому у меня оставалось лишь часа полтора на то, чтобы привести себя в порядок, согреться, поужинать и позвонить Гаэлю, чтобы он меня встретил. Меня меньше всего волновал вопрос, как я стану ему объяснять свой столь поспешный и неожиданный приезд, поскольку голова была занята более серьезными вещами, такими, например, как предательство одного из моих подчиненных. Я не могла поверить в то, что это Гаэль, слишком уж подлым надо быть, чтобы подставлять человека, который так много для тебя сделал. Да и какой смысл было ему работать на них или на Интерпол, если мы с ним прокручивали операции, прибыль от которых исчислялась в последнее время прямо-таки астрономическими цифрами… Мы рисковали, это верно, но зато в нашей жизни был смысл – мы работали изо дня в день только на себя и, как все нормальные люди, строили планы на будущее. Мы, наконец, собирались жить вместе. И то, что я редко подпускала Гаэля к себе, вряд ли могло послужить причиной его предательства. Пресыщение еще никому не шло на пользу, и я, как могла, объяснила это ему в свое время. У него появились знакомые девушки, с которыми он проводил уик-энды, у меня – мужчины, с которыми я проводила ночи. Гаэль томился, и от сознания этого я любила его еще больше. Он копил свою страсть, свою нежность, чтобы однажды все эти чувства, достигнув пика, достались только мне и никому более, чтобы он в полной мере смог оценить ту восхитительную свежесть ощущений, без которых немыслим настоящий секс. И, как мне кажется, он понимал это…
    Нет, это не Гаэль! Он слишком привязан ко мне, чтобы своими нежными руками упрятать меня за решетку. Он должен понимать, что не будет меня, не будет “MCAL” – этого финансового монстра, пустившего свои жирные метастазы по всему миру. Мы открыли свои филиалы в четырнадцати странах, и последний – в Эмиратах. Да никакая мировая идея не стоит краха империи, которую я создала своими руками. И даже не столько руками, сколько головой. В том мире, который я покинула три года назад, деньги не работали, они плесневели и гнили. И только на острове Мэн, на этой благодатной почве, я вырастила свои первые золотые всходы…
    Поднимаясь в лифте на четырнадцатый этаж, где располагались мои апартаменты, я благодарила Бога за то, что Матвей не лишил меня кредитных карточек и что, пока я при них, моя жизнь находится вне опасности. Главное, чтобы ОНИ не перехватили меня по дороге в аэропорт…
    И все равно я не могла тогда поверить в то, что со мной произошло на Солянке. Полумертвая от холода, боли и унижений, которым я только что подверглась, я несколько раз вполне серьезно пыталась проснуться, чтобы оказаться либо в самолете, либо, на худой конец, в гостинице, но ничего такого не происходило, и тело мое продолжало содрогаться под тоненьким костюмчиком…
    На мое счастье, из обоих кранов шла вода: горячая и холодная. Я забралась в ванну и пустила горячую воду. Горничная, которую я вызвала по телефону, нашла меня в облаке пара и даже испугалась за мое сердце.
    – У вас все лицо красное, вы не боитесь, что сваритесь?..
    Я приоткрыла глаза и сквозь пелену пара увидела перед собой симпатичное создание в черном форменном платьице и белом переднике.
    – Я долго стучала, но потом подумала, что вы в ванной комнате… Вам что-нибудь нужно?
    – Записывайте… – и я продиктовала ей довольно внушительный список необходимых мне вещей. Если честно, то я, конечно же, забылась и поступила крайне неосмотрительно, взяв в дорогу лишь зубную щетку. Но я привыкла путешествовать налегке, поскольку в тех отелях Европы, где я останавливалась, у меня никогда не возникало проблем, где что взять или купить. Другое дело – Россия. Здесь, оказывается, с тебя могут в любой момент стащить чулки и разодрать белье…
    Горничная, держа в руке список, смотрела на меня уже с большим интересом, чем прежде.
    – Мне кажется, что вы забыли еще одну вещь, без которой вам придется довольно сложно… – произнесла она тоном человека, который знает, о чем говорит.
    Я уставилась на нее, не скрывая своего удивления. Откуда ей знать, что мне может понадобиться в следующую минуту, и что она вообще имеет в виду?
    – Вам нужен маленький дамский пистолет, – спокойно ответила она, глядя куда-то мимо меня. Я оглянулась и пожала плечами – я все еще не понимала ее.
    – У вас такие шикарные бриллиантовые серьги, а вы ходите по улицам без оружия… Ведь вы же приехали сюда из Лондона и ничегошеньки не смыслите в НАШЕЙ жизни. Даже у меня есть пневматический пистолет, и им, между прочим, запросто можно уложить любого гада. Вы можете мне, конечно, не поверить, но у вас же лицо в ссадинах, а на шее какие-то пятна… На вас напали, и вы не хотите обращаться в милицию – себе дороже, ведь так?
    – Приблизительно… Да, конечно, напали.., в метро… Но у меня скоро самолет, поэтому нет смысла куда-то обращаться…
    – И что же они от вас хотели? Серьги-то на месте.
    – Они не успели, – врала я, чувствуя, что сердце мое готово выпрыгнуть из груди, до того я распарилась. И тут мне по-настоящему стало дурно: я подумала, что она тоже имеет какое-то отношение к Матвею. А почему бы и нет? ФСБ – организация на редкость серьезная, в ней тысячи агентов, которые, как тараканы, готовы упасть вам на голову в любую минуту, и никакого дуста не хватит…
    – Как вас зовут? – спросила я, делая попытку выбраться из ванны, и, придерживаясь за скользкую стену, потянулась за полотенцем.
    – Наташа.
    – Наташа, у меня очень мало времени, поэтому прошу вас поторопиться и принести мне все, о чем мы договорились… Деньги у меня в сумочке…
    Я с трудом доползла, придерживаемая Наташей, до спальни, где лежали сваленные на пол вещи, и достала сумку.
    – Вот деньги… И выключи, пожалуйста, свет… Когда Наташа ушла, я забралась в постель и укрылась одеялом. Меня знобило, захотелось выпить, и я, в темноте дотянувшись до телефона, заказала ужин в номер.
    И в это самое мгновение, едва я положила трубку, дверь номера отворилась, и я увидела свою сестру. Милу. Она была совсем прозрачной. В спальне было темно, и только голубоватый призрачный свет, льющийся из окна, позволял различать очертания предметов…
    – Ну, здравствуй, сестренка… – Она остановилась в двух шагах от кровати, на которой я лежала, и протянула ко мне руки. – Вот ты и приехала… А я уж думала, что никогда не свидимся…
    Голос ее немного дрожал и звучал несколько неестественно, гулко и в то же время едва слышно.
    – Мила? – Я судорожным движением натянула одеяло до подбородка и вся сжалась. Я понимала, что вижу перед собой если не привидение, то, во всяком случае, проекцию своего недремлющего подсознания, которое в течение вот уже двух дней цепко держало в своей памяти образ Милы. Живой или мертвой. Она немного изменилась, даже похорошела. Волосы у нее отросли и блестели на плечах, словно полиэтилен.
    – Как поживает Вик? Ты заезжала к нему? Ты проведала его?
    Мила всегда пользовалась одними и теми же духами, дешевыми, с карамельным запахом, и назывались они смешно – “Соло”. Вот и сейчас в гостиничном номере сильно запахло этими духами. Я резко включила свет – привидение исчезло. А запах остался.
    В дверь постучали, и я тихо отозвалась. Тотчас в проеме показался черный силуэт, постепенно на глазах превращающийся в молодого человека, вкатывающего в комнату столик на колесах. Ужин прибыл.
    Накинув на себя халат, я вышла из спальни, доплелась до кресла в гостиной и рухнула в него. Сил у меня уже почти не оставалось.
    Я поблагодарила парня кивком головы, дала ему доллар и попросила зажечь верхний свет.
    – У вас здесь водятся привидения? – спросила я, все еще не переставая щуриться от яркого света.
    – Водятся, у нас здесь и домовые водятся…
    – Хорошая гостиница, основательная. В плохих гостиницах домовые не водятся, они там завшивеют и умрут с голоду… – поддержала я его болтовню. – От вас пахнет женскими духами…
    – Хорошо пахнет? – как-то уж совсем по-свойски спросил он полушепотом, почти интимно, словно он надушился специально для меня и теперь ждал моей реакции.
    – Не очень-то… Как называются духи? Что-то до боли знакомое…
    – “Соло”.
    Я молча смотрела, как юноша сервирует стол, открывает сверкающие серебряные крышечки с блюд, нарезает мясо, наливает вино. Этот идиот, облившийся духами моей покойной сестры”.
* * *
    Гаэль встретил ее в аэропорту и, не в силах больше терпеть эту внешнюю холодность, сжал Анну в своих объятиях.
    – Когда ты мне позвонила, я чуть с ума не сошел от радости… Ты опоздала? Твою сестру похоронили без тебя, и ты решила вернуться домой? Послушай, я.., у меня здесь новости, не очень хорошие, правда, но, быть может, виной этому только моя мнительность и ничего больше…
    Они сели в машину, и Гаэль, нервничая, чуть не врезался в стоящее слева такси.
    – Ты какая-то не такая… Что с тобой? – держа одной рукой руль, другой он обнял ее и даже нашел несколько секунд для того, чтобы прижаться щекой к ее плечу. – Ты уехала в черном костюме, а возвращаешься во всем белом… Откуда у тебя этот плащ? Эти брюки?
    – Пожалуйста, Гаэль, не спрашивай меня ни о чем… Я не в настроении… – Анна сидела, выпрямившись, как застывшая кукла, и Гаэль не мог видеть ее глаз, спрятанных за стеклами темных очков.
    – Что-нибудь случилось?
    – Да. На меня напали бандиты в метро, шестеро, и все по очереди изнасиловали, прямо возле Красной площади…
    – Ну у тебя и шуточки…
    – А если серьезно, то дела мои плохи. И если ты работаешь на НИХ, то давай сразу же обсудим уже ТВОИ условия… Ты знаешь, деньги у меня есть, так что не стесняйся, назначай свою цену… – Она с тихого истеричного шепота постепенно перешла на нервные вскрики, еще мгновение, и Гаэль услышал, что она рыдает, уткнувшись ему в плечо, в голос, как никогда… Так выражает свои чувства человек, у которого уже ничего в жизни не осталось, кроме права разрыдаться на чьем-нибудь плече…
    Никогда еще дорога не казалась ему столь долгой и утомительной. Никогда еще никто так не рыдал на его плече, доверительно склонив голову ему на грудь, почти заслоняя все видимое пространство; и он в конце концов сдался, остановил машину и принялся успокаивать закатывающуюся в истерике Анну.
    – Ну все, ты уже почти дома… Все будет хорошо… Что случилось, Энн?
    По-английски ее имя звучало как “Энн”, и она от этого нежного “Энн” начала потихоньку приходить в себя и принялась сбивчиво рассказывать Гаэлю о своей встрече с Матвеем, о его грубом к ней отношении, не признаваясь, единственно, в изнасиловании… Из ее рассказа выходило, что она приехала по указанному адресу, но вместо мужа Милы там оказался работник ФСБ по имени Матвей, который сначала избил ее, а потом предложил ей выкупить все собранные его организацией документы, подтверждающие ее преступную деятельность как на территории России, так и в других странах.
    – Значит, мне это не показалось… – произнес, побледнев, Гаэль и тяжело вздохнул. – Я говорил тебе, что пора остановиться и сменить место жительства. Нет, ты прикипела к этому острову… Я ведь уже нашел квартиру в Цюрихе, помнишь, я звонил тебе оттуда и спрашивал тебя о задатке?..
    – Послушай, – Анна достала носовой платок и высморкалась, растрепанные рыжеватые волосы делали ее сейчас похожей на подростка, заплаканного и обиженного на весь свет, – у нас все документы в полном порядке. Мы развиваемся, а разве это возбраняется законом? Вся наша работа вот уже полтора года как стала прозрачной и доступной для всех и вся; кому я помешала? Мы с тобой заплатили дорогую цену за этот покой, я уже сбилась со счета.., кому мы только не перечисляли деньги, кого только не подкупали… Пора бы оставить нас в покое.
    – Ты всегда играла с огнем, иначе ты просто не могла… – робко вставил Гаэль, сжимая руль от досады на себя за то, что не нашел в себе силы успокоить Анну, а поддался ее панике, и теперь разволновался до дрожи в руках. Он закурил и откинулся на спинку сиденья.
    Анна, достав из сумочки пудреницу, пуховкой припудрила нос, затем подкрасила помадой губы и тоже закурила.
    – Ты что-то говорил о плохих новостях… Что еще свалилось на мою бедную голову?
    – Вокруг твоего дома постоянно вертятся два каких-то типа. Раньше я их нигде не видел, они то сменяют друг друга на посту, а то, встретившись, прячутся под каштанами, подолгу беседуют и курят. Мне кажется, что это по твою душу.
    – Глубокая мысль.
    – Но ведь теперь, когда ты мне рассказала, что произошло с тобой в Москве, появление этих типов лишний раз доказывает, что ОНИ не шутят…
    – Ты испугался, милый мой Гаэль? – Она, всхлипнув, снова склонила голову ему на плечо. – Нам надо что-то придумать, но это потом… А сейчас собери мне наличные, всего-то десять тысяч фунтов… Непонятно только, зачем было вызывать меня в Москву, если предложить мне эту гнусную сделку можно было и здесь, тем более что у них на острове, по словам Матвея, есть свой человек. Это случайно не ты?
    – Поедем ко мне, – вдруг предложил он, чувствуя, как истосковался по Анне, по тому теплу, которое он получал только в ее объятиях. – Поужинаем и ляжем в постель, там как-то лучше думается… Ты вчера улетела, а я всю ночь не мог уснуть и постоянно думал о тебе, вспоминал то время, когда мы были вместе… Я давно хотел тебя спросить, почему…
    – Тес… – она зажала ему рот рукой. – Я и сама хочу того же, что и ты… Поедем. Ты и представить себе не можешь, насколько несчастной и одинокой я почувствовала себя вчера, когда этот тип бил меня по лицу… Видишь, у меня до сих пор губа болит и вон как распухла…
    Она положила руку себе на живот и мысленно пожаловалась Гаэлю на то, что позволял себе Матвей, как больно он делал ей… Она вспомнила тот леденящий холод, который она испытывала, возвращаясь в гостиницу в одном костюме и без трусиков. Ей удалось согреться лишь после того, как горничная Наташа принесла ей пакет с бельем, чулками и теплыми вещами, которые девушка купила в соседнем универмаге. Даже после горячей ванны и горячего ужина Анна продолжала дрожать до тех пор, пока тело ее не ощутило на себе шелковистое прикосновение нежного кружевного белья, уютных шерстяных брюк и свитера.
    – А действительно, зачем им было вызывать тебя в Москву?
    – Гроб! – вдруг воскликнула она. – Там же в подъезде стояла крышка гроба, но самого гроба в квартире не было, это точно… Или, постой… А что, если Мила находилась в это время где-нибудь неподалеку, в соседней комнате, ведь я не имела возможности осмотреть ВСЮ квартиру… Ведь эти люди ни перед чем не остановятся, и я могу даже предположить самое ужасное – они убили ее мужа, мужа Милы, чтобы только он не мешал им… Боже, что я такое несу! У меня температура, потрогай мой лоб… Гаэль, мне страшно… – прошептала Анна, глотая слезы.
* * *
    "Когда мы легли с ним в постель и я начала рассказывать ему о том, что увидела в московской гостинице привидение, напоминающее Милу, он посмотрел на меня так, как смотрят на слабоумных, обиженных Богом детей.
    – Не смотри на меня так… Она даже говорила со мной, правда, я смутно помню, о чем именно… Но она была такая бледная… Знаешь, Гаэль, я поступила жестоко с ней тогда, несколько лет тому назад. Но если бы ты знал ее, то понял бы меня и простил…
    Но он не слушал меня; после ужина с вином он видел во мне только женщину, способную удовлетворить его, а у меня не было сил сопротивляться, и хотя мое тело еще не позабыло ударов другого мужчины, который тоже претендовал на обладание мною, я не нашла в себе сил отказать Гаэлю. Он слишком долго ждал этого вечера, чтобы отказать ему. Он бы не понял и, возможно даже, ушел от меня. А мне в то время был нужен только он. Хотя, если уж быть до конца искренней, то ни Гаэль, ни Вик не могли мне за все эти годы заменить единственного мужчину, которого я любила и который, в принципе, и сделал меня такой, какая я есть. Игорь. Он погиб, как погибают крылатые мужчины. Он был птицей, причем очень высокого полета. Его подстрелили, когда он был уже настолько высоко, что, будь он даже ранен, он бы не долетел живым до земли… Он был старше меня на восемь лет и продавал газ, который нашли в пятнадцати километрах от С. Вернее, он продавал документы на этот газ и получал за это валюту. И когда те, кто платил за этот газ, поняли, что им продавали воздух, моего любовника расстреляли в упор, когда он выходил из ресторана. И, как мне кажется, он знал, что кончит именно так, потому у него никогда не было телохранителей; больше того – он никогда не носил при себе оружия, хотя в его квартире был целый оружейный склад… Он жил одним днем, одним часом, одной, отпущенной ему минутой. А я всегда была рядом, я была его тенью, я боготворила его и всегда хотела быть такой же, как он. И вот теперь собираются выстрелить в меня. Какой-то подонок по имени Матвей. Неужели и меня ждет судьба Игоря?
* * *
    Гаэль ждал от меня ответных ласк, но их не было, их просто не могло быть после всего, что со мной случилось. Многие женщины после того, как их изнасилуют, прибегают к услугам психотерапевтов, которые пытаются вернуть им образ мужчины-любовника, мужчины-защитника. Я же вместо того, чтобы зализывать свои раны в одиночестве у себя дома под собственное завыванье, отдалась изголодавшемуся по мне зверенышу. Это ли не безумие?
    – Ты устала? – спросил он меня, и я увидела склоненное надо мной красивое лицо с огромными темными глазами, чудесные губы, пахнущие вином и молоком – очень странный, теплый, полумужской-полудэтский запах… – Хорошо, можешь не отвечать, я и так все понимаю: ты просто не можешь забыть Москву… Энн, давай сбежим?! Прямо сейчас поедем в аэропорт, а оттуда куда-нибудь в Африку, Австралию… Мир такой большой, а у нас с тобой есть деньги…
    – Гаэль, я не хочу, чтобы как-нибудь ты нашел меня на берегу океана с пробитой головой… – Я почувствовала, как слезы заструились по моим щекам, мне показалось даже, что я слышу голос Матвея. – Так что собирай наличные, одиннадцатого вечером я вылетаю в Москву…"
* * *
    Пол Фермин, которого она вызвала на следующее утро к себе в офис, выслушав ее, некоторое время сидел неподвижно, все еще отказываясь верить в происходящее. Он даже тряхнул головой, после чего втянул ее в плечи, словно проверяя, его ли это голова или она принадлежит какому-нибудь идиоту, лишенному способности постигать реальность такой, какова она есть на самом деле.
    Они сидели в кабинете вдвоем – хозяйка “MCAL” и ее доверенное лицо, адвокат, находящийся в курсе абсолютно всех ее дел, связанных с деятельностью фирмы. Зная прошлое Анны, он тем не менее уважал ее за ум, поскольку до встречи с ней был твердо уверен, что женская голова набита если не шпильками, то уж, во всяком случае, не мозгами, это точно. Анна наняла его после того, как Гаэль стал ее официальным любовником. Она изо всех сил старалась не смешивать работу со своей личной жизнью, но, поскольку это редко когда удавалось, ей приходилось подчас довольно сложно, когда она вставала перед выбором: кому довериться – мужчине, с которым спит, или мужчине, которому платит жалованье. В сущности, предать могли оба, однако общие дела, связанные с риском, сближали, по ее мнению, куда больше. Разумеется, Гаэль много знал, но Пол был опытнее его и как юрист, и как человек, а потому все дела, связанные с русскими, а точнее, якутскими алмазами, вел в основном он.
    Когда Анна рассказала ему в общих чертах, что с ней произошло в Москве, Пол понял, что этот шантаж может продолжаться до тех пор, пока из “MCAL” не выкачают все деньги, но это лишь в том случае, если человек, назвавшийся Матвеем, действительно имеет какое-то отношение к ФСБ. Представители Интерпола уже навещали Фермина в отсутствие Анны, задавали довольно безобидные вопросы, и, как он понял, у них на Анну не было ничего сколько-нибудь серьезного. Ему даже показалось, что их куда больше интересовали посреднические фирмы, осуществляющие связь “MCAL” с финнами, нежели личность Анны Рыженковой. Ведь за три года существования фирмы их проверяли не один раз, и всегда все проверки заканчивались благополучно. Правда, это приходилось оплачивать из своего кармана.
    – Скорее всего это блеф, – сказал он наконец, доставая сигару и раскуривая ее быстрее, чем обычно.
    Пол Фермин был высоким лысоватым мужчиной, неулыбчивым, спокойным и рассудительным. Он хорошо одевался, любил мужскую бижутерию и очень аккуратно пользовался духами. Но все это не мешало ему метко стрелять, бегать, боксировать… Стрелял он на охоте, бегал по утрам вокруг своего особняка, который купил полгода назад на побережье, а боксировал со своим родным братом на уик-эндах. Пол не был женат и содержал любовницу, которую навещал не более двух раз в неделю. Ее звали Лора.
    – А раз это блеф, то я поеду с тобой и сам лично вручу этому мерзавцу деньги… Я знаю одного человека в Лондоне, который поможет мне буквально за сутки подготовиться к встрече… У него свои люди в Москве, он из бывших русских и знает, к кому обратиться…
    – Ты имеешь в виду нашу охрану?
    – Охрана – это пустяки. Там нас могут охранять от аэропорта до аэропорта, а здесь люди этого Матвея пристрелят тебя… Поэтому необходимо найти человека, который нанял Матвея, а через него выйти на ту скотину из ФСБ, которая разработала эту идею. Ведь ты же сама сказала, что тебя выманили рассказом о сестре и в подъезде ты увидела крышку гроба… Знаешь, о чем это говорит?
    – О чем. Пол?
    – О том, что они основательно готовились к встрече с тобой. Вот поэтому-то я и хочу сам подготовиться к ответному ходу. Уверен, что это самый настоящий русский рэкет, это мафия, как ни смешно и пошло это звучит… И ФСБ здесь совсем ни при чем. Достаточно пролистать подборку московских газет трехлетней давности, чтобы вспомнить историю банка “Норд” и его управляющую, остальное – дело рядового и продажного фээсбэшника, за тысячу долларов готового выкрасть из-под носа своего начальства папку с ксерокопиями документов, связанных с ранним этапом следствия… Ты же не маленькая девочка и должна понимать, что дело в Москве на тебя уже заведено… И благодари Господа за то, что тебе встретились такие люди, как Гаэль и твой покорный слуга, которые помогли тебе привести в порядок всю твою бухгалтерию…
    Анна слушала его, забравшись с ногами в кресло. В желтом шерстяном свитере и джинсах она сейчас мало походила на банкиршу и вообще на ту решительную леди, которая развила на острове Мэн такую бурную деятельность… Перед Полом сидела запуганная, маленькая и хрупкая женщина с усталыми глазами. Ее растрепанными волосами играл прохладный ветерок, залетавший в кабинет из полураскрытого окна.
    – Энн, ты не заболела? У тебя температура?
    – Да, температура, но я все равно поеду. Лучше уж быть с высокой температурой, чем с минусовой, согласись…
    Это она так шутила. Пол вдруг почувствовал к ней влечение, как тогда, в их первую встречу, когда она пригласила его для беседы. Были у него сексуальные порывы и позже, когда они подолгу оставались вдвоем в офисе и работали до утра с документами, но он всегда гасил их в себе, представляя Энн в объятиях Гаэля. Он был великим собственником, обожавшим свои, ЛИЧНЫЕ вещи, и как восторгался бы он новым кожаным портмоне ручной работы, так восторгался бы он и Энн, будь она его законной женой. Но она принадлежала сразу нескольким мужчинам (Пол знал в лицо всех ее любовников), поэтому он не позволял себе расслабляться и даже мечтать о ней. Она была для него ЧУЖОЙ вещью, на которую он не имел права даже смотреть. Будь она проституткой, он бы позволил себе в отпущенное ему с ней время ВСЕ. Он бы оплатил это удовольствие. Но Энн не была проституткой. Она была дорогой и роскошной женщиной, принадлежащей лишь самой себе.
    – Возьми себя в руки и успокойся. Деньги я соберу через пару дней. Ты правильно сделала, что позвонила мне вчера и попросила заказать наличные…
    – Могу представить, какое у тебя было лицо, когда я попросила тебя об этом…
    – Разумеется, я был удивлен, поскольку уже забыл, когда расплачивался наличными. Но ты не переживай, я тебе уже все объяснил… У нас есть деньги, следовательно, ты можешь рассчитывать на помощь той самой русской мафии, которая тебя же и запугала… Деньги – это все, и я бы на твоем месте вытер слезы… Тебе дать аспирину?
    – Меня Гаэль накормил утром целой горстью лекарств… Может, поэтому меня сейчас так тошнит… Спасибо тебе, Пол. Я немного успокоилась. Звони своему знакомому, пусть он свяжется с Москвой… Сейчас за мной заедет Гаэль и отвезет меня домой, мне надо выспаться… Да, кстати, когда будешь собираться в Россию, не забудь взять плащ или даже пальто, лучше все-таки пальто, там, в Москве, холодно, ветер и дождь, в общем, мерзкая погода… Я там так замерзла, неудивительно, что у меня поднялась температура. Ты, я надеюсь, уже заказал билеты?
* * *
    "На мне в тот день был теплый брючный костюм черного цвета и длинное кожаное пальто на меховой подстежке. В сумочке рядом с пачкой денег лежала острая и длинная серебряная шпилька, приготовленная специально для Матвея. Я была готова встретиться с Москвой.
    Пол и Гаэль, пока мы ехали в Хитроу, как могли, подбадривали меня в машине, даже пытались рассмешить.
    Мы успели все сделать в последнюю минуту: я оформила доверенность на Гаэля, и теперь он должен был вести наши дела, пока нас с Полом не будет. И я была уверена, что, когда мы вернемся, тридцать миллионов долларов осядут в одном из наших швейцарских банковских филиалов: плата за проданные якутские алмазы, доставленные в Париж послом одной крошечной африканской страны. Эти алмазы путешествовали по миру в течение двух с половиной месяцев, заметая за собой следы при помощи русских шоу-мэнов и политиков, пока не оказались в дипломатическом багаже этого смешного чернокожего человека, который в свое время учился вместе с Ферми-ном в Сорбонне. Мы довольно часто пользовались его услугами, помогая ему, в свою очередь, средствами для организации предвыборной кампании его ближайшего друга и нынешнего президента той страны, которую он представлял в Москве.
    Но тогда мне было не до алмазов, аспирин так и не сбил температуру, и я чувствовала себя отвратительно: все суставы болели, кости ломило, а голова просто-таки раскалывалась. Гаэль протянул мне фляжку с виски, и я сделала несколько глотков…
    Он, мой милый Гаэль, долго махал нам рукой, пока мы не потеряли друг друга из виду… Мне казалось, что аэропорт проглотил Гаэля и теперь собирается проглотить меня… Все перед моими глазами расплывалось, и только присутствие неунывающего Пола поддерживало меня и вселяло надежду на то, что уже очень скоро все будет кончено и мы вернемся в этот же аэропорт с папкой, которую сожжем прямо на лужайке перед моим домом… Дело Анны Рыженковой превратится в дым, в пепел…
    Я плохо помню перелет. Должно быть, я спала, потому что, когда проснулась, мы были уже в Москве. Я была вся мокрая от пота.
    – Ты стонала и бредила во сне, – сказал мне Пол, когда мы с ним спускались по трапу, и ледяной ветер с дождем холодил наши лица. – Бедняжка… Вот передадим сейчас деньги, и ты хорошенько выспишься в отеле… Энн, постой-ка, дай-ка я тебе подниму воротник… Ну и погодка! Иди сюда…
    И он так нежно привлек меня к себе, словно я была ему самым близким человеком на свете. Он поцеловал меня и крепко обнял. Когда-то, в другой жизни, примерно таким же образом меня подбадривал другой мужчина…
    – Ничего не бойся, слышишь? Я до сих пор чувствую его запах, слышу его голос и ощущаю его нежные прикосновения…
    – Садись вот сюда, здесь не так сильно дует, а я пойду найду такси…
    Он ушел и растворился в ледяных сумерках, окружавших аэропорт Шереметьево-2, а я осталась ждать его, сотрясаясь от озноба и с трудом понимая, что вокруг меня происходит и где я нахожусь. Похоже, в тот вечер у меня была температура градусов сорок, а то и все шестьдесят…
    Но я так и не дождалась своего Пола Фермина. Поднялась с кресла, на котором чуть не уснула, и поплелась к выходу.
    Среди суетящихся перед дверями пассажиров, прибывших, очевидно, тем же рейсом, что и мы, Пола не было видно. Затем произошло какое-то движение, послышался какой-то шум, и прямо передо мной возникла из тумана (хотя возможно, что этот туман возник из моей больной головы) машина “Скорой помощи”, откуда выкатили и куда-то унесли носилки.
    Мне стало нехорошо. Дурные предчувствия мешали мне сосредоточиться и вообще что-либо соображать. Ведь я должна была искать Пола. Сумка с деньгами была при мне. “Дипломат” Пола остался при нем. Ну не мог же он сбежать и оставить меня одну в аэропорту – в этом не было никакого смысла. Будь он с НИМИ, зачем же ему тогда было везти меня в Москву? Он мог бы договориться с Гаэлем (который теперь, кстати, имел те же права и полномочия, что и я), и прибили бы меня, не отходя, что называется, от офиса, после чего закопали бы в цветочной клумбе. Все так просто…
    И тут я увидела Пола. Его несли на носилках. Его светлое пальто было в крови, голову, простреленную в области виска, прямо на моих глазах прикрыли белой простыней… Последнее, что я увидела, были мокрые подошвы ботинок Пола. Эти ботинки ему привез тот самый африканский посол, с которым они дружили и который довольно часто прилетал в Лондон по своим делам. Ботинки были из натуральной змеиной кожи и стоили что-то очень дорого…
    И я вдруг подумала тогда, что его ботинки уже этим же вечером будет примерять какой-нибудь русский… Ведь они чистые, на них нет крови.
* * *
    Я поняла, что ОНИ не шутят, им было важно, чтобы на встречу я приехала одна. Они убили Пола, моего верного помощника и преданного друга, они застрелили его, едва он показался в дверях… Я поняла это, когда подслушала разговор стоявших неподалеку от меня двух мужчин, которые явно были свидетелями разыгравшейся на их глазах трагедии.
    Я не помню, как очутилась в такси. Просто остановила первую попавшуюся машину и назвала адрес. Мысль о том, что те, кто убил Пола, могли бы с таким же успехом убить и меня, чтобы похитить сумку с деньгами, не давала мне покоя. Ведь тогда им не пришлось бы обменивать на них папку с документами, тем более что эти бумаги все равно будут фальшивыми. Такова логика вещей. Бандиты с большой дороги обвели меня вокруг пальца, попользовались мною и теперь собирались ограбить меня…
    Я не узнавала себя. И никак не могла взять в толк, как же могло случиться, что Москва, которая воспитала меня и подарила мне лотерейный билет, называемый удачей, теперь отвернулась от меня… Да, действительно, поначалу, когда мы с Виком только приехали сюда, в этот распираемый от амбиций и перегруженный такими же искателями приключений, как мы, город, нам было трудно. Но первое, что мы сделали, это, просмотрев все объявления в первой попавшейся газете, нашли квартиру. Недорогую, на девятом этаже в районе Крылатского. Денег, которые я украла у своей сестры (именно украла, причем самым циничным образом, запустив руку в шкатулку, где она хранила все свои накопленные доллары для покупки новой фотоаппаратуры), хватило, чтобы заплатить за месяц вперед да на приличный ужин в недорогом кафе. Мы поужинали, добрались до квартиры и завалились спать. И только выспавшись и надышавшись свежим, хотя и сырым московским воздухом, который врывался в комнату через открытую форточку, мы встали, умылись, позавтракали (а точнее, выпили по чашке кофе) и отправились добывать деньги. И никакой речи тогда не могло быть о том, чтобы искать себе постоянную работу. При помощи книг и справочников, журналов и газет, в которых давались советы, каким образом следует искать себе работу, словом, той литературы, которую мы тщательно изучали еще в С , готовясь к поездке в Москву, мы отлично уяснили себе, что, помимо моего диплома Экономической академии и свидетельства об окончании курсов арбитражных управляющих, мне необходимо соответствующим образом выглядеть и что внешний вид играет в этом деле не последнюю роль. Кроме того, мы запаслись двумя рекомендательными письмами, подкрепленными телефонными звонками: эту поддержку мне оказал мой преподаватель-экономист, Барышников, у которого были большие связи в Москве в Комитете по банкротству, и один не последний человек из с-ской администрации, с которым мне пришлось пару раз переспать, чтобы он соизволил снизойти до письма некому Р. из Федерального агентства по банкротству. Я знала, я чувствовала те золотые рычаги, которые мы с Виком приведем в движение и которые помогут мне сориентироваться в московской системе банков. Ведь мне, в конечном итоге, предстояло выбрать банк, управляющий которого смог бы по достоинству оценить мои способности и постепенно передать мне один из своих филиалов. Вик хотя и говорил, что планка моих амбиций и претензий более чем завышена, но все равно помогал мне, и если уж быть до конца справедливой к нему, то попросту СЛУЖИЛ мне, забывая подчас о себе, точнее, о СВОИХ потенциальных возможностях и перспективах, которые постепенно открывала перед ним столица. Ведь Вик был умным и решительным человеком, способным не хуже меня развить бурную деятельность с тем, чтобы занять СВОЮ нишу если не в финансовой системе, то, уж во всяком случае, в игорном бизнесе. У него для этого были все задатки афериста с большой буквы. Он знал о картах, рулетке и прочих азартных играх практически все. Кроме того, он обладал незаурядными способностями по части логического мышления и мог просчитать на много ходов вперед не только карточную игру, но и саму жизнь. Возможно, этот дар был синтетическим, поскольку, кроме логики, он обладал завидной интуицией и, самое главное, памятью. Ему ничего не стоило, занимаясь вплотную моими делами, параллельно устраивать и свои, но его беда заключалась в том, что ему от всех его способностей и возможностей становилось вдруг нестерпимо скучно, и он не раз признавался себе, что мог бы уже сейчас быть богатым человеком (правда, по локоть в крови, поскольку внедрение в полукриминальный мир ночных клубов и казино было просто немыслимо без крови), но ему от одних этих мыслей уже становилось тошно… Быть может, дело было в том, что ему вообще мало было нужно от жизни? Он любил вкусно поесть, выпить и совершенно не мог обходиться без женщины. Но этого было маловато для карьеры. Он не был честолюбив и никогда, в отличие от меня, не стремился к большим деньгам. Скорее всего он был игрок, который получал куда больше удовольствия от самого процесса игры, сопряженной с риском, чем от сознания того, что он выиграл и, главное, заработал на этом какие-то деньги.
    Это теперь-то мне ясно, почему он сошелся с Милой, такой же бессребреницей, как он. Они были превосходной парой, эти сумасшедшие… И если Мила воспринимала Вика как свое продолжение, как человека, который постепенно превратился бы в ее часть, то у меня в отношении него были совсем другие планы. Я собиралась использовать его. И использовала. СПОЛНА.
    Так вот. Я остановилась на том, что нам необходимо было добыть деньги. Я должна была выглядеть более чем роскошно и произвести совершенно неизгладимое впечатление на моего потенциального работодателя, которого я тогда еще и представляла себе с трудом. Это будет банкир, но банкир слабенький, сумевший взобраться на банкирское кресло исключительно благодаря поддержке других, но никак не своим умом. И этого человека мне предстояло вычислить путем знакомства с людьми, которым я должна была вручить письма… Р. – для начала я должна была ослепить его.
    Где раздобыть денег рано утром в холодной и промозглой ноябрьской Москве?..
    Вик заботливо поднял на мне воротник поношенного старенького плаща, поцеловал меня и улыбнулся. Он был так красив, этот Вик, что прохожие женщины, я думаю, завидовали мне черной завистью, когда видели, как этот великан с копной темных волос, этот породистый мужчина с бледным лицом и пронзительно голубыми глазами обнимает меня у всех на глазах и целует нежно, как ребенка…
    – Не горюй… Я знаю, где мы раздобудем денег… Но только обещай, что не будет никаких сцен…
    И я не успела толком ничего сообразить, как он вдруг кинулся прямо под проезжающий мимо нас белый “Форд”…”

Глава 3

    Анна остановилась в нерешительности перед дверью и долго смотрела в черный зрачок “глазка”, словно пытаясь встретиться взглядом с человеком, поджидающим ее в квартире и стоящим, как ей казалось, на расстоянии одного шага от нее. Их разделяла всего лишь дверь.
    Если это Матвей, рассуждала она, внутренне содрогаясь при мысли о том, что он снова попытается изнасиловать ее, то он получит сполна…
    Серебряная, довольно острая шпилька была просунута в рукав, в подкладку шерстяного жакета таким образом, чтобы в нужный момент Анна могла быстро извлечь ее и сунуть, скажем, в глаз своему насильнику…
    Она позвонила. Дверь открылась не сразу.
    Да, это был Матвей. Но он плохо выглядел. Был бледен и казался расстроенным. Мужчины в таком состоянии обычно не насилуют.
    – Проходи… Что-то ты припозднилась. Самолет-то когда приземлился?
    Он был одет так же, как в прошлый раз. Черная одежда лишь подчеркивала его резко обозначившуюся худобу и нездоровую белизну лица, которое казалось напудренным.
    – Я долго не могла найти такси, – тихо ответила она, из последних сил стараясь не расслабляться: она бы не смогла в тот момент объяснить, каким образом шпилька оказалась уже зажатой в ее правом кулачке.
    – Понятно… А где же твой преданный пес, Фермин?
    – Я пришла одна. Его ЗДЕСЬ нет.
    – Ты уже не можешь без провожатых? – усмехнулся он. – Что ж, проходи… Деньги с тобой?
    – Конечно…
    – Да уж… Я представлял тебя не такой. Ты, похоже, превратилась в дохлую рыбу, Анна Рыженкова… А мне рассказывали про тебя такие вещи… Присаживайся, я сегодня не в форме, а потому не смогу доставить тебе ту бездну удовольствий, которые ты получила от меня несколько дней назад… Скажи, тебе ведь понравилось то, что я сделал с тобой? Вам, женщинам, это нравится… Где деньги?
    – А где папка? – судорожно сглотнув, пробормотала она, чувствуя, что теряет самообладание. – Мне нехорошо, у меня грипп… Давайте сюда вашу папку и забирайте деньги…
    – У нее грипп! Похоже, и у меня тоже грипп, но я же не хнычу… Я спрашиваю тебя, сука, где деньги? Вытряхивай их из своей сумки без разговоров!
    Она сидела не шелохнувшись. Все ее естество противилось такому обращению. Она ненавидела этого бледного, омерзительного типа, от которого и сейчас пахло так же, как тогда… Табаком, легким перегаром и еще чем-то мужским, тошнотворным… Она ненавидела сейчас мужчин ВООБЩЕ. Как биологический вид. Но и боялась страшно. Она и сама не могла понять, почему не отдает деньги, ведь ему достаточно одного удара, чтобы сбить ее со стула и повалить на пол, чтобы добить ногами… С него станется.
    – Я начинаю подозревать, что ты не Анна Рыженкова. Та баба, о которой мне рассказывали, не могла бы так попасться, как ты… Привезла денежки, значит? И думаешь, что действительно существует папка, которую я собираюсь тебе отдать? Да кто ты такая, чтобы тебе вообще что-нибудь давать? Запомни – через неделю ты привезешь сюда еще столько же…
    Сумка уже валялась на полу, а Матвей пересчитывал деньги. Все произошло в считанные мгновения. Одно движение – и деньги перекочевали в пластиковый пакет с изображением голой девицы.
    Она не понимала, что с ней происходит. Неужели это конец?
    Но теперь она ненавидела не только Матвея… Она испытывала ненависть еще к одному человеку. Именно сейчас, когда вдруг внезапно прозрела и поняла, как могло такое случиться, что она вообще оказалась в этой Богом забытой стране, куда возвращаться ей было столь же опасно, сколь счастливо и безмятежно она жила на ставшем ей родным острове Мэн.
    Мила! Снова это ненавистное ей имя! Сестра, пусть даже и мертвая (хотя навряд ли такие, как она, умирают, они живут долго и переживают своих родных, высасывая из них кровь, как смертоносные клещи, питающиеся за чужой счет!), достала ее и отомстила за ту несчастную украденную тысячу долларов…
    – Моя сестра действительно умерла? – спросила она шепотом, словно боясь нарушить тишину, воцарившуюся на какие-то несколько минут, пока Матвей прикуривал, прижимая к груди пакет с деньгами.
    – А я почем знаю… Мы только выведали, что у тебя есть сестра, которая живет в С., как видишь, этого оказалось достаточным, чтобы выманить тебя… Видать, остатки русской крови еще бродят в тебе, раз ты могла купиться на такое…
    И тут он застыл, с тревогой посмотрев на нее, как человек, который внезапно проговорился и теперь не знает, как понезаметней сделать вид, что ничего особенного не произошло и он не сболтнул ничего лишнего… Но Матвей явно проговорился: Анна поняла, что звонок из России, на который она попалась, был результатом усилий тех, кто стоит за Матвеем. И что история с похоронами сестры – плод ИХ профессиональной работы. Но десять тысяч фунтов, которые она привезла сюда, – разве это сумма? Разве это вообще деньги по сравнению с тем капиталом, которым она обладает и с помощью которого делает в год во много раз больше? И если люди, занимавшиеся ее поисками в течение трех лет, в курсе ее деятельности, то что мешало им запросить сто тысяч, а то и миллион?
    Все это смахивало на какую-то игру, начало которой ей показали, а уж дальнейший ход событий, главной участницей которых ей еще предстояло стать, предугадать не смог бы и сам дьявол…
    Чутье на этот раз подвело ее: она так и не смогла ухватить основную идею того, что произошло с ней в последнее время. С одной стороны, выходило, что шантажисты довольно неплохо осведомлены о ее прошлом и настоящем, но с другой – слишком уж ничтожной была запрашиваемая ими сумма, к тому же непонятны были причины ее предполагаемых частых вояжей в Москву. Кому понадобилось заставлять ее летать из Хитроу в Шереметьево и обратно, если принудить ее полностью откупиться и даже разорить ее было бы куда проще, находясь в Англии, где у нее под рукой вся необходимая для переводов на ИХ счета документация?.. Анна столько раз сама прибегала к шантажу и вообще занималась самыми непотребными в нравственном плане делами для вытряхивания денег из ослабевших компаний, буквально не сходя со своего кресла в офисе. Компьютер и телефон – вот средства, которыми она пользовалась для достижения желаемых результатов.
    И она задала этот вопрос:
    – Какой смысл мне летать туда-сюда, если требуемая сумма находится ТАМ, и перевести ее мне было бы куда проще, находясь там… Зачем вам было вызывать меня в Москву? Вы боитесь, что я обращусь в полицию? Но вы же и сами прекрасно знаете, что я не сделаю этого никогда… Чего вы от меня хотите? Вы убили Пола… Не отказывайтесь, я понимаю, что он показался вам лишним, и вы просто так, одним нажатием на курок лишили жизни умнейшего человека… Он лишь СОПРОВОЖДАЛ МЕНЯ, и больше ничего… Что мешает вам поехать в Англию, вытрясти из меня все оставшиеся деньги и после этого прикончить меня? Матвей, или как вас там! Кто за всем этим стоит?
    Он открыл было рот, чтобы ей ответить, но в это время раздались гулкие удары в дверь, от которых задрожали стены.
    – Все, хватит трепаться, и так столько времени потеряли… Это они! Они пришли за тобой… Извини, детка, но мне что-то неохота с ними встречаться… Они ребята такие – не любят сложностей. Оставайся здесь и постарайся быть с ними поласковей… Это У НИХ папочка с документами, а у меня теперь – твои денежки… Все мы люди смертные и хотим хорошо жить…
    Она с ужасом смотрела, как он распахивает окно, вскакивает на подоконник и исчезает в фиолетовом проеме рамы… Он, человек, который каким-то образом что-то пронюхал про ИХ дела, про Интерпол и которому удалось встретиться с ней РАНЬШЕ их… Он, который обещал помочь ей оторваться от них и продать ей папку с документами, добытыми ИМИ, профессионалами из ФСБ, ценой трехлетних усилий, попросту подставил ее…
    А разве она сама не виновата в том, что оказалась в ловушке, расставленной ее же слабостью? Иначе как можно назвать желание во что бы то ни стало приехать в Москву на похороны сестры, в Москву, вход в которую ей заказан; в Москву, тысячи законопослушных граждан которой, благодаря усилиям Анны Рыженковой, управляющей банком “Норд”, остались обобранными до нитки?.. Как же она могла настолько забыться, чтобы потерять всякую осторожность и угодить в лапы ФСБ?
    Дверь готова была слететь с петель, когда она, вскарабкавшись на подоконник, застыла над сверкающим при свете фонаря мокрым асфальтом тротуара. Второй этаж. Чтобы переломать все кости – достаточно и этой высоты. Но ведь Матвея-то нигде не видно, а это значит, что он не разбился. Спрыгнул, отряхнулся и побежал себе…
    Сзади раздался страшный грохот – очевидно, рухнула дверь или что-нибудь в этом роде..
    Справа от окна росла рябина, ее темно-красные гроздья напоминали сейчас какие-то кровавые сгустки, расплывавшиеся-на глазах… Ближайшая к ней ветка, за которую Анна зацепилась, пытаясь перелезть на рябину, чтобы уже по стволу спуститься на землю, треснула под ее тяжестью, и она полетела вниз…
    Ей повезло, под ногами был упругий газон, заросший подмороженной, но еще довольно мягкой травой. Если бы она упала на асфальт, она бы вряд ли уже поднялась…
    Ладони ее кровоточили – она ободрала их о ветку, когда, скользя по ней, падала, пытаясь удержаться. Она бежала на свет, на освещенную улицу и почти ничего не чувствовала, кроме тяжести собственного тела. Сильно болело горло и почему-то живот.
    Как ни странно, но никакой погони за собой она не заметила. На улице было удивительно тихо, и только редкие прохожие, закутанные до бровей в плащи и пальто, спешили домой, к своим домашним, к горячей еде…
    Едва переводя дыхание, она свернула в какой-то темный проулок и остановилась, чтобы отдышаться. Она неожиданно разрыдалась, когда поняла, что оставила свою сумку в этой злополучной квартире. А ведь в сумке были ее кредитные карточки, немного наличных на текущие расходы и хорошо упакованное в целлофановый пакетик нижнее белье. Неужели теперь ей придется ночевать где-нибудь на вокзале?
    И вдруг колени ее подкосились, и она чуть не лишилась чувств, когда до нее дошло, что в сумке остался и ее билет в Лондон… Самолет на этот раз вылетал из Москвы рано утром. Они с Полом собирались провести ночь в гостинице, а оттуда на такси добраться до Шереметьева… Но теперь Полу уже безразлично, в каком часу улетает самолет в Лондон…
    Вик!
    Она закрыла глаза и представила себе его лицо – небритые щеки, плотно сжатые губы, силящиеся сказать “нет” разводу, но онемевшие от предательства женщины, которую он создал, вылепил и вдохнул в нее жизнь… И, конечно, его глаза, темно-голубые, яркие, почти синие, с внимательными крупными зрачками, делавшими его взгляд жестким и одновременно печальным…
* * *
    "Вик и тогда был красив и немного диковат, как все провинциалы, хотя слегка поправился, и вместо привычной гривы спутанных волос голову его украшала аккуратная, волосок к волоску, стильная прическа, делавшая его похожим на новорожденного нувориша.
    Но он еще не умел толком держать себя, говорить тоном, который позволителен в этом обществе лишь при больших деньгах или власти (хотя к тому времени он был уже богат как черт и делал деньги, не выходя из дома, перепродавая акции через подставных людей, просто-таки молящихся на него за получаемые ими проценты от сделок), зато продолжал пользоваться неизменным успехом у женщин, которых так же, как я мужчин, использовал в своих корыстных целях. Как правило, он был благосклонен лишь к тем женщинам, мужья которых были ему полезны Еще ему нравились совсем молоденькие девушки, почти девочки… Быть может, поэтому мы и расстались, и я поехала на остров Мэн одна? Ведь мне в ту пору было двадцать восемь лет, а девочке, с которой я застала его в своей же собственной постели, было максимум пятнадцать”.
* * *
    "На свое счастье, я нашла в кармане пальто несколько стодолларовых купюр и поняла, что их положил мне туда заботливый Пол, наверняка понимавший, что история, в которую я вляпалась по собственной вине, куда более опасна и сложна, чем можно себе предположить. И если внешне он старался держаться спокойно и всячески успокаивал меня, то в душе он, судя по всему, сильно переживал за меня. Иначе как можно было объяснить эти пятьсот долларов – деньги, которые мне бы и в голову не пришло класть в карман пальто! И он не предупредил меня об этом, чтобы не испугать. Значит, он вполне допускал мысль о том, что сумку из моих рук могут запросто вырвать… Что и случилось на самом деле.
    Деньги придали мне уверенности. Вот только не было жетонов на метро, чтобы добраться до улицы Воровского, где жил Вик. Огромная квартира, которую он занимал теперь один, была куплена мною спустя год после нашего приезда в Москву. Почему мною? Да потому, что Вика устраивало то, что мы жили в гостинице, где нас прекрасно кормили и где можно было, не выходя на улицу, найти и бар, и игорный зал, и симпатичных молоденьких горничных, которые убирали у нас по три раза на день. Он понимал, что, живя в квартире, лишившись ставших уже привычными удобств, он попросту сойдет с ума от скуки, и поэтому сильно хандрил, когда мы переехали. Такой это был человек…
    Я сильно рисковала, когда обменивала стодолларовую купюру на рубли. Это происходило в метро, возле обменного пункта, который был уже в это позднее время закрыт. Должно быть, поэтому я, получив пачку десятирублевок, постаралась как можно скорее запрыгнуть в электричку, чтобы за мной не увязался “хвост”: мне вдруг показалось, что парень, который разменял мне доллары, успел заметить и остальные стодолларовые бумажки, показавшиеся из моего кармана. Я становилась мнительной и шарахалась от каждого, кто, по моему мнению, мог походить на моих преследователей, которых я хоть и не видела в лицо, но которые представлялись мне бритоголовыми джинсоногими крепкими парнями с жестким взглядом немигающих глаз – визуальный стереотип, полученный в результате чтения российских газет и просмотра видеокассет, записанных Гаэлем с российских телеканалов.
    Но мне повезло – я добралась до улицы Воровского без приключений, остановилась перед знакомым мне – до мурашек – домом и, задрав голову, слезящимися от счастья глазами посмотрела на МОИ окна…
    Неужели сейчас я увижу Вика? Боже, что он скажет, когда увидит меня? Что я сильно изменилась? Постарела или, наоборот, похорошела? И тут же я осеклась: похорошела? И это после моего полета из окна и тех переживаний, которые наложили отпечаток на мое заплаканное, перемазанное тушью и помадой лицо? А если к этому облику прибавить еще температуру и все признаки гриппа? Да Вик, увидев меня на пороге, захлопнет дверь перед моим носом, приняв меня за бомжиху!
    И это верно. Мою одежду было довольно сложно привести в порядок: пальто – в подсохшей грязи после падения, брюки – то же самое… Волосы растрепались, и от утренней укладки не осталось и следа. Так – ворох рыжей соломы…
    А еще у меня сильно болели ладони, они распухли, и на них было страшно смотреть… Мне срочно требовалась перевязка. И я уже знала, кто мне ее сделает”.
* * *
    За три года код общей металлической двери этого старого, сталинской постройки, двухподъездного пятиэтажного дома, конечно, изменился. Но и новый код она довольно легко определила по стершимся кнопкам. Перебрав пару вариантов, Анна на третьем облегченно вздохнула: что-то внутри щелкнуло, и дверь открылась.
    Она поднялась на второй этаж (и здесь второй этаж!) и снова оказалась перед дверью. Затрепетала, как там, на Солянке. Эти тайны за закрытыми дверьми рождали в ней неуверенность и страх. И хотя, конечно, здесь все было куда более привычным, в эмоциональном плане она испытывала не менее сильные чувства, чем перед встречей с Матвеем. Но если там ее сковывал животный страх и рисовались жуткие картины изнасилования, то здесь ее почему-то охватила тревога и, как ни странно, позабытое чувство ревности… С кем сейчас живет Вик? Как выглядит его очередная женщина и что она из себя представляет?!
    Это были чисто женские переживания, не более.
    С сильно бьющимся сердцем нажала она на кнопку звонка и даже перестала дышать… Тишина давила на уши и отзывалась гулким долгим звоном где-то в затылке… Никто не открывал дверь. Должно быть, Вик сидит в эту минуту где-нибудь в ресторане и попивает коньяк в обществе молоденькой свеженькой любовницы, и разве может ему прийти в голову, что сейчас, в столь поздний час, в его квартире, вернее, перед дверью его квартиры стоит и дрожит от озноба вывалянная в грязи (причем как в переносном, так и прямом смысле) его бывшая жена Анна. Банкирша, черт ее подери!..
    Дверь была обита мягкой искусственной кожей черного цвета и сильно отличалась от современных металлических, “вторых” дверей, которыми отгородились от нашего мира жильцы по соседству. Но уязвимость этой уютной с виду, “мягкой” двери была ложной: за ней находилась массивная кованая дверь с двумя мощными замками, запасные ключи от которых вместе с ключом от первой, “кожаной” двери Вик оставлял (“На всякий случай, лапуль…”) внизу, под обшивкой, в специальной нише, предусмотренной для такого случая. Безусловно, оставлять ключи было рискованно, но Вик настолько редко пользовался ими, что обшивка практически не топорщилась, поскольку в нескольких местах была прижата довольно эффектными планками из желтого металла и навряд ли могла вызвать подозрение у потенциальных “домушников” благодаря своей “пухлости” и объему.
    Оглянувшись и встав таким образом, чтобы никто из наблюдавших за нею соседей (если таковые, разумеется, были) не понял, зачем она так низко наклонилась, Анна сунула руку в самую глубь прорехи и вздрогнула, как если бы ее ударило током, когда наткнулась на что-то холодное и твердое.
    Да, это были ключи. Те самые. Вик никогда не был практичным человеком и поэтому не удосужился поменять замки. Значит, спокойно живет. Так думала она, дрожащими руками вставляя первый ключ в замок и испытывая странное чувство вины перед тем, чья жизнь текла три года вот за этими дверями ОТДЕЛЬНО ОТ ЕЕ ЖИЗНИ…
    «Должно быть, у него беспорядок, гора грязной посуды и слой пыли на мебели…»
    Наконец все замки были открыты, и две двери гостеприимно распахнулись перед ней, словно приглашая войти.
    Запах! Она узнала этот специфический запах ИХ квартиры. Здесь пахло так же, как и тогда. Ничего не изменилось. Вот только посуда была вымыта и убрана в шкаф, раковина помыта. Полы относительно чистые, и ковры вычищены.
    Она ходила по комнатам и сравнивала то, что видела перед собой, с тем, что оставляла, когда спешно уезжала отсюда три года назад. В спальне, в огромном зеркальном шифоньере она нашла несколько новых дорогих костюмов Вика и почувствовала, как в носу защипало от подступивших слез. Вся ее жизнь с Виком вдруг предстала перед ней во всех подробностях. А когда она присела на краешек кровати, занимающей две трети спальни, ее охватило странное чувство, словно она никогда и не покидала эту постель, что она еще принадлежит этой спальне, этому запаху и тем вещам, которые ее сейчас так плотно окружают.
    Вот бра, которое они выбирали с Виком, чтобы Анна могла ночами, когда он уже спит, заниматься, заучивая наизусть длинные колонки новых английских слов или подсчитывая разницу в стоимости акций… Да, она, безусловно, много работала, пропуская через свою голову огромное количество информации, впитывая в себя все то, без чего ее отъезд из страны был бы невозможен.. Она настолько была поглощена осуществлением своих замыслов, что Вик, которому иногда хотелось сбросить с нее оцепенелость и, как он говорил, “встряхнуться”, почти насильно увозил ее на какую-нибудь бесшабашную вечеринку, где они пили до утра, горланили песни, танцевали под любимую ею музыку Стефана Граппелли (Вик всегда брал с собой диск, потому что знал, в какое неистовство приводят Анну эти расхристанные и легкомысленные джазовые звуки, и от одного вида танцующей жены сам приходил в неописуемый восторг) и просто валяли дурака в компании таких же, в принципе, занятых и деловых людей, какими и они к тому времени стали. На эту ночь все превращались в обычных, жаждущих развлечений и острых ощущений расслабленных людей, которые могли позволить себе разного рода излишества, начиная с водки и коньяка и кончая экстази…
    Иногда на эти вечеринки приглашались и те люди, которым предстояло сыграть с Анной в более смелую и опасную игру, но перед тем, как осуществить это, ей приходилось предлагать в качестве аванса свое тело. Как правило, это были представительные мужчины от сорока до шестидесяти лет, которые, прекрасно понимая, чего от них ждут, поначалу пытались вести себя с Анной грубо, как с вещью, но, когда знакомились поближе, резко меняли свое отношение к ней. Как ни странно, им было ПРИЯТНО находиться в постели с умной женщиной, способной в любой позе вести ироничные беседы, полные яда и сарказма, направленного, кстати, на них же самих. Не последнюю роль, конечно же, играла и привлекательная внешность Анны, ее стройное и гибкое тело, ее сексуальный опыт, который она успела приобрести за время, проведенное с Виком. Ее прежний любовник, Игорь, просто не успел дать ей в этом плане хорошее воспитание, поэтому наряду с иностранным языком и основами банковского дела приходилось учиться еще и этому.
    Нагрузка была настолько сильной, как в интеллектуальном, так и в физическом плане, что, быть может, поэтому эта спальня и эта огромная кровать воспринимались ею как награда. Так приятно было забраться под одеяло, прижаться к Вику и почувствовать, как тепло разливается по телу, как обволакивает ее сладкая истома, граничащая подчас со сном… Это были самые блаженные минуты в ее жизни. Даже успехи в продвижении по службе не приносили ей столько настоящего наслаждения, как часы, проведенные в этой постели…
* * *
    Вик в ту ночь так и не явился. Анна, которая долгое время бродила по комнатам в поисках следов пребывания женщины и так ничего и не найдя, поужинала в одиночестве, предаваясь воспоминаниям, и даже выпила водки, помянув Пола Фермина. Она хотела позвонить Гаэлю, чтобы рассказать обо всем, что с ней произошло, и попросить, чтобы он прислал людей, которые бы забрали тело Фермина, но в последнюю минуту передумала, решив, что такие звонки лучше делать утром, на свежую голову. Быть может, это был самообман, потому что она все еще надеялась, что весь этот кошмар пригрезился, приснился, что ей предстоит пробуждение, и не где-нибудь, а на острове Мэн, в объятиях Гаэля…
    Но наступило утро, и она проснулась на когда-то принадлежавшей ей кровати, а за окном было серое московское утро. Вик так и не пришел…
* * *
    "Я лежала и рассматривала потолок, в то время как самолет, который должен был отнести меня на своих крыльях в Лондон, улетел без меня… А у меня попросту не было сил подняться с постели.
    Я была безнадежно больна. Почему безнадежно? Да потому, что я потеряла всякую надежду на то, что мне хотя бы когда-нибудь будет лучше. Это была простуда или грипп, теперь это уже не имело никакого значения. Была высокая температура, но я не могла вызвать врача. Я ничего не знала о квартире, в которой находилась. Вполне возможно, что это была новая западня. И в голову снова поползли мысли о близкой смерти.
    Я лежала, не нужная никому в этой квартире, в этом городе, в этой стране, и у меня не было даже сил позвонить Гаэлю. Я ждала часа, когда начну потеть, чтобы определить момент кризиса, после которого я или выживу, или умру. Время тянулось бесконечно долго, у меня был жар, мое тело словно подожгли изнутри… К тому же сильно болело горло. К этим моим несчастьям примешивались рези внизу живота, в котором словно кто-то ворочался с боку на бок из-за невозможности устроиться… Но я-то знала, что это такое, и старалась не обращать на это внимания. Поболит денька три-четыре и перестанет. Другой вопрос, где раздобыть гигиенические подушечки или хотя бы вату, чтобы пережить весь этот кошмар…
    Ближе к вечеру, когда я совсем обессилела, мне показалось, что скрипнула входная дверь. Я вся напряглась, вглядываясь в темноту спальни, откуда хорошо просматривалась гостиная, чтобы увидеть входящего Вика…
    Бледный луч, похожий на лунный, высветил на фоне белой, с матовыми стеклами двери тонкий девичий силуэт. Ну конечно, это пришла девушка Вика, и сейчас наконец-то я увижу и его…
    Но ничего подобного не произошло. Девушка, закутанная во что-то прозрачное и светлое, вдруг повернулась в мою сторону и посмотрела, как мне показалось, прямо мне в глаза… Я вскрикнула и тотчас замолкла от подступившего кашля… Мое горло к тому времени уже представляло собой сплошную рану, я боялась глотнуть и оттягивала этот момент…
    Это был призрак моей сестры Милы. Она двигалась мне навстречу и протягивала ко мне руки. Она была красива, как бывают красивы покойники. Белое лицо, прозрачное тело, струящиеся по плечам волосы…
    – Привет, сестричка… Как дела? Ты еще не забыла меня?
    Я нашла в себе силы протянуть руку и включить лампу. Привидение сразу же исчезло, словно его и не было. Похоже, у меня начались галлюцинации, вызванные высокой температурой, а может, и общим психическим расстройством.
    Время от времени мне хотелось плакать, и я пыталась, вызывая жалость к себе, выдавить хотя бы слезинку, но у меня лишь сдвигались к переносице брови, раздувались ноздри, а настоящего плача и тем более рыданий уже не было.
    Коротать длинный вечер при свете было куда спокойнее, хотя почему-то временами начинало звенеть в ушах, словно внутри головы включали тихий моторчик…
    Конечно же, после того, как мне уже во второй раз явился призрак сестры, я теперь думала только о ней. Я вспоминала нашу жизнь втроем в С. – Мила, я и Вик.
    Мне сейчас трудно определить ту временную грань, которая отделила мою жизнь БЕЗ ВИКА от жизни С ВИКОМ. Потому что, исключая первые минуты моего неприязненного отношения к тогда еще неизвестному мне парню, явившемуся в наш дом в качестве сожителя Милы, его присутствие доставляло мне радость. Во-первых, у меня появилась возможность достаточно убедительно продемонстрировать всю ту разницу между мною и сестрой во всем, что касалось (во всяком случае поначалу) быта. Я всегда знала, что мужчина ценит в доме хорошую еду, чистоту и комфорт, а потому изо всех сил принялась просто-таки совращать вечно голодного и поэтому раздраженного Вика сытными обедами и ужинами. Причем я взяла с него слово, что Мила, которая пропадала где-то целыми днями, фотографируя для местных газет, и у которой вечно не было времени, чтобы что-нибудь приготовить для своего возлюбленного, никогда не узнает о наших совместных трапезах. И как ему было не держать своего слова, когда я просто купила его пельменями да борщами. Мила, возвращаясь поздно вечером продрогшая и тоже голодная, сначала подолгу отогревалась в ванне (Вик жил с нами с осени по весну, когда на улице было холодно, быть может, поэтому у меня в памяти они ОБА всегда мерзли), а уж потом, закутавшись в длинный, до пят, теплый халат, сидевший мешком на ее хрупком теле, принималась поджаривать хлеб и варить кофе… И этим она собиралась насытить своего Вика! Я была в шоке и несколько раз пыталась поговорить с ней на эту тему. Я объясняла ей на пальцах, что Вик бросит ее, если она не перестанет вот так по-свински относиться к своим женским обязанностям, на что всегда получала приблизительно такой ответ: если бы ему не нравилось, он бы уже давно ушел, а если он такой голодный, то пускай обедает в городе, там полно дешевых кафе и столовых… И Вик, разумеется, уминал гренки с чашечкой кофе и даже делал вид, что ему нравится такой ужин. Оно и понятно – почему бы не подзаправиться во второй раз, тем более что не так давно с моей и Божьей помощью он съедал большой кусок мяса, полсковородки картошки и миску салата.
    Я не знала, какие между ними были отношения и что связывало эту странную пару (странную, потому что я до сих пор не могу понять, как можно было вообще жить с моей сестрой – образчиком наплевательского отношения к мужчинам вообще и Вику в частности), но, когда после ужина они запирались вдвоем в спальне, меня охватывало жесточайшее чувство обиды и досады прежде всего на самое себя. Я недоумевала, что движет мною и заставляет заботиться о Вике. Безусловно, он нравился мне как мужчина, и даже при том, что у меня был Игорь, сексуальные отношения с Виком могли бы только обогатить мою эмоциональную жизнь. Представьте себе, сколько новых чувств и переживаний испытали бы мы оба – Вик и я, – стань мы любовниками! Одно дело любить в открытую, как это было у него с моей сестрой, а совершенно другое – хранить подобные отношения в тайне! Я бы.., точнее, МЫ обманывали бы эту худосочную мышь, как про себя называла я Милу! Эта мысль кружила мне голову… И дело тут не в моей порочности, а в той несправедливости, благодаря которой она пользовалась Виком, не имея на него, в сущности, никаких прав. Я больше чем уверена, что Вик решился на то, чтобы жить с ней, лишь из-за собственной бытовой неустроенности. Я знала, что до того, как перебраться к нам, он жил со своей матерью в крохотной комнатке, и когда его мать собралась выйти замуж, он начал подыскивать себе комнату… Тут-то на горизонте и появилась Мила с квартирой, нежным молодым телом и огромным желанием заиметь мужчину в собственность… Но ведь квартира принадлежала не только ей, стало быть, у меня на Вика были приблизительно такие же права (если не больше).
    Но я не всегда думала о Вике. Только когда мы вдвоем оказывались дома и мне доставляло удовольствие заботиться о нем… Ведь у меня был Игорь и была собственная, никак не связанная с моими домашними, жизнь. Кроме того, я, находясь в должности конкурсного управляющего одним обанкротившимся предприятием, пускала его вполне законным, надо сказать, образом с молотка, надеясь поиметь с этого приличную сумму… И все бы ничего, если бы бывший директор этого предприятия не обратился в прокуратуру с тем, чтобы пресечь мои слишком уж рискованные операции по распродаже имущества автопарка…
    Если бы не Игорь, который первым предупредил меня об этом, вряд ли мне удалось бы избежать если не ареста, то уж скандала во всяком случае. По совету моего покровителя я, прикинувшись тяжелобольной, подала заявление в местную администрацию с тем, чтобы меня освободили от этой должности, после чего, что называется, – ушла на пару месяцев в тень. Игорь, который всегда был против того, чтобы я вообще работала, поскольку его сильно огорчали любые мои неудачи, но прекрасно знавший меня и понимавший, что я не смогу сидеть без дела и мне необходимо как-то самореализовываться, обещал устроить меня финансовым директором в одну крупную коммерческую фирму, занимавшуюся продажей компьютерной техники. И он бы устроил, в этом я нисколько не сомневаюсь, если бы остался жив…
    Его убили, а вместе с ним убили и мою мечту. Мы собирались пожениться и уехать за границу. Мы много работали, чтобы осуществить наши планы. Но его отняли у меня. И в моей жизни образовалась брешь, пустота, которую мне необходимо было заполнить новым мужчиной. И хотя я понимала, что после Игоря вряд ли мне удастся найти человека такого же полета, Вик тем не менее показался мне наиболее достойной кандидатурой. И дело не только в его красоте и обаянии, которых было в избытке. Он был умен, в нем, как и во мне, и в Игоре, билась та золотоносная авантюрная жилка, без которой я просто не мыслила свою дальнейшую жизнь. Я всегда знала, что в нашей стране, соблюдая законы и ожидая перемен извне, никогда и ничего не добьешься. Поэтому всегда действовала так, как считала нужным, проворачивала свои дела со свойственным мне стремлением к риску и, надо сказать, не без удачи. Но когда у меня был Игорь, я понимала, что лишь благодаря его поддержке я имею право так отчаянно подставлять свою голову под прокурорский меч. Не будь его, вряд ли я ходила бы с высоко поднятой головой и вела себя более чем дерзко с представителями местных властей. Я продавала зерно, сахар, водку, автомобили… Я собаку съела на продаже акций местной телефонной станции, которая, будучи монополистом, творила в городе что хотела, взвинчивая до абсурдной цифры абонентскую плату и делая на таком простом процессе, как установка или перенос телефонов, баснословные деньги. Мне потребовался всего один месяц на то, чтобы найти на генерального директора – этого телефонного монстра, Карсавина Ивана Петровича, такой компромат, что он готов был принять любые мои условия, лишь бы выкупить у меня горячую видеокассету… Старый кобель сожительствовал со своей тринадцатилетней падчерицей, которая за определенную плату согласилась помочь мне в съемках их очередного свидания…
    А условия мои были следующие: ему предлагалось организовать филиал своей телефонной станции, своеобразный центр, который должен был якобы заниматься ЛИШЬ УСТАНОВКОЙ ТЕЛЕФОНОВ. А так как желающих обзавестись нужным аппаратом в городе было больше чем достаточно, то идея организации такого центра была подхвачена администрацией на “ура”. По моим указаниям было образовано акционерное общество, акционеры которого, то есть будущие владельцы телефонов, должны были купить акции на довольно солидную сумму с тем, чтобы потом получать на них дивиденды. Мощная реклама, средства на которую дал Карсавин из своего кармана, сделала свое дело. Тысячи и тысячи отпечатанных бланков, подкрепленных фальшивыми печатями “альтернативной телефонной компании”, были проданы жителям города по высоким ценам.
    Словом, деньги были приняты (в кассе сидели нанятые на время совершенно случайные, взятые прямо с биржи безработные женщины, которые за мизерную оплату заполняли бланки), разделены между мною, Карсавиным и тем чиновником из городской администрации, который дал “добро” на осуществление этой идеи. Но если Карсавин понимал, что после того, как городу станет ясно, ЧТО же произошло на самом деле, и акционеры кинутся громить офис несуществующего центра, ему придется бежать, и на этот случай у него уже были куплены билеты и оформлены визы в Германию, то чиновник, получив свою тысячную процента (он, на мое счастье, оказался надутым индюком, ничего не смыслившим в подобных делах), был арестован, и по делу о создании центра было возбуждено уголовное дело.
    Что касается меня, то следов моей деятельности не смог бы найти ни один самый дотошный следователь, занимающийся этим громким делом. Мне принадлежала лишь идея, в остальном я действовала чужими руками. Карсавин сбежал, и я была уверена, что он будет молчать. А на чиновника мне было глубоко наплевать.
    Деньги я отдала Игорю, поскольку знала, что он сумеет наварить на них в десятки раз больше. По сравнению с тем, сколько зарабатывал он на своих аферах, мой “гонорар” казался лишь студенческой стипендией, не более…
    Его убили спустя неделю после того, как я привезла ему “телефонные” деньги.
    День его смерти – самый черный день в моей жизни…"
* * *
    Кризис наступил только на третью ночь, когда ей уже начинали слышаться голоса, когда не было сил ни погасить лампу, ни зажечь ее, хотя хотелось то того, то другого, в зависимости от появления призрака ее сестры…
    Музыка, завораживающая, сопровождающая то блаженство, которое охватило Анну перед тем, как ей оставалось сделать последний шаг в неизвестность – в смерть ли, в продолжение жизни, – напоминала звучание органа на фоне мощного симфонического оркестра. То была музыка Баха, несомненно. Она уже где-то и когда-то слышала эту музыку…
    Потом ей показалось, что комната опрокинулась и с огромной скоростью несется куда-то в пропасть… Судорожным движением ухватилась за простыни, казавшиеся ледяными, и закричала, проваливаясь в бездну.
    …Очнулась она, завернутая в мокрую простыню, словно в кокон. Все вокруг нее было мокрым и липким. Кризис миновал. Хотелось пить.
    А Вик так и не пришел.
    Однажды, когда она спала, постепенно набираясь сил, ей показалось, что дверь открылась и в комнату вошел кто-то в белом. Но это был уже не призрак. Это была реальная женщина в светлом домашнем халате, которая, увидев лежащую на постели Анну, сначала вскрикнула, а потом, присмотревшись повнимательнее, ахнула и зажала рот рукой.
    Они узнали друг друга. Женщину звали Дора, но Вик обычно называл ее дурой. Она жила этажом ниже и всегда при встрече с Анной здоровалась. Поговаривали, что Дора отравила своего парализованного мужа, чтобы облегчить его страдания, а заодно и свою собственную жизнь. Ей было за сорок, но выглядела она значительно старше из-за чрезмерной полноты, внешней медлительности и какой-то основательности.
    – Вы… Анна? – спросила Дора, дрожащей рукой пытаясь включить верхний свет.
    – Пожалуйста, не включайте, а то я ослепну.. – прошептала Анна, давясь слезами от внезапно нахлынувших чувств: ведь она впервые за эти дни увидела перед собой знакомое лицо!..
    – Это вы… Если честно, то я вас с трудом узнала, даже не узнала, а догадалась…
    – Вот теперь включайте свет… – И Анна, прикрыв глаза ладонью, ахнула, когда перед глазами у нее вспыхнул огненный шар.
    Она несколько минут слезящимися глазами смотрела на Дору. Та же, в свою очередь, видела перед собой почти призрак той яркой и красивой женщины, какой она помнила свою бывшую соседку. Она знала от Вика, который нанял ее после отъезда жены убирать квартиру, что Анна вышла замуж за иностранца и уехала за границу. Кроме того, Дора не могла не знать, что Анна в свое время была объявлена в розыск, но потом, по словам Вика, после того, как ею были представлены необходимые документы, подтверждающие ее невиновность и то, что она стала жертвой чужих финансовых махинаций, ее оставили в покое. Кажется, она даже поменяла гражданство… И вот теперь Дора вдруг увидела ее полумертвую, с серым, осунувшимся лицом, запавшими потемневшими глазами и свалявшимися грязными волосами в его, ВИКА, постели! Это было невероятно! И она бы никогда не узнала Анну, если бы не интуиция… Дело в том, что, хотя Вик никогда не был святым (а Дора довольно прилично успела его изучить за эти три года и находила, что он мужчина хоть куда, но только немного скрытный), он никогда не приводил женщин к себе домой. Дора знала, где он бывает и с кем, поскольку не раз по его телефонному звонку ездила за ним и привозила его домой после какого-нибудь затянувшегося застолья, и уважала за то, что он не пьянствует у себя дома. И только недавно в его жизни появилась более-менее постоянная женщина по имени Татьяна, но и она еще ни разу не ночевала в этой квартире. Вик сам ездил к ней и иногда оставался у нее ночевать.
    Дора, женщина весьма чувствительная и склонная к сентиментальности, решила, что Вик не приводит к себе любовниц, чтобы не осквернять постель, на которой он спал со своей бывшей женой. Дора была уверена, что Вик продолжает любить Анну до сих пор. Быть может, из-за женской солидарности, но скорее из-за чувства огромной симпатии к Анне, образ которой за эти три года окутался тайной и приобрел романтический ореол, Дора, увидев на постели женщину, безошибочно определила, что это именно Анна.
    – Я знаю, вас зовут Дора… Вы наша соседка. Как хорошо, что вы пришли, я жутко простыла и просто погибаю здесь одна… Вы не знаете, где Вик?
    Дора не могла вот так с ходу рассказать ей о существовании Татьяны. Будь увлечение Вика недостойным внимания, она бы, может, и сказала. Но Татьяна, которую она видела мельком всего несколько раз, показалась ей вполне серьезной молодой женщиной, достойной Вика. Больше того, Дора хотела бы, чтобы Вик женился на ней. Возможно, отсутствие собственной личной жизни сделало Дору неравнодушной к чужим судьбам. Кроме того, Вик за последние три года стал для нее единственным близким человеком, ведь, кроме того, что он был просто симпатичен ей, он еще и хорошо оплачивал ее труд.
    – Я не знаю, где Вик, может, уехал куда… Но вы-то, бедненькая, на кого же стали похожи? Что же это такое с вами стряслось? Почему вы не позвонили и не предупредили о своем приезде?
    – Да так уж получилось… – волнуясь, ответила Анна, пытаясь приподняться с постели. – Ночью у меня был кризис, жар, я лежу вся мокрая… Вы не могли бы помочь мне…
    – Я сию же минуту вызову врача! – с жаром воскликнула Дора, подсаживаясь к телефону и боясь, как бы Анна вообще не умерла на ее глазах.
    – Ни в коем случае, – взмолилась Анна и от ужаса закрыла лицо руками: не хватало только еще, чтобы ее обнаружили и арестовали… – Прошу вас, Дора, не вызывайте врача. Мне уже лучше. Просто должно пройти какое-то время, чтобы я пришла в себя. Я сильно простыла в Москве, у меня была высокая температура, но теперь-то она спала… Вы не могли бы принести мне чистые сухие простыни и пижаму Вика?
    Часа через полтора Анна уже лежала на чистой постели, одетая в теплую пижаму бывшего мужа, и пила принесенный соседкой куриный бульон. И хотя она была еще очень слаба, но все же чувствовала, как силы постепенно возвращаются к ней.
    – Вон как у вас щечки разрумянились… Завтра я помогу вам помыть голову, и вы снова станете такой же красивой, как прежде… Так какими же судьбами вы оказались в Москве? По делу или, извините, соскучились по своему благоверному? Ведь он у вас такой хороший, такой умница, деньги зарабатывает, себя и квартиру в чистоте содержит, уважительный такой… И чего это вы с ним развелись? Потянуло за границу?
    Правильно Вик называл ее дурой, дура, она и есть дура, а никакая не Дора, подумала Анна, стараясь не придавать значения услышанному. Она ничего не ответила, как если бы и не расслышала заданные Дорой вопросы. Она пила маленькими глоточками бульон и вспоминала дни, проведенные с Виком. И вдруг очнулась от какого-то громкого звука; это Дора, решив, что с больной случился столбняк, поскольку она застыла без движения и никак не реагировала на ее голос, закричала, чтобы привести Анну в чувство.
    – Что это вы так пугаете меня? – Дора, склонив голову набок, внимательно смотрела Анне в глаза. – Разве можно так?..
    – У меня уши закладывает… А что Вик, у него есть женщина, у которой он ночует?
    Дора покраснела. Она не знала, что и ответить.
    – Он иногда ночует на работе, вы же знаете, у него кафе, а там много работы…
    – Дора, я повторяю, у него кто-нибудь есть? Вы молчите… Ну что ж, я все поняла. Только напрасно вы делаете вид, что ничего не знаете. Вы думаете, я ничего не соображаю? Ведь у вас есть ключ от этой квартиры, это во-первых, во-вторых, в квартире, как вы и сами отметили, довольно чисто. Стало быть, убираете здесь именно вы. А если вы вхожи в дом, значит, должны знать нравы хозяина. Он женился и переехал к жене?
    – Они еще не женаты, но она особа в высшей степени положительная, кажется, биолог по образованию и работает в лаборатории, ставит какие-то опыты на мышах… Я видела ее. Внешне так, ничего особенного, но глаза добрые и одевается скромно. Вы уж извините, что мне приходится говорить вам об этом. Ведь вы предпочли бы, чтобы ваш муж был один…
    – Дора, не говорите глупостей! Прошло три года, и я не настолько глупа, чтобы не понять, что мужчина, которого бросили, имеет право устраивать свою личную жизнь так, как ему этого хочется. Другое дело, что он мне нужен по делу. Из-за него я и не смогла улететь домой… Как вы вообще, Дора, здесь живете?
    – А что такого? У нас уже начали топить, внизу магазин построили, ваш муж платит мне приличные деньги, так отчего же мне здесь не жить?
    Анна покачала головой и только что не покрутила пальцем у виска: до чего же глупа милейшая соседка!
    – Я спросила про Россию вообще, – пояснила она. – На меня напали в подземном переходе, отобрали сумку, в которой лежали все деньги и билеты… Теперь понятно, о чем я говорю?
    – А вы не ходите по городу, когда темно. У нас здесь почти никто не ходит, как стемнеет, это в центре много людей… Опасно стало жить, что верно, то верно. У двух моих приятельниц есть газовые баллончики… Жизнь стала трудной, но если жить правильно и не высовываться, где не нужно, то все будет нормально… Зато в магазине продают разные тропические фрукты, рыбу, мясо… Видите, как меня разнесло?! А что?! Ведь, кроме как вкусно поесть, у меня и радости-то никакой в жизни не осталось. Вот телевизор разве…
    – А что же вы замуж не выйдете? У вас, извините за прямоту, хорошая квартира, любой холостяк будет только рад сойтись с вами, к тому же вы такая симпатичная женщина… – Анна говорила едва слышно, однако голос ее, словно под высоким сводом, звонким гулом отдавался в голове и отнимал последние силы.
    Она испытывала благодарность к Доре за ее заботу, а потому сочла необходимым сказать ей что-то теплое и простое, что говорят в таких случаях женщины, желая выказать свое расположение.
    – Вы практичная женщина, сразу видно, – улыбнулась Дора и взяла из рук Анны пустую чашку из-под бульона. – Но мне, если честно, никто не нужен. У меня был муж, и я знаю, что это такое – быть замужем. Я так с ним измучилась, что решила: все, с меня хватит, поживу теперь для себя. Одно жалко – детей у нас нет. Но не думаю, что все те, у кого есть дети, уверены в том, что дети похоронят их как следует и, что самое главное, будут заботиться о своих родителях при их жизни и особенно болезни… Дети, как правило, эгоистичны…
    – Дора, вы не принесете мне телефон, чтобы я могла позвонить… – прервала соседку Анна и тут же осеклась, представив, как Любопытная Дора будет подслушивать ее разговор с Гаэлем. Нет, это невозможно! К тому же телефон Вика до сих пор может прослушиваться ФСБ.
    – Я могу позвонить, – предложила услужливая соседка, сгоравшая от нетерпения узнать, с кем же намеревается пообщаться Анна.
    – ..в аэропорт, – продолжала Анна, – чтобы узнать рейсы в С. Я собиралась проведать свою сестру…
    – А у вас есть сестра?
    – Есть… Но только мы давно не виделись, поэтому было бы неплохо сначала позвонить ей…
    Ей вдруг стало жарко при мысли, насколько реально то, о чем она только что сказала Доре. ПОЗВОНИТЬ МИЛЕ! Как же она раньше не сообразила?! В С., в квартире, которая им досталась от родителей и где они прожили столько лет, навряд ли изменился телефон…
    – Дора, наберите, пожалуйста, код… Записывайте, – и Анна, откинувшись на подушки и прикрыв глаза, принялась диктовать код и номер ее родного телефона. – Записали?
    – Конечно… Я мигом.
    И Дора принялась набирать номер.
    – Длинные гудки, – заговорщически прошептала она, протягивая Анне трубку. – Говорите…
    Трубку сняли на другом конце провода, и Анна услышала незнакомый и довольно низкий женский голос.
    – Добрый вечер… – проговорила она в страшном волнении, как если бы звонила на ТОТ СВЕТ. – Как мне поговорить с Милой Рыженковой? Ведь это Мичурина, восемнадцать, квартира шесть?
    – Послушайте, я не знаю, кто вы… – произнесла каким-то странным голосом женщина, – а потому мне трудно сообразить, ЧТО ИМЕННО я должна вам сказать…
    – Это звонит ее сестра, Анна… – выпалила она и замерла, прислушиваясь к ударам собственного сердца: ведь она не имела права раскрываться, держа в руке трубку телефона, принадлежащего именно Вику. Она забылась…
    – Сестра? Тогда и вовсе непонятно… – Голос женщины звучал так, как если бы она говорила в картонную трубу, приглушающую громкость. Или же у нее просто-напросто был насморк. – Вы меня слышите?
    – Слышу, конечно… – Анна начинала терять терпение. – Так где Мила?
    – Она умерла, деточка… Еще два года тому назад, кажется…
    – Умерла?.. – Анна почувствовала, как волосы на ее голове зашевелились. – Но как это случилось?
    – Не знаю… Кажется, ее сбила машина.
    – А кто же тогда вы?
    – Мы купили у вашей сестры эту квартиру, сначала долго снимали, а потом выкупили… Так что вы уж там сами разбирайтесь…
    Короткие гудки. Анна, опустившись на подушки, почувствовала, как слезы горячими потоками потекли к вискам…
    – Что случилось? – Дора присела к ней на постель. – Что-нибудь с вашей сестрой?
    Анна посмотрела на нее, но ничего не ответила. Да и что она могла сказать этой чужой женщине, так раздражающей ее своими толстыми розовыми щеками, кисловатым запахом тела и неестественно вытаращенными от чрезмерного любопытства глазами?
    Ей не хватало воздуха, ей не хватало того внутреннего стержня, который сломался в ней, едва она сошла с трапа самолета здесь, в Шереметьеве-2, четвертого октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года, когда приехала на Солянку хоронить свою единственную сестру Милу…
    Анна отвернулась к стене и разрыдалась.

Глава 4

    Сейчас придет человек и принесет еду. Ей, зверю, посаженному на цепь, не разрешают даже помыться, не говоря уже о том, чтобы почистить зловонное дно клетки, залитое кровью и молоком…
    И никто, кроме тех скотов, которые приходят сюда сверху, чтобы насладиться ее унижением, не знает, где она и что с ней…
    Прежде ее звали Берта. Так назвал ее отец в честь своей первой любви – наперекор всем. И это имя сильно отличало Берту в школе от ее подруг. Было в этом имени что-то бархатисто-упругое, немецкое, европейское, строгое и вместе с тем мягкое и нежное… Берта обожала свое имя и была благодарна отцу за то, что он его отстоял пусть даже ценой семейных скандалов и упреков со стороны жены. Девочка и впрямь была похожа на хрестоматийную Берту: светловолосая, высокая, стройная, с большими голубыми глазами и нежным матовым лицом. Ни дать ни взять – немецкая кукла.
    Сразу после школы она вышла замуж за друга отца, сорокапятилетнего Илью Петровича Ромиха. Брак, который вызвал шок у родных и друзей Берты и которому предрекали недолгую жизнь, продлился пять лет. Но для Берты эти годы промелькнули словно один день. Муж, который был старше ее на целых двадцать семь лет, боготворил молодую жену и создал ей такие условия жизни, какие не снились ни одной из замужних женщин, которых она знала. Илья был высоким худощавым мужчиной с хорошей кожей и роскошными черными волосами, которые, постепенно седея, придавали облику Ромиха особую привлекательность. Спокойная и приносящая достаток профессия ювелира дала возможность Илье окружить Берту, которую он любил без памяти, роскошью и превратить ее жизнь в поток сплошных наслаждений.
    Бывая чуть ли не каждый день в доме, где росла Берта, и тесно общаясь с ее отцом, Ромих, словно за нежным хрупким ростком, следил за развитием и воспитанием девочки; играл с ней, покупал ей игрушки и сладости, водил ее на прогулки и ждал чуда – того момента, когда из нескладной худенькой малышки с длинными белыми косичками расцветет женщина, которая и сделает его счастливым.
    Отец Берты, видя отношение друга (которого и он, в свою очередь, знал с детского возраста, потому что был старше его на пятнадцать лет) к дочери и всячески поощряя его разгорающуюся страсть к ней, холодел при мысли, что она может достаться кому-то, а не Илье. Ему было страшно представить себе Берту в объятиях, скажем, ее сверстника – грубого и неумного парня с повадками шпаны и гонором внезапно разбогатевшей голытьбы… Мать Берты, женщина более современная и глядящая на мир глазами неисправимой оптимистки, хоть и находила Ромиха человеком порядочным, надежным и способным обеспечить будущее ее дочери, но считала, что такая заметная разница в возрасте рано или поздно приведет к возникновению трещины в браке и превратит жизнь Берты в пытку. Однако Ромих оказался настолько находчив, что ему потребовалось всего лишь полгода на то, чтобы сломить сопротивление матери Берты и добиться у нее благословения на этот брак: несколько дорогих золотых украшений, подаренных будущей теще, сыграли здесь не последнюю роль…
    Оставалась самая малость – внушить Берте, что Илья Петрович, которого она с детства звала крестным, любит ее и что любовь его вовсе не платоническая, что страсть, которую он к ней испытывает, самая что ни на есть настоящая, и что, конечно, он надеется на ответное чувство…
    И Берта почувствовала это однажды утром, на даче, когда проснулась и, выглянув в окно, увидела почти голого Ромиха, делающего упражнения на террасе. Вид обнаженного мужского тела произвел на семнадцатилетнюю Берту столь сильное впечатление, что она в течение целого дня просто не осмеливалась взглянуть в глаза Ромиху, в то лето практически постоянно живущему на ИХ даче. А ведь до этого времени Илья Петрович, или просто Илья, воспринимался ею как член семьи, как человек, с которым можно пойти куда угодно и делать все, что тебе заблагорассудится, зная, что он всегда все поймет и, если нужно, поможет. Как старший брат или дядя… И что удивительно – ей ведь и до этого дня случалось видеть Ромиха в одних плавках на дачном пляже, но она почему-то не обращала на это внимания… Что же случилось в тот день?
    Зная по фильмам, что происходит в момент близости между мужчиной и женщиной, Берта стала представлять рядом с собой в постели красивого и взрослого Ромиха, непременно обнаженного и спящего, и от этих страшных по силе воздействия картин она возбуждалась и не знала, что ей делать со своими новыми ощущениями и куда направить возникающую в ней при этом энергию.
    Все это напоминало ей первые поцелуи с одноклассником, к которому она зашла как-то раз, чтобы забрать свой одолженный ему на время болезни учебник. Одноклассник угостил ее минеральной водой, затем они некоторое время слушали музыку, сидя рядышком на диване, а потом он внезапно привлек ее к себе и поцеловал прямо в губы…
    Представляя на месте целующего ее в губы одноклассника Илью, она чувствовала, как ее бросает в жар, и решила во что бы то ни стало попытаться дотронуться до Ромиха, почувствовать его плоть и попытаться увидеть в нем просто мужчину.
    И она дотронулась однажды, когда их посадили за ужином рядом. Ромих подарил в тот вечер маме золотую брошь и поздравил ее с Днем учителя. А Берте преподнес малахитовую шкатулку, полную новеньких сотенок. “Купи себе что-нибудь…” Все было как обычно.
    Когда принесли курицу и взгляды всех присутствующих за столом обратились на блюдо, полное ароматных розоватых, с поджаренной корочкой ломтей куриного мяса, Берта просто накрыла ладонью колено Ромиха и даже слегка надавила на него, ничем не выдавая своего волнения и продолжая рассеянно рассматривать куриную ножку…
    И тут же, почувствовав его взгляд на своей щеке, буквально запылала от стыда. А что, если она ошибается и Илья в то солнечное утро на даче вовсе не собирался демонстрировать ей свое тело (хотя раньше он делал упражнения в саду, среди яблонь, а не под окном Бертиной спальни)? Вдруг он нисколько не собирался ее провоцировать, а просто занимался гимнастикой?
    Но, увидев выступившую на его лбу испарину (она все же не выдержала, повернулась и посмотрела ему в глаза), Берта поняла, что присутствие Ромиха в их доме не случайно. Что он любит ее, как никто другой, и сделает все, чтобы добиться от нее ответного чувства. Это было понятно без слов, без каких-либо намеков… Она прочувствовала это физиологически, как если бы они с Ильей на миг стали единым существом…
    Он поцеловал ее в тот же вечер в прихожей, и она, как могла, ответила ему, в доверительном порыве прижавшись к нему и мазнув в смущении губами по его щеке…
* * *
    Она плакала, прижавшись лбом к стальным прутьям клетки и содрогаясь всем телом…
    Неужели судьбе угодно было так жестоко уравновесить ее счастье? Как же после этого продолжать верить в существование Бога? Ведь если бы он был, разве он мог бы допустить, чтобы она оказалась здесь? За что? Она никогда и никому не делала зла! И если то, что с ней сейчас происходит, – кара за грехи ее предков, тогда где же справедливость?
    Берта готовилась к смерти. Она понимала, что еще несколько дней, и все будет кончено.
    Люди, схватившие ее прямо на улице, когда она выходила из своего “Фольксвагена”, чтобы зайти в продуктовый магазин, были ей незнакомы. Они вынырнули из черной машины, марку которой она не успела определить, и, проронив несколько матерных слов, от которых Берта содрогнулась, как если бы ее ударили, взяли ее под руки и подвели к сидящему за рулем человеку с трубкой во рту. Он курил хороший голландский табак. Она знала этот крепкий и ароматный запах – такой же табак курил ее муж.
    На ее несчастье, было очень темно, моросил дождь, и прохожих на улице не было вообще. Ни одного человека. Даже возле магазина, у которого все это произошло и в котором Берта собиралась купить молока и хлеба, так до конца этого молчаливого действа не появилось ни одного потенциального покупателя.
    Человек за рулем низким голосом спросил, как ее зовут, и, услышав имя, хмыкнул: оно ему явно не понравилось.
    – Ты что, немка?
    – Отпустите меня… Что вам надо? Я закричу! – Она задыхалась от страха и злости. – Вы меня, должно быть, с кем-нибудь спутали… Я вас не знаю, скажите вашим людям, чтобы они меня отпустили…
    А в голове пульсировало только одно: это конец, я больше никогда не увижу Илью, это все…
    Эти люди в кожаных куртках словно отрезвили ее, женщину-цветок, тепличное растение, которого за пять лет ни разу не коснулась жизнь, такая, какой она была вокруг нее на самом деле: жестокая, полная отчаяния, безденежья, унижения, неуверенности в себе, панического страха перед завтрашним днем… Элементы этого НАСТОЯЩЕГО Берта могла видеть лишь с экрана своего огромного японского телевизора, и она плакала, когда смотрела криминальную хронику, особенно когда речь шла об убийстве женщин… Увидеть труп на экране – казалось ей испытанием. Она долго не могла уснуть после этого и рассказывала об увиденном Илье, который всячески успокаивал ее и говорил, что с приличными женщинами ТАКОЕ вряд ли может случиться. Что “для того, чтобы не попасть в “Криминальную хронику”, надо вечерами сидеть дома и слушаться старших”… Он разговаривал с ней, как с маленькой. Разве мог он когда-нибудь предположить, во что вляпается по уши его маленькая и чистенькая жена, порхающая по жизни, словно бессмертная бабочка, то и дело сдувающая пылинки со своих драгоценных крыльев… Что она по дороге из парикмахерского салона домой заедет за молоком и попадет в лапы престарелых извращенцев, находящих огромное удовольствие в том, чтобы насиловать посаженных в клетку женщин?!
    В соседней клетке жила, и достаточно долго, девушка по имени Мила.
    Когда приходили к ней, Берта забивалась в угол своей клетки и зажимала руками уши, чтобы не слышать криков и стонов Милы. И это продолжалось бесконечно, почти до утра… Можно было только догадываться, что они проделывали с ней при помощи плеток и клещей, различных металлических приспособлений и ремней, сковывающих движение пленницы и позволяющих делать с ней все, что угодно.
    Некоторые мужчины приходили сюда для того, чтобы только посмотреть, что будут делать с пленницами другие. Это их возбуждало, и тогда сюда же приводили других девушек, только в отличие от Милы и Берты (которых из-за ошейников и цепей называли “собаками”) они были хорошо одеты и ухожены. Правда, после того, что с ними вытворяли мужчины, утолявшие свой сексуальный голод в двух шагах от клеток, эти девицы к утру выглядели ничуть не лучше “собак”… Такие же следы побоев, синяки на истерзанных телах, а то и рваные раны, нанесенные специальными крючьями…
    Берта не могла понять, почему их мучители чувствуют себя так спокойно и не опасаются того, что крики их жертв могут быть услышаны, ведь бункер или подвал находился, судя по тому, что она успела разглядеть сквозь стекла машины, на которой ее сюда привезли, где-то в районе Красной Пресни, то есть почти в самом центре Москвы!
    Причем одна деталь, на которую она не могла не обратить внимания, была убийственной в прямом смысле этого слова: ей даже не удосужились завязать глаза!.. А это говорило только об одном: оттуда, куда ее везли, она уже никогда не выберется. Она была обречена с самого начала.
    Ее посадили на цепь в первый же вечер. Предварительно раздели, вынули все шпильки из прически, распустили волосы и, надев на шею тяжелый металлический ошейник с цепью, затолкали в большую, с толстыми прутьями, клетку, которую заперли на замок.
    – Вот молоко, – мрачного вида парень в джинсовом костюме поставил перед клеткой большую красную пластмассовую миску, покрошил в нее хлеб и, залив его молоком из пакета, усмехнулся. – Будешь хорошо себя вести, попозже тебя покормят… Только есть ты будешь прямо из миски, как собака. Ты теперь и будешь собакой…
    – Как это? – Она не верила в то, что с ней происходит. – Зачем вам это? Если вам нужен выкуп, то позвоните моему мужу, и он заплатит за меня любые деньги…
    – За тебя, дурочка, и так теперь будут платить огромные бабки… Сюда спускаются только те, у кого много “зелени”. Ради них и были построены эти клетки…
    – А для чего клетки?..
    Она похолодела от догадки: неужели к ней пустят настоящих собак, и кто-то, кто придумал все это, будет наслаждаться зрелищем того, как ее тело разорвут на части? Или же это будут дрессированные собаки, обученные специально… Она читала об этой мерзости, но не могла поверить, что та же участь – стать сексуальной партнершей кобеля – уготована и ей.
    – Вы собираетесь ставить на мне биологические опыты?
    – Опыты, но только не биологические… – сально ухмыльнулся парень и направился к лестнице, ведущей наверх. Послышалось бряцанье ключей, а потом все стихло.
    Она не знала, что больше никогда не увидит этого парня: начиная со следующего дня еду стал приносить немой. Или молчун, притворявшийся немым. Он был похож на обезьяну, высокий, сутулый, с длинными руками и вытянутым бледным и несколько растерянным лицом…
    – Привет, – послышалось из соседней клетки, и Берта вздрогнула, услышав высокий женский голос. Она резко повернула голову и встретила направленный на нее вполне осмысленный, но полный боли и горечи взгляд.
    – Привет…
* * *
    Когда Берта не вернулась домой, Ромих, чувствуя, что с ней случилось что-то непоправимое, тотчас связался со своим одноклассником, директором частного сыскного агентства Сергеем Малько.
    – Я знаю, что ты скажешь, – произнес в сильном волнении Илья, чувствуя, что ему не хватает воздуха, – но она не пришла ночевать, а это могло случиться лишь по одной причине…
    – По какой? – Голос Сергея был сонным. Оно и понятно: часы показывали половину шестого утра. – У нее кто-то есть, и ты хочешь попросить меня разыскать скотину, к которой она ушла?
    – Тебе повезло, Сережа, что ты сейчас далеко от меня, а то бы я врезал тебе за такие слова…
    – Ромих, ба! Да ты ли это? Брось, перебесится твоя девочка и вернется!
    – Я прошу тебя – приезжай…
    И он положил трубку. Ему показалось кощунственным вести разговор о НЕЙ по телефону. Никто, ни одна любопытная телефонистка, абсолютно никто не должен произносить ее имя всуе. Да, он одержим ею, да, его любовь к ней – единственное, что у него есть в жизни, но это не преступление, нет. Это счастье. Счастье, которое у него отняли.
    Каждый вечер, возвращаясь домой, он ждал того момента, когда она откроет дверь и улыбнется ему так, как может улыбаться только Берта. И разве можно словами выразить блаженство, которое он испытывал всякий раз, целуя ее, обнимая и чувствуя, что она принадлежит только ему? Ее волосы, ее кожа, глаза, губы, звук голоса, все, абсолютно все в этой женщине вызывало в нем трепет и желание постоянно находиться рядом с ней. И сколько бы они ни были вместе, еще ни разу за пять лет он не испытал отравляющего чувства пресыщения…
    Они доверяли друг другу и зачастую обходились без слов, понимая все, что хотел сказать каждый из них.
    Они были почти единым организмом и, находясь на расстоянии, постоянно испытывали потребность друг в друге. И теперь, когда она не пришла ночевать, как можно предположить, что она покинула его по своей воле? Это абсурд!
    – Только не убивай меня! – взмолился Малько, едва Ромих открыл ему двери своей квартиры. – Ты прости меня, но за три года существования нашего агентства я столько насмотрелся на этих баб.., пардон, женщин, что мне простительны такие предположения…
    – Кофе? Водку? – спросил Илья и, как тяжелобольной, поплелся на кухню, приглашая гостя следовать за ним. – Садись, Сережа… Так что будешь пить?
    – Молоко, – серьезно ответил Малько и сел на предложенный стул. – А у тебя здесь хорошо… Даже красиво. Вы, ювелиры, уникальный народ… Страна бьется в агонии, а вам хоть бы хны! Я видел одного “креза”, которому ты отлил платиновый перстень с секретом, он так расхваливал тебя, сказал, что собирается заказать тебе золотой крест…
    – Сережа, зачем ты испытываешь мое терпение? Илья побледнел, чувствуя, что еще минута, и он сотворит с этим балагуром что-нибудь ужасное такого прилива физической силы, вызванного злостью и отчаянием, он в себе не помнил.
    – Ладно, умолкаю. Так что, собственно, произошло? Твоя жена, Берта, не вернулась домой.
    Тон Сергея моментально изменился. Он вдруг превратился в серьезного профессионала, который, решив сначала покуражиться, теперь взял себя в руки и заговорил по существу.
    – Если не ошибаюсь, у тебя серебристый “Фольксваген”? Точнее, у твоей жены…
    – Да, но машины в гараже нет.
    – Правильно, потому что твоя жена села в эту машину и поехала куда-то вчера вечером по своим делам и больше не вернулась, так?
    – Так. Она позвонила мне на работу и сказала, что ей надо в парикмахерскую, а оттуда по магазинам и домой…
    – Какая парикмахерская? Где находится? Кто мастер?
    – Салон “Ева”, а как зовут мастера, я не знаю…
    – Понятно, – Малько быстро строчил в записной книжке. – Я понимаю, конечно, что с тобой сейчас происходит, но поверь мне: еще рано отчаиваться… Она ведь просто не пришла ночевать! С женщинами, а тем более молодыми, такое случается… Возьми себя в руки и жди моего звонка. Я постараюсь сначала отыскать машину… Кстати, а во сколько она тебе позвонила?
    – В половине седьмого.
    – Вот и отлично. Детское время. Спасибо за кофе.., и за молоко.
    Ромих покраснел – он забыл и про кофе, и про все на свете, кроме Берты.
    – Извини…
    Малько ушел, и в квартире стало необыкновенно тихо. Не работал телевизор, молчало радио, не звучала музыка, которой раньше просто полнился их дом:
    Берта любила слушать музыку, что бы она ни делала. Она даже засыпала под тихую классику, считая, что это помогает от бессонницы. Хотя о какой бессоннице могла идти речь, она всегда спала крепко, и сон ее был здоровым, словно у младенца…
    Ромих вошел в их спальню и, взглянув на полуразобранную постель, покрытую широким шелковым покрывалом, вдруг почувствовал, будто его кто-то ударил… Мысль о том, что Берта не ночевала дома, вдруг приобрела черты самой настоящей реальности: где она спала сегодня ночью, в чьем доме, на чьей кровати и чьим одеялом укрывалась?..
    Он боялся звонить ее родителям, боялся беспокоить их и, что самое ужасное, боялся ее отца, который, услышав, что Берта исчезла, во всем обвинит, конечно же, его, Ромиха! Он и Малько-то ничего не сказал про родителей Берты, а тот почему-то не спросил их адреса. Как-то странно…
    От звонка он вздрогнул и кинулся к телефону:
    – Слушаю…
    – Это я, Малько. Слушай, а где живут ее родители? Вот черт, совсем из головы вылетело… Они же москвичи?
    – Не надо, не звони им… Если бы она была у них, они бы обязательно позвонили сами… Но адрес и телефон все-таки назвал.
    – Насчет оплаты не беспокойся… Ты мне только найди ее…
    Он говорил еще что-то, но почти не слышал собственного голоса. Все потеряло смысл, даже телефонная трубка в руках воспринималась как что-то нелепое, возникшее в пространстве некстати. Сейчас раздастся звон ключей, дверь распахнется, и в комнату быстрым шагом войдет Берта, на ходу снимая плащ… Она обнимет его и извиняющимся воркующим голосом объяснит ему, что застряла, к примеру, в лифте, когда поднималась к своей приятельнице…
    Да, это было бы возможно, если бы у Берты были эти самые приятельницы. Но в том-то и дело, что она практически ни с кем не общалась, находя удовольствие в своем добровольном затворничестве. И если и выходила из дома, то с Ильей или по магазинам. Она была домоседкой. БЫЛА?!
    Она много читала, немного играла на фортепиано и гитаре, рисовала, шила, вязала… Выучила для себя английский язык и довольно сносно разговаривала на нем", когда Ромих возил ее на международную ювелирную ярмарку в Швейцарии.
    В сущности, Берта была самой обыкновенной женщиной. Без затей. Без образования, без каких-либо стремлений. Она была просто женой и никого не собиралась удивлять… Но она была и частью его жизни, его радостью, его опорой, женщиной, которая вдохновляла его и заставляла постоянно совершенствоваться…
    Она не пришла ночевать. Почему? Ей надоело жить со старым мужем? Но он не стар! Он силен и красив, редкая женщина не обратит на него внимание…
    В четыре часа снова позвонил Малько:
    – Слушай, Илья, твою машину нашли на Баррикадной, она стояла открытая… Мы пригнали ее к нашему офису… Если ты не против, мои ребята займутся ею…
    Ромих закрыл лицо руками: машина пустая и открытая! Значит, у НЕЕ не было возможности ее закрыть. Ей НЕ ДАЛИ этого сделать.
    – Я хочу увидеть машину… – сказал Илья и почувствовал, как горло его сжалось от подступивших рыданий.
* * *
    Твидовый костюм, как и все остальное в его небольшой, но довольно прилично обставленной квартире, был куплен на деньги, заработанные Людмилой. Это ДРУГИЕ МУЖЧИНЫ звали ее Милой, а для него она была Людой.
    Они познакомились около года тому назад в баре, и первое, что Михаил сообщил о себе своей новой приятельнице, было: мне двадцать семь лет, я не женат, нигде не работаю и навряд ли в скором времени у меня появятся деньги.
    Люда, красивая светловолосая девушка с хорошими манерами и безупречным макияжем, ухоженная, одетая в шикарное вечернее платье, только хмыкнула на это заявление и улыбнулась одними губами.
    – Можно подумать, что я прошу у тебя денег… Миша… Тебя ведь зовут Миша? Так вот, Миша, у меня если и есть проблема, то только с квартирой… Поможешь мне, я помогу тебе. Ты где живешь?
    – На Малой Бронной, а что?
    – Квартира большая?
    – Двухкомнатная.
    – Отлично. А с кем живешь?
    – Один.
    И он вдруг представил себе, как проснется утром в постели с этой шикарной девицей, и она принесет ему кофе в постель. От этой картинки сердце его забилось…
    Он был слишком непритязателен и ленив, чтобы устраиваться на хорошую, требующую отдачи работу, а потому перебивался мелкими, случайными заработками, не позволяющими встречаться с приличными и, главное, молодыми женщинами. Была у него одна знакомая, которая соглашалась провести с ним час-другой за коробку конфет или пару колготок, но она была значительно старше его, и от нее всегда разило острой смесью прокисших духов и старой пудры.
    Люда же благоухала, как цветок, носила дорогие вещи, заказывала в ресторане все самое лучшее, и Михаилу казалось, что она находит особое удовольствие в том, чтобы всем этим удивить его, расположить к себе, приручить…
    Когда он впервые привел ее к себе, она тотчас зажала нос пальцами и покачала головой:
    – Мишенька, что же за свинюшник ты здесь развел, а? У тебя есть телефон?
    – Есть, а что?
    Но она уже не слушала его, уверенно продвигаясь в глубь квартиры и осматривая ее взглядом потенциального покупателя или будущего жильца.
    – А то, мой милый, что все здесь надо привести в порядок.
    Она резко повернулась, внимательно посмотрела на него своими огромными темными глазами и хитро подмигнула.
    – Ну что, Мишенька, хочешь, чтобы я здесь жила? Ты же просто мечтаешь, чтобы я приласкала тебя… Мы вот с тобой все ходим по ресторанам, говорим ни о чем, ты жалуешься, что у тебя нет денег и что в Москве трудно найти работу… Но на самом-то деле у тебя на уме совсем другое… Ну, сознайся, что ты только и думаешь о том, как затащить меня в свою постель? И при этом ты не перестаешь задавать себе вопрос: что же она нашла во мне такого и зачем тратит на меня столько денег, если я ничего особенного из себя не представляю? Ведь ты НИКТО, Мишенька… Правда, фигура у тебя более-менее, рост подходящий, и если тебя приодеть, то будешь смотреться очень даже ничего… Но в мыслях-то у тебя корысть, в сердце – лед, а в глазах – одна похоть… Как же нам быть?
    Ему вдруг показалось, что он раздет догола, и сотни глаз рассматривают его; руки его стали тяжелыми, а тело неповоротливым. От такой правды, которую он услышал из уст этой красивой стервы, ему стало не по себе. Он даже вспотел. И прыщик, который выскочил у него утром на носу, показался ему огромным мерзким нарывом… Он стал противен сам себе.
    – Тебе не нравится моя квартира? Так ведь я же мужчина… Мне простительно… – мямлил Михаил, чувствуя, как запылали от стыда его щеки и уши. – Квартира – как и ее хозяин, требует ухода.
    – Твоя квартира в центре, а это самое главное… Давай с тобой договоримся: я живу у тебя, даже С ТОБОЙ, а ты не суешь свой прыщавый нос в мои дела…
    – Какие еще дела?
    – Ну какой же ты бестолковый, Мишенька! – Людмила опустилась в кресло, вытянула уставшие от долгого хождения на высоких каблуках длинные красивые ноги, затянутые в прозрачные дымчатые колготки, и, достав пачку сигарет “Мальборо”, закурила, пуская дым ему в лицо. Красная короткая юбка ее, плавно переходящая в такого же кровавого оттенка вязаный джемпер, облегающий полную грудь и тонкую талию, задралась, открывая взгляду стройные бедра…
    У Михаила перехватило дыхание. Он никак не мог сосредоточиться на том, что она пыталась ему внушить. Мысли его скакали, а тело предательски выдавало себя…
    " – Объясняю тебе все на пальцах… – хохотнула она, слегка раздвигая ноги и прищелкивая языком, играя с ним и явно провоцируя его на решительный поступок. – Мы отремонтируем твою квартирку, и я буду приводить сюда мужчин. Самое большее – на два часа. А ты в это время будешь либо сидеть в другой комнате, либо уйдешь куда-нибудь погулять… За это ты будешь сыт, одет и вполне доволен своей жизнью…
    Да, приблизительно этого он и ждал, но только не предполагал, что разговор примет настолько откровенный характер.
    – А спать-то ты со мной будешь?
    – Ночью, дружок, ночью мы с тобой будем отдыхать. Ведь днем тебе придется ходить на рынок, по магазинам и готовить, а я буду заниматься другими вещами… Понимаешь, так живут многие… Снимать квартиру дорого, к тому же придется нанимать прислугу. А так мы сможем сэкономить довольно приличные деньги… Ну, как тебе мое предложение?
    – Но зачем тебе это? Зачем тебе я? Ведь ты же сама только что сказала, что я – НИКТО… Ты же можешь найти себе мужчину более достойного и красивого…
    – Дурачок, да разве ТАКОЙ позволит МНЕ заниматься проституцией? Какой приличный мужик согласится, чтобы его любовница спала с другими? Ты уж извини, что я так с тобой.., откровенно. Но ведь ты же безработный, а я предлагаю тебе довольно приличное существование. Я, женщина! А ведь по логике вещей это ты должен был предложить мне содержание в обмен на любовь или секс… Постарайся взглянуть на вещи реально… У меня раньше был сутенер, но в гробу я видала таких сутенеров! Я сбежала от него и решила напиться. Пошла в бар, а там встретила тебя. У тебя такие добрые глаза… Миша, подумай хорошенько… Доверься мне, и все будет хорошо. Мы отремонтируем твою квартирку, приведем ее в божеский вид, купим хорошую мебель, холодильник, набьем его продуктами и будем потихоньку жить… Ведь у тебя же сейчас шаром покати!
    Он слушал ее и никак не мог понять, радоваться ли, что ему предлагают другую, более комфортную и сытую жизнь, или оскорбляться по поводу того, что его принимают за кретина, у которого, кроме квартиры, ничего нет. Особенно ума и достоинства.
    Но ведь она права, эта шлюха. Ну что такого он из себя представляет? Поварские курсы, работа в забегаловке-пельменной, стакан вина перед сном и короткий сон, обрываемый звонком будильника, зовущего на работу, в серые беспросветные будни…
    А ведь он еще молод, он еще почти не жил! Но и жить-то, оказывается, еще нужно уметь. А он не умеет. Ничего не умеет. Разве что жаловаться на неудачи и глушить вином или водкой тоску, причину которой он и сам не в силах понять. И то, когда есть деньги.
    И он согласился. На время ремонта, который затеяла энергичная Людмила, они переехали во вьетнамское общежитие, где сняли за гроши угол с двумя узкими кроватями. И хотя они спали порознь, его новая подруга все же успела проявить свои способности и доказать, что их устная договоренность уже вступила в силу и что ночи принадлежат только им двоим. И Михаил, который никогда еще в жизни не имел женщину “досыта”, впервые почувствовал себя по-настоящему счастливым.
* * *
    На допросе у следователя ему было довольно сложно отвечать на вопросы, связанные с исчезновением Людмилы. Как он мог объяснить этому очкарику, что его подруга вела довольно свободный образ жизни и встречалась с десятками мужчин, которые платили ей за то, что она проводила с ними время. И если в начале их совместной жизни она старалась ночевать “дома”, то позже случалось всякое… Она могла уехать в Питер с постоянным клиентом и жить там с ним в гостинице, пока тот не закончит свои дела; иногда такие “командировки” длились неделю, а то и больше. Бывало и такое, что Людмилу приглашали пожить в загородном доме клиента несколько дней или погостить в московской квартире, обслуживая приехавших издалека партнеров по бизнесу. Как правило, после таких долгих отлучек Людмила возвращалась похудевшая, долго отсыпалась, приходя в себя, и была не в силах даже разговаривать с Михаилом. В такие дни он жалел ее и уговаривал бросить свое тяжелое ремесло, на что получал один и тот же ответ: я больше ни на что не пригодна, это все, что я умею делать в этой жизни. А дальше, как правило, следовало какое-нибудь грубое слово, характеризующее ее жизнь в целом…
    Его влечение к ней как к женщине начало постепенно ослабевать, и уже спустя пару месяцев они стали спать порознь. То, что она не испытывала к нему никаких чувств, он понимал с самого начала, так же как понимал и то, что его просто используют. Но вот почему он сам не мог воспользоваться данным ему правом обладания хотя бы ее телом – на этот вопрос ответа не было.
    Людмила же, обнаружив, что Михаил охладел к ней настолько, что перестал встречать ее поздно вечером у подъезда, как это бывало поначалу, и взял за правило засыпать в гостиной на диване, не дождавшись ее возвращения домой, даже обрадовалась. Во всяком случае, она не задавала тех вопросов, какие задают в подобной ситуации другие женщины, и вела себя так, словно ничего не произошло. Очевидно, случилось то, что и должно было случиться: сознание того, что эта женщина продает свое тело и принадлежит многим мужчинам, оттолкнуло ее от Михаила, у которого к тому времени уже ничего, кроме чувства презрения и, одновременно, жалости к ней, не осталось. Она воспринимала его всего лишь как обязательного и последнего в этот день КЛИЕНТА. А ему хотелось большего…
    За неделю до того, как Людмила пропала, в их квартире появился высокий, худощавый, хорошо одетый мужчина. Он спросил Милу и, услышав, что ее нет дома, пожал плечами.
    – Когда она придет, скажите ей, чтобы она позвонила своему лучшему другу… – процедил он, не вынимая изо рта трубки. – Меня зовут…
    Миша потом долго не мог вспомнить, как же зовут этого “друга”.
    От мужчины пахло дорогим одеколоном и еще чем-то изысканным, сложным и приятным… Он заявился в их маленький публичный дом из ДРУГОЙ ЖИЗНИ и нисколько не был похож на остальных мужчин, которых Мила иногда приводила в квартиру Михаила. Ее любовники (или клиенты, так было бы правильнее) были где-то порядка на два ниже этого “лучшего друга”, они и одевались похуже, и не было ни в одном из них того лоска, как в этом господине.
    Когда Мила вернулась вечером и Михаил рассказал ей о визите незнакомца, она даже изменилась в лице:
    – Он меня нашел, Миша… Плохи мои дела…
    – Я не запомнил его имени… Такое.., необычное, короткое…
    – Зато я ОЧЕНЬ хорошо знаю его имя… – И она назвала его. Да только Миша опять не запомнил.
    Следователь, которому он потом слово в слово передал ее реакцию на появление “друга”, тут же повез Михаила составлять фоторобот этого мужчины. Но, как ни бился художник, подыскивая нужные губы и глаза, нос и брови, рисунок на экране так и не совпал с тем образом, который четко запечатлелся в Мишиной памяти.
    Наутро Людмила уехала за покупками. Она сказала, что у нее кончились шампунь и краска для волос, но Михаил ей не поверил.
    Ее нервозность просто-таки бросалась в глаза, она и ходила-то по квартире как-то странно, то и дело останавливалась, словно что-то припоминая, а взгляд у нее при этом был испуганный и вместе с тем грустный, как бывает у обреченных на смерть раненых животных… В то утро она выглядела особенно соблазнительно: черное белье, яркий макияж, облако уложенных в высокую прическу золотистых волос… Вот только из рук у нее все валилось: она рассыпала в ванной комнате розовую пудру, уронила и разбила на кухне хрустальный стакан и разлила в спальне на туалетном столике кофе, без которого не обходилось ни одно утро…
    А еще она много курила, но, не докуривая до конца сигарету, ломала и крошила их одну за другой в пепельницах, расставленных по всей квартире.
    – Проветри после меня, – сказала она, и от этой фразы, еще долго звучавшей в голове Михаила, особенно после того, как он узнал, ЧТО с ней случилось, его бросало в дрожь.
    Да, в то утро он проветривал квартиру от дыма; распахнул окна, перемыл все пепельницы, чашки, пропылесосил ковры, заправил постели… Он делал это каждое утро, как по расписанию. Затем отправился за продуктами в расположенный на соседней улице гастроном, вернулся и принялся готовить жаркое.
    «Проветри после меня…»
    Он вспомнил эту фразу в морге, где увидел то, что осталось от его подруги… Что же такого она сделала, за что ее можно было убить? Если тот господин с трубкой – ее сутенер, о котором она упоминала в самом начале их знакомства, то утром она пошла на встречу именно к нему, иначе бы так не нервничала… Она явно боялась его и сбежала из-под его “опеки” не случайно. Возможно, он бил ее или забирал все деньги, а может, заставлял ее делать то, что она не хотела или не могла… Так или иначе, но, оставшись без покровителя, обеспечивавшего ее квартирой, клиентурой и охраной, к тому же находясь в бегах, Людмила наверняка собиралась использовать свои старые связи, но “работать” уже без посредников и на “своей”, необлагаемой данью, территории. Ей просто повезло, что она встретила Мишу, который был готов служить ей уже только за то, что она привела его квартиру в порядок, ласкала и кормила его.
    "Проветри после меня…” Да, это были последние слова, которые он от нее услышал. И теперь, после ее смерти, он еще долго будет приходить в себя, “проветривая” свою жизнь и, главное, – свои мозги…
* * *
    Смерть, как сказал ему следователь, наступила приблизительно девятого или десятого октября, вследствие сердечного приступа, вызванного сильной дозой наркотика. До этого над девушкой издевались, подвергая ее жестоким пыткам и постоянно накачивая наркотиками, после чего, уже с мертвой, содрали кожу лица…
    Вернувшись из морга, Михаил заперся и до самого вечера пил все, что нашел в ЕЕ баре, где хранилось спиртное, которым она угощала своих клиентов. В спальне, которая со временем превратилась в ЕЕ КОМНАТУ, в комоде под стопкой белья, он нашел пакет с долларами, шкатулку с золотыми украшениями, пистолет (!) и металлическую коробку, заполненную до краев одноразовыми шприцами и крошечными пакетиками с белым порошком. Михаил знал, ЧТО это такое, и неприятная и навязчивая мысль о том, СКОЛЬКО ЭТО может стоить, наполняла его мерзостным чувством собственника… Да, это Людмила научила его этому новому для него чувству – радости обладания, которого он прежде был лишен начисто. После смерти матери – единственного близкого ему человека, поскольку отца своего он не знал, – Миша остался один в двухкомнатной квартире, но оценить эту чисто материальную благость ему помогла именно Мила… “Ты хотя бы представляешь, сколько сейчас может стоить твоя квартира? Ты же – миллионер, ты – собственник, и эти две комнаты с кухней – твоя крепость, как говорят англичане… Ты должен любить ее, холить и лелеять, следить за чистотой и при всяком удобном случае прикупать новую мебель, картины, ковры… Все это создает уют и хорошее настроение. Ты и вещи свои должен любить, но стараться покупать не дешевку, которая развалится на следующий день, а что-то качественное, приличное… Тогда и люди будут по-другому относиться к тебе, да и сам ты начнешь уважать себя… Ты можешь меня спросить, где же взять деньги для того, чтобы жить по-другому? Правильный вопрос. Отвечаю – ты должен их заработать. Для начала уясни себе, что на хорошую работу никогда не берут “с улицы”. Хозяину нужны СВОИ люди, то есть проверенные, которым можно доверять. Так было, есть и будет всегда… Ты не смотри, что я выбрала себе ТАКУЮ работу, все это до поры до времени… Вот накоплю немного денег, уеду куда-нибудь, где меня никто не знает, и начну там свое дело… Открою, к примеру, кафе или магазинчик. А в Москве мне уже делать нечего, как только.., сам понимаешь, чем заниматься. Так вот, есть у меня один человек, я ему расскажу о тебе, и он возьмет тебя к себе в офис, будешь сначала готовить им обед (ты ведь учился на курсах поваров!), а потом он поможет тебе открыть небольшую пельменную или котлетную в хорошем месте… Вот так потихоньку и начнешь продвигаться вперед… Связи – это большое дело, без них трудно даже на панели…"
    Он замотал головой, потому что голос Людмилы звучал так явственно, словно она находилась рядом с ним в комнате, а не лежала на столе в морге.
    И вдруг его словно ударило током: он подумал о том, что ее могли убить из-за наркотиков, находящихся сейчас в металлическом ящичке, который он только что тщательнейшим образом упрятал обратно в комод вместе с долларами и шкатулкой с драгоценностями. Он медленно обвел глазами спальню, которая усилиями Людмилы сильно преобразилась за последние несколько месяцев – появилась большая итальянская кровать светлого дерева, комод с зеркалом в полстены, постельные принадлежности красивого, бежевого оттенка, – и подумал о том, что его подружка параллельно со своим основным ремеслом могла заниматься еще и перепродажей “дури”, как называла Людмила наркотики. И что если сейчас к нему никто не пришел за ними, то только лишь потому, что выжидают время…
    Очередная порция коньяка сделала его тело тяжелым, зато в голове как-то сразу прояснилось, и картина убийства Людмилы предстала перед ним во всех ужасающих подробностях… Он словно видел, как ее пытают, требуя, чтобы она рассказала, где прячет металлическую коробочку с белыми пакетиками…
    Миша закрыл лицо руками и весь сжался, словно пытали не Людмилу, а его самого… И в это время, словно в подтверждение его страхов и опасений за свою жизнь, раздался настойчивый звонок в дверь… Так еще к нему никто и никогда не звонил. Звонок отдавался в затылке и приносил боль.
    Он вскочил, подбежал к комоду и, вытряхнув часть содержимого, достал металлическую коробочку и сунул в карман халата. В другую руку он взял пистолет. Вот теперь он был готов встретить кого угодно и отдать эту дрянь, только чтобы его оставили в покое…
    На ослабевших от страха ногах он подошел к двери и, боясь даже заглянуть в “глазок”, спросил, чувствуя, как дрожит все его тело:
    – Кто там?
    – Мила. Открой, это я, Мила…
    Он оглянулся, словно боясь, что за ним стоит кто-то, кто может посмеяться над его галлюцинациями. Но за спиной никого не было. Он теперь снова жил один, а Людмила погибла… Тогда кто же стоит за дверью и просит, чтобы ей открыли?
    Он все же заглянул в “глазок” и сразу же отшатнулся. Это была она. Только живая. И с лицом.
    Руки его сами нащупали замок и открыли его. Дверь распахнулась, впуская продрогшую, полураздетую девушку с длинными, мокрыми от дождя и пахнущими собачьей шерстью волосами… Огромные глаза ее смотрели куда-то в пространство, словно она была слепая.
    – Михаил?.. – спросила она, заикаясь и закатывая глаза…
    – Мила! Ты?!
    Он успел подхватить ее хрупкое озябшее тело, ставшее почти невесомым, и отнести в спальню.
    На ней были мужские черные брюки и серый вельветовый пиджак.
    – Господи.., жива!

Глава 5

    "Дора старательно помогала мне во время моего выздоровления, хотя и раздражала меня не меньше. Но только с ее помощью я немного окрепла физически. На деньги, которые я нашла в кармане своего пальто, мы купили мяса и овощей и сварили борщ. А ведь я уже стала забывать его вкус… Не помню, что я говорила Доре о причине, по которой оказалась в Москве в столь плачевном состоянии, но, очевидно, мои объяснения оказались довольно убедительными, потому что она оставила меня в покое и теперь изводила разговорами о своей личной жизни, о каком-то соседе-полковнике, который якобы оказывает ей знаки внимания… Мне приходилось делать вид, что я внимательно слушаю ее. Из вежливости. Из осторожности. Чтобы, не дай бог, не настроить ее против себя. Промолчала я и тогда, когда поняла, что она потихоньку “зажала” все мои деньги.
    Она заходила ко мне по несколько раз на день, но строго в половине седьмого вечера уходила к себе – по телевизору шел бразильский телесериал, просмотр которого составлял часть ее жизни и, по ее словам, открывал ей глаза на мир. Если уж быть до конца откровенной, я завидовала этой простой женщине и тем маленьким радостям, которые скрашивали ее, в сущности, серую и беспросветную жизнь. Но она не замечала этой серости вокруг, считая, что и в том бедламе, в котором она жила, можно всегда создать для себя крошечный мирок, замкнутый стенами с обоями в розовый цветочек, освещенный большим уютным шелковым абажуром и напоенный ароматами готовящейся еды… А если в этом мирке есть еще и цветной японский телевизор, а сосед по лестничной клетке предлагает немного секса перед сном, так отчего же не радоваться жизни?
    В часы, когда я оставалась одна и у меня пробуждался аппетит, я вставала с постели и шла на кухню, где, наслаждаясь тишиной и покоем, но главное – отсутствием шумной и суетливой Доры, накладывала себе полную тарелку еды и спокойно ужинала, прислушиваясь к завыванью ветра за окном. А потом возвращалась в спальню и занималась тем, что переключала телевизор с одного канала на другой, стараясь не думать о том, что пора уже давно быть в Лондоне, что Гаэль, наверно, сходит там с ума, волнуясь по поводу того, что ни от меня, ни от Пола Фермина нет никаких вестей… Вся надежда была на возвращение Вика. Я верила, что он мне поможет как можно скорее улететь домой. А уж я найду способ, как его отблагодарить.
    Но с наступлением темноты со мной начинало твориться что-то страшное. В голову лезли мысли об убийцах Пола, которые теперь, наверно, разыскивают и меня, причем цели у них могут быть разные: содрать с меня деньги, посадить за решетку или просто убить за то, что я ограбила кого-нибудь из их близких. Я так и не поверила в то, что мною всерьез занимаются ФСБ и Интерпол. Здесь, в Москве, в тихой квартирке, у меня было достаточно времени, чтобы проанализировать детально все, что произошло со мной, начиная с четвертого октября – дня, когда я приехала на похороны Милы, – вплоть до сегодняшнего. Четвертое, одиннадцатое – даты моего прибытия в Москву… Боже, я и не заметила, что прошло так много дней… Зато я отлично запомнила дату, когда впервые наткнулась на коробку, полную писем от моей сестры… Это было четырнадцатое октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года.
    Но перед тем, как наткнуться на эту злосчастную коробку, перевернувшую всю мою жизнь, я весь вечер предавалась воспоминаниям о Вике.
    Да, я все еще ждала его, рисуя в своем воображении те счастливые дни, которые он, если судить по рассказам Доры, проводил с “положительной во всех отношениях” женщиной по имени Татьяна. Я даже пыталась представить себе ее… Но мысли все равно почему-то возвращались к нашему с Виком прошлому, когда он чувствовал себя счастливым со мной.
    В то холодное утро, когда мы впервые вышли на московские улицы, чтобы окунуться в этот огромный и жестокий мегаполис, называемый Москвой, в котором одинаково быстро и без проблем можно было как распрощаться со своей честью и жизнью, так и разбогатеть в два счета, провернув пару грязных, а то и “мокрых” дел, Вик бросился под колеса белого “Форда”…
    И если я закричала от ужаса, не понимая, что произошло и зачем он это сделал, то Вик все прекрасно знал и сделал это сознательно, рискуя жизнью…
    За рулем сидела молодая девушка в меховой куртке и красном бархатном берете. Она от страха, что задавила насмерть человека, казалась безумной и не могла даже говорить, а просто стояла возле своей машины, перед которой лежал с окровавленной головой мужчина, и смотрела на него широко раскрытыми, полными слез глазами…
    Я поняла, что задумал Вик. Но поняла только тогда, когда успела поймать его вполне осмысленный взгляд, обращенный в мою сторону – он словно успокаивал меня, говоря, что с ним все в порядке и что я не должна волноваться за его жизнь. Потом он закрыл глаза, чтобы продолжить доигрывать роль тяжелораненого (ему повезло в том, что небольшая рана на лбу, которая сильно кровоточила, запекшись, образовала на виске нечто наподобие второй раны, которая по-настоящему испугала девушку). Хотя на самом деле у него, как позже выяснилось, было небольшое сотрясение мозга и ушибы ног…
    Он рисковал, но он и выиграл. Девушка, которую мы потом звали просто Лора, довольно дорого заплатила сначала за то, чтобы по этому факту не было заведено уголовного дела, а потом и за полнейшее выздоровление Вика. Уже спустя пять минут после происшествия она знала, что я – родная сестра потерпевшего (мне показалось, что Вик одобрил бы мою выдумку, поскольку, представившись просто его знакомой, я бы стала, быть может, потенциальной соперницей Лоры), а потому, придя в себя после потрясения, Лора тут же взяла себя в руки и спросила:
    «Сколько?»
    Надо было понимать: сколько вам нужно, чтобы уладить этот дело.
    Я не была готова к такому вопросу, и тогда она, умоляя меня помочь ей уложить “пока еще живого” Вика к себе в машину, на кроваво-красное роскошное велюровое сиденье, сказала мне, что сделает все возможное, чтобы спасти его, и заплатит, сколько нужно, чтобы мы не возбуждали уголовного дела. Тем более что ГАИ еще не подоспела, и у нас была возможность обо всем договориться без посторонних.
    Я обрадовалась, когда поняла, с кем мы имеем дело. Лора оказалась вполне смышленой и самостоятельной девушкой, прекрасно знающей цену своему покою, а потому я могла не сомневаться, что с ее помощью (и с помощью, конечно. Вика) я уже очень скоро смогу купить себе немного приличной одежды, чтобы во всем блеске появиться перед господином Р. из Федерального агентства по банкротству.
    Но случилось так, что после больницы, где Вику сделали перевязку и снимки, лишь подтвердившие мою догадку о том, что он практически не пострадал, мы поехали сразу к Лоре. Она жила вдвоем с мужем, который вскоре появился дома и произвел на нас с Виком самое благоприятное впечатление. Это был интеллигентный, с замашками мецената, русский миллионер, который, если бы захотел, мог бы стереть нас с Виком в порошок или закатать в бетон, это уж как ему было бы угодно… Другое дело, что ему как раз в тот момент захотелось поиграть в этакого добренького богатого человека, способного одним движением руки уладить все проблемы, а то и повлиять на судьбу обездоленных и несчастных…
    То, что он неимоверно богат, я поняла сразу, как только увидела их огромную, практически лишенную стен и перегородок между комнатами квартиру, заставленную стильной, но грубоватой мебелью в духе Трисии Гилд, выполненной в холодной сине-зеленой гамме – все это стоило целое состояние! – а затем еще более убедилась в этом, поговорив с ним буквально несколько минут. Думаю, что отсюда и началась моя полоса везений…
    Но кто бы мог предположить, что мирный ужин со взаимными извинениями и предложенной “на перевязки” тысячей долларов может закончиться бурным романом Лоры и Вика?! И хотя Вик еще тогда уверял меня, что роман был “односторонним”, я не верила ни единому его слову… Но у меня появились деньги (нет, не те, что подарил Вику муж его любовницы, а другие и в гораздо больших количествах, которые Вику давала уже сама Лора, умиравшая от любви к нему). Это позволило мне приодеться и встретиться наконец-то с господином Р. Так, с помощью Вика я постепенно начала прокладывать себе путь в большой бизнес. Банковский бизнес. И Р. – этот жирный поросенок, умнейший и хитрейших из всех людей, которых я когда-либо знала (не считая моего первого возлюбленного, Игоря), клюнул на меня… Но не как на женщину, а именно как на человека, с которым можно успешно работать… Ведь я пришла к нему не с пустыми руками. У меня была целая папка идей, позаимствованных мною у покойного Игоря. Это были совершенно гениальные планы по преобразованию банковской системы, позволяющие свободно распоряжаться частными вкладами и средствами, поступающими от западных инвесторов, минуя государственный контроль. И Р., который хоть и сидел в Федеральном агентстве по банкротству и, казалось бы, не имел никакого отношения к банковскому делу, дня не мог прожить, чтобы не придумать и создать что-нибудь новенькое, свеженькое, оригинальное и, главное, БЕЗОПАСНОЕ… К примеру, создать очередной филиал несуществующего банка, президентом которого назначался его брат или племянник… Таких людей за карточным столом зовут шулерами, Р. же за глаза называли ласково “банкрот”, что означало: он – ходячий банк, и ему палец в рот не клади…
    Он обожал риск за острые ощущения, за сладость предвкушения добычи… И в этом мы были с ним похожи. Но я больше чем уверена, не последнюю роль в том, что мы так быстро нашли общий язык с Р. и он принял меня как родную дочь, сыграла моя природная прямота, которую я продемонстрировала ему прямо в первую нашу встречу.
    Для начала он взял меня к себе в агентство, а потом уже, где-то через пару месяцев, предоставил мне довольно тепленькое местечко конкурсного управляющего на одной московской фабрике… А так как я уже была знакома с подобной работой, мне не составило труда с помощью Р. выкупить на средства разваливающейся фабрики довольно приличную квартиру в районе Крылатского. Р. подбадривал меня и говорил, что это только начало…
    Видел бы Р. меня сейчас! Но его уже не было в живых. Таких людей-птиц подстреливают на лету… Как моего Игоря…"
* * *
    Долгое отсутствие Вика начинало действовать на нервы, и Анна стала задавать Доре уже вполне конкретные вопросы: где живет Татьяна и насколько серьезны отношения Татьяны и Вика, чтобы предположить, что он переехал к ней жить?
    – Да как же он может к ней переехать, если весь его гардероб здесь?! Вы что, не знаете своего бывшего мужа? Да он же форменный пижон, каких свет не видывал…
    Дора иногда забывалась и позволяла себе вольности вроде этой. Анна же, которая всегда была категорически против панибратства, едва сдерживалась, чтобы не осадить ее…
    – Я думаю, Дора, что у него неприятности на работе… Не вижу другой причины, по которой бы он не заявился домой… Ты не знаешь, он работает ТАМ ЖЕ? Его кафе расположено по тому же адресу или он купил себе помещение побольше?
    – Все там же, только они расширились за счет соседнего магазина и коммунальных квартир, жильцов которых ваш муж расселил в такие районы, что бедолагам не позавидуешь. Зато теперь все они живут отдельно… Право, и не знаешь, что лучше…
    – Дело в том, что я звонила к нему туда, но там трубку никто не берет. Почему?
    – А у них поменялся номер. Что же вы раньше-то у меня не спросили? Я еще хотела вам предложить позвонить ему, но подумала, что незачем мне вмешиваться в ваши отношения и уж тем более – давать советы. Вы – женщина умная, рассудительная и сами знаете, что нужно делать. А мое дело маленькое – приготовить вам покушать и немного прибраться…
    – Вы правы, Дора, но теперь я решила позвонить ему… Дело в том, что мне нужна его помощь, кроме того, он ведь имеет право знать, что я приехала, что живу у него… Представьте, что будет, если вдруг они придут вдвоем и увидят меня лежащей в ЕГО постели… Так что скажите мне его номер…
    Дора молча наблюдала за тем, как пытается Анна дозвониться в кафе. Она, разумеется, обманывала ее, когда говорила о том, что не собирается вмешиваться в их жизнь. Конечно же, Дора не вытерпела и еще пару дней тому назад сама позвонила в кафе, чтобы предупредить Вика о том, что в его квартире живет Анна, что она больна и ждет его. Но, к ее досаде, трубку никто не брал, и тогда Дора сама поехала туда. Но на дверях кафе висел замок.
    – Никто не берет трубку… Ты дала мне правильный номер?
    Дора обиженно поджала губы.
    – Скажете тоже… – И тут она чуть не проболталась, когда открыла рот, чтобы сказать, что в тот раз, когда она звонила, трубку тоже никто не брал. – А вы позвоните позже, может, он и появится…
    – Дора, вы извините меня, но мне бы хотелось побыть одной… – вдруг неожиданно для себя сказала Анна, чувствуя, что уже не может находиться в одной комнате с этой назойливой и неприятной особой. Она не могла объяснить, чем же так раздражала ее Дора, но мысль о том, что ее уход из квартиры все же реален и что после того, как соседка уйдет, здесь станет легче дышать, придала ей силы.
    Анна уже потихоньку начинала презирать себя за свою трусость и робость перед этой клушкой! С какой стати она боится ее? Подумаешь, соседка Вика! Ну, вызовет она, на худой конец, милицию (если сильно разозлится, конечно), скажет, что в квартиру, которую ей доверили, пробралась незнакомая женщина и живет там… Кто же ей поверит? У Вика наверняка остались какие-то документы и особенно фотографии, подтверждающие, что они были мужем и женой.
    Скорее всего именно последнее соображение и повлияло на дальнейший ход событий, сделав Анну более решительной. Разумеется, не считая того, что она почти поправилась и чувствовала себя вполне сносно.
    Дора, услышав пожелание Анны оставить ее в квартире одну, чуть не задохнулась от злости. Она была оскорблена в своих лучших чувствах и теперь смотрела на эту неблагодарную выскочку, проворовавшуюся банкиршу совершенно другими глазами… Ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы прийти в себя и сказать Анне в лицо все, что она посчитала необходимым. Дора, как всякая другая женщина ее породы, умеющая не только быть гибкой, когда это нужно, но и находящая особое удовольствие в том, чтобы достаточно убедительно и громко (причем так, чтобы это было оскорбительно для противоположной стороны) постоять за себя, вдруг густо покраснев, выпалила:
    – Я никуда не уйду! Конечно, теперь, когда вы окрепли и в услугах домработницы не нуждаетесь, можно меня выставить вон?! Нет уж, голубушка, у тебя это не пройдет… Ты собиралась обобрать своего бывшего мужа? Думаешь, я не вижу, какими завидущими глазами ты смотришь на всю эту роскошь, которая теперь должна достаться другой? У тебя своя жизнь, а у нас – своя. Вот и убирайся туда, откуда прикатила… Ну надо же: я за ней ухаживала, кормила ее, поила, а она выставляет меня за дверь! Да если хочешь знать, он и словом не обмолвился о тебе, когда ты уехала… Бросила такого мужика, променяла его на заграницу! Он из тебя человека сделал, был предан тебе, как пес, а ты? Сама убирайся отсюда, пока я не вызвала милицию!
* * *
    "Дора завелась, что называется с пол-оборота. Ее, казалось, уже невозможно было остановить. И это в ответ на простую просьбу… Лакейско-плебейская психология! Ну что с нее взять?!
    Я подошла к ней и посмотрела ей прямо в глаза.
    – Я вам благодарна, Дора, за все, что вы для меня сделали… – Мне с трудом давалось это внешнее спокойствие, поскольку и во мне струилась кровь моих предков, таких же плебеев, как Дора. – Я не хотела вас обидеть, просто, учитывая мое сложное психологическое состояние, мне сейчас необходимо побыть одной… Давайте не будем ссориться, а тихо-мирно разойдемся… И не стоит меня оскорблять, тем более что мы с вами практически совсем незнакомы. Вы – домработница моего мужа, не больше. И не надо брать на себя заботу о его будущем. Вик много сильнее, чем вы думаете. Вы и его-то не знаете. А в том, что вы мне подсунули несуществующий телефон, я просто уверена…
    – Несуществующий? Как это? – Дора стояла передо мной красная, будто после парной, и от нее снова пахло чем-то кислым. Должно быть, потом. Однако желание базарить у нее, похоже, угасло.
    – А вот так. Я ни за что не поверю, что Вик мог вот так запросто закрыть кафе. С какой стати? Вы же прекрасно знаете, что, кроме кафе, там находится еще кое-что…
    – Меня это не касается.
    – Вот и хорошо. И не надо мне угрожать. Просто оставьте меня в покое, и все. А завтра утром приходите. Надо же, чтобы кто-то готовил мне завтрак и мыл полы…
    Я подозревала, что Дора мыла полы и в игорном зале, который Вик организовал под прикрытием кафе. И, судя по тому, как Дора отреагировала на мой намек и быстренько ретировалась, я попала в самую точку.
    Наконец-то в квартире стало тихо, и я смогла спокойно изучить содержимое всех шкафов и ящиков Вика. Что я искала? Да мало ли что! Мне было интересно, чем занимался мой бывший муж, оставшись без меня. Я высылала ему деньги достаточно регулярно, как бы расплачиваясь за все то, что он для меня сделал, и считала, что поступаю правильно. Это в моей прошлой жизни мне на каждом углу внушали, что благодарность за оказанную тебе услугу нужно выражать лишь словами. В том же мире, куда я всегда стремилась и в котором прожила последние три года, за все расплачивались деньгами. Слова могут быть фальшивыми, к тому же на них ничего не купишь. А за деньги можно купить даже дружбу. К примеру, дружбу такой вот Доры. Что и сделал Вик.
    Коробка из-под немецкого печенья была набита письмами. Но это не потому, что писем было так много, скорее коробка была невелика. А писем было всего шесть. И все они были от моей сестры. Милы. Она писала из С, в Москву, и адресованы они были мне… Но самое ужасное заключалось в том, что письма были вскрыты. И вскрывала их не я. Должно быть, Вик. Датированы они были декабрем девяносто четвертого года. Выходит, четыре года тому назад Мила писала мне в Москву, но я не удосужилась даже прочитать эти письма. Я приблизительно представляла себе, о чем они, а потому считала излишним волноваться на этот счет. У меня были другие планы, другие мысли, другие заботы. Я не собиралась налаживать связь с моей полусумасшедшей сестрой, помешанной на фотографиях и относящейся к жизни с легкомыслием пятилетнего ребенка.
    И вот теперь эти письма были вскрыты и лежали передо мной словно укор.
    В комнате стемнело, я слышала шум дождя и царапанье веток по стеклу… Как бы много я в ту минуту дала, чтобы оказаться в своей теплой постели, в доме на острове Мэн и наслаждаться тишиной и покоем в объятиях Гаэля… И если раньше Москва представлялась мне фрагментом кошмарного сна, то теперь сном казалась райская жизнь в Англии. Стены моей прежней московской квартиры давили на меня и лишали сил. Если прибавить к этому смерть Пола (мне и думать было страшно о том, где и в каком состоянии сейчас находится его тело и кто же и когда его похоронит!), реальную угрозу моей жизни, исходящую от тех, кто вызвал меня сюда, чтобы обобрать и унизить, отсутствие средств к существованию, а следовательно – невозможность вылететь в ближайшее время в Лондон плюс ко всему этому исчезновение Вика, то можно себе представить, что я испытывала в тот вечер, прислушиваясь к звукам осенней непогоды и ощущая леденящий холод, охвативший меня изнутри… Я была одинока и находилась на волосок от отчаяния, граничащего с помешательством. Почему помешательством? Да потому, что стоило мне достать первое письмо, как я услышала голос Милы…
    – Привет, сестренка… Как дела?
    У нее был такой нежный и воркующий голос, какой бывает, наверно, только у ангелов. Ведь она умерла; мне сказала об этом женщина, которая жила теперь в нашей квартире в С. И даже если эта дама что-то напутала или сказала это нарочно (правда, какую цель она при этом преследовала, понять было сложно), то в квартире сейчас я была СОВЕРШЕННО ОДНА!
    – Мила, это ты? – спросила я невидимую покойницу, оглядываясь, словно она могла стоять за моей спиной.
    – Ты не хочешь мне ничего рассказать? – снова спросила она весело, но не без ноток истерики. Мне даже показалось, что я увидела ее совсем близко от себя, буквально в двух шагах…
    Я – человек, не верящий в потусторонние силы. И сколько бы книг по этому поводу я ни читала – о переселении душ, о телепатии и прочей чепухе, – своего мнения я никогда не изменю.
    Другое дело – существование психических расстройств, болезней. Вот шизофрения, к примеру. Быть может, я заболела. Говорят, что шизофреники знают о том, что они больны.
    Но ведь я же явственно слышала ее голос! И сколько раз потом она являлась ко мне и звала за собой, как в киношных кошмарах! Я не знала, смеяться ли мне над своей мнительностью или плакать, давая волю расшатанным нервам…
    – Мила, оставь меня в покое! – крикнула я в темноту, потому что мне казалось, что голос идет откуда-то из дверного проема, и я боялась, что еще мгновение, и она выйдет оттуда, прозрачная, бледная, с распущенными волосами, и начнет улыбаться мне улыбкой девочки-подростка, какой она всегда была и какой она останется в моей памяти.
    И голос, как ни странно, тут же смолк.
    Я встала и зажгла верхний свет. Мне показалось, что чем больше в спальне будет света, тем теплее и спокойнее станет у меня на душе.
    Устроившись на кровати с коробкой на коленях, я снова взяла в руки то самое ПЕРВОЕ (я разложила их по датам) письмо, развернула сложенный вчетверо листок и прочла написанные крупными буквами слова, который тут же превратились в крик… Но я не услышала его. В комнате по-прежнему было тихо. Я почувствовала его. Всем своим существом.
    "ПРИЕЗЖАЙ! МНЕ ОЧЕНЬ ПЛОХО! ПОМОГИ! ЦЕЛУЮ. МИЛА”.
    И число, год.
    Второе письмо, написанное через неделю, было более конкретным.
    "Анечка, я пишу, и мне кажется, что в пустоту. Я знаю, что ты с Виком, потому что вы уехали в одно и то же время. Но ведь не ты взяла мои деньги? Не ты? Я заболела. У меня корь. Говорят, что в таком возрасте от кори можно умереть. Мне нужны деньги. Наш телефон, я надеюсь, ты еще помнишь. Помоги. Целую, твоя сестра Мила”.
    Остальные письма были датированы следующим днем. Создавалось впечатление, что Мила, охваченная высокой температурой и отчаянием, писала дрожащей рукой какие-то случайные, выползшие из подсознания слова: “Слышу музыку. Мне страшно умирать”. Или: “Я вся В сыпи. Позвони или пришли денег на лекарства. Береги Вика. Он хороший. Я не держу зла на вас”.
    Я вспотела сама (не хуже Доры), когда прочла все письма от начала до конца. Тем более что мне потребовалось на это всего несколько минут. Но за это время я смогла представить в полной мере весь тот ужас, который пережила Мила, лежа в постели и сгорая в медленном огне лихорадки.
    Во мне боролись два чувства. Первое – жалость, второе – ненависть. Я жалела ее, как жалеют больное животное, которому пришлось перенести физические страдания, а ненавидела за то, что она вновь не вовремя появилась в моей жизни и – мало того – выбрала такой момент, когда мне и самой-то в пору писать подобные письма. Но если Миле было куда писать (до сих пор не знаю, откуда ей стал известен наш адрес, хотя, думаю, что первым ей написал Вик, эта размазня, слюнтяй; я знала, что он мучается угрызениями совести и никак не может простить себе, что послушался меня и сбежал, по сути, от Милы, даже не попрощавшись с ней и ничего не объяснив), то мне и обращаться-то за помощью было не к кому. Р., который принял бы меня любой, пусть даже прокаженной в полном смысле этого слова, и который сделал бы все возможное и невозможное, чтобы только помочь мне – погиб. Игорь – погиб. Вик – исчез, а если, не дай бог, женился, то, значит, тоже – погиб. Пол Фермин – погиб для меня. Оставался Гаэль, но у меня не было возможности позвонить ему. Вернее, я боялась звонить по этому телефону, по телефону Вика, за которым, как мне тогда казалось, еще следили.
    Словом, я действительно почувствовала себя в тот вечер больной и разбитой. Остатками своего рассудка я понимала, что навряд ли ФСБ станет тратиться на прослушивание телефона Вика – у этой организации и без меня хватает хлопот. Но почему-то все-таки не позвонила в Лондон. Хотя мне стоило лишь протянуть руку и набрать вереницу знакомых до боли цифр… Значит, у меня параллельно с шизофренией развилась паранойя. Гремучая смесь, ничего не скажешь.
    Я бы, наверно, задохнулась от собственных страхов и поседела в тот вечер, наполненный шумом дождя, завываньем ветра и голосами призраков, если бы не звонок в дверь, который быстро вернул меня к действительности.
    Я накинула на плечи длинный халат Вика и, путаясь в его полах, направилась к двери. Сердце мое остановилось, когда я, открыв первую, железную дверь, решилась заглянуть в “глазок” второй, “кожаной”.
    Но лестничная клетка была пуста. Не хватало мне только галлюцинаций."
    Я замерла, прислушиваясь к звукам.
    – Вик, открывай, это я… Я знаю, что ты дома, поэтому бесполезно прятаться. Я только посмотрю на тебя и уйду, обещаю. Не будет никаких сцен, ты слышишь меня? И вообще, это глупо… Я же слышала, как ты открыл дверь… Ты смотришь в “глазок” и не видишь меня? На, смотри!
    И я увидела возникшую прямо перед моими глазами расплывающуюся в оптическом фокусе физиономию. Трудно было определить, красива ли женщина, явившаяся сюда, чтобы увидеть моего бывшего мужа, должно быть, поэтому я, забыв про свой страх, распахнула дверь.
    – Привет, – сказала опешившая гостья, которая ну никак не ожидала увидеть вместо Вика бледную, со следами долгой болезни женщину. – Вы кто?
    Ее губы улыбнулись, словно их свело судорогой.
    – Вы Татьяна? – в свою очередь спросила я, разглядывая невесту Вика.
    Она была высокая, стройная, с длинными волосами, покрывавшими ее плечи до уровня груди. Щеки ее разрумянились от холода и ветра, глаза – большие и карие – блестели, а рот, маленький и розовый, как недоспелая черешина, от удивления был полуоткрыт. Она была чудо как хороша.
    – Да, я Татьяна, но разве мы с вами знакомы? – И тут же, не дожидаясь ответа:
    – А где Вик? Вы что, его родственница?
    – Проходите, – я отошла в сторону, приглашая ее войти. – Я постараюсь сейчас все объяснить”.
* * *
    – Он сильно изменился за каких-нибудь полгода… Стал раздражительным и даже.., жестоким, что ли… Я его едва узнавала. Сначала я думала, что это наркотики, но потом поняла, что у него что-то с головой… Или с душой…
    Они уже минут сорок сидели на кухне, пили коньяк и говорили исключительно о Вике: его бывшая жена и его будущая жена.
    Появление в квартире ее жениха незнакомой женщины вызвало у импульсивной Татьяны шок. Она настолько растерялась, что была не в состоянии слышать никого, кроме себя.
    – Я знала, – продолжала она в сильном волнении, – знала, что рано или поздно мы встретимся… И хотя Виктор говорил мне, что вы навряд ли вернетесь в Россию и, уж тем более, в Москву, что вам сюда, как говорится, путь заказан, но я чувствовала, понимаете, чувствовала… Только ответьте мне сразу: где Вик? Он что, все эти дни был с вами?
    Анна в двух словах объяснила, каким образом она оказалась в квартире, и даже для пущей убедительности упомянула о тайнике для ключей, но все было бесполезно.
    – Знаете, – продолжала Татьяна громко и раздраженно, – я во всем люблю ясность… Виктор хоть и успокаивал меня относительно вас, заверял, что у него к вам не осталось никаких чувств, но я-то знаю, что это не так… Он любит вас, и вы приехали сюда по его просьбе… Не надо, прошу вас, вот только НЕ НАДО мне ничего говорить!
    Анна поняла, что Татьяна находится в истерическом состоянии и ни за что не поверит в непричастность Вика к приезду в Москву его бывшей жены. Оно и понятно, ведь уже один факт проживания Анны в ЕГО квартире свидетельствовал о многом. Но Вик же здесь совершенно ни при чем! Да и Татьяну, эту симпатичную молодую женщину, явно влюбленную в него, тоже было жаль…
    – Не кричите на меня. Я ведь тоже могу крикнуть, а то и ударить… – Анна решила принять другой тон, чтобы немного охладить свою “соперницу”. – Говорю же вам, что мы с Виком даже не виделись! И он не знает о том, что я здесь. Я оказалась в этой квартире случайно… Вернее, я заехала сюда, чтобы повидаться с ним, а наутро вылететь в Лондон, но Вика не было дома. У меня был жар, мне было плохо, и его соседка Дора выхаживала меня… Можете спросить у нее… Но распинаюсь я перед вами вовсе не для того, чтобы оправдаться, а чтобы хотя бы немного успокоить вас… Ведь мне очень хорошо известны те чувства, которые вы сейчас испытываете… Разумеется, это неприятно – застать в квартире жениха его бывшую жену, да еще в таком виде… Действительно, у вас могло сложиться впечатление, что я приехала именно к нему и с вполне определенной целью… Но это не так. Я, конечно, по-своему люблю Вика, но у него уже давно своя жизнь, а у меня – своя…
    – Я не верю ни единому вашему слову. Всем известно, что вы мошенница и авантюристка, каких свет не видывал… И я не знаю, что вы сделали с Виктором… Куда вы его послали? И что это вы меня спаиваете вашим дрянным коньяком?
    – Мы с Дорой звонили в кафе, но там никто не берет трубку…
    – Вот-вот, и я тоже звонила и несколько раз была там, но кафе словно вымерло, там никого нет… Уф… Как же я устала…
    Татьяна вдруг обхватила голову руками и заплакала.
* * *
    "Я смотрела на нее и чувствовала, как постепенно, словно вирус, меня начинает одолевать ревность… Вик, МОЙ Вик, у которого и при мне-то было полно любовниц-однодневок, остановил на этот раз свой выбор на действительно достойной, как говорила Дора, кандидатуре. И даже ее нервозность и та истерика, свидетельницей которой я оказалась, не испортили мое представление о ней, как о необычайно привлекательной и умной молодой женщине. Ей было около тридцати, и если бы не взрослое лицо и особенно взгляд, каким она осматривала меня, ей можно было бы дать и гораздо меньше. Высокая, изящная, со вкусом одетая, Татьяна, помимо ревности, вызвала во мне еще и чувство зависти перед ее свежестью и здоровьем.
    Она плакала, потому что продолжала не верить мне, а плакать должна была я. Она была дома, в своей жизни и в своем времени, а я была насильно вырвана из своей теплой ниши и словно выставлена напоказ с моей бледной измученной физиономией и усталым от болезни телом перед этой холеной и благополучной женщиной…
    – Послушайте, Вика надо искать… Он принимает наркотики?
    – Очень редко…
    – Скажите, Татьяна, а чем вы занимаетесь? И тут лицо ее сразу же изменилось, даже посветлело, словно в этот момент она забыла про свои неприятности, связанные с Виком, и все подозрения относительно нашего свидания с ним. Похоже, я нашла ее уязвимое место, вернее, неуязвимое место. Ее конек.
    – Я биолог. И если бы Вик не исчез, я торчала бы сейчас в лаборатории… Он, этот мерзавец, вы уж извините, что я о нем так… Так вот, он спутал все мои планы, у меня на сегодня запланирована Машка с Капитолиной… Это мыши… – И она впервые за все это время улыбнулась, да так хорошо и светло, что мне показалось, будто мы с ней знакомы целую вечность. – Я занимаюсь проблемами регенерации: прокалываю уши мышам и делаю анализы… Вам, конечно, это неинтересно, но ведь регенерация сама по себе – это так увлекательно… Вы знаете что, Анна, я, пожалуй, пойду… Я устала. Вика здесь нет, а если бы даже и был, Машку на него я не променяю… Извините, если я позволила себе что-то лишнее, но мы с Виком собираемся пожениться… Мне бы не хотелось, чтобы ваш приезд как-то повлиял на наше решение. Вик – не сахар, сами знаете, но я люблю его…
    Я понимала, что ее откровенность была скорее всего вызвана коньяком, потому что такие женщины, как Татьяна, на трезвую голову навряд ли стали бы рассказывать о проколотых мышиных ушах и о своих планах на будущее. Я поймала себя на том, что мне было приятно ее присутствие, быть может, поэтому, когда она ушла, в квартире стало так нестерпимо тихо, что у меня зазвенело в ушах, и звон этот звучал, будто погребальный колокол…
    Весь следующий день прошел словно в тумане, я много спала, думала, вспоминала, и, когда вечером раздался звонок, моя интуиция подсказала мне, что это, конечно же, соседка. Такие, как Дора, не в состоянии долгое время оставаться в неведении относительно интересующего их объекта, которым в то время была для нее я. Наверняка она вчера видела из окна Татьяну или, быть может, слышала наши голоса на лестничной клетке, но, как бы то ни было, она почувствовала, что в доверенной ей квартире произошло что-то интересное и важное, а потому, презрев нашу ссору и сделав вид, что ничего особенного не произошло, она спокойно позвонила в мою дверь. МОЮ? А почему бы и нет? Во всяком случае, эта квартира была больше моей, чем ее…
    Я увидела Дору и улыбнулась своему предположению.
    – Проходите, Дора. – Я решила больше не церемониться с ней.
    – Ну что, видали?! – выкрикнула она истерично-визгливым тоном, пронеслась мимо меня в глубь гостиной и уверенно заполнила собой огромное низкое кресло.
    – О чем это вы? Пришли помыть полы или почистить унитаз?
    – Вы видали Татьяну? Ну как она вам? Красавица! Вы, случаем, не подрались?
    Я видела, как радуется она тому, что произошло вчера, кроме того, Дора явно ожидала моего рассказа о том, как прошла и чем закончилась моя встреча с невестой Вика, но я до сих пор практически не проронила ни слова. Я смотрела на нее, пытаясь взглядом дать ей понять, что ей лучше уйти…
    – Да у вас язык отнялся?! Ну и что же сказала вам Татьяна? Что Вик переехал к ней? Они женятся?
    Я по-прежнему молчала, потому что знала: как только кончится мое терпение, так сразу же в Дорину бестолковую башку полетит пепельница. И что я не промахнусь. Я размозжу ей череп, достану из кармана ее халата ключи от ее квартиры, войду туда и заберу то, что осталось от моих пятисот долларов. Возможно даже, что прихвачу и Дорины деньги. Думаю, что не все же она держит в банке. А потом на эти деньги спокойно куплю билет в Лондон и улечу к себе на остров…
    – Завтра утром чтобы вашего духу здесь не было, иначе я вызову милицию… – это, конечно, произнесла Дора.
    – Разумеется, но только и я не буду молчать и скажу, что вы украли у Вика иконы и холсты, которые висели в гостиной…
    – Какие еще иконы? Вы что, спятили? – Дора покраснела как помидор. – Там же все на месте!
    – Я придумаю способ, чтобы на вас повесили кражу… И мне больше поверят, потому что это я, а не вы, – жена Вика. Пусть даже и бывшая. Так что, Дора, вам лучше не портить отношения со мной. Кроме того, ко мне с минуты на минуту должен прийти человек, – я блефовала, чтобы побольше испугать Дору, – и уж он-то поможет мне избавиться от вас… К тому же недавно мне звонил Вик…
    Дора онемела и, по всей видимости, растерялась. Слишком уж много информации обрушилось на нее одновременно. Ей не хватало природной гибкости, чтобы правильно отреагировать на все услышанное, а потому она сочла за лучшее тихо выйти из квартиры и аккуратно прикрыть за собой дверь.
    Не знаю уж, почему она так повела себя, но скорее всего на нее произвело впечатление сообщение о звонке Вика. Она-то знала, что Вик никогда не даст меня в обиду, а если я пожалуюсь ему на нее, то она может лишиться места домработницы и уборщицы в кафе или игорном зале…
    Я удивилась только тому, что не услышала естественного в этом случае вопроса: когда звонил Вик – ДО прихода Татьяны или ПОСЛЕ?
    Как бы то ни было, но Дора ушла. Я вернулась на кухню и выпила рюмку коньяку.
    И в эту минуту раздался долгожданный телефонный звонок! Почему долгожданный? Да потому, что звонить мог либо Вик, либо кто-то звонил Вику, и этот “кто-то” мог помочь мне найти его.
    Я подбежала к телефону, но, когда взяла трубку, там уже шли короткие гудки. А ведь прошло всего несколько секунд… Словно звонивший раздумал говорить с Виком…
    И вдруг я увидела Вика. Его бледное, мерцающее за стеклами кухонного окна лицо…
    – Вик! – Я распахнула двери, ведущие на лоджию, и увидела голову Вика, прислоненную к окну. Он, должно быть, очень устал.
    Я зажмурилась: голова исчезла. Открыла глаза – и снова увидела такое родное лицо и эти роскошные волосы, слегка припорошенные снегом. Лоджия была открытая, без рам, и первый снег уже кружился в синем октябрьском воздухе.
    Я была неизлечимо больна. И я знала, что стоит мне сейчас вернуться на кухню, как я увижу там новые призраки… Пусть это будет не Мила, Гаэль или Пол Фермин, или Игорь… Хотя почему Гаэль? Ведь он жив!
    – Вик! – еще раз позвала я, потому что мой мозг отказывался воспринимать голову Вика отдельно от его туловища, КОТОРОГО НЕ БЫЛО!
    Был лишь высокий стол, стоящий на лоджии. На нем, на уровне кухонного окна, возвышалась прислоненная к оконному стеклу голова… Быть может, я бы так до конца и думала, что вижу перед собой призрак, привидение, если бы не кровавое пятно, образовавшееся на столе вокруг головы. Видимо, Вику отрезали или отрубили голову, а потом забросили ее на лоджию. Или взобрались на лоджию и аккуратно положили голову напротив окна, чтобы испугать меня…
    Не чувствуя холода и ветра, я вышла на лоджию и посмотрела вниз. И совсем не удивилась, увидев внизу приставленную к дому лестницу.
    Если бы я тогда не растерялась и вызвала милицию, всего, что произошло дальше, можно было бы избежать! Ведь на свежевыпавшем снегу оставались ИХ следы! Следы убийц!
    Но я поступила как последняя идиотка. Я подумала о Вике и о том, что ему, должно быть, холодно на морозе…
    Я взяла его голову в руки и занесла в дом. Положила на кухонный стол, и в горле моем застрял крик… Я не имела права кричать! Стоило мне на секунду потерять контроль над собой, как прибежала бы Дора…
    Телефонный звонок прорезал тишину квартиры и чуть не лишил меня сознания. Он словно пронзил меня, вызвав боль в голове, как если бы это была острая и длинная игла…
    Конечно, я не могла не взять трубку. Но, услышав знакомый и ненавистный мне голос Матвея, поняла что-то для себя важное… Кроме того, он говорил довольно конкретно, и трудно было не понять, кто стоит за всем этим ужасом…
    – Мышеловка захлопнулась, Анечка… – хохотнул он в трубку, – узнаешь мой голос? Ты меня любишь? А мужа своего ты тоже любила?
    – Что тебе от меня нужно? Верни мне сумку с документами и деньгами! Ты же получил свое…
    – Ты видела своего мужа?
    – Какого еще мужа! О чем ты? Его нигде нет…
    – Его голову ты только что положила на блюдо и сунула в духовку, предварительно натерев солью и перцем.., не забудь еще полить вином, чтобы он не смердел… Ты чем отрезала его голову: маникюрными ножницами или садовыми? Он не кричал, когда ты его…
    Я бросила трубку и поняла, что Матвей нарочно тянул время, чтобы успеть прислать на квартиру своих людей или милицию. Кого угодно, кто мог бы схватить меня и обвинить во всех смертных грехах…
    Я собралась очень быстро и даже успела где только возможно стереть отпечатки моих пальцев – мало ли что – и уже через несколько минут стояла одетая, с пластиковым пакетом в руках, в который я сунула кое-какую еду из холодильника и початую бутылку коньяку. Денег у меня не было, а потому соседство Доры (или дуры) теперь было более чем кстати.
    Она открыла мне сразу. И даже успела криво улыбнуться, прежде чем я, протолкнув ее вперед и приставив к ее горлу прихваченный из квартиры Вика кухонный нож, приказала принести мне всю имеющуюся в доме наличность.
    – Если закричишь, я перережу тебе горло… Я не шучу. А если узнаю, что ты имеешь к этой истории какое-нибудь отношение, ни я, ни Вик тебе этого не простим…
    Я продолжала говорить о нем в настоящем или будущем времени так, словно он был еще живой и действительно мог что-то сделать для меня или Доры. Бедняжка, разве могла она представить, в каком виде сейчас находится ее хозяин и вообще что ее ждет, если она сунет нос в нашу квартиру?! Но я знала, что, как только я уйду, она первым же делом бросится туда хотя бы для того, чтобы узнать, не стащила ли я что-нибудь ценное. И ей повезет, если она попадет туда ПОЗЖЕ милиции, а вот если ДО, ей придется трудновато. Вряд ли Дора сумеет объяснить появление в доме мертвой головы хозяина и свое пребывание там…
    Я ходила за ней по пятам и смотрела, как легко она достает деньги из банок с крупами, из ящиков письменного стола, из пустого цветочного горшка… Нехитрые места. Я поняла, что остальное, ОСНОВНОЕ она хранит в более надежном месте, иначе не смогла бы она вот так спокойно отдавать мне эти жалкие, свернутые трубочками стодолларовые бумажки. Нет, Дора, безусловно, будет биться до смерти за свои денежки…
    – Где тайник? – спросила я ее, чувствуя, что теряю время, что вот-вот в подъезде появятся люди, пришедшие по мою душу. Мне просто необходимо было как можно скорее выбраться отсюда…
    Я полоснула Дору ножом по руке, которой она протягивала мне последнюю, по ее словам, долларовую купюру. Брызнула кровь – мне надо было лишь показать ей, что я не шучу, и она поняла это… Не издав ни слова, а только взвизгнув, словно захлебнувшись в своем бессилии и злости, и понимая, что следующим движением я, быть может, точно так же полосну ножом уже по ее жирненькому горлу, Дора, закатив глаза, судорожно замотала головой… Мозг ее, должно быть, лихорадочно работал, раздумывая над тем, отдать мне деньги или нет, но сама она, подчиняясь инстинкту самосохранения, одному из сильнейших инстинктов всех животных, двинулась в сторону кладовой…
    Картонная коробка, набитая долларами, была извлечена из тайника в стене, обклеенной плотными обоями. Дора, повернув ко мне голову, смотрела на меня с непередаваемым ужасом. При всей своей природной глупости, почувствовав в этот миг смертельную опасность, она попыталась улыбнуться мне, чтобы смягчить тот приговор, который уже прочитала в МОИХ глазах.
    Но все было бесполезно. Я не могла оставить живого свидетеля…
    Нож был хорошо заточен и, касаясь плоти, входил в нее как в масло… Вот только звук – хрипло-булькающий, свистящий и влажный – действовал мне на нервы…
    Пустая картонная коробка из-под денег очень быстро напитывалась кровью… Дора смотрела куда-то в пространство, так и не проронив ни слова перед смертью. Возможно, она до последнего мгновенья ждала помощи от Бога?..
    Я же, тщательно стерев с ножа кровь полой Дориного халата, сунула его в сумку поверх денег и прихваченных документов покойницы и, захлопнув за собой дверь, сначала поднялась на несколько этажей выше, чтобы из окна подъезда выглянуть на улицу и посмотреть, нет ли возле подъезда милицейской машины, и, только убедившись, что ПОКА все спокойно, вызвала лифт, и уже через несколько минут бежала в сторону булочной, чтобы, спрятавшись в темноте арки, отдышаться и, уже взяв себя в руки, спокойно остановить такси и отправиться на вокзал. В Москве мне было нечего делать”.

Глава 6

    – Я поживу пока у тебя? – спросила Берта и не узнала своего голоса. Он сильно изменился, стал более твердым и даже хрипловатым, словно она сорвала вчера не только свою душу, но и тело, и голосовые связки, словом, все то, что еще оставалось у нее в этой жизни. Кроме истерзанного тела, раскалывающейся головы и искусанных губ, оставался еще работающий на полную катушку мозг. И в этом было ее спасение. Что же касается чувств, то основное чувство – месть – было удовлетворено. Сполна.
    – Может, примешь ванну? – спросил Миша, стараясь не смотреть ей в лицо. Они оба испытывали приблизительно одинаковое чувство, не позволяющее им пока говорить, поскольку слишком уж страшное дело они совершили, чтобы теперь можно было вообще дальше жить и дышать. Быть может, поэтому его предложение показалось Берте более чем неуместным. И все же в ней словно что-то ожило, как будто начал таять кусочек льда, острые края которого рвали изнутри грудную клетку…
    – Я бы с удовольствием, но у меня нет сил… – слабо улыбнулась она, чувствуя, как по щекам ее льются горячие слезы. – Я, наверное, скоро умру.
    И она не лукавила, ей действительно казалось, что совсем скоро придет избавление, смерть, которой она уже не боялась. Она устала бояться. И теперь, когда она чудом осталась жива, ей показалось, что смерть не простит ей этого… Они должны были встретиться – Берта и смерть – еще там, в бункере, и она должна была принять смерть в клетке, как приняла ее Мила.
    Чувствуя, что жить ей осталось недолго, Мила рассказала Берте о Михаиле и сообщила его адрес.
    – Если останешься жива, найди его и все расскажи. Он тебе поможет. Миша добрый, хоть и глуповатый. Такие, как твой Ромих, не прощают… И ты никогда не сможешь объяснить ему, каким образом ты оказалась здесь и почему осталась жива…
    Она говорила так, словно знала Ромиха, хотя на самом деле о нем ей рассказала Берта. Причем в двух словах.
    – Но почему ты думаешь, что он не поверит мне?
    – Да потому, что все его мужское естество воспротивится тому, какой ты стала. Он же ночи спать не будет, представляя, что с тобой вытворяли другие мужчины… Поверь, все мужики – собственники, и жена, то есть вещь, которая им принадлежит, вернее, принадлежала.., должна быть высокого качества и, безусловно, чистая. Поверь мне, у меня было много мужчин, очень много… И я хорошо знаю эту породу.
    Быть может, он внешне и выразит свою жалость по отношению к тебе, но в душе будет брезговать тобой, как брезговал бы своими штанами, которые неделю провалялись на помойке…Ты должна меня извинить за такой натурализм, но лучше, если это тебе скажу я, чем ты испытаешь это на своей шкуре…
    Миле было трудно говорить, потому что у нее было разбито лицо: один из мужчин, которых приводил сюда “хозяин”, надавал ей столько пощечин, что у Берты, которая при этом присутствовала, до сих пор звенело в ушах…
    – Скажи, зачем они это делают? Разве ЭТО может принести им удовольствие?
    Мила, вздохнув и слабым движением руки отведя со лба жесткие от грязи и запекшейся крови волосы, разлепила разбитые губы и усмехнулась:
    – Да они же все уроды! Ты только посмотри на, них! Это же выродки… Закомплексованные донельзя. Извращенцы, которые уже все в жизни перепробовали, больные люди… Мне рассказывали, что в крупных европейских городах, таких, как Париж, существуют специальные клубы для садистов, мазохистов, для людей, которые в шестидесятилетнем возрасте играют роль трехмесячных младенцев, чтобы только испытать на себе нежное прикосновение женских МАТЕРИНСКИХ рук… Но там женщины, которые удовлетворяют мужчин таким образом, получают большие деньги и, что самое главное, идут на это сознательно… И синяки, и ссадины, а также унижения, которые им приходится испытывать, становятся неотъемлемой частью их профессии… Здесь же, в этой грязной Москве, все деньги получает хозяин этого подвала или ресторана, а нас потом просто убьют, чтобы мы молчали… Уровень развития нашего общества отражается абсолютно на всем. Наше общество тоже больное. Больное, как эти извращенцы. Посмотри на меня, голую, грязную, лохматую, изнасилованную, избитую, униженную, раздавленную, полумертвую… Я тебе НИЧЕГО не напоминаю?
    Но Берте было не до социально-политических аллегорий…
    – А почему нас не моют и не дают воды, чтобы мы помылись сами?
    – Да потому что клиентам мы нужны именно такие, превращенные в животных, и чтобы от нас смердело…
    – Я никогда не знала, что смогу вынести столько боли…
    – Глупенькая, нам же в молоко подмешивают какую-то гадость, чтобы мы не так остро чувствовали боль, чтобы на нас можно было побольше заработать… Ты разве не заметила привкус у молока, которое нам дают?
    – Может быть, и заметила, но мне казалось, что это мои губы так пахнут, их же мазали какой-то мазью…
    Мужчины были постоянными, их было пятеро, они приходили по очереди либо все вместе, и Берта про себя называла их кличками: Толстый, Волосатый, Черный, Маленький и Профессор. Особенно злым и жестоким был Черный. Он был весь покрыт черными волосами, носил черный парик, черные очки и черную майку, доходящую ему до пояса. Его тонкие кривые ноги и руки с узловатыми суставами делали его похожим на паука. Это был самый отвратительный из всех “клиентов”. Больше всего он любил кусать и орудовать плеткой. Мила вслух называла его импотентом и, находясь под действием наркотиков, всякий раз норовила тоже ударить его плеткой, а то и укусить… Но Черный был сильным, и их борьба – он дрался с ней в клетке, где она металась из угла в угол, пытаясь спрятаться от ударов, – неизменно заканчивалась его победой…
    Толстый и Профессор были чем-то похожи, и перед тем, как эта парочка входила в клетку, “хозяин” делал им укол. И только после этого, когда их лица принимали выражение полного блаженства, они пытались “разделить” его с девушками, предаваясь самым невероятным фантазиям…
    Маленький был моложе и сексуальнее всех остальных. Перед тем как приблизиться к Берте (а он предпочитал из них двоих именно ее), он просил, чтобы ему принесли серебряное ведерко (в каких обычно держат лед для шампанского) с теплой водой, мыло и мочалку, и только после того, как он собственноручно обмывал ее, он мог позволить себе прикоснуться к ней… Он меньше всего был извращенцем в том, что касалось причинения боли партнерше, но, даже следуя каноническим способам удовлетворения, он выматывал Берту до бессознательного состояния…
    Однако ненавидела она одинаково всех пятерых. Оказавшись физически здоровее Милы, она нашла в себе силы не поддаваться отчаянию, которое постепенно охватило находящуюся на грани нервного срыва обитательницу соседней клетки, и постоянно думала о побеге. Тем более что их перестали сажать на цепь, и они могли свободно перемещаться хотя бы внутри клеток.
    Мечты о свободе придавали сил, но вместе с тем отравляли надежду на встречу с Ромихом… После всего случившегося с нею Берта считала, что просто не имеет права вернуться к нему, чтобы продолжать жить прежней жизнью. Она изменилась физически и, главное, стала другим человеком, человеком, способным постоять за себя. И еще – она перестала бояться смерти, а стало быть, бояться ВООБЩЕ. Теперь смерть все время была рядом с нею, особенно близко она подходила бессонными ночами, когда Берта стонала от боли, скорчившись на соломе в клетке и пытаясь, словно кошка, зализать солоноватые кровавые раны от цепей и плеток или следы укусов. Жажда мести овладевала ею все больше и больше и ослепляла ее… Надежда убить, уничтожить, растерзать своих мучителей была той сладкой отравой, которой она поила себя, вынашивая план побега. Понимая, что до краев переполнена этим ядом мщения, Берта считала себя безнравственной и, как следствие, недостойной Ильи. Вот почему она старалась даже не думать о нем.
    Человек (девушки прозвали его за внешность Орангутангом), который изредка убирал клетки, вынося зловонные ведра и пакеты с мусором, был, по всей вероятности, все же немой. Но ЖИВОЙ. В том смысле, что подвержен естественным человеческим желаниям, как все прочие мужчины. Берта нередко ловила на себе его похотливый взгляд, взгляд самца, испытывающего влечение к заточенным в клетки пленницам. Но если Мила в последние дни представляла собой жалкое зрелище и мало чем отличалась от покойницы (она лежала, обколотая “хозяином”, и уже почти не приходила в себя), то Берта еще держалась и, съедая для поддержания сил все, что приносил ей Орангутанг, выглядела значительно лучше Милы. Хотя это было весьма относительно: окажись Берта сейчас наверху, в зале ресторана (а они с Милой были уверены, что наверху ресторан или что-нибудь в этом роде, поскольку, помимо звуков типичной для подобных мест музыки, к ним в подвал долетали и кухонные запахи), то на фоне ДРУГИХ девушек она выглядела бы больной, случайно забредшей туда сумасшедшей старухой… Она видела свое отражение в зеркалах, которые выставлялись специально напротив клеток по желанию Профессора, большого любителя подобных зрелищ, а потому могла увидеть, что с ней произошло за эти несколько дней…
    Знала она и то, что до них в этих клетках содержались другие девушки, и понимала, когда с нею произойдет то, что происходит сейчас с Милой, ее будут колоть наркотиками до самой последней минуты, а затем на ее место привезут уже следующую “собаку”.
* * *
    Орангутанг спустился по лестнице и подошел к клетке, в которой лежала бесчувственная Мила. Берта отвернулась, чтобы это обезьяноподобное существо не смогло поймать направленный на него полный ненависти взгляд. Ей надо было улыбнуться ему и предложить сыграть в древнюю как мир игру.
    И она улыбнулась, как только он открыл клетку, чтобы взять ведро…
    – Может, ты и немой, но все равно поймешь меня… Ты – хороший, добрый, ухаживаешь за нами… А почему бы тебе не попробовать быть со мной поласковей, а? Ты же много красивее ДРУГИХ…
    Она так и не поняла, услышал ли он ее, но зато ОН все понял и, быстро оглянувшись, словно их могли застать, сел напротив нее прямо на солому, взял ее за плечи и посмотрел ей в глаза. Затем, промычав что-то, принялся быстро расстегивать штаны… Ключи – целую связку, звенящую на большом металлическом кольце, – он отложил в сторону и, полуприкрыв глаза, знаком показал, ЧТО Берта должна ему сделать.
    И она сделала. Повалив его на спину, головой к выходу из клетки, она легла на него и, протянув руку, дотянулась до лежащего в полуметре от головы Орангутанга крюка – любимой игрушки Черного. Одно движение – и острая рукоятка крюка вонзилась Орангутангу в глаз. Он исторг короткий, почти звериный рык, после чего моментально отключился. Хотя еще оставался живым. И тогда Берта сделала то же самое с другим глазом. Теплая кровь, алая и жирная, брызнула Берте на руку…
    – Мила… – позвала девушка, выползая из клетки и тщетно пытаясь подняться, потому что у нее совершенно не было сил и вдобавок сильно тошнило. В руках она держала окровавленный крюк. – Мила, Милочка… Проснись… – Берта просунула крюк через прутья клетки, пытаясь разбудить подругу, но Мила лежала как мертвая. Лица ее не было видно, потому что оно было прикрыто рукой и ворохом соломы, словно Мила, устраиваясь поспать поудобнее, подгребла ее под себя…
    Берта ключом, лежащим в одной связке с остальными у ног Орангутанга, открыла клетку и снова попыталась разбудить подружку. Но та даже не пошевелилась.
    – Милочка, ты не умирай, подожди, я скоро вернусь, но не одна, а с твоим Мишей. Адрес я помню, я разыщу его… Эти скоты снова сделали тебе укол…
    Она разговаривала с ней, как со спящей. Разве могла она знать, что сердце Милы перестало биться уже час назад…
    Орангутанг лежал с залитым кровью лицом и полуоткрытым ртом. Он был тоже мертв.
    – Я так и не поняла, есть у тебя язык или нет… – прошептала, обращаясь к нему, Берта.
    Ей понадобилось несколько минут, чтобы снять с Орангутанга черные брюки и серый вельветовый пиджак – вещи, на которых почти не было крови и которые она могла бы надеть на себя, чтобы скрыть наготу. Затем она обулась в ЕГО большущие теплые башмаки на каучуковой подошве.
    Она открыла ключами дверь, расположенную наверху узкой каменной лестницы, и, совершенно не ощущая страха, распахнула ее… Тут же в нос ей ударил запах жареного мяса и, одновременно, земли и плесени… Очевидно, где-то поблизости располагались кухня и овощехранилище.
    Но был и еще один запах, от которого в ее носу защипало, а глаза наполнились слезами… Это был сладковатый и свежий, холодный запах снега! Коридор, в котором она оказалась после того, как одолела бесконечные каменные ступени и поднялась наверх, светился вдалеке голубоватым ДНЕВНЫМ светом.
    И она побежала, сжимая в руке крюк и зная, что, кто бы ни остановил ее, она убьет его, разорвет в клочья…
    Она буквально вылетела из темноты в свет, во двор, заставленный огромными мусорными баками, из которых несло карболкой и нечистотами… И кругом, на ее счастье, не было ни души…
    Первые шаги Берты оставили на снегу огромные мужские следы. По темно-голубому небу и оранжевым огням в арке, замыкающей двор, Берта поняла, что скоро стемнеет и ей будет проще добираться до Малой Бронной, где живет Миша.
    Она не чувствовала холода, хотя был мороз, а на ее голом теле болталась широкая чужая одежда. Не чувствовала страха. И не чувствовала боли, хотя от частых избиений у нее болело все внутри.
    Она бежала, неловко переставляя ноги, как человек, долгое время пролежавший в постели… Голова кружилась, а холодный воздух обжигал легкие. Но вокруг было столько СВЕЖЕГО воздуха, что уже только от этого она чувствовала себя счастливой…
    Длинные волосы ее, которые уже почти невозможно было расчесать, развевались у нее за спиной, словно обрывки светлого шарфа. Она знала, что вызывает у прохожих шок своим видом, но старалась не думать об этом. Главным для нее было добраться до квартиры Миши и рассказать ему про Милу…
    Но когда она поднялась к нему и позвонила в дверь, ей никто не открыл.
    "Он придет, у него дела… Я подожду…” – сказала она сама себе, поднялась на самый верх, ближе к лифтовой шахте, и замерла там, прислушиваясь к звуку шагов на лестнице.
    Но в тот вечер она так и не дождалась Мишу. Берта не знала, что он в это время пил в том же баре, в котором познакомился с Милой… И что ночь он провел с проституткой, представляя на ее месте Милу.
    Не знала она и того, что Вик, “хозяин”, вернувшись от своей невесты Татьяны, с которой он провел почти два дня, пытаясь в ее объятиях забыться и вернуться в кожу прежнего, НОРМАЛЬНОГО Вика, обнаружив, что Берта сбежала, убив охранника, а Мила умерла, сделал себе очередной укол и до позднего вечера спал на кушетке в своем кабинете. Проснувшись на следующий день, он позвонил домой, зная, что там в это время убирается Дора, чтобы попросить ее приехать за ним, но трубку взяла женщина с голосом Анны, его бывшей жены. Он понял, что к нему снова вернулись кошмары. И тогда он опять сделал себе укол, после которого жизнь вновь обрела цветные краски, яркие запахи и звуки… И стало хорошо, празднично и радостно на душе… И не было уже того ада, той преисподней, в которую он превратил свое скромное кафе, где раньше по утрам подавали яичницу с ветчиной, в обед – телячьи отбивные с жареной картошкой, а вечером – гуся, фаршированного грибами…
    Не было тех ужасающих клеток, где мужчины, которые хорошо платили ему, терзали женщин… И не было женщин, у которых один из этих извращенцев после того, как несчастные умирали от мучений, сдирал с лица кожу, получая от этого немыслимое наслаждение…
    И Вик знал, что в это время его бывшая жена Анна спит с англичанином по имени Гаэль, но что и этот мужчина – не последний в ее жизни… И если это так, то зачем вообще все?.. Зачем служить женщине, боготворить ее, если знаешь, что тебя потом бросят, как ненужную вещь, как груз, мешающий передвигаться легко и стремительно… У Анны была быстрая и стремительная походка…
* * *
    Ночью Берта спустилась на первый этаж, чтобы выпить молоко, приготовленное кем-то из жильцов для уличной кошки. Она заметила эту миску еще в первую минуту, когда только вошла в подъезд, но разве могла она предположить, что Миши не будет так долго и что ей придется похитить кошачий ужин? Ей еще повезло, что люди, заботящиеся о животном, вымыли миску и налили свежего молока.
    У нее начались рези в животе, а голову терзала сильнейшая головная боль. Она вспоминала, какие большие миски, полные овощей и молока с хлебом, она получала из рук Орангутанга, и ей казалось невероятным, что она сама, вот этими вот тонкими ручками смогла убить его.
    Она не могла не думать о своем муже, Илье. Чтобы увидеть его, ей было достаточно позвонить ему и объяснить, где она находится. Но слова Милы о том, что он никогда больше не сможет относиться к ней по-прежнему, как к своей жене, что будет испытывать к ней лишь чувство жалости и брезгливости, сдерживали Берту. Хотя голод и начавшийся кашель подталкивали ее к тому, чтобы позвонить в первую попавшуюся дверь с просьбой пропустить ее к телефону.
    Свернувшись клубочком, она лежала за трубой мусоропровода, укрывшись полой вельветового пиджака, который служил ей одновременно подстилкой, и, дрожа от холода, молила Бога о том, чтобы как можно скорее вернулся домой Миша.
    Вскоре она потеряла счет времени.
* * *
    – Ну как, тебе лучше? – Миша, приоткрыв дверь ванной, заглянул туда и подмигнул порозовевшей от горячей воды Берте.
    – Мне кажется, что я снова хочу есть…
    – Так в чем же дело? Выходи… Я тебе сейчас помогу…
    Они вели себя не как мужчина с женщиной, находящиеся в одной квартире и пытающиеся сохранить по отношению друг к другу чувство стыда, а как однополые узники, вырвавшиеся на свободу и теперь до головокружения радующиеся тому, что остались живы… Особенно это относилось к Берте.
    Миша помог обессилевшей Берте выбраться из ванны, набросил ей на плечи махровый халат Милы и укутал ее, как маленькую, после чего поднял и понес в спальню.
    Он боялся расспрашивать ее о тех жутких ранах, ссадинах и синяках, которыми было покрыто ее тело.
    – Принеси мне, пожалуйста, ножницы, – попросила она, усаживаясь на постели и чувствуя, как приятное тепло согревает уже успевшие остыть за минуту, пока ее несли из ванны, ноги: оказывается, Миша положил под одеяло электрическую грелку. В квартире было прохладно – отопительный сезон еще не начался, хотя за окнами шел снег и была минусовая температура.
    – Зачем?
    – Не видишь разве, что с моими волосами? Их невозможно расчесать, да и сил у меня нет…
    – Я помогу тебе расчесать их, не стриги, не надо… Сиди смирно, а я принесу тебе поесть. Подожди со своей стрижкой, не это теперь главное…
    Он прикатил столик на колесах, на котором стояла тарелка с куриным бульоном и чашка с гренками.
    – А откуда у тебя пистолет? – спросила Берта. Она давно хотела Спросить его об этом, но это означало бы вновь заговорить об убийстве Вика.
    – Это ЕЕ пистолет. Я нашел его под матрасом в спальне Милы. Думаю, что она хотела того же, что и ты…
    – Убить Виктора?
    – Да, его, потому что именно он приходил сюда и спрашивал про нее, а потом она исчезла… Он был ее сутенером и, видимо, плохо обращался с ней, если она решила сбежать от него… Мы жили с ней вместе, и она продолжала встречаться с мужчинами.., словом, зарабатывала деньги, а потом появился ОН… Думаю, что она панически боялась его, потому что знала о существовании этого бункера…
    Берта еще раньше, в двух словах, не в силах вдаваться в подробности, рассказала ему о клетках, бункере и о том, как погибла Мила, но Миша, судя по всему, и так все знал. Быть может, поэтому, когда она стала описывать ему “хозяина” и это описание совпало с внешностью господина, который искал Милу, Миша даже слова не сказал против, когда Берта предложила ему помочь ей убить этого мерзавца.
    – Если ты мне не поможешь, я сделаю это сама… Но я боюсь, что просто физически не смогу оттуда вернуться…
    – Откуда?
    И она объяснила ему свой план: проследить за Виком от черного входа в ресторан до его квартиры и застрелить его во дворе собственного дома.
    – Тебе вовсе необязательно находиться рядом со мной, ты можешь просто наблюдать издали, а потом поможешь мне добраться домой… Тем более, как ты сам сказал, пистолет с глушителем. И не забывай, что из-за этого подонка погибла Мила… Она сказала мне, что на тебя можно рассчитывать… А еще она сказала, что ты СМОЖЕШЬ это сделать… Пойми, нельзя оставлять такое зло безнаказанным… А милиция никогда не поймает его… Это просто чудо, что я сбежала и смогла тебе все рассказать… А если они меня найдут, то убьют меня… Миша, иногда надо принимать решение самому, а не ждать, пока кто-то кого-то накажет…
    Для Миши, которого Мила считала никчемным человечишкой, размазней, пустышкой и чуть ли не законченным кретином, неспособным на решительный поступок, эти слова были сладостным бальзамом, пролившимся на душу. Слова Берты о том, что на него можно рассчитывать, означали, что Мила верила в него и, несмотря на резкие характеристики, которыми она награждала его беспощадно, он в ее глазах был все же мужчиной… Берта не могла бы этого придумать. Берта была посланницей Милы, а раз так, то, значит, он просто обязан отомстить Вику за смерть Милы. Иначе… Иначе зачем вообще нужна эта жалкая жизнь?
    В тот вечер, когда происходил этот разговор, то есть спустя два дня с того мгновения, как в его дверь позвонила Берта, которую он принял за покойную Милу (ее слова “я от Милы” он понял, как “я Мила”), Михаил вполне созрел для того, чтобы помочь девушке осуществить свой замысел и доказать таким образом себе, что и он в человеческом плане чего-то стоит. И хотя нереальность всего происходящего сильно пугала его, потому что по натуре он был трусоват и прекрасно знал об этом, все равно: образ Милы, которая среди многих мужчин выбрала именно ЕГО, не давал Мише покоя… Он считал, что Мила открыла ему глаза на мир, и был благодарен ей за то, что она привила ему вкус к жизни, к женщине, к наслаждениям… Ведь до встречи с ней он не знал никакой радости, кроме выпивки. Но что самое важное: она научила его любить и ценить хотя бы немного самого себя…
    Хотя он и принял решение помочь Берте, но все равно не мог уговорить ее перенести казнь Вика на начало января, поскольку понимал, что она еще очень слаба и физически не готова к таким перегрузкам. На что получил вполне убедительный, хотя и короткий ответ:
    – Я боюсь, что умру, а он так и останется живым… Клетки-то опустели, и ему уже сейчас потребуются, как минимум, две “собаки”… Если его не убить сегодня, то через неделю у бензоколонки, возле которой нашли тело Милы, найдут еще парочку женских трупов… Без лица.
    – А ты не знаешь, зачем они снимают.., кожу?
    – Нет. Должно быть, чтобы никто не мог опознать погибших…
    – Стой! Я, кажется, вспомнил, как его зовут! ВИК! Ну, точно, она назвала его Виком!
    – Мне все равно.
    Так впервые Берта услышала имя “хозяина” и первым внесла его в свой список, в котором, помимо Вика, были все пятеро “клиентов” – любителей острых ощущений.
    – Им повезет – я убью их небольно, – сказала она за ужином, словно речь шла о чем-то обыденном.
    Пятнадцатого октября в половине восьмого вечера на улице Воровского раздался выстрел. Но его ПОЧТИ никто не слышал.
    Берта застрелила Вика в упор, под сводом арки, и, когда он упал, она несколько минут провела рядом с ним, проверяя, дышит он или нет, и только убедившись в том, что “хозяин” мертв, вернулась в проулок, где ее поджидал дрожащий от страха Миша – Застегнись, а то простудишься, – сказала она, заботливо поднимая ему воротник, как если бы они были супругами, которые только вышли в этот холодный вечер от гостей и теперь собирались отправиться домой. – Я его убила, он точно мертв. Теперь самое трудное – найти этих пятерых сволочей… Но здесь нам без Ромиха не обойтись… Господи, как же мне стало легко… А еще у меня проснулся зверский аппетит!..
* * *
    Он работал как дышал: машинально. Клиенты приходили и уходили, восторгаясь тем, что выходило из золотых рук Ильи. Но, чтобы он ни делал – отливал ли металл в форму, шел ли по скрипучему снегу домой, пил ли чай в жуткой тишине опустевшей кухни, – он постоянно думал о Берте. Иногда ему казалось, что она где-то совсем рядом, дышит ему в затылок или напевает что-то в другой комнате… И он шел туда, на завораживающие звуки, чтобы, распахнув дверь, увидеть склоненную над шитьем или вязанием белокурую головку… Но потом приходил в себя и с ужасом понимал, что ЕЕ НИГДЕ НЕТ! Что она исчезла, как исчезают тени…
    Малько звонил, задавая бесполезные, на взгляд Ромиха, вопросы, приезжал, снова задавал вопросы, но Илья знал, что у сыщика нет ни одной зацепки, ни одной версии…
    Самое большое потрясение он испытал, когда Малько повез его в морг на опознание трупа молодой девушки.
    Увидев лежащее на столе тело и свисающие почти до полу светлые волосы, напоминающие паклю, он едва устоял на ногах…
    – У нее была родинка.., в форме малины? – услышал Илья, словно сквозь туман.
    – Родинка? Да, у нее было множество родинок, крошечных, розовых и темных на шее…
    – Взгляни сюда… – и Малько указал на необычную родинку на бедре покойницы.
    – Да что ты мне показываешь родинки! – в сердцах воскликнул Ромих и замотал головой в бессилии, – ты сними лучше эту дурацкую повязку с ее лица…
    – Я не могу… Вернее, это ТЫ не сможешь, там что-то страшное… Поэтому-то я и спрашиваю тебя про родинку…
    – Прекрати, Малько! Открой мне лицо, я хочу ее видеть!
    – Не ори на меня… Семен, покажи ему… Патологоанатом – тощий парень с желтыми редкими волосами и очками на тонком горбатом носу, – коснувшись пальто Ромиха зеленым, забрызганным бурыми пятнами фартуком, подошел к столу и осторожно снял марлевую повязку с лица мертвой девушки. Илья рухнул на пол, потеряв сознание.
    – А тот, первый парень, был покрепче… И вообще, он же опознал, чего было тащить сюда этого ювелира?
    – А то, Семен, что в жизни бывает всякое… Ты мне лучше скажи по совести, зачем они содрали с нее кожу? Какой резон?
    – Без понятия. Чтобы время потянуть… А девушка красивая была, сразу видно. Да только изуродовали они ее, причем били живую в течение нескольких дней, потому что гематомы есть и старые, и совсем свежие… И раны некоторые зарубцевались, а некоторые загноились совсем недавно… Но она уже давно не жилец… Взгляни на ее руки, видишь? Это следы уколов. Она последнее время ничего не ела и жила на одних наркотиках. Видишь, что стало с кожей на бедрах, ягодицах? Растяжки как после родов, а на самом деле она просто сильно похудела. Такие дела. Твой ювелир, кажется, приходит в себя…
    Малько вывел Ромиха на улицу.
    – Слабенький ты, однако…
    – Собачья у тебя работа, Сережа. И как ты можешь заниматься всем этим?
    – Ну кто-то же должен разгребать эту грязь. Не всем же плести золотые цепи да возиться с камушками… Это у тебя работа благородная, а у меня, правильно ты сказал, собачья… Ты, я вижу, совсем раскис. Это не Берта, слава богу…
    – Твой патологоанатом сказал что-то про другого человека, который опознал тело… Кто эта девушка? И зачем ты меня сюда привез, если заранее знал, что это не моя жена? Тебе что, хотелось пощекотать мне нервишки?
    – Да нет, просто я такого насмотрелся и с такими поворотами на следствии сталкивался, что посчитал за лучшее показать тебе ее, чтобы лишний раз удостовериться, что это не Берта… Ведь она у тебя тоже была блондинкой, вот я и подумал… Ты, наверное, понял по состоянию ее тела, что девушка побывала в руках маньяка, а у них бывают свои, особые пунктики.., брюнетки там, блондинки – дело вкуса… Ты же сам сказал мне, что Берта по своей воле ни за что не бросила бы машину посреди улицы… Что она девушка уравновешенная, спокойная, и за нею не водится таких импульсивных поступков, как это бывает у некоторых…
    – Все правильно. Но мне-то от этого не легче. Тем больше вероятность того, что ее уже нет в живых. Пойми ты наконец, что Берта не такой человек, чтобы исчезать без предупреждения. Она ответственная, рассудительная… Ты мне найди хотя бы ее тело…
    И Ромих заплакал.
    Малько привез его домой, но перед тем как распрощаться с Ильей, вдруг сказал:
    – Если ты сейчас никуда не спешишь, мы могли бы поехать к одному моему другу из МУРа, его фамилия Севостьянов… Мне передали, что он искал меня как раз по делу блондинок… Но я закружился по другим своим делам и не успел… Понимаешь, если бы Берта была брюнетка, я бы тебе ничего и не предлагал, но она блондинка…
    – Послушай, Малько, что ты заладил: блондинка да блондинка! Я свихнусь скоро только от одного общения с тобой. Что ты мне душу рвешь?!
    – Короче, так. Поехали. Садись в машину и молчи. Севостьянов просто так не оставлял бы мне сообщение. Он вообще редко когда звонит, важная персона и себе на уме. Но мы обмениваемся информацией, они там, в МУРе, тоже кушать хотят…
* * *
    – Понимаешь, у меня такое ощущение, словно все это происходило не со мной… Слишком уж дико все, слишком ненормально… Я и представления не имела о том, что в Москве, в самом центре, в обычном ресторане может находиться такой подвал… И что же это за люди такие, которые платили Вику за нас?.. Ведь, по сути, они внешне ничем не отличаются от остальных людей, у них по две руки, по две ноги… Но откуда это желание растерзать, изуродовать, унизить?..
    – Я читал в каком-то журнале, – отозвался со своей кровати Миша (была глубокая ночь, но обоим не спалось; Берта, немного поплакав, принялась вспоминать все, что с ней произошло, и Миша, радуясь тому, что она перестала плакать, попытался помочь ей выплеснуть все, накопившееся у нее на душе), – что причину поведения таких людей надо искать в их детстве. Что этот садизм и жестокость являются следствием дурного обращения родителей с ними… Возможно, что их избивали в детстве или оставляли в темной комнате…
    – Да уж, трудно представить себе этих взрослых здоровых мужиков в детском возрасте… Господи, кто бы знал, как я их ненавижу! Но я конченый человек, Миша. И тебе надо держаться от меня подальше… Понимаешь, я потеряла ощущение страха… Даже если меня и схватят за убийство Виктора, я буду только рада оказаться в тюрьме… А что мне еще остается делать, если не мстить за свою разрушенную жизнь? Вернуться к Илье я не могу… Но если бы ты только знал, как же я хочу его увидеть! Он.., он такой… – Уткнувшись в подушку, Берта разрыдалась. Потом ее рыданье перешло в протяжный вой, прерываемый тяжелым надсадным стоном и икотой… Измученная, она наконец уснула, но и во сне продолжала плакать и все просила отпустить ее и снять с нее какие-то наручники…
* * *
    Николай Севостьянов предложил им сесть и придвинул к Малько пепельницу:
    – Кури. Разрешаю.
    Затем обратил взгляд своих маленьких серых и внимательных глаз на сидящего в расслабленной позе Ромиха.
    – Это Илья Ромих, муж Берты Ромих, той самой, “Фольксваген” которой мы нашли и пригнали на нашу стоянку. Помнишь, я тебе рассказывал? – сказал Малько.
    – Вообще-то я хотел видеть тебя одного… – начал было Севостьянов, но, увидев, как Ромих решительно поднимается со своего места, чтобы уйти, примирительно-извиняющимся тоном пробормотал:
    – Но раз уж вы приехали вдвоем, то пусть остается… Тут такое дело. Было три трупа…
    Ромих побелел.
    – В августе два и один в сентябре… И все – молодые девицы, красивые, блондинки… Уйма времени ушла на опознание, потому что лица были обезображены до неузнаваемости… Мы составляли их описания и все же нашли родных… Девушки не были знакомы друг с другом и принадлежали к разным слоям общества… И теперь вот четвертая – как раз та самая Людмила Савченко, которую опознал ее приятель с Малой Бронной, некий Михаил Лебедев. По его словам выходит, что она была проституткой, но жили они вместе… Думаю, она просто использовала его, точнее, его квартиру; во всяком случае, в том, что Лебедев не сутенер, я просто уверен… Я расспрашивал его о ее прошлой жизни, и он рассказал мне о человеке, который приходил к ним домой и искал Людмилу… Думаю, что, если он поможет нам составить фоторобот этого человека, мы сможем выйти на след…
    – Я не понимаю, зачем вы при мне рассказываете о какой-то простутитке…
    На Ромиха было больно смотреть.
    – ..Вы хотите сказать, что смерть этих девушек каким-то образом может быть связана с исчезновением моей жены?
    – Я не исключаю этого.
    – Но у вас же нет никаких доказательств, ничего, кроме единственной общей детали, на которой вы строите свои предположения! – вскричал Илья и даже вскочил со стула. – И деталь эта – цвет волос моей жены! Да вы вообще соображаете, что говорите?! Что может быть общего..
    И он выбежал из кабинета, сильно хлопнув дверью. Малько, извинившись за Ромиха перед остолбеневшим Севостьяновым, кинулся за ним следом.
* * *
    Утром у Берты начался жар, и она стала бредить. Она все время звала Илью, и Миша принял решение. По телефонному справочнику он нашел номер телефона Ромиха и позвонил.
    – Илья Ромих? – спросил он, услышав совсем близкий и громкий мужской голос. Главное было – не ошибиться и чтобы этот Ромих оказался действительно мужем Берты, а не однофамильцем, потому что отчества Миша не знал, а Ромихов могло быть и несколько.
    – Да, я слушаю.
    – У вас есть жена?
    – Кто вы?
    – Вы хотите узнать о своей жене?
    – Она у вас?
    Миша почувствовал, как на другом конце провода человек часто задышал, и у него самого сердце захолонуло, как в тот момент, когда он, подойдя к двери, вдруг УВИДЕЛ воскресшую из мертвых Милу. А ведь он действительно увидел ее, как может увидеть только человек, страшно желающий этого.
    – Послушайте, ради бога, только не молчите… Если она у вас, то назовите сумму… Умоляю вас, оставьте ее живой, я заплачу любые деньги, я сделаю все так, как вы скажете… Я заберу свое заявление из милиции…
    – Ромих, Берта у меня. Но перед тем, как вы увидитесь с ней, мне просто необходимо поговорить с вами и кое-что объяснить…
    Миша вдруг почувствовал себя другим человеком. Ведь никогда прежде он не посмел бы звонить кому бы то ни было и разговаривать подобным тоном. Произошло нечто, поднявшее его на более высокую ступеньку самоощущения, но причину этой метаморфозы, чисто психологическую, он еще не мог понять и осмыслить. Каких-то пару дней назад он и подумать не мог о том, что жизнь подарит ему встречу с такой необыкновенной и сильной женщиной, как Берта. Самодостаточность Милы, которая покорила его в самом начале их знакомства, тоже, безусловно, какое-то время привлекала его и в конечном счете сформировала его отношение к ней как к существу более развитому и умному, нежели он сам. Но это ее качество не шло ни в какое сравнение с цельностью натуры Берты, являющей собой полную противоположность Миле. И дело заключалось даже не в том, что Мила была проституткой, а Берта – добропорядочной замужней женщиной. Было в Миле что-то отталкивающее, пугающее своим цинизмом и пессимизмом, и для Миши встреча с нею явилась лишь продолжением его собственной теории о бессмысленности жизни вообще; в то время как появление рядом с ним Берты, оказавшейся не по своей вине низринутой на самое дно человеческого общества и тем не менее сумевшей сохранить чистоту души и ясность мысли, открыло перед ним совершенно иной мир неизвестных ему чувств. Таких, к примеру, как желание сделать кого-то (а не себя самого) счастливым, или стремление быть ЛЮБИМЫМ такой женщиной, как Берта.
    Миша не мог понять, как женщина, оказавшаяся в такой ужасающей ситуации и знавшая, что ее любят и ждут, нашла в себе силы отказаться от встречи с мужем, мотивируя это только тем, что она стала недостойной его.
    Он думал об этом постоянно, и, с какой бы стороны он ни подходил к этому, сердце подсказывало ему, что без Ромиха Берта, даже если она и поправится физически, все равно не выживет и завянет, как цветок без воды.
    Вот и сейчас, держа в одной руке трубку телефона, а другой нежно поглаживая одеяло, под которым металась в бреду Берта, Миша в очередной раз убедил себя в том, что он поступает правильно…
    – Алло! Вы слышите меня? Почему вы замолчали? Миша перевел дух и снова посмотрел на Берту. Глаза ее были закрыты, она явно была в беспамятстве… Сбитые набок, влажные от пота волосы закрывали почти всю подушку; на щеках темный жаркий румянец, рот полуоткрыт и исторгает какие-то обрывки фраз…
    – Я не молчу, я думаю… Только обещайте, что придете один. Я не боюсь милиции, потому что я ни в чем не виноват, но мне не хотелось бы говорить (здесь он сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость того, что собирался сказать) О НЕЙ с кем-то, кроме вас..
    – Скажите, она жива?
    – Да, конечно, она жива… Но в остальном… Вы извините, я не могу сейчас говорить по телефону. Вы – человек богатый, мне Берта рассказывала, что вы ювелир… Словом, я не дурак и смотрю фильмы… Скажите, нас сейчас не прослушивают?
    – Я не знаю, может, и прослушивают… – Ромих и сам растерялся и не знал, как себя правильно вести и что говорить. – Но это не имеет никакого значения. Я сделаю все так, как вы захотите, только, умоляю, скажите мне, где она…
    – Подъезжайте прямо сейчас к Пушкинской площади. Я буду стоять у памятника Пушкину, а в руках у меня будет… – Миша взял со стола желтый большой блокнот Милы, куда она записывала номера телефонов своих клиентов, – ..желтый блокнот… И учтите, если меня заберут в милицию, я им все равно ничего не скажу, а вот вашей жене будет совсем худо…
    – Хорошо. Я еду.
* * *
    – Ты сам виноват.., зачем было рассказывать при нем о Людмиле Савченко? Ты же видел, в каком состоянии он находился… Он ведь просто помешан на своей жене. И отвалит любые деньги, лишь бы мы ее нашли. Но я говорю это не к тому… Мне его чисто по-человечески жаль…
    – Сережа, ты видел его? – кипятился Севостьянов, яростно жестикулируя прямо перед носом Малько. – Видел. Он же старше ее, сам говоришь… Я вообще не понимаю, к чему весь этот переполох! Она ушла от него, понимаешь? УШЛА! Тысячи женщин уходят от своих мужей. Даже от богатых. У меня полно подобных примеров. Вот и она ушла. Плюнула на “Фольксваген”, пересела в другую машину и живет себе сейчас где-нибудь в гостинице со своим любовником в то время, как ее муженек сходит с ума… Я не верю, чтобы такая женщина, как Берта Ромих, я имею в виду, такая роскошная баба, смогла вляпаться в то же дерьмо, в каком оказалась эта несчастная Савченко.
    – Ты же противоречишь сам себе!..
    – Не перебивай! Они жили в параллельных мирах – Савченко и Ромих – и В ПРИНЦИПЕ не могли встретиться… А то, что у них обеих светлые волосы, действительно, ни о чем не говорит… Я и сам не знаю, чего это я понес про нее в его присутствии… Скорее всего просто не подумал о том, что его может задеть даже упоминание об этой шлюхе…
    – Я знаю Илью – он врать не будет. А поэтому я тоже, как и он, не верю в то, что Берта могла от него уйти, не предупредив. Она бы оставила письмо или позвонила бы… Понимаешь, в таких семьях не принято вести себя так, как ты пытаешься себе это представить… И если бы она собралась его бросить, то, уж поверь, поговорила бы с ним начистоту…
    – Не идеализируй. Ты не можешь знать Ромиха, как самого себя. Люди – это такие скоты…
    – Похоже, у тебя сегодня плохое настроение. Кто тебе его так испортил?
    – А что, заметно?
    Малько посмотрел на Севостьянова: смуглое худое лицо с огромными темными и уставшими глазами, коротко подстриженные волосы, смешные торчащие уши…
    – Коля, что у тебя случилось?
    – А то, что у меня крыша поехала… – Николай поднял голову и несколько мгновений, не отрываясь, смотрел Сергею в глаза, словно решая про себя, рассказать ему или нет о том, что произошло. – Понимаешь, с самого утра все было хорошо, настроение нормальное, бодрый был, мог быка завалить… А потом заехал домой – жены нет, хотя она должна была покормить меня обедом… Я же звонил, предупреждал…
    – И это все? Потерял жену?
    – Да нет, не все. Я поставил обед на плиту разогревать, сам зашел в ванную и увидел на корзине ворох белья.., женского… Ты можешь меня, конечно, не понять… Но я никогда не помнил, какие она носит сорочки, блузки… Некоторые мужики от одного вида женских трусиков млеют, а меня как-то больше интересует то, что находится под ними…
    Малько закурил. У него разболелась голова по двум причинам: первая – это Ромих, вторая – это чувство того, что он напрасно теряет здесь время… Но выслушать Колю – святое дело.
    – Если честно, то я пока еще ничего не понял… – сказал он осторожно, боясь обидеть впадающего в транс коллегу.
    – Вот и я тоже… Понимаешь, белье не Катино.., да и хрен бы с ним, с бельем, но только на сорочке, там, где спина, полоски запекшейся крови… Да и вообще на белье много крови… Я уж не знаю, что это может означать, но даже если бы это все было Катино, она бы никогда в жизни не оставила грязное на видном месте, в ванной комнате на корзине… Она бы бросила в корзину в крайнем случае… Короче: дома ее нет, на работе – я звонил – тоже нет… Я кому только не звонил, кого только о ней не расспрашивал, – ее никто не видел…
    – Она что, тоже светловолосая?
    – Представь себе…
    Раздался резкий и громкий телефонный звонок, и оба – и Малько и Севостьянов – вздрогнули.
    Николай взял трубку и как-то слишком уж медленно поднес к уху, словно боялся услышать что-то страшное о своей жене. Малько следил за выражением его лица, которое менялось прямо на глазах и вскоре из испуганно-настороженного стало удивленно-обескураженным. Выслушав, Севостьянов аккуратно, словно боясь разбить, положил трубку на место:
    – Звонил твой Ромих… Кажется, нашлась его жена…

Глава 7

    Поезд из Москвы прибыл вечером, и на вокзале, освещенном яркими фонарями, я впервые за последние дни испытала щемящее чувство робкой радости от того, что я ДОМА. Здесь другой дом и другая я; это как бы иная моя жизнь, противоположная той, которой я жила на острове Мэн, и одновременно та самая жизнь, которая всегда так не устраивала меня и от которой я бежала словно от чумы… И я понимала, почему именно сейчас, в тот момент, когда я только ступила на перрон, мне почудилось даже, что я счастлива… Ведь у меня БЫЛА эта ВТОРАЯ жизнь, которая ждала меня за океаном, и осознание этого давало мне силы, даже при всем том, что я находилась в бегах, что у меня в кармане снова были ворованные деньги, а в Москве я оставила три трупа. Пол Фермин, мой лучший друг, мерз в холодильнике одного из московских моргов и ждал, когда за ним приедут родные, чтобы похоронить его на родине; Вик без туловища дремал, привалившись затылком к кухонной стене, и чувствовал себя крайне неудобно на фарфоровом блюде; мертвая Дора отдыхала, истекая кровью на своем паркетном полу, с колотой раной от кухонного ножа в сердце… Кто следующий?
    Я отправилась на улицу Мичурина, в тот самый дом, где раньше мы жили с Милой, чтобы убедиться, что там действительно живут чужие люди и что Милы там нет. Остановив такси, я назвала адрес.
    – Пятьдесят рублей.
    – Сколько-сколько? Пятьдесят? Да за эти деньги можно доехать до Москвы и обратно, – усмехнулась я, тем не менее усаживаясь в машину, поскольку по сравнению с московскими ценами это было почти бесплатно. – Сорок пять, не больше…
    Таксист молча кивнул головой, и мы помчались по пустынным в этот час улицам навстречу призрачному, утонувшему в сине-туманной мгле и мерцающему вечерними огнями большому городу.
    – Вы с московского поезда?
    – Да, а что?
    – Ничего. Так просто.
    Я застыла на переднем сиденье, пристегнувшись ремнем, и, когда мы проезжали кольцо в районе аэропорта, машина развила такую скорость, что, казалось, еще немного, и мы взовьемся над раскинувшимся под нами, в низине, всего в нескольких метрах от трассы, городом… Аэропорт располагался на возвышении, и я еще с детства думала, что стоит только взобраться на парапет ограждения, отделявшего кафе “Панорама” от гигантского обрыва, на самом дне которого сверкал город, и я смогу полететь… Просто взмахну руками и поднимусь высоко-высоко, к проносящимся над городом мигающим красным огням самолетов, к звездам…
    – Привет, сестренка…
    Я резко обернулась и на заднем сиденье увидела Милу. Она была в черном пальто, волосы растрепаны, глаза блестят… Она была прямо как живая. Я почему-то тоже захотела превратиться в призрак и даже зажмурилась, чтобы представить себе, как водитель, принимая у меня из рук деньги, не увидит меня, а если и увидит, то, протянув руку, почувствует вместо плоти теплый и упругий воздух…
    Хлопнула дверь. Я открыла глаза и увидела стремительно удаляющуюся от машины фигурку, кутающуюся в длинное черное пальто.
    – Почему стоим? – спросила я, чувствуя, как меня начинает колотить дрожь.
    – Так ведь красный свет…
    Моя мнительность в сочетании с прогрессирующей паранойей уже начинали мешать мне жить.
    – Вы опаздываете? – спросил водитель слегка обеспокоенно, словно я упрекнула его в непрофессионализме, в неумении быстро водить машину. – Так мы сейчас полетим, как ветер…
    И мы полетели. Навстречу все тому же туману, неизвестности и призракам моего прошлого…"
* * *
    Туман, белый и плотный, напоминал застывшее молочное желе, в котором плавились привалившиеся друг к дружке двухэтажные подслеповатые дома. Это была окраина города, Заводской район, называемый в простонародье “Сахалином”, попасть в который мог кто угодно, а вот выкарабкаться из-под его ядовитого наркоза удавалось лишь единицам.
    Близость химического комбината, отдаленность от центра и генетически-воровская диаспора, ведущая свое начало от построенных еще до войны бараков, в которых селилась отбившаяся от колхозного “стада” нищета, – все это сделало “Сахалин” полуостровом бомжей, воров, тунеядцев, пьяниц, дешевых проституток, самогонщиков, наемных убийц, бывших зеков, наркоманов… И хотя за последние десять лет на “Сахалине” понастроили панельные девятиэтажки, открыли гастрономы и универмаги, разбили парк культуры и отдыха, соорудили спортивный комплекс с бассейном и сауной – никто из центральных районов, даже из теснейших квартир, в которых из-за отсутствия удобств и жить-то практически было невозможно, не соглашался переехать в просторные и новые квартиры окраины… Говорили, что на “Сахалине” даже воздух другой, не говоря уже о той НЕХОРОШЕЙ энергетике здешних “аборигенов”.
    "Сахалин” устраивал только тех, кто, проворовавшись или обанкротившись, менял свою квартиру в центре на квартиру в Заводском районе. Разница в стоимости этих квартир была так велика, что на нее можно было вообще начать новую жизнь, не говоря уже о том, чтобы расплатиться с долгами. Так “Сахалин” постепенно пополнялся неудачниками, а центр приобретал еще одну рвущуюся наверх сильную и выносливую личность, закаленную в “сахалинских” драках, владеющую “сахалинским” сленгом и отличающуюся от “централов” крепким желудком и печенью, настоянными на “сахалинском” самогоне…
    – Спасибо, я приехала… – Анна расплатилась и вышла из машины, но потом, подумав немного, сказала:
    – А вы не могли бы немного подождать меня здесь?.. Понимаете, я приехала без предупреждения, и вдруг там никого нет дома…
    – Платите, я подожду… А то уйдете, и останусь я здесь куковать…
    Он был прав, этот бесстрашный водитель, который за лишний червонец согласился подождать ее на пустынной уже ночной улице, да еще и в таком, богом забытом месте. И она, оценив это, послала ему благодарную улыбку.
    Она боялась. Она снова боялась этих улиц, этого воздуха, этих подслеповатых окон, за которыми жили странные люди, которых она никогда не понимала… И этот запах, запах сырости, плесени, гнилых досок и старого жилья, к которому примешивается вонь от мусорных баков, кишащих крысами…
    Более того – она боялась себя! Живущая в ней вот уже тридцать один год другая женщина, “сахалинские” корни которой сейчас находились у нее под ногами и цеплялись за нее, словно пытаясь снова вернуть ее домой, невидимыми узлами сдавливали сердце Анны и мешали дышать…
    Анна в который уже раз спрашивала себя: зачем она вернулась в Москву? На похороны Милы. Таков был ответ. И это было вполне понятно. Но тут же возникал второй вопрос: а зачем она тогда приехала сюда, в С.? Тем более что ей ясно сказали, причем люди, которые жили сейчас в этой квартире, окна которой светились в тумане, что Мила умерла, погибла, ее сбило машиной… И ДРУГАЯ женщина, тихонько поскуливающая внутри Анны, ответила ей, всхлипывая, как раненое животное: я должна была приехать сюда, чтоб хотя бы увидеть ее могилу и положить на нее цветы. Хотя какие цветы? Что за бред? Она же никогда не любила Милу… Значит, она приехала в С., чтобы спрятаться от преследователей, которые охотились за нею по всей Москве… Но почему именно сюда? Быть может, потому, что здесь все знакомое и такое родное, что может придать сил и защитить? Но ведь это же форменная чушь! Вместо того чтобы тащиться на поезде через всю страну, ей достаточно было просто позвонить Гаэлю и попросить его приехать в Москву за телом Пола Фермина, а заодно и за ней… Но, с другой стороны, зачем рисковать Гаэлем, которого могут подстрелить так же, как Фермина, когда на те деньги, которые Анна украла у Доры, можно было купить несколько билетов в Лондон? Так зачем же, спрашивается, она поехала в С.?
    – Привет, сестренка… – вновь услышала она и шагнула в темноту подъезда, туда, откуда раздавался этот полушепот. – Привет…
    Волосы на ее голове зашевелились, когда она вдруг с отчаянием поняла, КТО ДВИГАЛ ЕЮ ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ! ПРИЗРАК СЕСТРЫ!
    – Я приехала, – отозвалась Анна и, ничего не видя перед собой, а только вдыхая тошнотворные запахи кошачьей мочи и вареной капусты, коснулась рукой липких перил. – Привет, Мила…
* * *
    "Я слышала ее шаги на лестнице, но, когда поднялась, все стихло. Я стояла в полумраке лестничной клетки перед дверью, за которой когда-то бурлила полная событий жизнь, моя жизнь. И в этой жизни было все – любовь, страсть, жажда больших денег и слезы из-за их отсутствия, хищнические планы на будущее и ночные кошмары, связанные со страхом перед разоблачением, жажда власти и, одновременно, покоя. Я стояла и думала о том, что я, так много испытавшая в жизни, должна, казалось бы, стать закаленной и подготовленной к подобного рода встречам со своим прошлым. Но на самом деле все оказалось не так, и я почувствовала себя как никогда уязвимой, слабой, аморфной, глупой, наконец… Я ненавидела себя за эти, внезапно обрушившиеся на меня чувства и проклинала себя за то, что ностальгический вирус все же добрался до меня и превратил меня из принцессы снова в лягушку или жабу, или змею… Я терпеть не могла эту вымазанную по локоть в чужой крови особу, которая вместо того, чтобы сидеть сейчас в самолете и пить мартини, глазея на проплывающие за стеклом иллюминатора облака, с ослиным упорством продолжала стоять перед дверью, ведущей в ад… Я словно видела себя со стороны, и этот блеск в глазах в предвкушении того, что сейчас произойдет (а вдруг дверь откроет Мила и примется меня обнимать, расспрашивать про мою жизнь; или, лучше того, за ее спиной возникнет знакомый силуэт Вика, который посмотрит на меня глазами предателя-сообщника и нервно облизнет пересохшие от волнения губы; или откуда ни возьмись появится Игорь, схватит меня за руку, потащит в ресторан, чтобы “сбрызнуть” мое возвращение…), разве этот блеск в глазах не присущ мазохистам?..
    Как бы то ни было, но я нажала на кнопку звонка, и он пронзил мою голову острой болью. Так бывает всегда, когда в моей жизни происходит что-то очень для меня важное и, главное, неотвратимое…"
* * *
    "На пороге стояла высокая худощавая женщина в красном фланелевом халате. Из квартиры несло какой-то кислятиной.
    – Здравствуйте, – произнесла я тоном нашкодившей ученицы, которая, увидев перед собой завуча, потеряла дар речи. Я действительно не могла больше произнести ни слова. Физически.
    – Вы к кому? – спросила женщина, и я тотчас узнала ее голос. “Картонный”, глухой… Это она сообщила мне о смерти Милы.
    Наконец я пришла в себя.
    – Меня зовут Анна Рыженкова. Я сестра Милы Рыженковой, я звонила вам недавно из Москвы и спрашивала про сестру… Помните?
    – Конечно, помню. Но только мне непонятно, зачем вы сюда пришли? Я же, кажется, ясно сказала, что мы купили эту квартиру, заплатили вполне нормальную сумму…
    Я сделала уже шаг, чтобы войти, как натолкнулась на ее выставленный вперед острый и жесткий локоть. Она, оказывается, не собиралась меня впускать в СВОЙ дом. Что ж, ее можно было понять.
    – Мне бы хотелось поговорить с вами о ней… ВЫ не могли бы рассказать, как погибла моя сестра? И что вам вообще известно о Миле?
    – Мне незачем разговаривать с вами о ней. Ее сбила машина – это все, что мне известно.
    – А где она похоронена, тоже не знаете?
    – Странная вы женщина, да откуда же мне знать-то? Я ей кто, родственница или соседка? Вообще никто. Так что уходите, у меня муж болеет, мне некогда тут с вами…
    Она почти вытолкала меня на лестницу и захлопнула дверь.
    И в то же самое мгновение с верхнего, чердачного этажа, где никто не жил и где дворничиха хранила всякий хлам, вот оттуда, свесившись с перил, на меня чуть не упала женщина… Она словно сложилась пополам, свесилась, и ее белые волосы, пахнущие яблоком и одновременно какой-то краской, коснулись моего лица… Я отшатнулась, увидев в просвете между решетками перил складки черного пальто, и закричала. Женщина, словно кукла, продолжала висеть на перилах, грозя рухнуть вниз головой и разбить себе голову… И тогда я решилась приподнять ее за плечи, чтобы рассмотреть лицо.
    Да, безусловно, это была Мила. Из уголка ее рта стекала струйка крови. Прямо на лестницу. Она была – уже в который раз – мертва!
    Я выбежала из подъезда и бросилась к машине. Слава богу, водитель сдержал свое слово и дождался моего возвращения.
    – На вокзал? – спросил он и тем самым словно подсказал мне единственно верный путь.
    – Да, – ответила я, одаривая его нежной улыбкой за то, что в эту ночь, наполненную призраками и кошмарами, я не осталась на этой жуткой улице одна.
    – На вокзал, так на вокзал… Я уж думал, что вы не вернетесь…"
* * *
    "Я щедро заплатила этому мужественному таксисту и, пожелав ему хорошей выручки, направилась к ярко освещенному зданию вокзала.
    Хорошо ориентируясь, я быстро нашла на втором этаже ресторан, который к этому часу был почти пустой, и села за дальний столик.
    – Он не обслуживается, – сказал мне официант в поношенной синей форменной курточке и белом фартуке.
    – Не поняла…
    – Этот столик не обслуживается.
    – Но почему? Вы что, не можете донести до него поднос?
    Я откровенно хамила, а потому рисковала остаться голодной.
    – Я вам заплачу, если вы оставите меня в покое и обслужите как следует…
    Я сделала паузу, ожидая, что официантишка все же клюнет на чаевые, но это оказалось бесполезным. Видимо, ресторан жил по своим, только ему ведомым законам, нарушить которые означало потерять работу.
    – Хорошо. Я пересяду, – сдалась я, прислушиваясь к урчанию в животе, который тоже жил по своим, не терпящим вмешательств извне законам. – Куда?
    От злости и нервного напряжения, которое грозило в любую минуту вылиться в истерику, я едва переставляла ноги.
    – Вон там, видите, сидит мужчина… Советую вам не капризничать, а сесть к такому же, как вы, командированному. А если вы дадите мне хорошие чаевые, то я позвоню своему приятелю в гостиницу при вокзале, и он устроит вас в самом лучшем виде…
    Официант словно читал мои мысли, потому что, пока я плелась до столика с командированным, я уже мысленно съела ужин и стала мечтать о кровати с теплым одеялом. Мне в тот момент было уже все равно, где она будет стоять: в гостинице ли, или прямо на мокром от дождя перроне… Главное, чтобы было одеяло.
    – Что вы сказали?
    Я подняла голову. Оказывается, я уже съела яблоко, которое взяла в вазе, и, дожидаясь своего заказа, принялась грызть черствый хлеб.
    Прямо передо мной сидел мужчина и поглощал огромную котлету по-киевски. Это была настоящая котлета, из свернутого в рулет нежного розового куриного мяса, обвалянного в сухарях и обжаренного в кипящем масле, да еще и с косточкой. Я, оголодавшая до рези в животе, боялась смотреть на эту котлету и на счастливчика, который уминал ее прямо на моих глазах! Я даже успела возненавидеть их обоих – и котлету, и командированного…
    Но когда передо мной возникло блюдо с пельменями, которые плавали в сметане среди веточек зелени, аппетит, заглушив все прочие чувства, и ненависть в том числе, дал мне возможность отдохнуть, получить удовольствие от еды и наконец успокоиться. В сущности, голод всегда был основным рычагом для выживания всего живого…
    – Бьюсь об заклад, вам этот хлюст тоже предлагал помочь устроиться в гостинице, – заговорил командированный, оторвавшись от котлеты и теперь блаженно, как и подобает сытому человеку, посматривающий по сторонам, словно он обращался не к конкретной молодой женщине, поглощающей пельмени, а к кому-то невидимому, кто присутствовал рядом и мог услышать его.
    – Вы можете биться хоть об заклад, хоть головой о стенку, но ночевать с вами в гостинице я не собираюсь, – огрызнулась я, чувствуя, как в глазах своего соседа по столику превращаюсь в котлету номер два – то есть объект наслаждения, но только уже иного свойства. Он поел и теперь на сытый желудок размечтался, как переспит со мной на казенной кровати в вокзальной гостинице.
    – А с чего это вы взяли, что я собираюсь предложить вам переспать?
    Я посмотрела на него и вдруг почувствовала, что мне стало душно… Мужчина был красив, и я не могла понять, как я не заметила этого в первые же минуты нашего соседства. Как я могла не обратить внимания на его густые черные волосы, обрамляющие длинное тонкое лицо, и эти полные губы, и эти глаза, по форме и цвету напоминающие маленьких серебряных рыб… Он был божественно красив и всем своим обликом (начиная от дорогой одежды и кончая золотым портсигаром) совершенно не вязался с вокзальным рестораном.
    Я смотрела на него и мысленно уже взяла назад все свои оскорбительные для него слова. На меня снова, как недавно на улице Мичурина, напал столбняк.
    – Вы все едите, а почему бы нам вместе не выпить? Вы ведь из Москвы? Я угадал?
    – С чего это вы взяли? – выдохнула я и снова набрала побольше воздуха в легкие, словно мне предстояло нырнуть под воду.
    – Одежда, взгляд, манера держаться, разговор, злость…
    – А что, все москвички злые?
    – Нет, просто они презирают провинциалов. Это у них в крови.
    – А если я скажу, что родилась и выросла здесь, а сейчас заведую ателье женского платья? – Я начинала резвиться, потому как мой новый знакомый (вернее, еще НЕзнакомый) плеснул мне в стакан коньяку из своего графинчика.
    – Я вам не поверю. У вас одно пальто стоит столько же, сколько все ателье вместе с ножницами, машинками и портнихами, вместе взятыми…
    Я расхохоталась. Должно быть, это начиналась истерика. Слишком уж смешно и нелепо все это выглядело: привокзальный ресторан, пельмени, неизвестный мужик, отлично разбирающийся в дамской верхней одежде…
    – А вы сами-то кто? – спросила я, откинувшись на спинку стула и с надеждой высматривая в конце зала официанта, который должен был принести мне еще чай с лимоном и пирожное.
    – Никто. Просто человек. Мужчина. Пытаюсь жить, но у меня ничего не получается. Меня никто не понимает, женщины, избегают меня, мужчины не доверяют, а налоговые инспекторы ходят за мной по пятам, думая, что я скрываю от них свои доходы… А весь мой доход – вот где… – и он постучал себя пальцем по голове.
    Я покрылась мурашками от этого жеста. Мне стало не по себе, как если бы я встретила теперь уже призрак Игоря! Он делал точно так же! Он довольно часто прибегал к этому жесту – постукиванию пальцем по голове. Но ведь не может же быть, чтобы и ЭТОТ тоже зарабатывал себе на икру и “Мерседесы” продажей воздуха?
    – У меня был один знакомый, он делал точно так же… – и я повторила его жест. В точности. – Он продавал идеи. А что продаете вы?
    – То же самое. Это от великой лени. А вообще-то я – Советник. Но зовут меня Игорь.
    Я похолодела. Слишком уж много совпадений.
    – Игорь? Вы это только что придумали? Меня затошнило. Не то от пельменей, не то от мысли, что ЭТОТ Игорь – двойник ТОГО Игоря, присланный мне из космоса. Или из преисподней.
    – А что такого особенного в моем имени? Имя как имя.
    – Вы правы – ничего особенного. Так почему вы еще и" Советник?
    – Советы даю. За деньги, разумеется. Вот и вам тоже могу дать совет…
    – Но я не нуждаюсь в ваших советах. К тому же у меня нет денег. Вот разве что продам свое пальто…
    – Вы ОЧЕНЬ нуждаетесь в моих советах, и вы сами это прекрасно знаете… Вы, Анна, по уши в дерьме. И я здесь, чтобы помочь вам.
    – Откуда вам известно мое имя? – громко спросила я и вдруг увидела несущегося к нам официанта с подносом в руках. Бухнув его на стол, он принялся судорожным движением расставлять на столе вазочку с конфетами, блюдо с виноградом и грушами, две чашки с дымящимся чаем и блюдо с пирожными.
    Официант так же быстро унесся, исчез, растворился в пустом зале ресторана, а я принялась лихорадочно соображать, откуда сидящий передо мной человек мог знать меня, и самое главное: откуда он – из какой моей жизни?
    Ответ пришел сам собой. Я вспомнила слова Пола Фермина, он говорил: “У нас с тобой есть деньги, следовательно, мы можем рассчитывать на помощь русской мафии…” И следом всплыла его фраза, которая вызвала и без того близкие слезы: “Присядь вот сюда, здесь не так сильно дует…"
    Не было смысла о чем-то расспрашивать этого Игоря. Разумеется, он и есть представитель той самой мафии, о которой говорил Пол. И скорее всего Фермин успел каким-то волшебным образом переправить им, то есть этому Игорю и его людям, деньги за мою охрану и безопасность… Я знала, что если деньги заплачены, то и работа будет сделана. Стало быть, у меня появился телохранитель (или телохранители!), пусть даже и с опозданием.
    – Вы считаете, что мои дела плохи?
    – Не то слово! Вам не стоило приезжать сюда. Да вы и сами об этом прекрасно знаете.
    – Вы хотите сказать, что мне надо возвращаться на остров?
    – Разумеется.
    И в это время я увидела входящую в ресторан Милу. Она едва держалась на ногах… На лице ее играла блаженная улыбка, глаза блестели, а в длинных и распущенных волосах я заметила застрявшие в них маленькие желтые листья…
    Сестра была в черном вечернем платье и казалась еще красивее, чем была раньше. И если бы я не была уверена в том, что это призрак, который преследует меня и идет за мной буквально по пятам, я бы посчитала, что моя сестричка поправилась, стала более женственной и соблазнительной… Недаром сидящий передо мной мужчина, мой новый знакомый по имени Игорь, резко повернув голову, так и застыл, разглядывая подходящую к нашему столику. Милу.
    Я боялась этого, я не могла себе представить, что она еще выкинет, чтобы свести меня с ума, а потому снова закрыла глаза, отгоняя от себя то ли тень, то ли привидение… А когда открыла – никого, кроме Игоря, рядом уже не было. Только запах незнакомых мне духов.
    – Вы сейчас ничего не видели? – спросил меня Игорь, и я подивилась его словам.
    – Нет. А что я должна была увидеть? Заспанного официанта или пьяного метрдотеля?
    – Мне вдруг показалось, что за моей спиной кто-то стоит… – Игорь казался слегка испуганным, что так не шло ему. Телохранители не должны видеть призраков. – Понимаете, я даже почувствовал какое-то тепло, словно кто-то находится рядом и дышит мне в затылок… Странно, неужели это коньяк?
    Я не знала, что ему ответить. Но не могли же мы оба заразиться этой болезнью, называющейся шизофренией, или одновременно страдать маниакально-депрессивным психозом. Пожалуй, это были единственные, знакомые мне из психиатрии страшные термины…
    Мы поехали в гостиницу Ту самую, куда нас так мечтал спровадить официант-посредник Точнее, это была, не гостиница, а какая-то мрачная общага с длинными грязными коридорами, покрытыми вытертыми темно-зелеными ковровыми дорожками и заставленными традиционными кадками с умирающими пальмами. Дежурная в теплом халате проводила нас до номера, и когда я, сделав большие глаза, спросила, почему нас селят вместе, она ответила, что свободных мест нет и что мы должны быть ей благодарны и за такой ночлег. И это при том, что мы заплатили двойную цену!
    – На войне как на войне, – усмехнулся мой телохранитель, обнимая меня и легонько подталкивая к двери”.
* * *
    "Всю ночь я не могла уснуть, размышляя над тем, какую еще шутку сыграет со мной Бог или Дьявол. Голый мужчина, который спал рядом со мной на кровати, не внушал мне доверия. Слишком уж просто все получилось: встреча в С, с людьми, нанятыми Полом. Такого не могло быть. Но, с другой стороны, откуда еще он мог меня знать? Если он из команды Матвея, то у него должны быть совершенно другие цели относительно меня. Деньги. Мои деньги, миллионы долларов, которые хранились по всему миру. Возможно, этот Игорь тоже каким-то образом хочет того же самого, но только прибился он к моей утлой лодчонке с другого берега, и даже неважно, с какого именно… Вот тогда, пожалуй, становится понятной его опека и желание уберечь от беды мое тело и, главное, голову. В случае, если я с его помощью благополучно доберусь до Англии, ему будет проще выколотить из меня мои капиталы. Ведь все необходимые для этого документы хранятся в моем офисе и моем доме… Но тогда и вовсе непонятно, кому это вообще понадобилось ВЫЗЫВАТЬ МЕНЯ В РОССИЮ! Пусть это будет Матвей, пусть любой, кто знает о размере моего состояния и наиболее уязвимых местах, касающихся моего прошлого и связанного с Милой, но зачем было усложнять такое простое дело? Шантаж? Пожалуйста. Им можно заниматься и на острове Мэн. По себе знаю.
    А если не деньги?
    Эта фраза словно прозвучала в воздухе, хотя губы мои были плотно сжаты. Я лежала, устремив взгляд усталых глаз в потолок, и не чувствовала своего тела. Мой мозг работал четко и ясно, как никогда.
    Итак: если не деньги, то что двигало теми, кто вовлек меня в эту кровавую паутину преступлений? Кто убил Пола? Кто убил Вика? Кто заставил меня убить ни в чем, в сущности, не повинную Дору? Кто мог знать о существовании Милы? И если она мертва, то как это произошло? Ее убили или же она умерла естественной смертью? А эти призраки… Я хоть и не верю в них, но глаза-то мои видели Милу! А это может означать только одно: моя сестра, где бы она ни была, зовет меня к себе… Я читала об этом в книге “Жизнь после смерти”. И не надо заниматься самообманом. Я – не сумасшедшая. Я все понимаю и осознаю. Но если событиями стала управлять потусторонняя сила, то мне следует считаться с этим. И я не уеду отсюда до тех пор, пока не увижу собственными глазами могилу Милы и, если это понадобится, раскопаю ее, чтобы только убедиться, что она мертва и больше не нуждается в моей помощи.
    Я, Анна Рыженкова, – человек, который может хладнокровно убить другого человека и при этом не мучиться угрызениями совести, – вбила себе в голову, что все происходящее со мной, – расплата за мое гнусное отношение к сестре. Ее письма жгли мне руки, я чувствовала их неприятное прикосновение и словно слышала голос Милы… Это за нее я сейчас расплачиваюсь, это из-за нее меня изнасиловал Матвей, из-за нее убили Пола и собирались убить меня…
    Не было бы ее, ни единая душа не выманила бы меня из дома, из той сказочной, благополучной жизни.
    – Почему ты не спишь? – Игорь, не открывая глаз, протянул руку, чтобы коснуться меня, но я отодвинулась на самый край постели. Я не собиралась заниматься разными глупостями с незнакомым мне мужчиной, который неизвестно по какой причине собирался заботиться обо мне. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Этот урок я усвоила очень хорошо – подтверждений тому в моей жизни было больше чем достаточно.
    – Тебе нужно много спать, хорошо питаться и копить силы. Поверь, они тебе еще пригодятся.
    Он говорил это сквозь сон, спокойно, словно гипнотизировал меня. Уличный фонарь заливал его распластанное, расслабленное тело бледным светом, играл легкими перламутровыми бликами на его темных волосах. Он был красив, строен, все его члены были совершенной формы. Но я не хотела его. Заполучи я себе такого телохранителя на острове Мэн, он и опомниться бы не успел, как превратился в “молочного брата” Гаэля… Но здесь, в этом противном клоповнике и тараканнике, мои сексуальные желания притупились, мне было не до физических услад. Я мечтала о комфорте. О том, как я, вернувшись домой, заберусь первым делом в свою ванну и пролежу там полдня, в то время как Гаэль станет готовить мне ужин… Я буду рассказывать ему о русских кошмарах, об октябрьском снеге в Москве, о призраках, о ночи, проведенной на одной кровати с этим Игорем – тезкой моего первого любовника… А может, не буду рассказывать ничего. Приеду, приму душ, оденусь, возьму все свои документы и вернусь в аэропорт, чтобы улететь далеко, улететь навсегда, улететь в неизвестность, где меня никто и никогда не найдет. Не бывает незаменимых мужчин. Вместо Гаэля появится какой-нибудь новый, упакованный в хрустящий целлофан и перевязанный розовой шелковой ленточкой… И от него будет пахнуть карамелью…
    Игорь пошевелился, и мысли мои вмиг улетучились, уступив место страху. Мне вдруг показалось, что я лежу рядом с Матвеем, который сейчас набросится на меня… Гнусный тип! Изнасиловать меня в первые минуты пребывания в Москве! Неужели я была так соблазнительна со своим бледным лицом (все-таки я увидела крышку гроба возле двери!) и испуганными глазами?! Нет бы спокойно поговорить, предложить свои условия более цивилизованным способом! Надо было изодрать белье, причем в клочья! Надо было сделать мне больно, поиздеваться…
    Я знала, что когда-нибудь мы все равно встретимся и я отплачу ему за все. Сполна. Месть – великий рычаг…
    Вот оно! Если не деньги, то, может быть, месть? Мстить мне могли мои враги и люди, которых я предала, но которые даже не знали меня в лицо. Вкладчики? Возможно. Родственник какой-нибудь старушки, лишившейся из-за моей алчности последней тысячи похоронных рублей. Запросто. А может, Р.? Но он мертв. Уж это-то я точно знаю. Как мертв и Игорь. Что мне делать? Не люблю, когда за меня начинают принимать решения…
    – Ты куда? – спросил Игорь, все так же не открывая глаз.
    – Ты плохой телохранитель, – прошептала я в темноте прихожей, переодеваясь и при этом стараясь не произвести ни звука. – Ты просто никчемный телохранитель. Ты вовсе не телохранитель… И вообще – грош тебе цена в базарный день…
    "Привет, сестренка…” – донеслось из-за двери. И я поняла, что Мила снова зовет меня”.

Глава 8

    Парня с большим желтым блокнотом в руке он увидел сразу, и сердце его больно кольнуло… Неужели сейчас он услышит от него имя Берты?.. В это и хотелось, и не хотелось верить. Потому что Берта всегда принадлежала только ему, Илье, и никто, никто во всей Москве, во всем мире не имел больше права на нее… Но, с другой стороны, этот простой с виду парень может и не иметь никакого отношения к ее исчезновению, а быть, скажем, свидетелем… Но свидетелем чего?
    Множество мыслей успело промелькнуть в его голове, пока Ромих подходил к Мише, который, в свою очередь, сразу узнал Ромиха, хотя Берта его никогда не описывала. Просто настолько бледное лицо было у этого хрупкого и высокого интеллигентного мужчины и такие огромные, полные ужаса перед неизвестностью глаза, что его невозможно было спутать ни с каким другим человеком. Несомненно, это был он, счастливчик, которому Миша сейчас подарит его пропавшую жену.
    – Желтый блокнот… – пробормотал Илья, боясь посмотреть парню в глаза. Он весь сжался и моментально вспотел от волнения и ожидания: что он сейчас узнает? – Это ВЫ?
    – Вы Ромих? – в свою очередь спросил Миша, протягивая ему руку словно для пожатия. Он тоже нервничал, но несколько иначе, от предвкушения той радости, которую он сейчас увидит в глазах этого Ромиха.
    – Да. Будьте уверены, милиция ничего не знает… – лгал Илья, чувствуя, как все плывет у него перед глазами. Он, конечно же, позвонил Севостьянову и рассказал ему о встрече. Рассказал, при этом умоляя ничего не предпринимать. А просто – чтобы ТАМ знали. Подстраховали.
    – Вот и отлично.
    – Она жива? – Это был самый главный вопрос.
    – Жива. Но это еще ничего не значит…
    – Как это ничего не значит? Где она? – Ромих старался быть сдержанным, но вопросы и подступающая ярость прямо-таки рвались из него.
    – Здесь есть небольшое кафе, там тихо, людей почти нет, вот там обо всем и поговорим… – Миша хотел преподнести ему жену не спеша, медленно и торжественно, а не так, на улице, где кругом одна суета…
    В кафе действительно было тихо. Миша взял бутылку водки, разлил ее по двум рюмкам.
    – У нас мало времени… У нее жар, поэтому выслушайте меня внимательно, не перебивая, и сами решите, как вам поступить…
    И он начал рассказывать. Он и сам не заметил, как стал оправдывать Берту, и рассказ его походил скорее на исповедь, чем на объяснение ситуации, в которую попал не он, а совершенно другой человек. Он болел душой за Берту, за Ромиха и больше всего боялся того, что Берта окажется права и что этот лощеный, с иголочки одетый, хоть и небритый мужчина, не поймет ее и оттолкнет от себя… Как же она тогда будет несчастна!
    – Вы хотите сказать, что она все эти дни провела в бункере? Да вы сумасшедший! Что вы мне говорите! – вскричал Ромих, поднимаясь из-за стола и опрокидывая посуду. Официантка, несшая поднос, притормозила у их столика и ахнула.
    – Извините, – сказал ей Миша, усадил Ромиха на место и большими своими ручищами словно придавил его к стулу. – Перестаньте орать! Я ведь не шучу! Мне ничего не стоит сейчас выйти отсюда и затеряться в толпе. Однако же я позвонил вам, пришел на встречу, и вовсе не для того, чтобы вы на меня кричали… Она, ваша жена, Берта НЕ ХОЧЕТ вас видеть. Она боится вас, боится, что вы побрезгуете ею. Ей надо лечь в больницу, ей нужна ваша помощь и понимание…
    – Да с чего вы взяли, что она не хочет меня видеть? – Ромих не понимал этого странного человека, он его сейчас ненавидел, потому что, представляя себе пусть и мифический бункер (который просто не мог существовать в центре Москвы), он сразу же видел там и самого Мишу с плеткой в руках… От всего услышанного, от клеток, пыток, изнасилований и прочего голова Ильи пошла кругом.
    – Что вы хотите от меня? Денег? Вам надо заплатить, чтобы вы отвезли меня к ней? – Он изо всех сил старался держать себя в руках.
    – Да нет же, мне ничего от вас не нужно. Пообещайте только, что не обидите ее, ни в чем не упрекнете…
    – И это все?
    – Все. А теперь поедемте. Мы и так потеряли много времени… У нее жар, и я не знал, что делать… Не мог же я без вас вызвать “Скорую”, вы уж сами решайте…
    Ромих не помнил, где и как он останавливал машину. Он нарочно утром не сел в свою, поскольку чувствовал, что просто не в состоянии ее вести. Они ехали минут десять, не больше. Остановились на Бронной, вышли и зашли в дом, поднялись, и Миша открыл дверь квартиры.
    – Проходите, она здесь…
    Илья большими шагами пересек прихожую и замер в дверях, увидев лежащую на сбитых простынях совершенно неузнаваемую Берту. Запавшие глаза плотно сжаты, влажные волосы рассыпаны по подушке, тоненькие, в темных пятнах, руки раскинуты в стороны, а грудь высоко поднимается, словно ей нечем дышать…
    За слезами он уже ничего больше не видел. Он закричал, громко, как только мог: “Не-ет!..” Подхватил ее, горячую и бесчувственную, на руки, прижал к себе и, не сказав ни слова человеку, который его сюда привел, спустился с ней вниз. Бежал куда-то, потом попытался остановить машину, но все они почему-то проносились мимо. И тогда он просто вышел на дорогу, на самую середину… Машина остановилась.
    – В больницу, немедленно… Умоляю…
* * *
    – Смотри-ка, снова вернулась осень… – задумчиво протянул Севостьянов, глядя в окно, за которым шел дождь. – Какая странная она в этом году: то морозная, то теплая, и без конца это ощущение холода, близости смерти…
    – Да ты, оказывается, поэт, – усмехнулся Малько, гася в пепельнице сигарету. – Вот уж не знал… На тебя это как-то не похоже .
    – Да откуда ты вообще знаешь, какой я и что на меня похоже, а что – нет?.. Да я, если хочешь знать, сегодня полночи не спал, все думал о твоем Ромихе… И это при том, что были у меня дела и пострашнее. Но он симпатичен мне. Он кажется таким слабым, чувствительным и вместе с тем каким-то настоящим, что ли… Таким и должен быть мужчина. А я хоть и мент, хоть и должен быть черствым сухарем, у которого все атрофировано.., я имею в виду то, что касается чужой боли, но я не такой. Я просто опер и обязан скрывать свое нутро…. Вот только не пойму, как это ей, Берте, удалось сбежать… Ты говоришь, что она молчит? Ее можно понять…
    – Ее бесполезно сейчас о чем-либо спрашивать, потому что она все равно никого из мужчин, которые приходили в бункер, не знает… Ни имен, ни фамилий…
    Сергей, как только вернулась Берта, делал все возможное и невозможное, чтобы к ней никого не пускали. Его попросил об этом Илья, хотя и так было ясно, что Берта находится в таком состоянии, что ни о каких допросах или беседах с нею не может быть и речи. Единственное, что сейчас знал Севостьянов, да и то со слов Малько, что там, где держали Берту, погибла и Мила. Что касается расположения бункера с клетками, то Севостьянов по-прежнему не верил в то, что все это действительно существует, поскольку казалось слишком уж нереальным и воспринималось как фантазия измученной женщины.
    – ..Но пригласил я тебя, Малько, вовсе не для того, чтобы читать тебе стихи и говорить про твоего клиента, хотя то, что я сейчас тебе скажу, может быть, каким-то образом и связано с ним… Тут такая картина вырисовывается… Помнишь, когда вы с Ромихом ко мне пришли, я рассказывал вам про Савченко и Лебедева, и про сутенера этой Савченко, который и мог ее убить… Лебедев этот – малый довольно бестолковый, мы пытались с его помощью составить фоторобот, бились с ним порядком, но, по его словам, все было непохоже… А вчера в Москве-реке выловили труп одного человека. И, представь себе, без головы. Зато полностью одет, разве что без шляпы.. Ха-ха… Шляпу-то надевать надо на что-то… И что удивительно: убийца, казалось, ХОТЕЛ, чтобы тело было как можно скорее найдено. То есть оно даже не утонуло, вернее, утонуло, но поскольку было привязано к коряге на берегу, то его, само собой, очень быстро обнаружили и, представь себе – опознали! А знаешь, почему?
    – Нет, не знаю. Может, тоже по родинке, как это было у Савченко?
    – Нет. Просто на мужчине было пальто, а в нем документы на имя Виктора Храмова.
    – Что это за Храмов? – спросил Малько.
    – Он проходил у нас по делу девушки-крупье. Помнишь, я тебе рассказывал, как ее избил какой-то пьяный? Но потом сам Храмов откупился от нее, заплатив ей что-то около двадцати миллионов старыми, чтобы она забрала свое заявление назад… У него кафе на улице Воровского, в двух кварталах от его дома…
    – Знаю-знаю, он постепенно превратил это кафе в закрытый частный ресторан; так, кажется? – поправил его Малько.
    – Почти. Кафе-то осталось, только расширилось за счет выселения жильцов…
    – Ничего себе расширеньице, наверняка влетело в копеечку, – предположил Сергей.
    – Да уж, выселять из коммуналок – занятие не для средних умов и кошельков, это ты верно заметил, но этот Храмов просто черт какой-то! У него вся документация оказалась в таком идеальном порядке, что к нему невозможно было подобраться ни с какой стороны. То есть фактически он держал ресторан с игорным залом…
    – Проще говоря – казино! – воскликнул Малько.
    – Вот именно. Но найти этот самый игорный зал оказалось невозможным. Как я понимаю, он расположен таким образом, что войти в него можно лишь со двора, то есть со стороны подъездов, либо через скрытую дверь в одной из стен кафе. Получается такая картина: жильцов выселили, из квартир сделали пару просторных комнат, которые отремонтировали, превратили в небольшие игральные залы, хотя по документам это помещение считается обыкновенной квартирой и принадлежит официально не Храмову, а совершенно другому человеку, думаю, что одному из его доверенных лиц. Мои люди уже пробовали проникнуть туда как-то вечером, они, представь себе, даже вошли внутрь и застали такую картину: большая квартира, воздух синий, потому что сильно накурено, за небольшим столом в первой комнате сидят какие-то люди, пьют, едят… И никаких карт, – недоуменно развел руками Севостьянов.
    – Ты недоговариваешь, Коля. За столом сидели не простые люди, в этом-то весь и фокус. И у тебя даже списочек есть. И из-за этого вот списочка-то вы и отстали и от Храмова, и от его ресторана и карт… Помнишь, как в фильме “Тимур и его команда” была построена сигнализация? Вся на рычагах. На один нажимаешь, другой срабатывает, заставляет вертеться велосипедное колесо, которое, в свою очередь, приводит в движение другой рычаг.., и так далее… Вот и здесь все так. Цепочка поступательного движения добралась до человека, которому НРАВИТСЯ проводить время в храмовском ресторане и который сделает все, чтобы его дружка оставили в покое. Кроме того, Храмов, – не забывай, муж Рыженковой… Ты мне лучше скажи, как могло случиться, что на нее был сначала объявлен розыск (ее банком “Норд”, вернее, тем, что с ним стало, благодаря его хозяйке, занималась ФСБ, а затем подключился чуть ли не Интерпол), а потом о ней ЗАБЫЛИ?!
    – Элементарно. У него, я слышал, были огромные связи.
    – Правильно. Но не только связи. Она оказалась довольно умной бабой и представила уже оттуда, куда она сбежала, пакет документов, по которым выходило, что это не она разорила банк, а ЕЕ разорили, и кто? Экспортеры спиртоводочной продукции из Санкт-Петербурга, не возвратившие кредитов или что-то в этом роде… То есть ее сделали ЖЕРТВОЙ! Ты же сам знаешь, что в документах можно “нарисовать” все, что угодно. Понятное дело, что ей пришлось выложить за это немало, но зато теперь она живет себе спокойно где-то не то в Австралии, не то в Канаде…
    – Но при чем здесь ее бывший муж? Думаешь, она дала ему хороший откупной? – поинтересовался Севостьянов.
    – Дело не в деньгах. Как ты не поймешь, что эта баба не смогла бы выпутаться, если бы у нее не было влиятельных покровителей. Причем ОЧЕНЬ ВЛИЯТЕЛЬНЫХ.
    – Но так это же у НЕЕ были покровители, а не у ее мужа…
    – В том-то и дело, что эти покровители были у них обоих. Иначе Храмов не смог бы так развернуться. Больше того, у меня есть сведения, что это именно она и является фактической хозяйкой этого осиного гнезда… А почему бы и нет? – Сергей вопрошающе уставился на Севостьянова.
    – Ну, ты это брось. Она от него ушла, а теперь продолжает финансировать и опекать его? Что-то не верится мне в это…
    – И зря не верится… – Малько осекся. Ему вдруг пришло в голову, что он и так сказал лишнее. В девяносто четвертом году ему поручили расследовать одно дело, связанное именно с этой небезызвестной Рыженковой, но, занимаясь поиском связи убийства одного крупного чиновника с ее именем (а он был просто уверен в том, что именно она приложила к этому грязному делу руку), он чуть было не погиб сам…
    – Ты что-то знаешь о Храмове? – спросил Севостьянов. – С чего это ты замолчал?..
    – Было у меня одно дело, но я так ничего и не смог доказать. Хотя был близок, очень близок к тому, чтобы выйти на нее, тем более что она в то время была еще в Москве и я мог помешать ей уехать…
    – Это ты о Рыженковой?
    – О ней. Помнишь, я еще просил тебя тогда добыть некоторые сведения, касающиеся Федерального агентства по банкротству?
    – Что-то такое припоминаю…
    – А меня тогда сбила машина. Большая такая черная машина. Она мчалась прямо на меня, и это просто чудо какое-то, что я успел отскочить. Отделался сильными ушибами. И, что самое удивительное, человек, который поручил мне это дело, исчез. Испарился. А я, если честно, так испугался, что деньги, полученные от него в качестве аванса, положил в конверт и заклеил – не потратил ни одного доллара. А вдруг он вернется и потребует их назад?
    – Но ты же работал!
    – Работал, да слишком быстро оказался в больнице. Слишком уж крупная птица был тот покойничек, чтобы и дальше заниматься поиском его убийцы. Струсил – признаюсь, – вздохнул Сергей.
    – Всем жить охота. Так вот, я не договорил. Ты, наверно, уже понял, что из Москвы-реки выловили тело Храмова. Вот я и говорю: убийца даже документы не вынул из кармана, явно хотел, чтобы покойника побыстрее обнаружили и опознали. Только вот зачем? С какой целью?
    – Может, скоро всплывет и голова?
    – А голова уже, можно сказать, всплыла… Я же недаром говорил тебе о фотороботе… Так вот: физиономия, которую мы с грехом пополам составили со слов Лебедева, очень похожа на Храмова. Мне и до этого казалось, что я где-то уже видел это лицо, но только сейчас до меня дошло, что это Храмов.
    – Значит, Храмов был сутенером Людмилы Савченко? Той самой Милы, которую, по словам Берты, держали в соседней клетке… И ты думаешь, что это он ее убил, а потом убили и его самого?
    – Мало ли что я думаю, все это еще нужно доказать… Я, кстати, звонил твоему Ромиху, хотел договориться с ним о том, чтобы встретиться с его женой… Мне же надо показать ей фотографии Храмова… Но он мне отказал. Он даже слышать об этом не хочет, словно не понимает, как это важно для него же самого… И вообще, Серега, у меня сейчас на душе так мерзко…
    – Но ты же сказал, что твоя жена нашлась… Что еще случилось?
    – А то, что она снова пропала. А сорочка, та, что в крови, – тоже исчезла, словно ее и не было. Ты мне скажи, что это за кровь и почему на спине?! Да еще ПОЛОСКАМИ…
    – Какими, поперечными, как тельняшка?
    – Давай-давай, ты еще посмейся надо мной… Не поперечными, а ВДОЛЬ…
    – Фреди Крюгера видел?
    – Кого-кого?
    – “Кошмар на улице Вязов”…
    – Да пошел ты…
    – Так что, белье, значит, пропало и жена тоже?
    – Да ладно, сам разберусь…
    Зазвонил телефон. Николай взял трубку. Малько наблюдал за выражением лица Севостьянова: брови нахмурились, а взгляд словно затуманился…
    – Ну что? У тебя такое лицо, словно тебе только что приказали пробежать стометровку. Чего вздыхаешь? – Малько разбирало любопытство.
    – Голова Храмова нашлась. На блюде.
* * *
    Миша понял, что про него забыли, и от обиды, от шума дождя за окном, от беспросветной тоски по женщине и от отвращения к себе запил. Он сидел в своей квартире за столом и пил не закусывая “Смирневскую”. Иногда он плакал от жалости к самому себе, вспоминал мать, которая его жалела и считала самым умным и красивым.
    Берта исчезла из его жизни так же неожиданно, как Мила. Они покинули его навсегда. Но если Мила погибла, то Берта постарается сделать все возможное, чтобы только не возвратиться сюда, в эту квартиру, где все, абсолютно все до мелочей будет напоминать ей о пережитом ужасе…
    Он уснул, когда в дверь позвонили. И он бы не удивился, если бы, подойдя к двери и заглянув в “глазок”, увидел Милу. Но уже ДРУГУЮ. Ему казалось, что их уже стало много. И все они любили его, жалели, воспитывали, учили жить, гладили по головке и целовали в губы.
    Он подошел к двери и громко икнул. Ему было плохо.
    – Кто там? – спросил он вяло, словно наперед знал, что и после этого, пока еще неизвестного визита ничего в его жизни не изменится. Он так же будет презирать себя, так же ненавидеть свою слабость и то отчаяние, которое и прежде он умудрялся гасить только водкой.
    – Это Илья. Ромих, – услышал он и тотчас распахнул дверь.
    Это действительно был Илья. Он был встревожен и бледен.
    – Вы извините, что я вас так поздно побеспокоил, вы, наверное, спали… Прошу вас, поедемте со мной. Она хочет вас видеть. Она хочет с вами поговорить…
    – Она убьет меня… – тяжко вздохнул Миша, понимая, зачем его хочет видеть Берта. Сейчас она упрекнет его, упрекнет одним взглядом… Она без слов спросит его, зачем он это сделал: зачем рассказал все Ромиху. И она никогда, никогда его не простит.
    – Она ненавидит меня? – спросил он дрогнувшим голосом и как-то неловко покачнулся. Ромих, который уже понял, что Миша пьян, отшатнулся от него, словно боясь, что этот детина рухнет "на него или, чего доброго, повалит вместе с собой на пол.
    – Вы пьяный, Миша… Вас могут не пустить…
    – Куда?
    – Она в клинике. И ничего, ничего не хочет мне рассказать. У нее сегодня была женщина-психолог, но Берта отказалась разговаривать с ней. Она сказала мне, что ничего, кроме физических мук, не испытывает, но я ей не верю. Она страдает, и я страдаю вместе с нею… Прошу вас, поторопитесь, она очень хочет вас видеть. Я не думаю, что она ненавидит вас, напротив, она сказала, что если бы не вы и какая-то соседская кошка, которая не выпила молоко (да, представьте себе, она так и сказала про кошку), то она бы умерла от голода и холода. Поторопитесь, а то она уснет, и тогда вам придется ждать, пока она проснется. ВЫ же спасли ее. Она мне ничего толком не объяснила. Говорит, что со всеми разберется сама. Но она так слаба, так слаба!
    – Не правда! – Миша уже обулся и теперь шарил по карманам в поисках ключей. – Она у вас сильная. Но она просила меня ничего вам не рассказывать. И вы обещали мне, что никогда и ни в чем ее не упрекнете… Послушайте, да не тяните вы меня за рукав… Мне надо вам сказать. Ромих, если она будет не нужна вам, вы только шепните мне. Да я рядом с такой девушкой умру от счастья… Она у вас сильная, очень сильная…
    Ромих вел машину нервно, летел на большой скорости по забитым автомобилями шоссе и очень рискованно сворачивал, сокращая путь к клинике.
    Миша протрезвел, едва только вошел в палату. Берта с густо намазанными какой-то прозрачной мазью губами, слабо улыбнулась ему.
    – Ты не думай, я не сержусь на тебя. Проходи, садись. Илья, вот человек, про которого я тебе рассказывала. Я позвала его, чтобы ты, Илья, вслух, при мне, пока я жива, потому что я не знаю, сколько еще проживу.., чтобы ты, Илья, пообещал мне, что будешь его ЗАЩИЩАТЬ…
    Ромих ничего не понимал. Да разве могло ему прийти в голову, что Миша был соучастником убийства Вика? Что пистолет, найденный Ромихом в пижаме, в которую была одета Берта в тот момент, когда Илья впервые увидел ее на квартире Миши, – Мишин? Вернее, его бывшей подружки, ныне покойной Людмилы Савченко.
    – Защищать? Но от чего?
    – Не от чего, а от кого… Мало ли… – и Берта слабо улыбнулась Мише улыбкой заговорщицы. – Как дела, Миша?
    – Да что я?! Ты-то как?
    – Ты сам знаешь, как… Но главное – я с Ильей, пусть он даже будет презирать меня, я все равно буду с ним… Врачи говорят, что мне предстоит перенести три операции, что меня еще лечить да лечить. Но я здесь долго не выдержу. Здесь противно. Я хочу домой. Миша, скажи Илье, что мне нельзя встречаться с Малько и Севостьяновым – это люди, которые искали меня… Мне нельзя им ничего рассказывать. Надо сделать так, чтобы они ни о чем у меня не спрашивали и вообще оставили меня в покое… Нам надо обо всем забыть и уехать. Но перед этим… – и она нервно хохотнула сквозь рыдания, да так, что у Миши по спине побежали мурашки от ужаса перед новой, еще неизвестной ему Бертой, явно больной и находящейся на грани нервного срыва, – нам еще предстоит работенка…
    У нее началась истерика, и Миша, закрыв лицо руками, вышел из палаты, тихонько притворив за собой дверь. Нет, она никогда не простит ему предательства. Ведь в каком бы нервном состоянии она ни находилась, она понимает, что теперь Ромих будет ей помехой в исполнении задуманных казней ее мучителей.
    Миша вернулся в палату и попросил Ромиха оставить их наедине с Бертой.
    – Но я не могу, ты не видишь разве, что с ней творится? Позови лучше врача, пусть ей сделают укол…
    – Я прошу вас, Илья, выйдите. Она позвала меня не для того, чтобы просто повидаться. Она позвала меня для дела.
    – Для какого еще дела? Ладно, бог с вами, поговорите, я тем временем схожу за врачом…
    Ромих вышел, а Миша, склонившись над Бертой, которая, стуча зубами, бормотала что-то себе под нос, прошептал ей:
    – Можешь на меня рассчитывать. Я тебе помогу. И я верю, что у тебя все будет в порядке. Мы найдем их. И я, как ты, – тоже ничего не боюсь.
    Он поцеловал ее в горячую щеку и увидел совсем близко от себя полный благодарности, выразительный донельзя взгляд Берты. Она оценила его преданность и плотно прикрыла глаза в знак того, что теперь она будет спокойна.
    – Иди домой, отдохни… Я тебе позвоню, если что…
    В это время Ромих разговаривал с врачом. Это приехал приглашенный специально для Берты психиатр, светило в своей области, Валентин Николаевич Журавлев.
    Пока Ромих сбивчиво объяснял ему, что произошло с его женой, бормотал, краснея, про бункер, пытки и прочее, Журавлев внимательно смотрел на самого Ромиха. По виду психиатра нетрудно было догадаться, что он не верит ни единому слову.
    – Вы хотите сказать, молодой человек, – говорил Валентин Николаевич, разглядывая ногти на руках, – что на улице Воровского, в самом центре Москвы пытают молодых женщин? Вы извините меня, конечно, но я не могу в это поверить… Мне необходимо осмотреть вашу жену, побеседовать с нею. Быть может, у нее послеродовая психическая травма или что-то другое, но поверить в то, что вы мне рассказали, я пока не могу… Где она лежит?
    Было одиннадцать часов вечера. В центре коридора за столиком, освещенным лампой, дежурила медсестра. Никого из врачей в этот час в терапевтическом отделении клиники не было. Ромиху насилу удалось выпытать у дежурной сестры, где врач и почему его нет в ординаторской. Он был зол, потому что заплатил и ей, и лечащему врачу хорошие деньги, лишь бы за Бертой был достойный уход. И теперь, когда наступила ночь и он больше всего боялся оставаться наедине с больной, поскольку чувствовал всю свою беспомощность перед ее тяжелым психическим и физическим состоянием, отсутствие врача сильно нервировало его и вызывало раздражение. Кроме того, его совершенно выбил из равновесия приезд Журавлева, который должен был явиться в клинику к Берте только завтра утром, к десяти. Что побудило этого солидного господина притащиться в клинику ночью, он не понимал. Ведь деньги психиатру он вручил авансом, ДО осмотра больной.
    Журавлев скрылся за дверью палаты, в которой лежала Берта, и спустя минуту оттуда раздался душераздирающий крик.
    Ромих, бледный как бумага, кинулся вслед за психиатром…
* * *
    – Вы арестованы по подозрению в убийстве вашего друга, Храмова Виктора Александровича и его соседки Доры Леонидовны Смоковниковой…
    Татьяна смотрела на следователя широко раскрытыми глазами и, прекрасно понимая, что с ней не шутят, что ее действительно обвиняют в убийстве Вика, хотела рассмеяться ему в лицо. Или сказать что-нибудь смешное, чтобы они вместе посмеялись. До чего же нелепо звучали все эти обвинения! Чтобы она и убила Вика?!
    – Но я никого не убивала… Вы что… Как можно обвинять человека, который ни в чем не виноват?
    – А вот в этом-то мы и попытаемся разобраться.
    Но пока что, Татьяна Васильевна, мы вынуждены вас задержать…
    Кабинет следователя был теплый и уютный, а вот сам следователь прокуратуры, Владимир Борисович Захаров, показался Тане холодным и бесстрастным. Ни живого огонька в его глазах, ни тепла в голосе. Мрачный тип, прокуренный, прокопченный, прожженный… Черный свитер, черные брюки, грязные ботинки…
    – Вы хотите посадить меня в тюрьму? Я там умру от несправедливости и грязи. Вы не должны так поступать. Докажите сначала, что я убила, а потом и сажайте. И вообще.., у меня есть деньги, пригласите моего адвоката. Его зовут…
    – Ваши соседи в один голос утверждают, что за пару дней до убийства вы поссорились с Виктором, что вы кричали на него и обвиняли в измене. Все это происходило в подъезде, и свидетелей вашей ссоры довольно много. Вы кричали, что убьете его, что не потерпите “такого свинского” отношения к себе… Вот видите, – Владимир Борисович водил желтым пальцем по листу с письменными показаниями гражданки Дубининой – Таниной соседки, – слово в слово… Кроме того, в вашей квартире найдено неотправленное письмо, адресованное Храмову, в котором вы угрожаете ему неприятностями, если он не перестанет встречаться с другими женщинами. Вы пишете, что поскольку он собрался на вас жениться, то должен вести себя достойным образом… Объясните, пожалуйста, о каких неприятностях шла речь?
    Она пожала плечами.
    – Неприятности начались уже давно… И письмо написано давно. У него была женщина, я ревновала, обычные дела… Неприятности… Конечно, я немножко шантажировала его тем, что расскажу кому надо о том, кто бывает в его клубе или казино, не знаю даже, как правильно назвать… У него ТАМ встречались люди, которые НЕ ДОЛЖНЫ были встречаться.
    – Что это значит?
    – А то, что это связано с политикой, с интригами… Не все, поймите, афишируют свою дружбу с мафиози. За глаза они готовы поклясться в ненависти друг к другу, а у Вика в клубе пьют за одним столом и строят совместные коммерческие и политические планы… Это игра. Большая игра, которая забавляла Вика. Но его не могли убить. Он был слишком полезен всем, чтобы его убивать. Я не верю вам… И если его кто и убил, то это сделали ваши люди, а меня вы вызвали к себе и арестовали, чтобы выпытать у меня, ЧТО ИМЕННО я знаю об этом клубе, об играх… А я ничего не знаю. Мне это было неинтересно. Я любила Вика и до сих пор не могу поверить в то, что его нет… А как его убили? Где нашли? Что с ним, наконец, случилось?
    Захаров смотрел на нее, такую красивую, молодую и смелую, и диву давался, с какой легкостью она разговаривает с ним на такую опасную тему. Она, конечно, НИЧЕГО не понимала. И адвоката у нее никакого нет, так, какой-нибудь знакомый юрист, одноклассник.
    На Тане был тонкий красный свитер, рыжая вязаная юбка, на груди позвякивала толстая золотая цепочка с янтарными шариками. Она была совершенно из другого мира, и ничто на первый взгляд не связывало ее с миром, в котором жил Вик. Видимо, на этой-то почве у них и происходили раздоры.
    – Давайте начистоту, Татьяна Васильевна…
    – Да можно просто Таня, – предложила она, тем самым обезоруживая поддавшегося на ее непосредственность Захарова. – Это уж я вас буду называть по имени-отчеству…
    – Хорошо, Таня. Скажите мне, пожалуйста, что вас связывало с Храмовым? Ведь вы знали, чем он занимался и в каком вращался обществе… Вы – ученый человек, биолог.., зачем вам нужен был Храмов?
    – Я любила его. Я его и сейчас люблю. Но моя беда в том, что его любила не только я. У него были и другие женщины… Вы не читали роман “Невыносимая легкость бытия”?.. Конечно, нет… Так вот, мужчина подчас изменяет просто так, от скуки, или, если хотите, это у вас как спорт, как что-то необходимое, без чего невозможно прожить… Я могу увидеть его?
    – Боюсь, что нет.
    – Но почему?
    – Да потому, Танечка, что ВАМ не стоит видеть то, что от него осталось. И если следствие докажет, что из пистолета стреляли вы, то уж голову ему отрезали не вы – это точно…
    Она побледнела.
    – Ущипните меня, пожалуйста… – Она протянула руку и сама вдруг ущипнула следователя за руку. Тот даже подскочил.
    – Вы что, рехнулись?
    Она поднялась и, тряхнув головой, сложила руки натруди и закрыла глаза:
    – Умоляю вас, отпустите меня… Я никого не убивала. И перестаньте рассказывать мне эту чушь про отрезанную голову… Перестаньте, слышите?! – Она закричала уже в голос.
    – Это вы прекратите истерику и перестаньте орать, а не то я вызову охрану… Вашего дружка убили, отрезали ему голову и принесли ему же на квартиру, положили в кухне на большое блюдо… А тело сбросили в Москву-реку…
    – Голову принесли домой? А почему в таком случае вы не схватили Анну?
    – Анну? – Захаров весь напрягся, словно боясь пропустить сказанное Татьяной мимо ушей. – Какую такую Анну?
    – Обыкновенную. Хватит придуриваться! Анну Рыженкову, его бывшую жену, которая вот уже несколько дней как живет в его квартире… Я-то сначала думала, что он застрял дома с какой-нибудь девицей, приехала, а дверь мне открыла Анна… Мы с ней даже познакомились… А когда вы нашли там голову?
    – Это вы у меня спрашиваете?
    – По-моему, в кабинете больше никого нет…
    Он был поражен подобным поведением этой молодой женщины. И одновременно восхищен. Она с таким изяществом и непосредственностью балансировала на краю пропасти, выбалтывая совершенно невозможные и опасные для нее вещи, что, конечно, меньше всего вызывала подозрение в убийстве своего жениха.
    – Послушайте, вы хотя бы думайте, что говорите, – сказал он ей, почему-то волнуясь за ее судьбу. – А то несете, ей-богу, невесть что… Вы признаетесь, что были на квартире вашего жениха четырнадцатого октября во второй половине дня?
    – Разумеется!
    – Кого вы встретили в квартире?
    – Вы что, глухой? Я же только что сказала, дверь мне открыла его бывшая жена, Анна Рыженкова!
    – Но ведь она три года тому назад покинула страну и скрылась в неизвестном направлении!
    – Да бросьте вы, честное слово. Как покинула, так и возвратилась…
    Захаров почувствовал себя неуютно. Он сам лично побывал на квартире Храмова и, разумеется, видел вещи, принадлежащие женщине, но все соседи, которые хорошо знали Дору, а от нее, естественно, и Храмова, в один голос утверждали, что на его квартире бывала лишь одна женщина и зовут ее Татьяна. То же самое он услышал и от соседей самой Татьяны, живущих в ее подъезде. Их часто видели вместе – Храмова и Виноградову – как в ее доме, так и в его. А от Доры знали и то, что эта пара собиралась пожениться. Разумеется, обнаружив на квартире Виктора женскую пижаму, расчески, еще какие-то мелочи, Захаров подумал, что все это принадлежит Татьяне. И не ошибся. Разве мог он предположить, что пижамой, которая действительно была Татьяниной, какое-то время пользовалась бывшая жена Храмова – Анна?
    – Вы ведь опознали свою пижаму?
    – Ну и что с того? Если хотите знать, эту пижаму мне купил Вик, чтобы я утром не ходила голая по квартире. Но он и сам в ней спал иногда, потому что она была огромная и, можно даже сказать, БЕСПОЛАЯ. Это была НАША пижама. На двоих. А моих вещей там не было. Я не собиралась жить в квартире, где ему все напоминало о бывшей жене, которую он никак не мог забыть. Думаете, это приятно?..
    – Что именно? – не понял Захаров.
    – Знать об этом, вот что! А то, что вы нашли там мою расческу, так это тоже можно объяснить… Я же была там, на квартире, четырнадцатого, беседовала с Анной, мне было любопытно поговорить с ней, чтобы понять, что же такого особенного он в ней нашел…
    – А по нашей версии никакой Анны там не было. Там были вы, ночевали, ели-пили с Виком…
    – Какой вздор!
    – Это не вздор. Вот, пожалуйста, результаты экспертизы…
    – Какой еще экспертизы? – Татьяна приняла из рук следователя листок и, ничего не понимая, быстро пробежала по нему взглядом.
    – На посуде – тарелках, фужерах, вилке, – отпечатки ВАШИХ пальцев, Таня…
    – И все? А ЕЕ пальцев там что же, нет? Она мне что, приснилась? Или вы хотите сказать, что она НЕ ПРИЛЕТАЛА В МОСКВУ? Хорошо же вы работаете, черт побери! Поднимите на ноги ваших компьютерщиков, свяжитесь с Шереметьевом-2 и выясните, прилетала из Лондона Анна Рыженкова или нет… Да я видела ее, как вот сейчас вас… Что вы мне голову морочите?!
    – Она прилетала, причем дважды. Четвертого октября и одиннадцатого.
    – А что же вы тогда…
    – Как прилетела, так и улетела… Это почти ваши слова. Так вот, четвертого она прилетела, а пятого – улетела. Одиннадцатого прилетела, а уже двенадцатого – улетела… И тому есть свидетели!
    – Вы что… – Татьяна побледнела, и на глазах ее выступили слезы. – Вы что же это.., хотите сказать, что женщина, которая жила эти дни на квартире Вика – НЕ ЕГО ЖЕНА? Но тогда кто же? Я видела ее фотографии, это она, она!
    – У нас тоже есть ее фотографии, и даже больше, чем вы себе это можете представить. Но именно Анна Рыженкова двенадцатого рано утром вылетела из Шереметьева-2 и благополучно приземлилась в лондонском аэропорту Хитроу… У нас есть свидетели. Вы же и сами, наверно, знаете, что Анна Рыженкова не та женщина, которую можно было бы с кем-то спутать.
    – Я прекрасно знаю, что ее делом, я имею в виду дело о ее бегстве и аферах, занимались органы и даже Интерпол, мне рассказывал об этом Вик, и, как мне показалось, чуть ли не гордился этим… Но я же разговаривала с ней, пила коньяк и, как вы успели заметить, что-то ела, закусывала, какой-то сыр, мясо… Вот откуда там мои отпечатки пальцев. Но на рюмках или стаканах – хоть убейте, но не помню, из чего мы пили! – должны быть отпечатки и ЕЕ пальцев…
    – На пепельнице следы пальцев Храмова, на посуде – ваши… Теперь вы понимаете, почему вы здесь? Про Анну вы могли все выдумать, зная о том, что она в Москве, но у вас не получилось… Возможно, Виктор действительно продолжал испытывать к своей бывшей жене нежные чувства, и вы могли их увидеть где-нибудь вместе…
    – Да я ни разу не видела их вместе! Слышите вы, НИ РАЗУ!
    – Успокойтесь… Ревность – очень сильное чувство. И если вы убили Храмова из-за ревности, суд учтет это… Признайтесь, ведь это вы подкараулили его во дворе и застрелили… Недалеко от подъезда, рядом с детской площадкой, там натекло довольно много крови и даже остался след – тело волокли до машины… Но вот кто и куда отвез это тело и, следовательно, кто являлся соучастником преступления, вы мне сейчас и расскажете…
    – Когда его убили?
    – Пятнадцатого.
    – Вот вы сами себе и противоречите! Я-то была у них…
    – У них? Вы сказали “у них”? Значит, их было все-таки двое: Анна и Храмов.
    – Да нет же, у меня просто вырвалось! Я имела в виду у них, потому что это ИХ квартира…
    – Голубушка, ничего ПРОСТО ТАК ни у кого не вырывается. Вы сказали именно то, что и должны были сказать в вашей ситуации…
    – Постойте, не сбивайте меня! Если Вика убили пятнадцатого, то почему же вы арестовали меня, если я была там, в квартире, четырнадцатого?!
    – Правильно. Это вы В ПЕРВЫЙ РАЗ пришли туда четырнадцатого и увидели их двоих. Но это не обязательно была Анна. Это могла быть совершенно другая женщина. Ваша соперница. Вам это, разумеется, не понравилось, вы всю ночь не спали и думали только о том, как бы ему отомстить, а на следующий день где-то достали пистолет и вечером, спрятавшись, скажем, в подворотне, подкараулили его, потом наверняка окликнули, подошли и выстрелили в упор… Именно в упор. В сердце. А потом кто-то помог вам отвезти тело в другое место, где вы вашему бывшему любовнику отрезали голову…
    – Я не отрезала голову!
    – Хорошо. Я и не настаиваю на том, что голову отрезали именно вы… Возможно, что тот, кто помогал вам, отрезал ее и отвез обратно во двор, приставил к лоджии лестницу (которую мы нашли там же, под окнами), поднялся на нее и положил голову на стоящий на лоджии стол… Там тоже все в пятнах крови, хоть ночь и была снежная… Думаю, что соседка Дора, которая являлась домработницей Храмова (об этом я тоже узнал от соседей), увидев за кухонным окном голову Храмова, испугалась и внесла ее в дом…
    – Дора? Да вы с ума сошли!
    – Поосторожнее в выражениях…
    – Да чтобы Дора взяла в свои руки голову Вика! Она же трусиха! Можете мне поверить, Дора никогда бы не притронулась руками к мертвой голове.., даже если бы такое и случилось, она бы закричала и выбежала в подъезд, чтобы позвонить соседям, поставить всех на уши, вызвать, наконец, милицию…
    – Совершенно верно! Это именно то, что я и хотел от вас услышать, дорогая Татьяна… – расплылся в улыбке удовлетворенный ходом беседы Захаров. – Правильно! Именно это она и сделала, эта ваша Дора. Она выбежала из квартиры Храмова и тут же увидела на лестнице… ВАС! Но разве могла она подумать, что вы имеете к этому какое-то отношение? Она скорее всего принялась рассказывать вам, что произошло, она нервничала, и вы предложили ей принять успокоительное или сердечные капли… Для этого вы спустились к ней в квартиру и там зарезали ее ножом! После чего спокойно вытерли нож о полу ее халата, поднялись в квартиру к Виктору и положили его голову на блюдо, чтобы насладиться этим зрелищем… Ведь вы победили…
    Татьяна стала еще бледнее и охватила руками голову.
    – У меня кружится голова…
    – А потом вы со своим сообщником вернулись за телом Виктора, привезли его на набережную и сбросили в реку… Вот так-то.
    – Но все это еще надо доказать… У меня есть алиби… – Она уже едва говорила. Горло ее сдавил спазм, а язык отказывал повиноваться.
    – В том-то и дело, голубушка, что никакого алиби у вас НЕТ! Я справлялся в вашей лаборатории. Убийство произошло около восьми, пятнадцатого октября, а вы закончили свою работу в пять, хотя отсутствовали и до этого, наверняка искали пистолет…
    – Я просто ходила по магазинам… Нужные мне инструменты находились на дезинфекции, я ждала, когда все будет готово…
    – Вы в пять часов вышли из здания вашего института и больше туда не возвращались…
    – Возвращалась! Я вернулась туда минут в пятнадцать седьмого, чтобы проколоть уши Эстер и Левушке…
    – Какие еще уши?
    – У меня есть две мыши, которых зовут Эстер и Левушка. Наша лаборатория занимается проблемой регенерации… Я сделала им проколы на ушах! Вы можете хоть сейчас посмотреть… Я сделала замеры этих отверстий, два миллиметра…
    – То же самое мне сказала и заведующая вашей лабораторией. К сожалению, выяснилось, что вы только ХОТЕЛИ сделать эти проколы, но НЕ СДЕЛАЛИ… Я сам лично осмотрел ваших мышей… Да-да, это те самые мыши, которых вам привезли из исследовательского центра Филадельфии… Так вот: их драгоценные ушки нетронуты. На них нет ни единого прокола… Даже следа… Перед тем как вас арестовать, мы немного, ну совсем малость, поработали…
    Загоняя эту красавицу в угол, Захаров испытывал огромное профессиональное удовлетворение. И хотя ему было безумно жаль ее и он получал наслаждение уже от одного ее присутствия, все факты свидетельствовали против нее, и ничего-то с ними нельзя было поделать.
    – Вы же сами говорите, что никто не видел, как вы возвращались в лабораторию…
    – Никто, – тяжело вздохнула она, опустив плечи и голову, – даже охранника не было, он, должно быть, отлучился со своего места… Вы правы, никого…
    – И когда вы якобы уходили из лаборатории, вас тоже никто не видел…
    – Я ушла поздно… Сделав эти проколы, я примерно полтора часа дремала на кушетке у себя в лаборантской… И когда я уходила, внизу снова никого не было… Но этого парня, – Татьяна немного оживилась, – почти никогда не бывает на месте… К нему приходит девушка, и они запираются в служебной комнатке, там стоит кушетка… Я понимаю, что это невозможно доказать, но охранник скорее всего был тогда с девушкой… Вы спросите у него… Хотя.., разве он признается вам, что ему пришлось запирать после меня дверь… К тому же он мог просто не заметить, что дверь была открыта. Возможно, что именно после того, как я ушла, собственноручно отодвинув засов и осторожно прикрыв за собой дверь, он решил проводить и свою девушку… Он выпустил ее, даже не заметив того, что дверь УЖЕ БЫЛА ОТКРЫТА…
    – Но если вы открыли дверь и вышли из института, то почему же вы не позвали этого охранника, чтобы он запер за вами?
    Она покраснела. Она не знала, как ему объяснить, чтобы он понял, что ей было жаль этого парня… Что ей просто не хотелось их тревожить, тем более что она прекрасно слышала доносящиеся из расположенной всего в двух шагах от “вертушки” служебной комнаты характерные звуки… Они, эта молодая пара, расположились на узкой кушетке… И ведь уже не первый раз она уходит, не добившись того, чтобы за ней заперли дверь…
    – Я не хотела им мешать, – призналась она.
    – А вот охранник все отрицает. Он говорит, что у него и девушки-то никакой нет.
    – Мне нечего больше добавить. Вы действительно ХОРОШО ПОРАБОТАЛИ, – она нервно улыбнулась. – А теперь вы можете пригласить моего адвоката?
    – У вас есть СВОИ адвокат? И кто же он? Вы хотите ему позвонить?
    – Конечно… Пока у меня есть возможность. Ведь в камерах нет телефона…
    Она набрала номер и стала ждать. Ей казалось, что стук ее сердца разносится по всему кабинету, а то и всему зданию.
    – Юлий, это ты? Это Таня. Да, а ты откуда знаешь?.. Понятно. Приезжай, пожалуйста. Хотя я тут уже и так порядком наломала дров… Вот даже как? Тогда тем более приезжай… Все. Жду.
    Она положила трубку и заплакала.
    – Что же это вы даже не сказали, где находитесь? Москва-то, она большая… И что это за Юлия такая?
    Она подняла мокрое от слез лицо и посмотрела на Захарова с усмешкой.
    – Это не Юлия, а ЮЛИЙ. Юлий Израильевич Шеффер. Надеюсь, вам знакомо это имя?
    Захаров был шокирован. Одного из самых известных и влиятельных адвокатов Москвы она запросто называла Юлием…
    – К тому же, – добавила она с грустью в голосе, – он знает, где я и кто занимается моим делом…
    Захаров поправил галстук и выпрямился на стуле. Шеффер! Какое счастье, подумал он, что этот еврей не приехал раньше…
    Он выключил магнитофон, где был полностью записан весь допрос, и посмотрел в окно: по стеклу бежали струи дождя…
* * *
    Малько вернулся к себе в агентство, заперся в кабинете, достал стопку бумаги и принялся чертить схему. Получалось нечто, напоминающее своим видом химическую формулу: кружочки со стрелками. В кружочках фамилии и имена: Ромих Илья, Ромих Берта, Людмила Савченко, Михаил Лебедев, Виктор Храмов, Дора Смоковникова, Татьяна Виноградова…
    В это время раздался телефонный звонок. Он машинально потянулся к аппарату, но на том конце провода, очевидно, расхотели разговаривать и положили трубку. Посмотрев на табло определителя номера и отложив в сторону ручку, он принялся вспоминать этот знакомый порядок цифр… Он уже звонил по нему несколько раз. Нет, он так и не вспомнил, но решил на всякий случай перезвонить. И там тут же взяли трубку, и взволнованный женский голос произнес:
    – Коля, это ты? Наконец-то… Куда ты пропал? Коля, это ты? Ты меня слышишь? Я тебе уже куда только не звонила… Коля… – появились встревоженные нотки, и дальше, чуть глуше:
    – Вот черт, – словно обращаясь к кому-то, кто стоит рядом с ней, – это, наверно, не он… Извините…
    И короткие гудки.
    И Сергей вспомнил, чей это телефон. Севостьянова. А женщина, говорившая в трубку, – его жена. Его пропавшая жена. Катя.
    Он быстро вскочил, сунул листок с нарисованными на нем стрелками и кружками в карман и выбежал из кабинета. Через пару минут он уже мчался на машине в сторону Масловки, где жил Севостьянов.
    Он остановился возле его подъезда, вышел из машины и посмотрел на светящиеся на третьем этаже окна Колиной квартиры. Может, зря он так разволновался и прилетел сюда? Мало ли что бывает в семье? Но ведь Севостьянов и сам говорил, что его жена пропала. Если бы они были в ссоре и она ушла из-за этого, навряд ли он стал бы посвящать в эту семейную проблему Малько. Они всего лишь приятели, хотя Сергей давно симпатизировал этому смекалистому и обаятельному оперу, с которым всегда охотно делился информацией и гонорарами. С ним было легко работать, они понимали друг друга с полуслова. Вот только принцип работы Малько сильно отличался от принципов Севостьянова, который всему предпочитал ясность и законность. Для него проникновение в чужую квартиру в поисках улик считалось преступлением, тогда как для Малько – это было единственным надежным способом добывания информации…
    Сергей поднялся и позвонил в дверь, и почти тотчас она открылась. Высокая стройная женщина с длинными светлыми волосами и выразительными черными глазами смотрела на него, с трудом скрывая удивление и даже раздражение, словно ее не вовремя побеспокоили.
    – О господи, кто вы? – с тревогой в голосе спросила она, машинально прикрывая дверь, словно боясь чего-то. – Вы к кому?
    – Моя фамилия Малько. Я работаю в частном сыскном агентстве. – Но почему я должна верить вам на слово? Покажите документы! – довольно жестким тоном потребовала она, всем своим видом выказывая недоверие.
    "Что ж, – подумал Малько, протягивая ей свое удостоверение, – она совершенно права, и молодец Севостьянов, что у него такая понимающая жена… Действительно, с какой стати она должна ему верить”.
    – Извините… – Севостьянова вернула ему удостоверение, но дверь так и осталась полуоткрытой. Малько понял, что его не собираются впускать в дом. – Вы к мужу?
    – Нет, я к вам. Ваш муж просил передать вам, что очень волнуется…
    – Не лгите. Мой муж ни о чем вас не просил. Он просто не мог вас ни о чем просить… Он не знает, что я сейчас дома. Я заставила его волноваться, но пусть лучше уж так… И, пожалуйста, не говорите ему, что видели меня. Вот если бы он сам приехал, тогда другое дело… Нет, вы незнакомый нам человек…
    Она, услышав какое-то движение за спиной, резко повернулась, кому-то что-то тихо сказала, так чтобы Сергей ее не услышал, и перед тем, как захлопнуть дверь, прошептала уже Малько:
    – Вы извините меня еще раз. – .. Но я не могу сейчас с вами разговаривать… Я жду звонка. Это очень важно.
    Но по ее глазам он понял, что она снова лжет. Просто она не хотела, чтобы он знал, что у нее в квартире находится еще кто-то.
    – Вы хотя бы знаете, что Николай ищет вас? У него все из рук валится, он постоянно думает о вас… Вас ведь зовут Катя…
    Он видел, что ей страшно неловко за то, что она не впускает его, но, очевидно, была причина, по которой она так вела себя.
    – Катя, в городе идет охота на блондинок…
    – Как в кино… – нервно ухмыльнулась она, даже не дав ему договорить. – Ерунда какая-то… Мне не шестнадцать лет…
    – Я понимаю, что это не мое дело, но я сейчас же позвоню вашему мужу и сообщу, где вы, чтобы он приехал…
    – Гм… А как вы думаете, чем сейчас занимаюсь я? Звоню всюду, где он может находиться, но его нигде нет…
    – Я вижу, что у вас что-то произошло… Вы можете полностью положиться на меня, я давно работаю с вашим мужем, и если вам сейчас требуется помощь, то я готов..
    – Нет, спасибо, это не тот случай… И все же по ее виду он понял, что она почти решилась рассказать ему что-то.
    – Ладно, входите… – Севостьянова распахнула дверь и, прижимая к груди ладонь, словно у нее заболело сердце, впустила его в дом. – Извините за беспорядок…

Глава 9

    Был теплый осенний день. Зима отступила, и Анне подумалось, что природа – скучная дама, раз ей ни разу не пришло в голову повернуть времена года вспять… Вот бы сейчас снова наступило лето!
    Она шла по коридору, заглядывая в кабинеты, в которых за компьютерами сидели и тихо пощелкивали пальцами по клавишам журналисты, редакторы, корректоры и прочие работники редакции, и ей не верилось, что прежде здесь на десяток журналистов было по одному “Роботрону”, а Миле приходилось по два месяца ждать выплаты ее скудных гонораров…
    Перед дверью с табличкой “Главный редактор” Анна остановилась и постучала.
    – Войдите.
    Молодой мужчина в светлой кашемировой сорочке что-то сосредоточенно писал, делая вид, что страшно занят.
    – Я сестра Милы Рыженковой… Я приехала из Лондона специально, чтобы узнать, что с моей сестрой и живали она…
    Анна говорила громко, четко, стараясь не только обратить на себя внимание, но и произвести впечатление. Она знала, что волшебное слово “Лондон” заставит этого пижона забыть обо всех своих делах: нечасто в этих стенах можно услышать подобные вещи…
    – Анна Рыженкова? Надо же… – Главный редактор, имя и фамилию которого Анна даже не удосужилась узнать, хмыкнул и пожал плечами. – А разве Анна Рыженкова не умерла? Мне кажется, что обе Рыженковы умерли… Вы извините, может быть, я что-то перепугал, но у меня была одноклассница, Аня Рыженкова… Ну да, конечно… – Он потер глаза, словно плохо видел стоящую перед ним Анну. – И у нее была сестра Мила, она работала у нас фотокорреспондентом… А вы, собственно, кто?
    – Говорю же: я ее сестра, Анна. Я не умерла, я уезжала и долгое время жила в Англии. Я здесь по делам, а заодно решила навестить сестру… Но в той квартире, где мы раньше с ней жили, сейчас живут совершенно другие люди… Вот я и спрашиваю…
    – Очнулись, значит… А сюда – по делам? Интересно как-то у вас получается. Разве вы не знаете, что ваша сестра Мила погибла?
    – Нет, – голос ее дрогнул. Сейчас она услышит душещипательную историю о том, как Милу сбила машина. – Как это случилось?
    – Да вы присядьте… Хотите сигарету?
    – Хочу, спасибо, но у меня есть… – Она достала пачку и закурила. – Так что с ней произошло? Понимаете, мы с ней не ладили…
    – Понятно. Ну, что ж, я расскажу. Милу изнасиловали и убили. Ее нашли в посадках за городом. Ходили слухи, что это сделали солдаты, там неподалеку воинская часть… Но точно я вам ничего сказать не могу.
    – А как ее убили?
    – Разбили голову чем-то тяжелым.
    – Вы были на похоронах?
    – Я лично нет, но наши ребята ходили, мы даже собирали на венок…
    Она вышла на улицу и подивилась, как это можно, чтобы вот так по-летнему светило солнце. На душе было муторно.
    Позавтракать Анна зашла в кафе, где заказала себе две вазочки с консервированными персиками под взбитыми сливками и двойной кофе. Теплые булочки она завернула и положила в сумку. Ей предстояла долгая дорога на кладбище.
    Но на полпути она сошла с автобуса и отправилась к крестной матери Милы – тете Вале. Та жила на самой окраине города в маленькой квартирке в одноэтажном, полуразвалившемся доме.
    Достав из сумки носовой платок, Анна зажала им нос, чтобы защититься от этих отвратительных запахов старого грязного жилища, этой чудовищной вони, смрада…
    Обшарпанная дверь с заржавевшей табличкой “Колоскова В.И.”.
    Она позвонила, нажав пальцем ЧЕРЕЗ ПЛАТОК, чтобы не испачкаться, на кнопку звонка.
    Ей долго не открывали. Затем послышались шаркающие шаги, звон ключей, и через минуту, когда дверь открылась, вместо пенсионерки тети Вали Анна увидела перед собой парня лет двадцати пяти в отвислых спортивных штанах и красной майке. Он смотрел на нее злым, колючим взглядом.
    – Здравствуйте, – сказала Анна, которой сразу стало как-то не по себе от одного вида этого грязного и противного парня. – Мне надо поговорить с тетей Валей, Валентиной Колосковой…
    – Ну, входи… Только ее сейчас нет дома. Она ушла за хлебом.
    – Надолго?
    Ей почему-то не хотелось входить в этот темный, пропитанный запахом керосина коридор, заставленный разным хламом, за которым виднелась желтая от тусклой лампы (и это днем!) кухня…
    – Да сейчас придет…
    Парень смотрел на нее как-то странно, словно пытался хорошенько запомнить ее лицо. У него было немного припухшее лицо, из чего она поняла, что он, наверное, спал перед тем, как она позвонила в дверь.
    – Я вас разбудила…
    Он ей ничего не ответил. Она почувствовала, как он берет ее за локоть и ведет к кухне.
    – Знакомься, это мои друзья – Санек, Павлик и Андрюха… А я – Вениамин.
    Она увидела мужчин, сидящих за круглым столом и поедающих прямо со сковороды яичницу с луком. Тут же стояли стаканы с желтоватой жидкостью и темно-зеленая большая бутылка из-под импортного вермута.
    "Уголовники. Пьют самогон”.
    Она хотела повернуть обратно, но Вениамин преградил ей дорогу.
    – Попалась, птичка? Тетя Валя здесь уже сто лет как не живет, понятно? А у тебя денежки есть?
    Он спокойно взял сумку Анны, открыл ее и достал оттуда конверт, в котором лежали все ее деньги.
    – Мужики, живем! У нее тут куча баксов! Санек, беги в магазин, а ты, Паша, к Гаврику за “травкой”…
    – Возьмите деньги, только выпустите меня отсюда… – взмолилась она, чувствуя, как ее начинает колотить дрожь. – Здесь много денег, отпустите меня…
    Вениамин подошел к ней вплотную и вдохнул в себя воздух.
    – От тебя слишком хорошо пахнет. Хоть ты и старая, а все равно пахнет бабой… Хочешь выпить?
* * *
    "Они были пьяные. Все четверо. Они пили и курили до самой ночи и заставляли пить меня. Гады, как же я их ненавидела и ненавижу… Они растравляли друг друга разными солеными словами, непристойными движениями… От них плохо пахло, и каждый старался унизить меня тем или иным образом. Им это доставляло удовольствие еще большее, чем то, которое они получали, насилуя меня. И если в обычной жизни они ничего из себя не представляли и наверняка не нравились женщинам, то там, доведенные до безумия выпивкой и какой-то дрянной травой, которую они, измельчив, скручивали в “козью ножку” и курили, они воображали, что каждый из них просто само совершенство, что они сильны, умны, сексуальны…
    Под угрозой ножа я, почти не вставая, лежала на продавленном диване голая, вся в какой-то слизи, и давилась собственными рыданиями.
    Я провела в этой квартире почти три дня и две ночи. Утром было еще хуже, чем ночью, потому что они с похмелья подолгу не могли себя удовлетворить и, ложась ко мне по очереди, каждым своим движением причиняли мне боль…
    Вечером третьего дня к ним приехали на машине еще двое. Мои мучители встретили их во дворе, и у меня была возможность наблюдать сцену их встречи из окна. Двое незнакомцев, одетых вполне прилично, что-то сказали, после чего все шестеро каким-то невероятным образом уселись в машину и уехали! Дверь была открыта, и я, наспех надев на себя одежду, выбежала на крыльцо. Можно себе представить, в каком я была виде после всего, что со мной произошло, но на улице стояли густые синие сумерки, и навряд ли кто смог бы разглядеть мое опухшее от слез лицо и разбитые губы…
    Едва я выбежала из дома, как за мной, вывернув из-за угла, поехала машина, свет фар которой буквально жег мне спину… И я поняла, что это началась охота, что теперь уже за мной станут охотиться ШЕСТЕРО, загоняя в самую глубь трущоб, в логово бомжей и цыган, крыс и бродячих собак… Это было проклятое место, такое же, как “Сахалин”, но только полярно противоположное по расположению.
    Я бежала, спотыкаясь, выставив руки вперед, как слепая, надеясь увидеть в темноте, среди каких-то сарайчиков и опрокинутых мусорных баков хоть какое-нибудь подобие жилья, хотя где-то в глубине сознания понимала, что обречена, что впереди нет ничего, Кроме огромной дымящейся кучи мусора, но все равно бежала, пока, подвернув ногу и вскрикнув от боли, не упала лицом в какую-то зловонную жижу… Это был конец”.
* * *
    "Я еще долго не могла прийти в себя от боли и унижения, которым подверглась, и мне было трудно поверить в то, что я сижу в машине Игоря… По стеклам стекала дождевая вода, а в салоне было тепло, уютно и даже звучала какая-то спокойная музыка.
    Я не хотела, чтобы этот красавчик увидел меня в том виде, в котором я была, и я, все еще дрожа от холода и нервного озноба, продолжала лихорадочно соображать, как бы сделать так, чтобы этого не случилось.
    – Как ты нашел меня? – спросила я.
    – Это мое дело. Лучше ответь, зачем ты сбежала? Тебе захотелось острых ощущений? Надеюсь, ты получила их, и сполна? Ты хотя бы знаешь, что было бы с тобой, если бы не я?
    – Нет.
    – С тобой бы произошло то же самое, что с твоей сестрой. Тебя бы нашли на свалке мертвой…
    – А что тебе известно о моей сестре?
    – Все.
    – Ты врешь. Она писала мне письма, у нее был вирус, жар, и она умерла… Вы все врете мне. Милу не могли вот так просто убить. Она умерла естественной смертью. И я не уеду из этого проклятого города, пока не увижу собственными глазами ее могилу.
    – А что же ты мне не сказала об этом? Да хоть сейчас!
    – Сейчас – нет. Мне нужно привести себя в порядок. Они ограбили меня…
    – Думаю, что они не только грабили… Я знаю эту породу, они своего не упустят. Могу себе представить, что они тебе…
    – Замолчи!
    – Не будешь убегать…
    – Ты хочешь доставить меня ДОМОЙ в целости и сохранности, чтобы потом меня уже ТАМ обчистить и прибить? Я не верю тебе, поэтому и сбежала.
    – Мне все равно, веришь ты мне или нет, но Фермин заплатил мне, чтобы я обеспечил тебе охрану, пока ты будешь в России…
    – Увидел бы меня сейчас Фермин, я думаю, он набил бы тебе морду… Пол не знал, кому отдает мои деньги… Ты такой же телохранитель, как я – губернатор этого города… Но если ты все же отрабатываешь МОИ деньги, то отвези меня в гостиницу, но только не в тот клоповник, где мы ночевали, а в “Москву”. Там чисто и тепло.
    Я знала, что говорила: мы еще с ТЕМ Игорем неплохо проводили время в “Москве”, прячась в ее номерах от всех и вся, зализывая раны и чистя перышки после очередных операций и готовясь к следующим…
    – Как скажешь.
    Машина резко свернула вправо и покатила по пустынной дороге в сторону набережной, где и находилась гостиница.
    Остановившись перед прозрачной стеклянной дверью, за которой в ярко-желтом свете плавали, словно рыбки в аквариуме, люди, мы какое-то время молчали, каждый думая о своем. Наконец я сказала:
    – Пойди один, возьми два больших люксовых номера на одном этаже, желательно рядом, и там, где буду жить я, пусти горячую воду в ванну и постели постель. Потом придешь за мной и проводишь меня… А пока я буду в ванной, закажи ужин в номер. Это все.
    Удивительное дело! Он пошел, смиренно наклонив голову, как человек, привыкший исполнять приказы.
    Я же, сидя в машине, была отвратительна сама себе. Поднеся руки к лицу, я вдохнула, и меня чуть не стошнило… От моей кожи пахло чужими и грязными мужчинами… Мне казалось, что я никогда не отмоюсь от этого мерзкого запаха.
    Колени мои были плотно сжаты, и я знала, что, наверное, уже никогда не смогу получать удовольствие от секса, как это было раньше. Эти четверо скотов отвратили меня от этой стороны жизни напрочь.
    Стараясь не вспоминать весь этот кошмар, я опустила стекло, высунула голову в дождь, в свежесть и холод, чтобы немного прийти в себя, и увидела приближающуюся ко мне тоненькую фигурку, закутанную во все черное. Да, это снова была она. Мне даже показалось, что она выпорхнула из гостиницы…
    Она приблизилась ко мне и, едва не касаясь меня, склонилась передо мной в реверансе и расхохоталась веселым молодым смехом…
    – Привет, сестренка… У тебя не болит живот? Я подняла голову и встретилась с ней взглядом.
    – Мила, что ты здесь делаешь? Где ты? Ты живая или мертвая? Что с тобой, наконец, случилось? За что ты мучаешь меня?
    – Когда ты уехала, прихватив мои денежки и моего Вика, я долго болела, а потом умерла. Потом меня изнасиловали солдаты на пашне и бросили в посадки, после этого я снова умерла…
    Она улыбнулась и, склонив головку набок, так, что ее длинные льняные волосы превратились в прозрачный шелковистый водопад, светящийся на фоне гостиничных дверей и окон, показала мне язык.
    – Где тебя похоронили?
    – Не знаю, да это и неважно, главное – что ты ЗДЕСЬ!
    И тут произошло совершенно невероятное: она нагнулась и, зачерпнув своей белой чистой ладошкой грязь, бросила ее в меня, залепив мне лицо, и.., исчезла!
    Я медленно провела рукой по лицу – это была самая настоящая грязь… Но как же?.. Кто же?.. Ведь призрак не может швыряться грязью…
    И тут меня вырвало. Я едва успела открыть дверцу машины, как все мои внутренности, казалось, поднялись и теперь исторгали из меня остатки каких-то консервов, которыми меня кормили насильники, какую-то слизь, а потом и желчь. Понятное дело, что к моменту возвращения Игоря я была уже полумертвая и ничего не соображала от слабости. Я была почти без сознания, когда он помог мне выйти из машины.
    Я благодарна ему за то, что он не повел меня через центральный вход, а провел через кухню, с черного хода. Проходя по длинному и сырому коридору, где располагались склады с продуктами и большие холодильные камеры, я почему-то вспомнила Вика и его планы реконструкции своего маленького кафе… Мне даже показалось, что я услышала его голос… Он как-то сказал мне, буквально за пару дней до моего отъезда из страны: “Будь моя воля, я бы посадил тебя в огромную клетку, как собаку, и держал тебя там, как принадлежащее мне животное… Я бы кормил тебя хлебом с молоком и вытворял бы с тобой все, что хотел… Ты правильно делаешь, что уезжаешь… Я ненавижу тебя, неблагодарную, ненавижу, но и люблю. Мне тошно, мне жутко тошно, но я не полечу с тобой… Ты для меня навсегда останешься здесь…” И я тогда отлично понимала, что он всем этим хотел сказать. Конечно, он страшно переживал и воспринимал мой отъезд не иначе, как предательство. Он был прав и не прав одновременно. Прав, потому что он сделал для меня все, что только мог, чтобы помочь мне в достижении моих целей; а не прав, потому что недооценил свою роль в моей жизни и с такой внешней легкостью расстался со мной. Будь он понастойчивее, посильнее, он бы никогда не отпустил меня и, конечно же, не развелся со мной. Мы были слишком похожи и слишком хорошо ладили друг с другом, чтобы жить порознь… Единственное, что отличало его от меня, была природная лень. Не будь ее, он уехал бы на какой-нибудь свой остров… Но он не видел КОНЕЧНОЙ ЦЕЛИ, ради которой стоило бы прилагать столько усилий. Ну, деньги, пусть даже и большие, пусть дворец на берегу океана, а дальше-то что? Он всегда спрашивал меня об этом, и я не могла ему ответить, что будет дальше… Ему было смертельно скучно на этой земле. Думаю, это происходило лишь по одной причине: он был малопритязателен. Ему было достаточно ощущения тепла и сытости, а такой головокружительный кайф, как обладание властью над другими, себе подобными существами, был ему незнаком… Власть и деньги – это были мои цели, но не его. Хотя обладание мною, моим телом и разумом приносило ему огромное удовлетворение, в котором он боялся признаваться даже себе самому. И я это знала, чувствовала, но тем не менее уехала.
    Вик… Я думала о нем, вспоминала его лицо, руки, глаза, голос, и плакала, глотая слезы, сидя в ванне гостиничного номера, отдирая от себя свою старую кожу… Мне пришлось послать Игоря в супермаркет, который работал круглосуточно и в котором можно было даже ночью купить хоть черта лысого, чтобы раздобыть хорошее мыло и шампуни, ароматические масла для ванн, настоящую губку и щеточки, при помощи которых я собиралась избавиться от тошнотворного запаха чужой плоти… Я верила, что с помощью горячей воды и разумного использования всех имеющихся в наличии средств я добьюсь того, что три дня, проведенные на квартире “тети Вали”, останутся в моей памяти только как кошмарный сон.
    Кроме того, я составила для Игоря список лекарств, просто необходимых для того, чтобы избежать всевозможных болезней, грибков и разной другой заразы, которой могли наградить меня эти скоты. Он привез целый пакет антибиотиков, кремов, мазей, одноразовых шприцов, и я, превозмогая боль, сделала себе несколько необходимых профилактических инъекций.
    Пока я активно занималась самолечением, Игорь вместе с горничной поехал в тот же супермаркет, чтобы с ее помощью выбрать мне кое-что из одежды. И все эти хлопоты сильно напоминали мне то, что случилось со мной в мой первый приезд в Москву, когда меня вызвал по телефону мнимый муж Милы… Изнасилование, гостиница, горничная, покупающая мне белье… Когда же все это закончится и я смогу вернуться к себе домой? Сколько же можно терзать мне душу и тело? И когда же наконец я перестану видеть призраки?!
    Спустя три с половиной часа я лежала в теплой постели, закутанная в байковый толстый халат, и ждала, когда мне принесут из ресторана ужин. В комнате находился Игорь, который настолько устал и от меня, и от моих поручений, что откровенно похрапывал в кресле… Было тихо; за огромными, почти во всю стену, окнами, завешенными прозрачным кружевным тюлем, шел синий дождь, горел желтый фонарь, и откуда-то снизу доносилась прекрасная, но нестерпимо грустная мелодия…
    – А ты сильная, сестренка, – услышала я и вздрогнула: прямо напротив меня, на постели сидела полуобнаженная Мила и ела.., лимон! Она откусывала от него маленькие кусочки, нисколько не морщась при этом, проглатывала, а по комнате в это время разливался приятный цитрусовый аромат, так любимый мною… – Ничто тебя не берет. Теперь ты чистая, благоухающая, отдохнувшая… Ты прямо как ящерица – быстро регенерируешься…
    И исчезла, как только раздался стук в дверь. Это принесли ужин.
    – Игорь, проснись и открой дверь! – крикнула я испуганно, опасаясь того, что мой охранник мертв. Я бы уже ничему не удивилась…"
* * *
    – Если честно, то я уж и не рассчитывал тебя застать… – Малько осторожно прошел на цыпочках в прихожую и, только дождавшись, когда Илья Ромих закроет за ним дверь, спросил шепотом:
    – Ну как Берта?
    – Проходи. Она спит. Настояла, чтобы я привез ее домой, говорит, что не может видеть врачей, что они плохо на нее действуют… А вчера – ты себе и представить не можешь! – увидев в больнице Журавлева, психиатра, которого я нарочно пригласил для нее, она закричала, словно от невыносимой боли. Я даже подумал, что она умирает… Журавлев и сам побледнел… Я ворвался в палату, а она лежит, бедняжка, закатив глаза, и только руками машет, словно отгоняет кого от себя и бормочет про какого-то профессора… Журавлев сказал, что она еще не готова к тому, чтобы он о ней поработал, и уехал домой… Думаю – обиделся.
    – Я бы хотел посмотреть на нее… – неуверенно попросил Малько, понимая, что эта просьба может быть не правильно истолкована Ромихом, но в то же время чувствуя, что только Берта, точнее, одна ее внешность, поможет ему разгадать еще одну загадку…
    – Зачем это тебе? – Ромих нахмурился. – Я же сказал, что она спит… Ты что.., хочешь допросить ее, когда она находится в таком состоянии?
    – Да нет же… Уверяю тебя, что я не скажу и слова. Понимаешь, мне надо на нее просто ПОСМОТРЕТЬ…
    – Не понимаю.
    Они разговаривали на кухне, и Ромих боялся одного – что Берта проснется, и Малысо, воспользовавшись случаем, начнет ее допрашивать. Теперь, когда Берта была дома и вне опасности, он уже пожалел о том, что вообще связался с Малько и милицией, ему хотелось только одного – чтобы его и Берту оставили в покое. Он не верил, что людей, которые чуть не убили его жену, кто-то сможет найти…
    – Я только что от Севостьянова…
    – Того самого? – хмыкнул Ромих, доставая из буфета бутылку коньяку и наливая себе и гостю. – Ну и что же? Нашли кого-нибудь?
    – Не в этом дело… У Севостьянова пропала жена, Катя. Я видел ее только что и даже разговаривал с нею…
    – Как же ты мог с ней разговаривать, если она пропала? Что-то я ничего не понимаю…
    – Да все очень просто. Она пропала, во всяком случае, так думал Севостьянов, а она в это время находилась у своей сестры Наташи, с которой произошло несчастье, но Катя боится рассказать об этом мужу, потому что знает, какой будет его реакция… Словом, Катя и Наташа не хотят огласки, но, поскольку я сегодня пришел к Севостьянову и застал Катю дома, она не выдержала и все мне рассказала… Теперь понял?
    – А при чем здесь я и Берта?
    – Типаж.
    – Что-что?
    – Я говорю: типаж. Человек, который сейчас свободно разгуливает по Москве в поисках новой жертвы, предпочитает определенный женский типаж… Вот Катя, к примеру, тоже светловолосая, но она рослая, высокая, сильная женщина… А Наташа хрупкая, как девочка. И хотя ты мне показывал Бертины фотографии, мне бы хотелось увидеть ее лично… Пойми, это очень важно…
    – А что случилось с этой Наташей? Ее тоже держали в клетке?
    – Никто ничего не знает. Она молчит, словно воды в рот набрала. Приехала к Кате с неделю тому назад, заперлась в ванной комнате и часа два не выходила… У нее на сорочке сзади следы крови такими полосками, продольными… Катя просила показать ей спину, но Наташа надела ее халат, сверху плащ и уехала домой… Вот Катя ее и искала… А Севостьянов здесь с ума сходил… Хотя я на его месте такой жене голову бы отвернул… Так заставлять мужика волноваться…
    – Илья… – еле слышно донеслось из спальни. Ромих замер и прислушался.
    – Это она меня зовет… Ты подожди, я пойду посмотрю, как там она, а потом, если Берта не будет против, я тебя позову, хорошо?
    Он ушел, но почти тотчас же вернулся.
    – Пойдем, она выспалась и выглядит вполне нормально… Только, ради бога, не говори ничего лишнего, ни о чем не спрашивай… К нам недавно приходил следователь Захаров – она отвернулась к стене и не проронила ни слова… Ты понял?
    – Конечно…
    Сергей вошел вслед за Ромихом в спальню и, увидев лежащую на постели Берту, почувствовал щемящее чувство боли… Да, Ромих был прав: ни о каких допросах не могло быть и речи. Она была еще плоха, очень плоха. Малько подумал, что бывают люди, которые одним своим страхом, выражением испуга в глазах словно подталкивают преступника на совершение зла… Вот и Берта. Хрупкая, уязвимая, бледненькая и какая-то маленькая, будто девочка… Волосы забраны на макушке в простую прическу и завязаны розовой лентой. На губах белый налет, словно от крема. На шее крест-накрест налеплен пластырь. У нее взгляд человека, который случайно уцелел, остался жив.
    – Вы извините меня… Моя фамилия Малько. Сергей Малько. Я частный детектив… Я рад, что вы здесь… А теперь отдыхайте, просто мне хотелось собственными глазами увидеть вас… Вы очень красивая…
    – Да бросьте вы, – вдруг произнесла она жестко и знаком попросила Ромиха поправить ей за спиной подушки.
    Через минуту она уже не лежала, а сидела, выпрямившись и сцепив пальцы рук на бедрах. Лицо ее было спокойно, взгляд выражал решимость. Белая кружевная сорочка придавала ей особую трогательность и женственность, и Малько вдруг почувствовал к Берте уже не только жалость, но и другое чувство, сродни восхищению…
    – Послушайте, вы оба, мне нужна ваша помощь… Сначала я думала, что смогу все это сделать сама, но теперь, особенно после того, как я увидела этого человека, я вынуждена обратиться к вам… К тебе, Илья, и к вам, Сергей… Илья сказал, что вам можно доверять… Во-первых, вы не должны считать меня психически нездоровой. Я если и больна, то только физически, но я молода и думаю, что сумею выкарабкаться… Во-вторых, предупреждаю сразу, что бы вы мне сейчас ни сказали, я от своего НЕ ОТСТУПЛЮСЬ. Это слишком важно для меня… В-третьих, вы должны верить мне, иначе нам всем троим будет трудно… Дальше. Вы практически ничего не должны будете делать сами, все сделаю я, но мне нужна ваша поддержка и.., машина, которая бы привезла меня домой… Ну и, конечно, алиби…
    Малько с Ромихом переглянулись. Похоже, никто из них не ожидал такого поворота событий. Берта говорила громко, четко, словно готовилась к этому разговору основательно, загодя…
    – Что ты имеешь в виду? – спросил ошарашенный Илья. – Ты готова к серьезному разговору?
    – Я не собираюсь долго говорить, а предпочитаю действовать. Врач, который вчера зашел ко мне, – один из ТЕХ ПЯТИ скотов, которые мучили нас с Милой… Его кличка “Профессор”. Вот почему я вчера так кричала… Мне показалось, что я снова там.., в клетке… – На глазах Берты появились слезы, но она быстро утерла их кулачком. – Так что ты, Илья, должен узнать его фамилию, имя-отчество и, главное, адрес… А уж я убью его так же, как убила “хозяина”. Пистолет я спрятала в надежном месте, и, уж поверьте, меня никто не остановит. Поймите, они не должны оставаться в живых, ни Профессор, ни Черный, ни Маленький, ни Толстый… Я сказала это сейчас намеренно в присутствии господина Малько, зная, что он работает в паре с Севостьяновым, ведь так, Илья? Ты же сам мне все рассказал? Так вот: это ваше дело, Сергей, выдавать меня или нет. Но я бы хотела, чтобы именно вы, профессионал, позаботились о моем алиби и об алиби Ильи тоже… Считайте, что это и есть та самая хорошо оплачиваемая работа, ради которой вы ушли из органов и перешли в частное сыскное агентство…
    – Ты уже кого-то убила? – Илья смотрел на нее, словно видел перед собой привидение. – Но кого? Откуда у тебя пистолет?
    – Этого я вам не скажу. Считайте, что мне его подарила Мила. Это она перед смертью сказала мне, где я могу его взять. И еще: я обещала ей, что отомщу за нас обеих. Я не верю в правосудие, в справедливость здесь и там, – она подняла палец, – наверху… Я сама буду и судьей и палачом. А теперь, Малько, можете меня арестовать и отвезти в прокуратуру… Но предупреждаю: я, даже находясь в тюрьме, найду способ уничтожить этих гадов… Так и знайте…
    Малько был в шоке. У него в голове вертелась только одна мысль: как же он теперь сможет работать в паре с Севостьяновым, если Коля будет искать убийцу, в то время как Малько будет знать убийцу в лицо и даже помогать ему, точнее – ей.
    – Я понял: ты убила Храмова… – Он тяжело вздохнул и покачал головой. – Виктора Храмова – хозяина ресторана на улице Воровского… Так?
    – Да, это сделала я.
    – А куда же потом отвезла тело?
    – Никуда. Я подождала, пока перестанет биться его сердце, а потом спокойно поехала ДОМОЙ… Вернее, туда, откуда я приехала, чтобы пристрелить эту собаку…
    – Но кто же тогда отрезал ему голову и занес ее на лоджию его квартиры?
    – Я понятия не имею, о чем ты говоришь… – Она, и сама не замечая, перешла с Сергеем на “ты”. – Какая еще голова, о чем ты? Я просто застрелила его…
    – Может быть, и так. Но его голову нашли лежащей на блюде в его же собственной кухне… До этого она какое-то время находилась на столе на лоджии. А тело Виктора Храмова выловили из Москвы-реки…
    – Значит, он причинил боль не только мне… Вот и все, что я могу на это ответить. Или ты считаешь, что я способна после совершенного мною выстрела спокойно достать из кармана нож, отрезать голову, а тело отнести и бросить в реку? Уверяю вас обоих, что ничего такого я не делала…
    – Я верю тебе, Берта, верю каждому твоему слову, но и ты тоже должна кое-что знать… В убийстве Храмова обвиняют его невесту, молодую женщину, которой грозит очень большой срок… Ты сможешь жить с таким грузом на сердце?
    – Мы наймем ей хорошего адвоката, заплатим ему, и ее оправдают. Ведь убивала не она, а я… Но официально я ни за что и никому признаваться не стану. И даже если ты задумаешь меня подставить, Малько, я буду все отрицать. Мне терять нечего. И я не успокоюсь, пока не убью этих гадов… Илья, перестань смотреть на меня так, словно ты не узнаешь меня! Человек не статичен, ты сам учил меня этому… Я была почти ТАМ… – она закатила глаза к потолку, – и оттуда посмотрела на себя со стороны… И знаешь, что я поняла, находясь одной ногой в могиле? А то, дорогой мой Илья, что ты совершил большую ошибку, постоянно ограждая меня от настоящей жизни… Ты не хотел, чтобы я появлялась даже в метро, чтобы не столкнуться с нищими и бомжами… А я ДОЛЖНА была видеть ВСЕ ЭТО для того, чтобы примерить их жизнь на свою… Хотя не уверена, что это могло бы как-то изменить меня… Меня ведь с самого детства воспитывали, словно в оранжерее…
    Берта замолчала, закрыв лицо руками. Ей необходимо было немного отдохнуть и прийти в себя. Но минуты через три она произнесла:
    – Так вы можете мне назвать фамилию Профессора?
    – Журавлев Валентин Николаевич… Больше того, Берта, я сам пригласил его специально для тебя…
* * *
    – Почему ты мне ничего не рассказала? Как ты могла уехать, не предупредив, и заставить меня так волноваться? Разве ты не знаешь, что творится вокруг, что пропадают блондинки… А вдруг с Наташей что-то случилось, а ты молчишь? На что ты надеялась? Что найдешь ее сама, без моей помощи?
    Катя с заплаканными глазами и уже обессилевшая от слез сидела в кресле, поджав под себя ноги, и так жалобно смотрела на мужа, что тот не выдержал, подошел, обнял ее и крепко прижал к себе, словно после долгой разлуки. Хотя он и настроил себя на жесткий и резкий разговор с женой, но в то же время был безмерно счастлив, когда Малько позвонил ему и сказал, что Катя дома, что она жива и здорова, и поэтому сейчас, чувствуя ее в своих руках, такую теплую, живую и родную, он и сам захотел расслабиться и доказать ей свою любовь и нежность… Но он не мог – у него, как всегда, не было времени. Надо было срочно заняться поиском теперь уже Наташи.
    – Вы, женщины, удивительные существа… С одной стороны, трусливы и осторожны, а с другой – совершаете один бог знает что… Куда-то исчезаете, прячетесь у подруг, и это вместо того, чтобы обратиться к человеку, который может оказать реальную помощь…
    Катя улыбнулась сквозь слезы и поцеловала мужа:
    – Слушай, Севостьянов, когда ты перестанешь говорить со мной казенными фразами? Ты такой смешной… Но я так люблю тебя…
    Севостьянов вдруг заметил нежную розовую мочку уха, просвечивающую сквозь золотистую сеть волос, и залюбовался Катей, ее гладкой светлой кожей, темно-розовыми губами и слегка припухшими от слез, такими красивыми и грустными глазами… Ему вдруг стало стыдно перед нею за то, что он так редко говорит ей комплименты, которые она любит, как и любая другая женщина, что его любовь в последнее время стала выражаться лишь в редких сексуальных контактах (иначе и не назовешь эти утренние, нервозные из-за страха опоздать на службу, быстрые и даже суетливые ласки), да в ночных объятиях, перемежаемых сном… Да, он утомлялся настолько, что поздно вечером, возвращаясь домой, мог только поужинать, переброситься с женой парой слов и рухнуть в постель… Это все. А ведь Катя – красивая и умная женщина, которая достойна большего внимания и заботы. И ведь он любит ее, любит, но времени и сил, чтобы дать возможность ей это прочувствовать, у него не остается… И это стыдно, невыносимо стыдно и недостойно его как мужчины…
    – Не теперь, – Катя мягко отвела его руку и легко оттолкнула его от себя. – Пойми, сейчас у меня голова занята совершенно другим. Я не смогу настроиться… Извини…
    Она посмотрела на него с виноватым видом и поправила на груди халат:
    – Давай-ка лучше подумаем, где ее можно найти… Я была в общежитии, в котором живут ее подруги, дома у мамы, в академии, на Пироговке… Ее нигде нет, и никто ее не видел.
    – Но ведь она же тебе что-то рассказывала… – стараясь не смотреть на жену, Севостьянов отвернулся, чтобы привести себя в порядок и чтобы она не смогла увидеть следы разочарования на его покрасневшем от смущения лице: ведь он первый раз за всю супружескую жизнь осмелился предложить ей свою любовь ДНЕМ. – Ведь она же тебе показала сорочку в крови…
    – Показала… Если бы ты только видел, в каком она была состоянии… Бледная, как смерть, и не плачет, а трясется, словно ей не хватает воздуха…
    Николай сел напротив жены в кресло и шумно выдохнул, словно освобождаясь от недавней неловкости, стараясь при этом не зацикливаться на только что пережитом конфузе. Теперь он был готов к тому, чтобы продолжить разговор.
    – Расскажи-ка мне лучше все с самого начала. Итак. Тебе позвонила Наташа и сказала, что ей нужно срочно с тобой увидеться, да?
    – Да, все правильно. Она позвонила мне на работу и попросила, чтобы мы встретились с ней здесь, у нас дома. Я, конечно, тут же приехала домой, а следом подъехала и она…
    – На чем подъехала?
    – Не знаю. Я ее об этом не спрашивала… А что, это имеет какое-то значение?
    – Может быть…
    – Она пришла какая-то странная, ненакрашенная, бледная, лицо осунувшееся… Я спросила ее, что случилось, и она мне ответила, что вляпалась…
    – Вот прямо так и сказала?
    – Да, именно так. Сказала, что теперь ей в академии делать нечего, что она не хочет дальше учиться, что она пойдет работать… Она не сидела на месте, все ходила по комнате, бормотала, что бросит учебу, а потом как-то съежилась вся, словно у нее что-то заболело, и сказала, что ей надо переодеться… И тогда я спросила ее, где она ночевала. Я просто почувствовала, что она боится мне что-то рассказать… Потом я спросила, не изнасиловали ли ее… Уж слишком потрепанный у нее был вид и больной… И она ушла в ванную. Я не вытерпела, зашла за ней следом и увидела ее спину…
    – Спину?
    – Да… У нее на спине полоски такие, вздутые и ярко-красные, с запекшейся кровью… Словно вилами по ней процарапали… Я была в ужасе, ахнула, а Наталья сняла с себя все, бросила на пол и включила душ, сказала, что ей холодно и что она хочет согреться горячей водой… Я спрашиваю, кто это тебя так? Но она молчит. Стоит под душем, плачет и молчит…
    – И ты ее отпустила? В таком состоянии?
    – Я ее не отпускала. Она попросила меня сходить в аптеку за мазью и бинтами, еще попросила, чтобы я купила ей водки… Теперь я понимаю, что она просто хотела выпроводить меня из квартиры, чтобы сбежать… Она ведь надела мое белье, свитер, юбку, нашла в шкафу старый плащ, и, когда я вернулась где-то через двадцать минут, ее уже не было…
    – И ты поехала за ней?
    – Конечно!
    – А почему ты не позвонила мне?
    – Да потому что Наталья не велела. Она мне так и сказала, еще там, в ванной, чтобы я ничего тебе не рассказывала, что это ее личное дело, что она сама во всем виновата и что ей стыдно… Понимаешь, это была ее тайна, как же я могла рассказать об этом тебе, человеку, который тут же бросился бы разбираться, искать виноватых… А откуда я знаю, что в действительности могло с ней произойти?
    – Катя, но ведь ей причинили боль… Эта кровь и рубцы на спине… Подумай сама, разве это не сказало тебе ни о чем?
    – Послушай, Коля, я тебе уже все объяснила. И не пытай меня, пожалуйста. Я и сама знаю, что мне не следовало оставлять ее одну, но она ушла, сбежала, и все мои попытки разыскать ее закончились ничем… Я тебя об одном прошу: теперь, когда ты, конечно же, будешь ее искать, не говори ничего нашим родителям, они с ума сойдут… Мать уже и так звонила мне, спрашивала, где Наташа…
    – И что ты ей ответила?
    – Я сказала, что она была у меня, что у нее все хорошо, что она временно поживет у меня, потому что хозяйка квартиры, которую снимает Наташа, собирается сходиться с мужем, и мы теперь ищем ей другую квартиру…
    – Я вообще не понимаю, зачем было ей снимать такую дорогую квартиру, она могла бы спокойно жить с родителями…
    – Ей двадцать один год, и она тоже имеет право на личную жизнь… Коля, ты отсталый человек! Как же она выйдет замуж, если будет жить с родителями? Где ей встречаться, общаться, жить, наконец… Или ты не знаешь нашего отца? Я лично прекрасно ее понимаю…
    – Вот и довстречалась… Ты была на этой квартире?
    – Была, но только ее там нет. Я звонила, стучала… Если бы она была там, то открыла бы мне…
    – Так ты туда НЕ ВОШЛА? У тебя что, нет ключей?
    – Конечно, нет. Зачем же ей было отдавать мне ключи? Если она не хотела меня видеть и решила от нас спрятаться, то понимала – первое, что мы сделаем, это поедем искать ее в этой квартире… Конечно, ее там нет и быть не может. Скорее всего она скрывается у каких-нибудь подруг… Они ее лучше поймут, чем мы, родственники.
    – Тогда сделаем так. Ты остаешься дома и никуда не выходишь: ждешь ее или моего звонка. А я возьму людей и поеду к ней на квартиру, и если понадобится, то взломаю дверь… Где белье, которое она с себя сняла?
    – Я его спрятала.
    – Неси, я отвезу его на экспертизу. Я чувствую, что с ней случилось несчастье… Не может молодая женщина допустить, чтобы кто-то так сильно расцарапал ей спину. Это ненормально. Возможно, она попала в лапы к садисту. Скажи, она рассказывала тебе о своих мужчинах, любовниках? Насколько мне известно, в последнее время у нее их было трое.
    – Это не любовники, а однокурсники. А встречалась она с Марком. Но они расстались.
    – Ты знаешь его адрес?
    – Нет. Только телефон.
    – Откуда он у тебя? Неужели тебе его дала твоя скрытная сестричка?
    – Нет, мне его дал сам Марк, когда разыскивал ее как-то и позвонил мне на работу, чтобы спросить, не знаю ли я, где Наташа. Просил позвонить ему, как только она найдется.
    – Что-то вы все ее ищете… И куда же запропастилась Наташа в тот прошлый раз?
    – Она ночевала у одной своей подруги, журналистки… Вспомни, я тебе рассказывала об этом. Наташе нужны были деньги, и эта девица предложила ей сняться обнаженной для одного журнала… Без лица… Ну что ты так на меня смотришь! Ей же самой приходится оплачивать квартиру, родители не помогают, я тоже не в состоянии, вот и крутится девчонка как может…
    – И много ей заплатила эта подруга?
    – Вполне прилично. Пятьсот долларов наличными.
    – Так, может, она и сейчас там, у этой журналистки?
    – Это с расцарапанной спиной-то?
    – Ну, тогда я не знаю, где она может быть… Послушай, а может, это у нее болезнь такая, аллергия, например… Ладно, нечего воду в ступе толочь. Где пакет с ее бельем? Давай-ка сюда, а я уж сам разберусь, что это за болезнь такая или ее кто поцарапал… И телефон Марка – с ним у меня тоже будет отдельный разговор…
    Катя взяла из спальни спрятанный под кроватью пакет и принесла Николаю.
    – Я хоть и сестра ей, но ты, наверное, прав… Я бы лично не смогла сниматься для журналов нагишом – не то, как говорится, воспитание. А ведь нас с ней воспитывали одни и те же родители… Чует мое сердце, с ней что-то случилось… Что-то нехорошее…

Глава 10

    – Да. Важно. Я вообще не понимаю, что со мной происходит… Вчера вечером, например, когда ты спал в кресле, еще до того, как принесли ужин, я видела ее…
    – Кого?
    – Я скажу тебе, потому что ты мне никто и мне абсолютно все равно, что ты обо мне подумаешь… Ты рядом со мной выполняешь свою работу, отрабатываешь, так сказать, деньги, а потому слушай… Думаю, что выслушать взволнованный рассказ человека, который много пережил за свою жизнь, – не самая трудная работа, не так ли?
    – Валяй…
    Игорь медленно намазывал мед на булочку, уже покрытую слоем масла, и делал вид, что внимательно слушает Анну. Но ей и в самом деле было все равно, как он воспримет ее бредни о призраках… Ей нужна была аудитория, и что было делать, если единственным слушателем оказался ее неожиданный телохранитель.
    – Она была здесь вчера – моя сестра или ее призрак. Она является ко мне все чаще и чаще, и ее появление сопровождается одной фразой, которая скоро просто доконает меня…
    – И что же это за фраза? – Он даже не смотрел на нее и явно думал о чем-то своем, но продолжал с сосредоточенным видом поглощать пищу, изо всех сил стараясь казаться вежливым.
    – Привет, сестренка… Ну вот, и сейчас даже.., видишь? – Она задрала рукав халата и показала гусиную кожу на руке. – Ведь сама же сказала, произнесла это вслух, и смотри, какая реакция… Теперь представь себе, что я испытываю, когда это произносит она…
    – Что это? Галлюцинации?
    – Откуда мне знать… – раздраженно ответила Анна, испытывая страшную неловкость от того, что ее состояние, оказывается, имеет вполне конкретное название. – Может, и галлюцинации, но тогда откуда эти лимонные корки? Она сидела вчера на кровати и говорила со мной – пусть это будет даже призрак, мне все равно, – и при этом грызла лимон, в комнате сильно пахло им… А ведь мы на ужин не заказывали лимонов… Вот и ответь мне, откуда эти лимонные корки? Откуда этот запах? Ведь я до сих пор слышу его…
    В ее голосе уже чувствовались истеричные нотки.
    – Действительно, откуда?
    – Вот и я о том же…
    – И ты, стало быть, решила, что ее появление или же ЯВЛЕНИЕ – знак, призывающий тебя непременно побывать на кладбище и удостовериться в том, что она действительно умерла?
    – Да. И не вижу здесь ничего особенного. Это нормально, наконец: прилететь из Англии в родной город и взглянуть на могилу сестры. Ты не находишь?
    – Почему же? Вполне. Только обещай мне, что больше не будешь сбегать от меня; искать тебя по всему городу – задача не из легких… Я и сам удивляюсь, как это я нашел тебя в этих трущобах!
    Но его удивление было ничем по сравнению с удивлением Анны: у нее в голове не укладывалось, как этому ПРИЕЗЖЕМУ удалось разыскать ее, да еще в такой удобный для бегства момент, когда ее мучители уехали. Разве что в городе действуют невидимые рычаги влияния, которыми управляют те самые авторитеты, подчиняющиеся, в свою очередь, московской мафии? А почему бы и нет? Вряд ли Пол Фермин стал бы нанимать дилетантов. Стало быть, у Игоря большие связи и в С. “Что ж, – подумала она, – лучше так, чем оказаться вывернутой наизнанку и удушенной на свалке или на пустыре”. Хотя присутствие Игоря стало уже тяготить ее. Ей казалось, что он не охраняет ее, а пасет, как дорогую и породистую корову, от которой потом можно будет получить невиданное количество молока. Точнее, фунтов стерлингов.
    Ей стало смешно от собственных мыслей, и она расхохоталась.
    – Ладно, телохранитель, поехали на кладбище. Хватит лопать, а то испортишь фигуру… Я иду в ванную, буду готова через полчаса.
* * *
    "Но на кладбище мы в тот день так и не попали. Совершенно неожиданно в холле гостиницы я увидела человека, который уж наверняка мог рассказать мне про Милу все. Это был профессиональный фотограф, который хорошо знал Милу и частенько при случае подкидывал ей халтурку. Он в отличие от нее был более предприимчив, ладил с заведующими детских садов, где можно было хорошо заработать на портретах малышей, особенно в праздничные дни. Он первый начал фотографировать в родильных домах и, хотя это было строжайше запрещено, всегда находил возможность проникнуть туда и снять роженицу с новорожденным младенцем, за что получал хорошие деньги. Иногда они работали на пару с Милой, и я больше всего боялась тогда, что Мила влюбится в него и выйдет замуж. Но этого не произошло, и в нашей жизни появился Вик…
    – Саша! – крикнула я, увидев направляющегося к окну администратора парня с фотоаппаратом в руках, одетого в потрепанный джинсовый костюм и джинсовую теплую куртку. – Подожди!
    Игорь понимающе отошел в сторону, а я со всех ног бросилась к Сане.
    – Ты? – спросил он так, словно увидел призрак. Да-да, это был примерно такой же взгляд, какой, наверное, бывал и у меня, когда я видела перед собой прозрачную и источающую холод Милу… – Но откуда?
    – Нам надо поговорить. Прошу тебя, если даже ты сейчас очень занят, удели мне минут пятнадцать. Я приехала сюда издалека, чтобы разыскать Милу Мне сказали, что она погибла… Как? При каких обстоятельствах и когда?
    Лицо его тотчас изменилось, побледнело. Он сел в одно из кожаных кресел, которыми был заставлен холл, достал сигарету и закурил, пуская дым вверх и, казалось, забыв обо мне напрочь.
    – Саша! Очнись! Что с тобой?
    Он вздохнул и взглянул на меня с упреком.
    – Приехала, значит, да? А где же ты была раньше, когда она болела?
    – Да чем она болела?
    – У нее была сложная форма кори и скарлатины… И это во взрослом возрасте, представляешь?!
    Но я ничего не представляла. Для меня слова “корь” и “скарлатина” всегда ассоциировались с обычными детскими болезнями, которые надо воспринимать как данность. Ими нужно переболеть и забыть о них навсегда. До своих собственных детей.
    – Она едва выкарабкалась… Денег у нее не было, она позвонила мне и попросила взаймы. Я, конечно, денег нашел, бегал за лекарствами, продуктами и даже варил ей… Она сказала, что кто-то украл все ее сбережения, которые она собиралась потратить на хорошую немецкую технику…
    – Она выжила? Скажи, она осталась жива?
    – Да. Но после этого уже не могла так много работать, как прежде. Она вообще сильно изменилась тогда, похудела, выглядела больной… Мы стали видеться реже, она словно избегала меня, а потом и вовсе исчезла. Как ни приду – ее нет дома. Да, чуть не забыл! Она же продала квартиру, но вот денег у нее почему-то не прибавилось. Она, насколько мне известно, жила в какой-то заводской общаге на “Сахалине”, а потом и вовсе перебралась на квартиру к какому-то бомжу Кто-то видел ее в аптеке, где она покупала бинты и бутылки с фурацилином… Может, лечила кого. Но, между прочим, ее фотографии время от времени появлялись в местных газетах… Ты же знаешь ее манеру, ее стиль работы…
    Я знала, что Мила, что бы она ни снимала, непременно добавляла в кадр хоть каплю воды, причем в самом прямом смысле слова. Скажем, портрет девушки… Но на лице или плече – неважно где, обязательно должна была присутствовать хоть капля воды, для блеска… Для Милы работать на заказ, то есть снимать групповые портреты или обычные пейзажи, было настоящей пыткой. Она любила крупный план и чтобы сюжет непременно был связан с водой. Вода, влага на ее работах приобретала туманно-расплывчатое сияние, матовый блеск, который делал изображение живым… Эффект свежести снимка был потрясающим. Это понимала даже я, которая терпеть не могла Милу за ее неприспособленность к жизни и в глубине души считала ее малость тронутой… Ну талантливая, дальше-то что? Кому были нужны ее фотографии здесь, в этом большом и бестолковом провинциальном городе, где человеку невозможно самоутвердиться, если только он не вор и не авантюрист. Честному человеку здесь делать нечего, его превратят в серую моль и годам к шестидесяти окончательно прихлопнут… Но Миле было наплевать на все это. Она ходила по городу в поисках своих сюжетов, любила подолгу нежиться на солнышке у воды, снимая (тратя дорогую пленку, черт подери, купленную на мои деньги!) блики солнца на поверхности озера или пруда, мокрых, в солнечных брызгах детей, животных, плачущих женщин… Она говорила, что ее не интересуют деньги, а между тем она ела продукты, купленные мною, и спала на простынях, которые тоже купила я… И хотя я знала, что не будь меня, она бы валялась на старых драных тряпках и питалась одним хлебом и молоком, все равно Мила меня раздражала и доводила своим блаженным видом до исступления…
    Но все это было в прошлом. Теперь мне предстояло услышать от ее коллеги, Саши, как же оборвалась жизнь этой юродивой.
    – Она утонула, – сказал Саша, и я от возмущения чуть не ударила его. Он лгал, он нагло лгал, вводя меня в заблуждение. Да он просто издевался надо мной.
    – Как так, утонула?
    – Очень просто. Ее нашли под мостом, всю в тине, она пролежала на берегу дня два или три, пока ее не обнаружили какие-то старухи бутылочницы…
    – Ты был на похоронах?
    – Конечно! – воскликнул он, словно не понимая, как можно вообще предположить, что он мог не прийти проводить в последний путь свою обожаемую Милу. – Хотя там было мало народу.
    – А где ее могила, можешь показать?
    – Конечно, могу. Я же ходил туда потом несколько раз, носил цветы, а потом перестал. И знаешь, почему?
    – Нет…
    Откуда мне было знать?
    – Потому, Анечка, что Мила стала приходить ко мне во сне и разговаривать со мной… Ты только не подумай, что у меня что-то с головой, у меня все в порядке… Просто, как мне думается, она была необыкновенным человеком и обладала мощнейшим биополем… Она хоть и умерла, а ее душа жива. Она невидима только для тех, кому она безразлична, а я любил ее…
    – А эти бомжи, с которыми она жила, или что ты там рассказывал?
    – Да нет… Никого из ее близких на похоронах не было, только журналисты и несколько друзей по школе… Говорили, что ты увезла в Москву ее жениха, это правда?
    – Правда. Только он тоже умер. На днях. Мне почему-то захотелось ударить его. Просто так. Чтобы взбодрить, чтобы внести в его размеренную и сытенькую жизнь немного сложностей, неожиданностей и боли. Причем физической боли. Фотограф, мать твою! (Уже и материться начала! Вот что значат родные стены!) Фотограф – что он делает? Щелкает кнопкой дорогостоящего аппарата, а потом печатает фотографии. Что здесь сложного, тяжелого?
    Работа – не бей лежачего. Пальчиком пошевели – и все готово! Это художник действительно работает, рисует – выводит каждую линию… Я ненавижу фотографов, ненавижу…
    – А ты не смог бы поехать со мной на кладбище, чтобы показать могилу Милы? – спросила я, зная наперед, что он мне откажет.
    – Когда? Прямо сейчас?
    – Когда скажешь… Назначь удобное для тебя время, но только сегодня, а то у меня самолет… – соврала я, чувствуя, как начинаю терять над собой контроль.
    – В принципе, я мог бы и сейчас… – Он зачем-то повернулся и, как мне показалось, нашел взглядом сидящего у окна со скучающим видом Игоря, после чего пожал плечами и произнес спокойно и как-то даже траурно (как, впрочем, и полагалось в той ситуации):
    – Что ж, я готов.
    И как же обреченно-артистически это было сказано, честное слово! Дешевый актеришка! Дешевый фотограф! Привык фотографировать жизнь, вместо того, чтобы жить, чтобы продолжать любить мою сестру и заботиться о ней… Мотылек, поверхностное существо, никчемное, как пыль!
    – У тебя такое лицо, словно по его вине тебе пришлось проглотить дохлую мышь… – шепнул мне на ухо Игорь, когда мы шли к машине, пропустив впереди себя торжественно вышагивающего Сашу.
    – Он фотограф, – объяснила я ему таким тоном, словно речь шла об убийце или палаче. Хотя с таким же успехом я могла бы сказать про кого угодно, что он пекарь или портной!.. Ну и что с того? И откуда Игорю было знать о моих сложных отношениях с этой братией…"
* * *
    Сергей Малько впервые не знал, как ему поступить. Ему предложили сделку, и взволнованный еще больше его Илья после услышанного не мог придумать лучшего, чем назвать сумму… Что ж, и его можно понять. Он любит свою жену. Но Берта! Она словно сорвалась с цепи… Ее теперь никто не сможет унять. Она будет мстить, убивать этих садистов, которые, в свою очередь, убили, судя по всему, всех тех молодых женщин и девушек, трупы которых до сих пор находят по всей Москве… И Людмила Савченко – ИХ жертва… Но кто они, эти людишки с такими смешными, мультяшными кличками: Толстый, Волосатый, Черный, Маленький и Профессор?! Хотя с Профессором теперь вроде бы все ясно. И что же делать, если Берта, зная его фамилию и адрес, задумает осуществить убийство уже сейчас, сегодня или завтра? Стоит ее останавливать или нет?
    И он вдруг поймал себя на том, что переживает больше всего не за Профессора, не за Журавлева, а за Берту, которая в силу своей неопытности обязательно попадется. И никакой суд не оправдает ее: пять убийств! А ведь она способна их совершить. Илья ей поможет. Он не может не помочь, потому что он тоже заражен местью, и если Берта говорит об этом обуревающем ее чувстве с жаром и страстью, то Илья, как настоящий мужчина, носит всю свою боль внутри… Но кто знает, какое пламя бушует у него в душе и сжигает разум?!
    А Севостьянов? Как будет он, Сергей Малько, работать с ним, если уже знает имя убийцы Храмова?
    От этих мыслей разболелась голова. Он ехал к себе домой, в пустую и холодную квартиру, которая почему-то не отапливалась из-за застоявшегося где-то в радиаторах воздуха… “У тебя не инженерная голова”, – так всегда говорила ему мама, а потом и жена. Наверное, им, женщинам, спокойнее и удобнее жить с мужчинами, у которых ЕСТЬ эти самые “инженерные” головы. Возможно, именно поэтому он и живет один – не “рукастый”, не умеющий наладить быт… Мама вышла замуж и уехала на Украину, жена ушла к адвокату Кострову.
    – Сережа! Ты куда летишь?
    Захлопнув машину, он уже собирался было войти в подъезд, как его окликнули.
    – Привет… – из темноты выглянуло сияющее, почти детское личико, блеснули белоснежные зубы, а в черных глазах застыли нежность и вопрос… – Ну что, не узнаешь, что ли? Это же я, Женя! Женя Зима!
    Ну конечно же, это Женя, Женька, с забавной фамилией Зима. У них был коротенький роман, который закончился по вине Сергея. Был занят, уезжал в командировку, короче, закружился…
    Женя работала маникюршей в дорогом косметическом салоне, и, судя по ее виду, было нетрудно догадаться, что она с утра и до самого позднего вечера только тем и занимается, что изо всех сил старается быть похожей на своих состоятельных клиенток. Но это не выглядит смешно, это смотрится довольно мило, хотя и грустно.
    Они познакомились на дне рождения родного брата Сергея, куда Женя пришла со своим парнем. Но случилось так, что провожать ее домой пошел Сергей. То ли он поддался в тот вечер романтическому настроению, вызванному видом этой очаровательной рыжеволосой девушки с огромными черными глазами и белозубой улыбкой, то ли спутник Жени был не в духе (почти весь вечер он просидел молча, поглощая один салат за другим), но Сергей и Женя молча встали со своих мест, словно собирались потанцевать, а сами, затерявшись среди гостей, выбрались незамеченными из квартиры и почти до утра гуляли по Москве…
    Она осталась у него до утра, и они договорились о том, чтобы встретиться вечером. Но подвернулось интересное дело, и Сергей, даже не позвонив ей, уехал в Питер… “Свинья, ничего не скажешь”.
    Теперь, спустя три месяца, этот визит многого стоил. Ведь она пришла. Сама. И теперь смотрит на него глазами-угольками и так же обворожительно улыбается. Она легкая… Нет, не так – С НЕЮ ему будет легко. Она все поймет и простит.
    – Женька… – он подхватил ее в объятия и поцеловал в душистую холодную щеку. – Как здорово, что ты пришла! Пойдем поужинаем… Я тут курицу купил, а вот что с ней делать, не знаю… Ты мне поможешь?
    – Конечно! – И снова чудесные ямочки заиграли на ее свежем личике. – Ты еще не успел жениться? И даже это она спросила с улыбкой!
    – Нет, не успел. Ты же знаешь, что мне всегда некогда. Но как же я рад тебя видеть! Пойдем, а то ты совсем замерзла…
    Первое слово, которое он сказал, как только вошел в квартиру, было: “Ура! Затопили!"
    Женя, ничего не понимая, стояла посреди прихожей и наблюдала за тем, как Сергей носится по квартире, проверяя все батареи. Наконец он вернулся и помог ей снять куртку.
    – Извини, но я так рад, что у меня теперь тепло…
    – А я думала, что это ты мне так обрадовался… – И впервые он увидел на ее лице тень разочарования.
    – Извини еще раз… Но ведь я подумал не столько о батареях, а о том, как бы ты здесь не замерзла… Я же тебе рассказывал, что мне катастрофически не везет и все-то у мен” не слава богу… То краны текут, то воздух какой-то застрял в батареях, то я соседей заливаю почем зря… И ты должна это знать, если хочешь быть со мной…
    Он и сам не ожидал от себя такого окончания фразы. А Женя так и вовсе вспыхнула и теперь стояла растерянная, не зная, как ей реагировать на такое откровенное выражение его отношения к ней.
    – Мне кажется, что ты сказал это, не подумав, а поэтому сделаю вид, что тебя не слышала… Где твоя курица, давай ее сюда, а ты пока почисть лук, хорошо?
    Она засучила рукава, но Сергей, который вдруг почувствовал такой бешеный прилив желания, подошел к ней и обнял ее.
    – Да какая, к черту, курица?.. Ты что, пришла ко мне готовить? Я ужасно рад, что ты здесь, что ты не забыла меня и, надо полагать, простила.. – Он осторожно поцеловал ее в щеку и вдохнул сладостный аромат ее волос. – Какая же ты красивая! Только замерзла и боишься мне об этом сказать. Сколько времени ты прождала меня у подъезда, только честно?
    – Около полутора часов… – она опустила голову. – Мне вдруг так захотелось тебя увидеть…
    – Давай я тебя посушу, а? – Он, взяв ее за руку, потянул за собой в комнату, усадил на диван, принес фен и принялся сушить ее волосы горячим воздухом. – Мне прямо даже не верится, что ты здесь… Знаешь, у меня работа сумасшедшая, поэтому и я такой – ненормальный… Видишь, в квартире как после погрома, хотя я вчера ночью пытался прибраться. Но ты не думай, что я такой уж неряха…
    – Как же я по тебе соскучилась…
    Она закрыла ему рот поцелуем. И Сергей тотчас забыл обо всем: о Ромихе, Берте, Севостьянове и куче нераскрытых дел, которые" накопились у него за последние полгода… Ему вдруг стало тепло и необыкновенно спокойно, словно эта нежная ладошка, лежащая сейчас у него на груди, сняла с него все напряжение и усталость.
* * *
    Около полуночи Женя предложила приготовить курицу. “На завтра”.
    Она с легкостью покинула теплую постель, где они провели три чудесных часа, накинула на себя огромный тяжелый халат Сергея и, устало улыбнувшись ему, пошла на кухню. Он знал, о чем она думает: о его предложении попробовать пожить вместе. Именно попробовать, потому что он больше всего боялся, что и с Женей у них ничего не получится по той же причине, что и с его бывшей женой, что и она не выдержит и сбежит от него, от той тяжелой, заполненной разлуками и переживаниями жизни, которую он мог ей предложить. И когда она ответила ему, что ей нужно подумать, у него самого несколько изменилось отношение к ней. Скажи она с улыбкой, что на все согласна, что будет прощать ему длительные командировки и поздние возвращения, он бы насторожился… А когда он услышал, что ей нужно время подумать, то понял, что она довольно серьезный человек, для которого подобная жизнь будет, с одной стороны, счастьем, а с другой – испытанием.
    Он лежал и думал о Жене, о том, как резко может измениться его жизнь, если она согласится переехать к нему. Что его квартира наполнится ее голосом, ее запахами, ее присутствием, а в душе его поселится радость от сознания того, что вечером его кто-то будет ждать и что, откуда бы он ни возвращался, ему откроет дверь милое заспанное существо с растрепанными рыжими волосами и ямочками на щеках, которое прижмется к нему и произнесет такие простые, но так необходимые ему слова: как же я по тебе соскучилась…
    Он уснул, а когда проснулся, было уже утро. Женя лежала рядом и сладко посапывала во сне, как ребенок. У нее и лицо-то было детское, нежное, розовое от сна…
    – Ну что, ты надумала? – спросил он, сгребая ее в свои объятия и целуя в закрытые глаза. – Ты хорошенько обо всем подумала?
    – Подумала.. Я не перееду к тебе… – Она блаженно потянулась, но глаза так и не открыла. – И знаешь, почему?
    – Нет… – растерянно ответил он, потому что меньше всего ожидал услышать такой ответ.
    – Потому что я всю ночь разговаривала с тобой, а ты меня не слушал… Я тебе курицу пожарила, картошку сварила и даже сделала салат, потом предложила тебе посмотреть фильм, называется “Французская женщина”, а ты только мычал и продолжал спать… Вот я и подумала…
    – А ты не думай, а попробуй поговорить со мной сейчас, когда я не сплю. Ну, что ты мне такого интересного рассказывала ночью?
    – Ты же все-таки сыщик?.. Вот я и рассказала тебе об одном клиенте, и одно время мне казалось, что ты меня слышишь… Пусти, ты меня раздавишь!
    – Не пущу! Ты говори, а я этим временем…
    – Ладно, уговорил… Так вот. Был у меня вчера один клиент. Вообще-то он не мой, а Ларискин, но она почему-то вообще не вышла на работу, вот мне и пришлось им заняться.
    – Постой-ка, что-то я не совсем понял, чем вы там у себя в салоне занимаетесь! Если бы ты сказала “клиентка”, но КЛИЕНТ!..
    – А ты что же, думаешь, что мужчины не делают маникюр? Ошибаешься. Ты будешь слушать или нет… Постой, я не могу говорить… Я тебе лучше потом расскажу…
* * *
    – Коля? Привет. Если ты будешь сейчас на месте, я к тебе заеду. У меня куча вопросов, а вообще-то я загнан в тупик.
    – Давай, приезжай, у меня и самого таких тупиков знаешь сколько!
    Сергей приехал и, поздоровавшись за руку с Севостьяновым, сел и сразу закурил.
    – Много курим, – заметил Николай и взялся за свою пачку сигарет. – Ни к чему это, умом понимаю, а бросить не могу. Для начала хочу сказать спасибо за Катю. Сразу-то не сообразил поблагодарить, я так обрадовался, когда увидел ее живую… Думал, что накричу на нее, стану упрекать, а увидел, сразу и отлегло от сердца, куда что девалось…
    – Я рад за вас…
    – Погоди радоваться. Пропала моя свояченица. Это ведь из-за нее Катя ушла из дома. Она искала сестру по всей Москве. Наташка – девица видная и тоже, черт подери, блондинка; такая, знаешь, самостоятельная, сняла квартиру, жила как хотела. Училась, правда…
    – Что это ты о ней в прошедшем времени?
    – Я? Разве? Ну, в общем, учится она в Медицинской сеченовской академии, и учится неплохо, но деньги ей приходится зарабатывать любыми способами…
    И Севостьянов рассказал Малько о том, как Наташа получила пятьсот долларов, снявшись обнаженной для какого-то журнала.
    – Знакомая журналистка? Знаешь, эти журналистки… Как правило, девицы без комплексов, с головой на плечах, и обрастают они связями настолько, что открывают ногой любую дверь… Суют свой нос куда не следует. Я их, с одной стороны, уважаю, а с другой – побаиваюсь…
    Сергей вдруг поймал себя на том, что рассуждает, как старик. И даже засмеялся.
    – Ты меня не слушай… И вообще, я отвлекся. Но одно могу сказать: не каждая девушка может, как твоя свояченица, сфотографироваться в чем мать родила. Даже не показывая лица. Для этого нужно быть уверенной в себе и, конечно же, без тормозов… У нее наверняка есть поклонники, которым тоже нравится ее тело…
    – Есть. Один. Его зовут Марк. Я сегодня с самого утра охочусь за ним, но не могу поймать его ни на работе, ни дома… Но я же тебе не рассказал самого главного! Помнишь, белье в кровавых полосках? Так вот – это ее рубашка. И спина у нее вся не то в порезах, не то в царапинах. Она сначала примчалась к нам, переоделась, а потом сбежала, так никому ничего и не объяснив… Сказала только, что вляпалась во что-то и ей якобы в академии больше делать нечего…
    – У нее там неприятности?
    – Не знаю. Вот я и хотел тебя попросить. У меня сейчас встреча с адвокатом Татьяны Виноградовой, мне надо приложить все усилия, чтобы эта дамочка осталась у нас… Чует мое сердце, она много чего знает о Храмове, но говорить почему-то не хочет. Красивая, интеллигентная баба, а схлестнулась с этим подонком! Не зря говорят: любовь зла…
    – А кто ее адвокат? – спросил Сергей. При упоминании о ни в чем не повинной Виноградовой ему стало не по себе. – Она тебе сказала?
    – Это не она мне сказала, а Захаров. Шеффер ее адвокат, представляешь? Они с ним на “ты”, вот так-то.
    – А что он будет делать у тебя?
    – Работать. Говорить, значит.
    – Вот пусть с Захаровым и разговаривает.
    – Но он уже едет ко мне, и могу себе представить, какие у меня могут быть сложности… Ведь, в принципе, у меня НИЧЕГО НА НЕЕ НЕТ… Свидетельские показания соседей, отпечатки пальцев… Она действительно могла быть в квартире ДО УБИЙСТВА Храмова, я не могу этого исключить. Но когда она, глядя мне прямо в глаза, заявляла, что видела в жилище Храмова его бывшую жену, Рыженкову, в то время, как я точно знаю, что ее к тому времени уже не было в Москве, то что мне еще остается делать, как не подозревать саму Виноградову?
    – А ты не подумал о том, что и ей-то не было никакого смысла придумывать про Рыженкову? Неужели она не понимает, что все это можно проверить? Ты же проверил – Рыженкова вылетела в Лондон утром двенадцатого…
    – Понимаешь, у меня уже было схожее дело, когда женщина убила своего любовника, а потом сама не могла в это поверить. Ей казалось, что она просто ХОТЕЛА убить, но не убила. А на самом деле она его зарезала, как поросенка, и мы нашли в ее квартире забрызганный кровью костюм, шарф и даже блузку… А женщина тоже была интеллигентная, красивая и умная, не хуже Виноградовой… И знаешь, куда она спрятала эти окровавленные вещи? Ни за что не угадаешь! Она превратила их в половые тряпки и разложила у порога входной двери, двух лоджий и кухни… Затеяла, представь себе, ремонт…
    – А почему она все это не выбросила?
    – Не знаю. Наверно, сочла это ненадежным способом… И ее, что же ты думаешь, оправдали! Это было довольно громкое дело… Только женщина эта через несколько дней после суда умерла, сердце не выдержало. А было-то ей всего тридцать с небольшим. Говорят, что она умерла от любви… Вот так-то.
    Сергею вдруг так захотелось рассказать Николаю про Берту, что он с трудом удержался от этого, до скрежета сжав зубы.
    – У тебя что, судорога? – спросил Севостьянов и вздохнул. – Чего это тебя так перекосило? Ты, кажется, собирался что-то рассказать мне? Что у тебя случилось? Постарайся поскорее, а то вот-вот пожалует Шеффер…
    – Я хотел рассказать о Берте. Она молчит, как воды в рот набрала. Единственное, что мне удалось узнать от ее мужа, что сам Храмов ее не трогал, он только приводил мужчин, которые мучили посаженных в клетки женщин…
    Малько говорил то, что действительно слышал от Ромиха, но с каждым словом он презирал себя все больше и больше. Он намеренно не называл клички извращенцев, о которых говорила Берта, потому что в случае, если начнут находить их трупы, имя Берты непременно всплывет, и Севостьянов не посчитается с тем, что она жертва… Он тоже не дурак и умеет анализировать. Но если ему станет известно о Журавлеве, о Профессоре, и если кто-нибудь в клинике, где лежала Берта, расскажет о той истерике и том крике, который она там устроила, как только увидела его, то тогда ее уже ничто не спасет… Разве что железное алиби. А Профессор может быть убит в любую минуту. Что стоит Ромиху отвезти Берту (которая едва передвигается и вообще живет сейчас на одних лекарствах) на место, высадить ее и, дождавшись, когда раздастся выстрел, точно так же на машине отвезти ее обратно домой?
    – "Ты что-то замолчал… Все рассказал или нет?
    Тебя Ромих зачем нанял, чтобы ты нашел этих скотов?
    – Ну, в общем-то, да… Я, кстати, хотел тебя спросить, а вы были в том бункере с клетками? Вы нашли его?
    – Да нет там никакого бункера… Подвалы есть, овощехранилище, холодильные камеры, но никаких клеток мы не нашли, видимо, их кто-то уже разобрал и увез…
    Малько не верил своим ушам. Ведь Ромих рассказывал о немом парне, которого якобы убила Берта, выколов ему глаза… Как же могло случиться, что целая группа оперативников не могла найти в подвале такие огромные клетки, да еще и с трупом!..
    Он решил не возвращаться к этому разговору до тех пор, пока сам, лично, не расспросит Берту о бункере подробнее. Уж если она доверилась ему настолько, что предупредила о своих будущих преступлениях, то почему бы не узнать от нее детали совершенного ею ПЕРВОГО убийства. Если же окажется, что все это – блеф, что никакого бункера с клетками не было и в помине и что убийство Вика – тоже плод ее расстроенного воображения, это будет означать только одно – Берта сошла с ума.
    – Странно…
    – Ничего странного. Могло случиться так, что вашу Берту мучили в бункере, который находится где-нибудь в пригороде, после чего привезли в подвал на улице Воровского. А у нее в голове все это перемешалось… И как результат – существование бункера в самом центре Москвы! Да это же нереально! Или ты принимаешь нас за идиотов, которые не могли в одном-единственном доме разыскать огромный подвал с клетками? Да, там есть подвальные помещения, но мы все тщательно обследовали и, повторяю, ничего, кроме продуктов и спиртного, не обнаружили.
    – А люди-то там были?
    – Пьяный сторож. Он и открывал нам все двери, показывал холодильник и на все вопросы, связанные с содержанием в подвале женщин, качал головой и говорил, что ничего такого здесь нет и быть не может… В карты играли, да, много приходило людей, но чтобы клетки с женщинами – нет, такого не было…
    – А как он отзывался о Храмове?
    – Он называл его бесом и еще говорил, что его сгубила жена.
    – А остальные работники этого ресторана, или притона, не знаю уж как и назвать-то… Я имею в виду официантов, поваров… Они-то где? Разбежались, как крысы с тонущего корабля?
    – – Никого там не было. Мы нашли сейф в кабинете Храмова, но пока еще не вскрыли. Пригласили одного специалиста, он уже неделю орудует… Интересная у него работенка, ничего не скажешь… Думаю, что в сейфе трудовые книжки, документы, накладные… А что касается Берты, то ведь ее в любой момент может вызвать к себе Захаров. Так что вот мой тебе совет – спрячьте ее куда-нибудь подальше до полного выздоровления. Не думаю, что допросы Захарова помогут ей преодолеть депрессию или привести в порядок мозги.
    Малько понял, что Севостьянов этой фразой решил заработать себе хотя бы процентов десять от того гонорара, который заплатил Ромих за то, чтобы Сергей занимался делом его жены. Но разве мог Севостьянов предположить, что Ромих поручил Сергею не искать садистов, которые мучили его жену, а покрывать преступления, которые запланировала Берта?!
    – Я понял тебя, Коля. Но не думаю, что это что-то изменит. Рано или поздно Захаров ее вызовет к себе или приедет сам… Если уже не приехал…
    Он говорил, а мысленно был далеко – на улице Воровского. Да, он сегодня же поедет туда сам, а еще лучше – возьмет с собой Ромиха, чтобы окончательно убедиться, что никакого бункера там нет. ИЛИ ЕСТЬ. И если потребуется, он получит у Севостьянова все необходимые документы для обыска ресторана и подвальных помещений. Конечно, если там, как сказал Коля, только один пьяный сторож, то ему достаточно показать удостоверение. Но если вдруг там окажется публика несколько другого пошиба, которая замешана в этом грязном деле?.. Тогда как быть? Ведь у Храмова могли быть заместители, которым, в свою очередь, покровительствуют те же самые влиятельные персоны, опекавшие их погибшего хозяина. А если предположить, что со смертью Храмова ничего в ресторане не изменится и там продолжатся карточные застолья, а то и что-нибудь похлеще?
    – Вот еще что… – внезапно вспомнил Малько, хлопнув себя по лбу. Он и впрямь забыл, о чем рассказала ему за завтраком Женечка. Быть может, он и ошибается, и эта история никак не связана с делом Берты Ромих и убийством Людмилы Савченко, но слишком уж необычный клиент попался молоденькой и хорошенькой маникюрше… – У одной моей знакомой, которую зовут Женя Зима, есть приятельница по имени Лариса. Обе девушки работают маникюршами в салоне красоты. И вот, представь, у одной из этих девушек, Ларисы, появляется не так давно необыкновенный клиент. Зовут его Валентином, ему за пятьдесят…
    – И что же в этом необыкновенного? Думаешь, мужики не делают маникюр?
    – Сегодня утром я уже слышал эту фразу… Дело в том, что раньше я как-то не задумывался над этим, но после того, как мне рассказали об этом клиенте, я подумал, что это даже правильно…
    – Что ты хочешь этим сказать? – Видно было, что Севостьянов не был заинтересован в продолжении разговора: он сидел как на иголках из-за ожидаемого приезда Шеффера, который одним своим видом наводил страх на рядовых оперов и даже следователей прокуратуры. Все знали о дружбе Шеффера с Райским – человеком, к мнению которого прислушивались кремлевские чиновники.
    – А то, что у этого господина длинные ногти.
    – Ну и что? – Севостьянов не улавливал основного.
    – А то, что у него ОЧЕНЬ ДЛИННЫЕ НОГТИ. Их полируют и покрывают бесцветным лаком. Вот скажи, ты видел когда-нибудь мужчину с очень длинными ногтями?
    – Да я вообще никогда не замечаю ногти на мужских руках.
    – Правильно. А почему? Да потому, что тебе и в голову не придет смотреть на них. Но если у человека длинные ногти, значит, это позволяет его образ жизни. То есть он не занимается физическим трудом, он вообще редко что делает руками… Стало быть, это человек умственного труда. Интеллигент, пижон, эстет…
    – Извращенец!
    – Правильно! – Малько даже подскочил и поднял вверх указательный палец. – Вот и я об этом же подумал… Но все дело в том, что вчера девушка по имени Лариса на работу не вышла, и обслуживать этого странного клиента, а точнее, обрабатывать ему ногти пришлось моей знакомой по имени…
    – ..Зима, это я запомнил.
    – Совершенно верно. Так вот: когда она вычищала грязь из-под его ногтей, там была.., запекшаяся кровь! И кусочки кожи. Это она мне так сказала.
    – Ну и что дальше-то?
    – А то, что твою свояченицу кто-то поцарапал, так? Ты же сам рассказывал, что ей разодрали всю спину… Вот я и подумал: а что, если это сделал как раз этот Валентин? Может, у него хобби такое: царапать нежную девичью кожу?
    – Так давай выясним, кто он и откуда. А что, если он преподает в академии, где учится Наташа? Романы между студентками и преподавателями – не редкость. Вдруг ты окажешься прав и моя свояченица попала в руки к садисту? Сергей, что это ты побледнел?
    Малько смотрел на него и не мог произнести и слова. – Он вдруг понял, о ком идет речь. Он даже знал фамилию этого человека. Валентин. Валентин Николаевич Журавлев! Профессор!
    – Да так, просто представил себе, каково это – испытать на себе все эти штучки…
    – Короче, тебе надо заняться этим профессором…
    – Как ты сказал?
    – Да это я просто так, для удобства назвал его профессором… Ты поищи его через свою Зиму и съезди, пожалуйста, к Марку, парню, с которым встречалась Наташа, вот его адрес и телефоны, – Севостьянов протянул листок. – А я тебе за это сделаю все, что хочешь.
    – Тогда сооруди мне ордер на арест Храмова и на обыск его ресторана, причем датированный задним числом…
    – Храмова? Да ведь ему же отрезали голову, может, ты забыл?
    – Нет, не забыл, но уж больно мне хочется забраться в это осиное гнездо и надеть наручники на любого, кто там окажется… Я ведь могу сделать вид, что не знаю о смерти Храмова… Ты меня понимаешь?
    – Договорились. Подъезжай ближе к вечеру, а заодно и расскажешь о Марке и этом профессоре.
    В это время раздался телефонный звонок. Севостьянов взял трубку.
    – Да, слушаю. Где? Понятно. Захаров в курсе? Ясно.
    Когда он положил трубку, Малько уже знал: нашли труп. Неужели Берта снова вышла на тропу войны?
* * *
    Журавлев жил на проспекте Вернадского. – Я постараюсь быстро… А ты жди меня здесь, внизу… – сказала Берта, решительно направляясь к лифту. – Все будет хорошо…
    И Ромих ждал ее. Он нервничал, как только может нервничать мужчина, жена которого с минуты на минуту намерена пристрелить человека, и, стоя в темном подъезде, Илья в который уже раз задавал себе вопрос, а правильно ли он поступил, отпустив ее одну?
    Пистолет с глушителем находится в кармане ее пальто, и в случае, если этот Профессор вдруг вздумает причинить ей очередную боль, она выстрелит незамедлительно.
    Их счастье, что Журавлев живет один и свидетелей их разговора не будет. А результатом этой ночной беседы Берты и Журавлева должен стать список остальных четверых садистов с фамилиями, именами и всеми их координатами.
    В это время Берта звонила в дверь. Она никогда в жизни не испытывала такого прилива сил и совершенно поработивших ее чувств, которые буквально перекрывали дыхание и заставляли так сильно колотиться сердце… Она была почти счастлива, когда дверь наконец открылась и она увидела вмиг побелевшее лицо Профессора.
    Он не сразу узнал ее, но что-то в ее лице показалось ему знакомым, отчего его моментально прошиб пот. Словно он увидел призрак.
    Перед ним стояла красивая молодая женщина в черном бархатном пальто и черной, с густой прозрачной вуалью, шляпкой. От нее пахло горьковато-изысканными духами, словно от осеннего цветка.
    – Я к вам. Может быть, разрешите войти? Она с трудом превозмогала желание вцепиться в него, повалить на пол, подмяв под себя, как сделала она это с Орангутангом, причинить ему боль, страшную боль…
    – Пожалуйста, проходите…
    – Он сказал это так, как сказал бы, приди к нему внезапно одна из его студенток. А студентки приходили к нему, хотя и редко, потому что он боялся. Но и они боялись его преследований, поэтому некоторые приходили даже по несколько раз, особенно перед экзаменом. Они были нужны друг другу – профессор и студентки. У профессора была власть, у студенток – нежное тело, испуганные глаза и особый запах, источаемый их кожей в тот момент, когда он приказывал им раздеться…
    Это делал его отец, и это же стал делать сын, Валя. Еще мальчиком он подсматривал за тем, что вытворял на даче его отец со студентками, и тринадцатилетний подросток уже тогда начал испытывать чрезмерные для его возраста чувства и желания. И кто виноват в том, что он пронес эту наклонность причинять другим боль и добиваться крови через всю свою жизнь? Кто виноват, что он избивал свою жену, пока наконец не убил ее и закопал на Собачьем кладбище, неподалеку от их дачи?.. Кого винить в том, что судьба подарила ему встречу с Фрумоновым, Алиевым, Дубниковым и Белоглазовым, людьми, в высшей степени интеллигентными и большими умницами, с которыми он сумел так быстро найти общий язык в “храмовском клубе”?.. Разве это не чудо, что он оказался НЕ ОДИН и нашел себе подобных, перед которыми ему не нужно было оправдываться за совершенные преступления? А кто виноват в том, что и их судьбы сложились таким образом, что параллельная жизнь, которую до знакомства друг с другом они вели каждый по отдельности, была им в тягость именно по причине своей НЕНОРМАЛЬНОСТИ?.. Но теперь все это осталось в прошлом. Они нормальны, они здоровы и полны сил, они – высокоорганизованные существа, у которых просто проявились желания на порядок выше, чем у остальной толпы, рожденной лишь для того, чтобы удовлетворять их. Это – предназначение толпы, и это и есть настоящая жизнь и та реальность, которая существует. Ведь если есть садизм, значит, так угодно природе, а кто осмелится пойти против ее законов? К тому же до конца не изучена подоплека мазохизма, и кто знает, возможно, эти испуганные глаза молоденьких женщин – только игра, которая доставляет удовольствие и им самим?
    Валентин Николаевич платил Храмову не деньгами. Он оказывал хозяину услугу другого рода. Под его руками трепетала уже мертвая, но еще казавшаяся живой кожа жертв, которая не хотела расставаться с лицом… Скальпель, перчатки и тонкая, ювелирная работа…
    Но, как бы ни успокаивал он себя рассуждениями о естественности пристрастий к особому роду наслаждений, которые он получал, истязая заточенных в клетки женщин, он не мог, конечно, не осознавать всю опасность их групповых оргий, настолько участившихся последний год, что человека, занимавшегося уничтожением трупов, тоже пришлось убрать. От греха подальше. И тогда Вик предложил не растворять трупы, отвозя их за город, где в земле были зарыты большие емкости с кислотой, а поступать проще – обезображивать лица трупов и оставлять на видном месте, как если бы это были жертвы какого-нибудь ОДНОГО сексуального маньяка. Более того, ими – Журавлевым, Алиевым, Белоглазовым, Фрумоновым и Дубниковым вместе с Храмовым – был разработан план, по которому за все преступления должен был ответить Немой, девушки называли его Орангутангом. План “поимки” Немого, который, ни о чем не подозревая, в течение последнего года убирал клетки и кормил “собак”, вскоре должен был лечь на прокурорский стол… Операция, подсказанная снизу, могла отлично сработать наверху. Но они не успели осуществить задуманное, протянули время, и кто-то убил Храмова. Но кто? За что? Никто из них не знал.
    Когда несколько дней назад все пятеро пришли в “храмовский клуб”, чтобы сначала поиграть в карты, а потом уже спуститься в подвал, клуб оказался запертым, а сторож объяснил им, что хозяина убили, что здесь была милиция, которая все перевернула вверх дном, и что сыщики хотели было зайти в соседний подъезд, чтобы найти там не то подземный ход, не то подвал, в котором томились девушки, но СВОЙ человек, оказавшийся среди них, сказал, что там ничего нет…
    Сторож привел их в подвал, в который можно было попасть только через другой подъезд, где тоже все было куплено Храмовым, и, открыв дверь, зажал нос пальцами… Другой рукой включил свет и, пропустив Журавлева и его приятелей в бункер, тотчас запер его за собой.
    – Я знал, что она умрет… – пробормотал Алиев, медленно спускаясь по лестнице вниз, где лежали уже разлагавшиеся трупы Милы и Орангутанга, которого они называли Немым. – Валя, тебе предстоит поработать… А что же случилось с Немым? Штаны полуспущены, лицо в крови… А запах, до чего же мерзкий!
    – Да вы что, не видите, что вторая девушка сбежала? – подал голос сторож. – Она ему глаза выколола и сбежала… Давно… Я хотел вам позвонить, но записная книжка Вика была заперта в сейфе… В пору было самому выносить их на себе…
    – Она убила Немого, взяла его ключи, открыла дверь и ушла… А ты-то как сюда вошел?
    – У меня свои ключи есть… – сказал сторож, пожимая плечами, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – У меня есть вообще ВСЕ ключи… Вик доверял мне, как себе… Хорошо, что стены толстые, не зря Вик послушал тогда того мужика, который посоветовал купить звукоизоляцию и специальный кирпич… А этих оставлять здесь нельзя, они скоро потекут…
    Пятидесятилетний сторож Иван двадцать пять лет провел в тюрьме за убийства и, превратившись там в животное, после выхода на свободу радовался уже тому, что еще жив и дышит. Убить человека для него было так же просто, как прихлопнуть муху. Вик взял Ивана к себе на службу, зная о его патологической жадности к деньгам, понимая, что за хорошую плату и кормежку Иван будет служить верно и до самой смерти. Кроме того, держа при себе профессионального убийцу, который за червонец мог отправить на тот свет любого, Вик, сам того, быть может, не осознавая, ощущал себя на его фоне чуть ли не ангелом. После того, как Вика бросила Анна, сердце его стало медленно, но верно наполняться ненавистью к женщинам. Что-то внутри его отмирало. Возможно, это была любовь. Он любил Анну, он не представлял себе жизни без нее, а потому, потакая за деньги людям, обремененным чудовищными пороками, таким, как Журавлев и ему подобные, он сознательно шел к смерти… Он спускался в ад медленными шагами, увлекая за собой десятки других людей, которые с его помощью изо всех сил старались внушить себе и окружающим, что они – нормальны и здоровы. А ведь все они были больны. Неизлечимо. “Храмовский клуб” посещали не только садисты. Здесь проходили и политические сборища, заканчивающиеся тяжелыми застольями и оргиями, и собрания молодых геев, которым Вик подбирал партнеров, и кокаиновые женские вечера… И все, кто приходил сюда, все, кто знал Вика, никогда бы не убили его.
    – Он прав. Бункер не должны найти, его надо запереть до лучших времен… А трупы отвезем. Я сам займусь этим…
    Эти слова принадлежали Дубникову, крупному мужчине под два метра ростом, с круглым розовым лицом, делавшим его похожим на раскормленного холеного, хотя и чрезмерно большого поросенка. Кличка Толстый, которую дали ему девушки, вполне подходила к его колоритной и характерной внешности. Алексей Павлович Дубников занимался выращиванием грибов, считался удачливым предпринимателем, имел семью и два раза в год выезжал с женой и двумя детьми за границу. И никто, за исключением Храмова, не знал о его садистских наклонностях, которые появились у него в возрасте шестнадцати лет в результате гомосексуальных отношений со своим старшим братом. Но большее удовольствие Алексей все же получал, наблюдая, как насилуют или бьют другие: этим на его глазах занимался брат, приводивший к себе домой подружек и за деньги заставлявший их терпеть любые издевательства. И только в зрелом возрасте Толстый вдруг открыл для себя наслаждение, заключавшееся в использовании во время половых актов и тех эротических игр, в которые они играли сообща, различных предметов, начиная от безобидных детских игрушек – сабель, лошадок, пирамидок и пистолетов, – и кончая металлическими крючьями и плетками, описанными еще маркизом де Садом.
    Храмов (он был первым человеком, которому Алексей рассказал о себе) умел не только выслушать, но и дать ценный совет. Это именно он пригласил остальных – Фрумонова, Алиева и Белоглазова – на преферанс, где и познакомил их с Дубниковым. Чуть позже к их компании присоединился и Журавлев, приятель Р., крестного отца Анны Рыженковой, бывшей жены Вика.
* * *
    – Нам нельзя здесь долго оставаться, мало ли что… А ты, Иван, – обратился к сторожу Алиев, невысокий жилистый татарин, красивый и вместе с тем поражающий жестким и злым взглядом черных колючих глаз, – когда мы уедем, замети здесь, чтобы ни следа не осталось… А кровь подотри, если накапаем… У тебя халаты есть? Леша, подгони машину поближе к двери, раскрой багажник, а мы сейчас перенесем этих бедолаг…
    Сторож ушел за халатами, а тем временем Белоглазов, маленький человечек с белыми короткими волосами и детским голосом, бизнесмен, занимающийся оптовыми поставками в Москву швейцарского сыра, принялся за ноги вытаскивать из клетки тело Милы…
    Спустя несколько минут все пятеро усердно трудились, очищая бункер от следов преступления, тихо и мирно переговариваясь, словно пришли на субботник; и никто из них даже виду не подал, что совершает чудовищные по своему цинизму действия, что тело несчастной девушки, которое приносило им столько непонятного наслаждения, будет еще долго сниться им и мучить их, как и те видения и кошмары, которые посещают их время от времени по ночам, мешая спать, мешая нормально жить и радоваться окружающему миру. Эти больные люди, объединенные схожестью безумных желаний и пытающиеся создать внутри человеческого общества, в котором они живут, свой микрокосмос, построенный на страданиях других людей и имеющий свою, пропитанную духом самооправдания философию, так вот, эти люди сейчас играли роль великомучеников, вынужденных выгребать едкую жижу из “авгиевых конюшен”…
    Особенно много пришлось потрудиться Журавлеву, который, чувствуя на себе чужие взгляды, потея и волнуясь, снимал кожу с лица покойницы. Обычно он делал это в более спокойной обстановке и ОДИН…
    Сторож принес ему кувшин с водой и полил на руки.
    – Чистая работа… А кожу куда? – спросил он.
    – У меня дома знаешь сколько таких… Немого трогать не стану, противно… Его и так никто не опознает и не хватится, он по документам, как мне рассказывал Вик, уже давно должен находиться на том свете…
    Наконец тела были погружены в багажник машины Дубникова, грязные халаты отданы сторожу в стирку, а бункер вычищен и заперт.
    Все пятеро пообнимались, поцеловались, будто киношные итальянские мафиози, и разъехались в разные стороны, уверенные в том, что одна из многочисленных страничек их жизни перевернута, что Леша Дубников не подведет и отвезет трупы за город, и на этом в истории “храмовского клуба” будет поставлена точка.
    Или запятая. Ведь оставались люди, которые наверняка заменят Храмова, а это может означать только одно: будет продолжение, будут карты до утра и экстази в обществе пусть уже не “собак”, не блондинок, а других, не менее интересных.., жертв… Жизнь продолжается. И пока есть деньги, на которые можно купить пьянящее чувство безнаказанности, можно не беспокоиться о будущем.
    – Созвонимся… – это слово прозвучало пять раз, после чего все пространство вокруг наполнилось шумом отъезжающих машин. Прошло еще несколько минут, и наступила тишина: московский двор зажил своей прежней, обычной жизнью.

Глава 11

    С кладбища она возвратилась подавленная и долгое время не разговаривала с Игорем. Она не могла поверить в то, что могила Милы РЕАЛЬНО существует. До последнего мгновения, пока они не подошли к ограде, за которой стоял скромный, врытый в землю белый крест, а чуть пониже находилась аккуратная металлическая табличка с надписью: “Людмила Васильевна Рыженкова. 1978 – 1994 гг.”, Анна все еще продолжала надеяться, что вся эта покойницко-кладбищенская смурь – письма Милы с просьбами о помощи, вызов на ее похороны, РАЗНЫЕ версии причины смерти Милы, появление призраков и прочая чушь – лишь удачно разыгранная кем-то мистификация… Но могилка действительно существовала, на ней рос куст шиповника, на котором краснели жирненькие блестящие ягоды, и это было куда реальнее всего остального… И теперь уже не имело значения – как именно погибла Мила.
    – Ты бы смог разрыть могилу? – спросила она уже в ресторане, куда они заехали пообедать.
    – Смог бы. Хоть сейчас. Но только зачем? Ты хочешь убедиться, что там действительно твоя сестра?
    – Конечно. Ну посуди сам, ты, взрослый мужчина, неглупый…
    – Спасибо…
    – ..здоровый… Ты понимаешь, о чем я? А что, если она мне мстит, и эту табличку повесили за пару дней до моего приезда в С.?
    – Но зачем ей это, пусть даже она и жива?
    – Да мне все равно, зачем это ЕЙ… Ты никак не поймешь, что надо мне… Объясняю. Я совершенно отчетливо вижу привидения, призраки, вот как тебя сейчас… Поэтому мне важно знать, я сошла с ума или меня кто-то разыгрывает? Это сейчас для меня – самое главное.
    – Недавно ты говорила, что для тебя главное – увидеть ее могилу, после чего ты сможешь спокойно уехать отсюда. Так в чем же дело?
    – А тебе нужно как можно скорее доставить меня домой? Что ты задумал, признавайся?
    И она, вдруг протянув руку, схватила его за рукав и притянула к себе, затем, уцепившись за галстук, стала тянуть его изо всех сил вниз. Игорь, как ни странно, не сопротивлялся, а лишь, скосив глаза, продолжал молча смотреть на нее.
    – Молчишь? А знаешь, почему? Да потому, что я права… Ну и черт с тобой! Поехали отсюда, нечего тратить время…
    Она отпустила его, а он, красный от напряжения и злости, встал и решительным шагом направился к выходу.
    – Знаешь, кто ты?!
    И она выругалась матом ему вслед, а потом от злости, уже на себя, и жалости одновременно заплакала…
    Когда принесли суп, она принялась есть, глотая вместе с супом слезы. “Надо, конечно, уезжать, – думала она, – потому что Милы нет в живых, она умерла, а меня дома ждут Гаэль и множество неотложных дел, которые нельзя пускать на самотек”. Вот только хорошо бы сесть на поезд БЕЗ ОХРАНЫ, без этого наемного убийцы, который собирается пристрелить ее если не в Лондоне, то где-нибудь на острове… Безусловно, ее начнут шантажировать, едва только она переступит порог своего офиса. А потому нечего сейчас тут рассиживаться и глотать этот мерзкий гороховый суп. К черту!
    Она встала и, подозвав официанта, расплатилась с ним за почти нетронутый обед.
    – А суп вылейте себе на голову, – сказала она и, развернувшись, быстро пошла к лестнице, ведущей на первый этаж, где располагался холл. В гардеробе ей выдали пальто, а вот пальто Игоря на вешалке она не увидела.
    – Вы не знаете, мужчина, с которым я пришла, уже ушел?
    Старик в синем лоснящемся костюмчике посмотрел на нее слезящимися, словно разбавленными розоватой водой глазами и, кивнув в сторону лестницы, сказал:
    – Оделся, но не вышел, а снова поднялся наверх. Я еще подумал тогда, что за вами… Как же вы с ним разошлись?
    Она поняла, что вот наконец наступил момент, когда она может оторваться от Игоря, избавиться от своего телохранителя и поехать на вокзал, сесть в поезд, идущий в Москву, а оттуда без промедления отправиться домой, но любопытство пересилило инстинкт самосохранения. Да, ей было до смерти любопытно, КУДА пошел Игорь, и если он не в зале, а где-нибудь в подсобке или кабинете директора, то это будет означать, что он знаком с кем-то из ресторана, а раз так, значит, он здесь, в этом городе, не в первый раз и что, быть может, это именно он причастен к тому, что она угодила в лапы к Вениамину… Ведь ее спасение могло быть ПОДСТРОЕНО Игорем, чтобы она наконец-то доверилась ему… Разве не странно выглядела разыгранная, как по нотам, сцена отъезда компании Вениамина на машине и появление Игоря?! Все произошло, как в дешевом боевике, разве что без погони и без перестрелок. “Тоже мне, Робин Гуд нашелся!.."
    Но, с другой стороны, если все же поверить в то, что его направили сюда, на помощь к ней, люди из Москвы, которых нанял Пол, то его приезд в С, мог быть “зарегистрирован” местными бандитами, которым, в свою очередь, было поручено помогать ему… Мафия – мощная организация, в которой есть свои жесткие порядки, и их связи по всей России куда прочнее государственных, это безусловно…
    Размышляя об этом, она поднялась на второй этаж, прошла мимо прозрачных дверей зала и свернула налево, где начинался длинный коридор с дверями по правую сторону. Здесь был и кабинет директора, и администратор, и экспедиторская; коридор заканчивался лесенкой, уходящей вниз, в подвалы…
    Она увидела их внизу, на крошечном лестничном пятачке, на площадке, от которой в противоположные стороны расходились узкие полутемные коридоры, ведущие в подсобные помещения. Это были Игорь и Мила. Они ворковали, как голубки, прижавшись друг к другу. Он целовал ее в разрумянившиеся нежные щеки, а она отвечала ему поцелуями в губы… Это было невыносимое зрелище. Вернее, сцена, предназначенная специально для душевнобольных. А еще точнее: для душевнобольной.
* * *
    "Эта сцена была для меня. Я видела все собственными глазами и не хотела верить им. Я медленно, но верно сходила с ума. Меня затошнило, на меня накатила дурнота, какая обычно бывает перед потерей сознания… Во рту я почувствовала горечь, ноги подкосились, и я едва не рухнула при виде этого фантастического зрелища: призрак Милы целовался с моим живым и вполне осязаемым телохранителем по имени Игорь… А как хороша была моя сестрица! Как молода! Она была во сто крат красивее и сексуальнее меня, а я за последние пару недель превратилась в старуху, которую насиловал кто хотел, просто так, ради того, чтобы унизить меня и удовлетворить свои скотские желания…
    Но ведь умом-то я понимала, что все это только ВИДЕНИЕ! Я зажмурилась и закричала.
    А когда открыла глаза, лестничная площадка была пуста.
    Я бежала по лестницам и коридорам в поисках выхода, я запуталась в лабиринтах этого бесконечного ресторана и его недр… Когда же я вновь увидела прозрачные двери, ведущие в зал, где официант наверняка уже убрал наш обед, мне стало немного спокойнее… Я не знаю, как объяснить это состояние, но, когда я металась в поисках выхода, мне казалось, что я ввинчиваюсь в какую-то немыслимую БЕСКОНЕЧНОСТЬ КОРИДОРОВ… Меня словно засасывала уходящая вниз, в подземелье, перспектива… У меня кружилась голова, я была близка к земле, к смерти… Возможно, это ощущение было вызвано и сильными запахами сырой земли, подвалов, овощехранилища…
    Я выбежала из ресторана и увидела спокойно сидящего в своем “Мерседесе” Игоря. Он курил и со скучающим видом смотрел в окно, мимо меня, в пространство.
    Спрашивать его о том, не целовался ли он несколько минут тому назад в подвале ресторана с покойной Милой, было бы равносильно признанию в одолевающей меня душевной болезни. А потому мне ничего не оставалось, как молча сесть в машину рядом со своим таким же молчаливым и обреченным терпеть мое присутствие телохранителем и отдаться на волю случая. В Москву, так в Москву… На вокзал, так на вокзал…
    Но он привез меня в гостиницу.
    – Извини меня, – сказал он, едва мы вошли в номер. – Я не должен был так поступать с тобой. Мне надо было учесть твое состояние, ведь мы же все-таки ехали с кладбища… Я забылся, прости меня…
    И тут произошло неожиданное. Он обнял меня и поцеловал. Так нежно, что я вся обмякла и сделалась безвольной в его руках. Я не ожидала, что после всего, что произошло со мной, я смогу не то что терпеть прикосновения мужчины, но даже испытывать от этого блаженство. Нет, я больше не чувствовала себя старой и больной бабой, которую только и делали, что насиловали кто ни попадя… Я вдруг увидела себя со стороны, уже раздетую и лежащую в объятиях Игоря, и даже понравилась себе. В сущности, мужчины всегда находили меня красивой и даже слишком, они говорили, что есть во мне что-то такое, что делает меня желанной, то есть женщиной, которую не хочется выпускать из объятий… И хотя тело мое противилось этой близости, сердце мое, изголодавшееся по теплу и любви, пусть даже обманной, временной, устремилось навстречу этому необычайно красивому и сильному мужчине. Под его горячими ласковыми пальцами кожа моя стала глаже, нежнее, моложе, а губы, наполнились кровью и пылали непередаваемым желанием прикоснуться к его губам… Женщина во мне, оказывается, не умерла. Она просто отсутствовала некоторое время, пережидая то страшное, что происходило со мной, а теперь, вернувшись, сбросила с себя все одежки и бесстыдно отдалась мужчине.
    Жизнь возвращалась и в мое сознание, мои заблудившиеся в лабиринте событий и переживаний мысли обрели ясность и упорядочились до такой степени, что я ЗАБЫЛА ПРО МИЛУ. Я наслаждалась молодым телом своего нового любовника и только иногда, приходя в себя после бурных ласк, непроизвольно сравнивала его с Гаэлем. Безусловно, Игорь был много лучше Гаэля, неистовее, что ли, словом, не так рационален в любви, как мой все еще любимый англичанин, которому я сейчас с такой легкостью изменяла…
    Вечером мы заказали хорошего вина и до глубокой ночи пили за нашу любовь. Мы оба говорили о любви, как если бы это чувство действительно озарило нас. Мы занимались самообманом, но это был чудо что за праздник!
    Я вспомнила свои парижские похождения, свои путешествия и многочисленные любовные связи, веселый клубок которых прокатился почти по всему Парижу и его пригородам…
    Я чувствовала, как постепенно окружающие меня предметы наливаются сочными яркими красками, как даже воздух в душном гостиничном номере приобретает приятный арбузно-морозный привкус, как все меняется вокруг, пробуждаясь и возвращаясь к настоящей жизни, той самой, о которой я всегда мечтала…
    – Я готова ехать хоть сейчас, – сказала я Игорю, усаживаясь между подушками и чувствуя себя утомленной после любви. – Довольно нам торчать в этой дыре… Главное я узнала – ее нет…
    – Привет, сестренка…
    Я остолбенела. Я только что услышала ее голос, и тело мое покрылось мурашками. Более того, через мгновение я ЕЕ УВИДЕЛА! Она стояла возле гладкой белой стены, прозрачная и вместе с тем такая живая, и протягивала ко мне руки… Сухой тихий треск нарушал тишину комнаты…
    – Игорь, ты ничего не слышишь? – Я осторожно повернула голову и посмотрела на него взглядом, полным горького разочарования: я молила его помочь мне избавиться от моих кошмаров…
    Но он понял меня по-своему, снова опрокинул на спину и принялся покрывать поцелуями мое лицо, грудь, бедра… Боже, как же это было дико! Мила, моя покойная сестра, стала свидетельницей того, что происходило между мною и мужчиной, она молча смотрела на наши обнаженные двигающиеся тела и улыбалась этому, как блаженная…
    И я поняла тогда, что она не умерла. Она навсегда останется рядом и будет вот так же, улыбаясь, наблюдать за мною всю мою жизнь…
    «Уйди, проклятая…” – прошептала я, чувствуя, как горячие слезы катятся у меня из глаз к вискам…»
* * *
    Марк – высокий красивый молодой человек в белом спортивном костюме и ярко-желтых домашних туфлях – встретил его удивленным взглядом. Судя по его виду, открывая дверь, он ожидал увидеть совершенно другого человека.
    – Моя фамилия Малько. Я частный детектив, меня наняли родственники вашей приятельницы Натальи Мышкиной. Я могу войти?
    Говоря это, Сергей протянул Марку свое удостоверение.
    – Входите, конечно… – Марк состроил кислую мину, впуская в квартиру неожиданного посетителя. Сейчас этот тип начнет его пытать насчет Натальи, с которой он расстался неделю тому назад и, как ему казалось, на всю жизнь. И с чего бы это вдруг ею заинтересовались?
    – Садитесь, пожалуйста… – Он провел Сергея в гостиную и предложил сесть в кресло. – Если хотите, я сварю кофе. Хотя, честно говоря, мне непонятна причина вашего визита… С Наташей что-то случилось?
    Малько осмотрелся: Марк жил комфортно, хотя его квартира была заполнена довольно старыми вещами. Взять хотя бы это кресло, на котором он сидел. И не антиквариат, ради которого можно было бы терпеть его в доме, поскольку малиновый бархат обивки стерся, а подлокотники и вовсе выглядели лысыми, посветлевшими от трения… Да и вообще непонятно было, как в одной гостиной может соседствовать такое огромное и старое кресло с новенькой стереоаппаратурой, прозрачным стеклянным, в сочетании с красным деревом, журнальным столиком итальянской работы и новеньким кожаным диваном. Очевидно, решил Сергей, новые вещи принадлежат Марку, а старые он держит из уважения к старшим членам семьи…
    – Именно по этой причине я к вам и пришел. Никому не известно, где Наташа и что с ней случилось.
    Я бы хотел задать вам несколько вопросов. Первый: когда вы видели ее последний раз?
    – О… Я так сразу и не вспомню… Приблизительно с неделю тому назад.
    Малько вспомнил, что, по словам жены Севостьянова Кати, Наташа приехала к ней тоже неделю тому назад.
    – Вы извините, что я вынужден вам задавать довольно прямые вопросы… Это было свидание?
    – Это должно было стать свиданием, но она сама во всем виновата… – покраснел Марк и достал из кармана сигареты. – Мы с ней встречались около полугода, и всегда все было хорошо. Наталья – девушка без комплексов, с ней легко и спокойно, она все понимает без слов… С такой подругой можно жить годами и не ощущать течения времени. Больше того, я собирался жениться на ней. Она красивая, умная, у нее почти есть профессия, она любит меня, наконец… И в постели у нас было все нормально, пока не случилась эта история…
    – Какая история? Расскажите, пожалуйста… И тогда Марк покраснел еще больше.
    – Понимаете, некоторые женщины считают, что мужчина должен заслужить право лечь с ней в постель…
    – Это вы про Наташу?
    – В том-то и дело, что нет. Но приблизительно с месяц тому назад у нас с ней был разговор на эту тему, и она рассказала мне об одной своей знакомой, у которой в семье между нею и мужем именно такие отношения… Ну и мы, естественно, поговорили на эту тему; Наташа сказала, что подобная ситуация хоть и усложняет жизнь, но зато заставляет по-другому взглянуть на некоторые вещи, на секс, например… Она, как мне думается, была против примитивизма в этом вопросе и боялась, что сексуальные отношения между нами приобретут оттенок пошлости или даже цинизма… У нас было достаточно времени, чтобы поговорить на эту тему…
    – Какую?
    – Я же сказал вам только что…
    – Так что за история приключилась с вами?
    – Я же не договорил… – Марк вдруг замолчал. Ему показалось, что раскрываться перед незнакомым ему человеком в высшей степени пошло.
    Образовалась пауза, и Сергей понял это молчание. Вздохнул.
    – Вы думаете, что я не понимаю, насколько вам неприятно сейчас говорить об этом… Но вы изложите только самую суть… Вы, насколько я понимаю, поссорились с Наташей…
    – Я даже не могу назвать это ссорой. Просто на фоне всех наших предыдущих разговоров с ней о супружестве и особенно после того рассказа о ее подруге она изменилась… Я почувствовал это. Очевидно, на нее повлияли настолько, что при нашем очередном и, как оказалось, последнем свидании она вместо того, чтобы вести себя как прежде и быть со мной ласковой.., вы понимаете, что я имею в виду?
    – Разумеется, – пожал плечами Сергей, которому уже изрядно надоел Марк со своими красными щеками и неприятными влажными губами, придававшими его лицу похотливое выражение. А ведь они разговаривали от силы пару минут.
    – Так вот, вместо того чтобы быть со мной поласковее, – она вообще отказала мне.
    – И это все? Это и есть та самая история, которую вы хотели мне рассказать?
    – Она наотрез отказалась раздеться и наговорила мне кучу гадостей… Обозвала меня сластолюбцем и сказала, что мы все, мужики, извращенцы и садисты…
    – Так, – оживился Сергей и даже встал с кресла. – То есть она пришла к вам в назначенное время, на свидание, но вместо того, чтобы, как обычно, раздеться и заняться с вами любовью, обозвала вас извращенцем, то есть обобщила все, что только можно было, и ушла, хлопнув дверью. Так?
    – Да, именно так.
    – Скажите, ее тогдашнее состояние можно назвать истерическим?
    – Вполне. Я потому сразу и решил про себя, что это будет нашей последней встречей… Ну вы подумайте сами, разве можно жениться на женщине, способной выкинуть такой фортель? Мне нужна жена, а не глупая гусыня, которую кто-то может убедить в чем угодно…
    – А вам не приходило в голову, что у нее была причина, по которой она так себя вела? – Малько едва сдерживался, чтобы не оскорбить этого противного и холеного собственника, который выбирал себе жену, словно вещь на базаре. – Вы даже не попытались выяснить, что же такого с ней могло произойти, из-за чего она так изменилась и наговорила вам так много обидных вещей? Вы любили ее?
    – Мне казалось, что любил, но какое отношение это имеет к вашему визиту и почему вы разговариваете со мной о подобных вещах?
    – Потому… – Сергей глубоко вздохнул и выдержал паузу, чтобы не наброситься на Марка с кулаками – до того омерзительным показалось ему лицо этого самовлюбленного сластолюбца, – потому, что вы убили Наташу и теперь всем рассказываете, какая она была плохая и по какой причине вы с ней поссорились…
    Марк мгновенно побледнел, а Малько от этой нелепой и неожиданной даже для себя лжи испытал почему-то прилив энергии. Напугать такого типа – что может быть приятнее?!
    – Я никого не убивал…
    – Но после того, как Наталья вошла в вашу квартиру, ее больше никто не видел… – гнул свою линию Сергей, пытаясь окончательно сбить Марка с толку. Он видел, как с каждой минутой этот рослый и красивый парень словно уменьшается в размерах, как опускаются уголки его губ и бледнеет лицо… – Вы ведь учились с ней?
    – Учился… И учусь.
    – Вы же не можете не знать, что она не ходит на занятия… А ведь у вас сейчас зачеты, не так ли? Вы не можете вспомнить, какого зачета больше всего она боялась?
    – Да тут и вспоминать нечего… Ей надо было сдавать психиатрию…
    – А у вас на потоке есть еще студентки, которые боялись бы этого зачета?
    – Странные вопросы, ей-богу… У нас по психиатрии в прошлом году не сдали зачеты Наташа и еще одна девица… Но в тот день, когда она была у меня, она как раз говорила мне про зачет и про то, что она готова к сдаче… Но я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне?
    – Вы не могли бы назвать фамилию девушки, у которой тоже были “хвосты” по психиатрии?
    – Ничего не понимаю… Ну, Маша Ильина, дальше-то что?
    – А как она выглядит?
    – Как фотомодель, но у меня с ней ничего не было…
    – Какого цвета у нее волосы?
    – Она блондинка. Крашеная.
    – А еще у вас есть блондинки?
    – Нет; только Наташа и Маша. Послушайте, что вы от меня хотите?
    – Назовите мне фамилию преподавателя, которому Наташа собиралась сдавать зачет.
    – Господи, да Журавлев… Валентин Николаевич.
    – Вы можете рассказать мне о нем?
    – Да что о нем рассказывать? Старый вредный мужик, много из себя воображает, любит “посадировать” на экзаменах…
    – Что-что делать?
    – “Посадировать”, то есть попытать, помучить… Его у нас никто не любит. Лично я просто плачу ему, чтобы он ставил мне автоматом четверки. У него строгая такса…
    – А за Наташу вы заплатили, чтобы он ее не мучил?
    – Кто меня об этом просил?
    – А вам не приходило в голову, что этот самый Журавлев хотел переспать с вашей невестой за росчерк в зачетке?
    – Он импотент, это всем известно.
    – Откуда это может быть известно, тем более – всем?
    – Одна моя знакомая была у него дома, хотела “отработать” экзамен, вот она как раз и рассказала, что он импотент, что он даже пальцем до нее не дотронулся… И ей пришлось платить ему, тоже в долларах.
    – Как она выглядела, эта ваша знакомая?
    – У нее черная коса, смуглая кожа… Красивая девочка, потом она бросила академию, вышла замуж и уехала в Швецию. Вы что, действительно думаете, что я способен убить Наташу? Уверяю вас, я ее и пальцем не тронул… Просто она меня оскорбила… Ни с того ни с сего… А у меня железное правило – обращать внимание на мелочи… Из мелочей состоит вся жизнь, и если Наташа была способна оскорбить меня и обозвать ни с того ни с сего, значит, она меня не любит, не уважает… Понимаете, брак – это для меня очень серьезно… И как я потом смотрел бы в глаза своим родителям, если бы у нас в семье начались скандалы? Вы бы видели ее в тот день! Она вообще была похожа на сумасшедшую…
    – Скажите, Марк, а вы никогда не видели Журавлева вблизи?
    – Как же это не видел, когда я сам лично ему отдавал деньги, да и вообще я же учусь в академии и хожу на его лекции, остаюсь иногда, чтобы задать ему какие-то вопросы, договориться опять же о зачете, да мало ли… Он мужик, несомненно, умный, но только слишком много из себя корчит… А зачем вам, чтобы я видел его вблизи?
    – Вы никогда не обращали внимание на его пальцы?..
    – На пальцы? Нет. У него вообще привычка держать руки в карманах. А что, все его пальцы унизаны кольцами? Или у него вместо них протезы?
    Сергей понял, что Маркие видел или не обращал внимание на длинные ногти Журавлева. А что, если это все же не он?
    – Говорят, что он делает маникюр… – вдруг добавил Марк. – Ноя и сам иногда делаю… Если вы об этом, конечно… Я как-то увидел его ногти – такие аккуратные… Но у него сама форма ногтей красивая, поэтому они кажутся длинными и узкими… У меня вот тоже, говорят, красивая форма…
    Марк очнулся и спрятал руки в карманы.
    – Послушайте, я не знаю; кто вы – частный детектив или нет, но, по-моему, у вас в голове каша… – Марк явно осмелел. – Я не убивал Наташу и не знаю, где она. Вы – детектив, вот и ищите. Если честно, то я чувствую себя, конечно, виноватым в том, что после ссоры даже не позвонил ей и не спросил, как у нее вообще дела, тем более что она перестала ходить на лекции… Но мало ли причин может быть у человека… У нас некоторые гриппуют…
    – Тогда тем более могли бы позвонить…
    – Да, мог, но не позвонил, но из-за этого не стоит разговаривать со мной в таком тоне. Вы же не знаете ни меня, ни Наташу…
    – Я думаю, что вас скоро вызовут в прокуратуру.
    – Пусть вызывают. Я никакого преступления не совершал. Поссорился со своей девушкой – ну и что ж с того?
    – Она пропала, понимаете? ПРОПАЛА! Но перед этим появилась у своей сестры…
    – Кати? Ну и что же?
    – А то, что у нее на спине были глубокие, до крови, царапины… Я думаю, что это дело рук, а точнее, НОГТЕЙ вашего профессора Журавлева… Вам было жалко денег, чтобы заплатить за зачет, которого она так боялась, потому что Журавлев домогался ее, а теперь бедная девушка прячется где-то и зализывает, если можно так выразиться, свои раны… Она пришла к вам, чтобы рассказать обо всем.. О том, что ее преследуют так же, как Машу Ильину, потому что Маша тоже блондинка, а Журавлев любит только блондинок, но, зная вас, она побоялась вашей реакции на ее рассказ… Журавлев не импотент, он извращенец, возбуждающийся лишь при виде крови… Не знаю уж, какие фантазии роятся у него в голове в тот момент, когда он мучает девушку, но от этих фантазий и от вида расцарапанной до крови спины он возбуждается и совершает с ней половой акт… Он изнасиловал вашу невесту, и она пришла к вам… Но, представив себе, что будет, если она разденется и вы увидите ее спину (а зная вас, ей было нетрудно предположить, как вы отреагируете на ее признание), она вдруг поняла, что вы – не тот человек, которому можно довериться, что вы скорее всего оскорбите ее, унизите и скажете, что она сама во всем виновата… Поэтому-то она и обозвала вас сластолюбцем, извращенцем и садистом… Потому что вы в тот момент были для нее МУЖЧИНОЙ, а мужчин она теперь ненавидит… Как видите, это у меня была приготовлена для вас история, а не у вас… И, может быть, я напрасно рассказал вам все это, поскольку у вас с Наташей впереди еще целая жизнь, но Бог накажет меня за мой язык… А вас – за вашу прагматичность и ложь… Вы же наверняка говорили Наташе, что любите ее…
    Сергей вышел из квартиры, чувствуя, что совершил очередную глупость. Выдал чужую тайну, разболтал все, что только мог. Не сдержался. И все из-за чего? Из-за того, что этот губастый придурок вызвал в нем чувство гадливости… Разве можно так работать? Хорошо еще, что его никто не видел и не слышал, кроме этого негодяя… Хотя почему он негодяй? Он просто мужчина. Ведь редкий мужчина не совершал ошибок по отношению к женщинам. И редкий мужчина не является собственником.
    Вспомнив, как он сам обошелся с Женей, Малько почувствовал, что у него запылали щеки. “Чем же я лучше Марка? И что это я на него набросился?"
    Он был противен сам себе.
    Из машины он позвонил Ромиху.
    – Илья, есть дело. Я сейчас за тобой заеду. Как Берта?
    – Я ее кормлю… Просто силой заставляю… Не знаю, что с ней делать… Может, ты с ней поговоришь?..
    – Хорошо, еду. Кстати, передай ей, что нашли Орангутанга…
    Он нарочно сказал это по телефону, вслух, поскольку знал, что Илья тотчас передаст эту информацию Берте, и, пока Малько будет добираться до них, они уже поговорят. Кто знает, возможно, она испугается и ПЕРЕДУМАЕТ? Во всяком случае, когда Сергей приедет, Ромих перескажет ему их разговор, а уж потом они вместе будут делать выводы.
    Остановить Берту, не дать ей погубить свою жизнь – вот за что Ромих заплатил бы Малько чистым золотом. А так он платил лишь за молчание.
* * *
    Она сняла шляпу и тряхнула головой… Длинные блестящие волосы цвета льна рассыпались по плечам, и Журавлев, ахнув, непроизвольно прикрыл рот рукой. Он увидел пистолет, направленный на него, и от страха почувствовал неприятную слабость в животе…
    – Раздевайся, грязная скотина… – произнесла Берта дрожащим голосом и судорожно сглотнула, так как у нее пересохло в горле. – Быстро…
    – Но зачем?
    – Я хочу получить удовольствие…
    – Как ты здесь оказалась? Это ты убила Немого? – быстрой скороговоркой спрашивал Профессор, дрожащими руками расстегивая ремень и не сводя при этом глаз со стоящей перед ним молодой женщины, один вид которой теперь наводил на него ужас… – Послушай, я не знаю, как тебя зовут, но я хорошо помню тебя… Ты же была с Милой, вы были “собаками”… Но это была игра, и вам она нравилась… Мне Вик говорил, что вам хорошо платят за то, что мы делаем с вами…
    Он нес эту ахинею, потому что не мог не смотреть на маленькую женскую руку, затянутую в черную тонкую перчатку и сжимающую блестящий черный пистолет, нацеленный ему прямо в голову.
    – Я же тебя не трогал, мне нравилась Мила, красивая девочка, но она очень любила наркотики… Как ты оказалась здесь? Ты ушла от Вика?
    – Снимай все… – сказала она, глядя, как Журавлев снимает брюки, прыгая на одной ноге. Увидев его белые подштанники, она едва сдержала подкатившую тошноту. Как же она ненавидела этого урода, стоящего теперь перед ней совершенно голым, это белое гладкое тело с выступающим животиком, эти взмокшие от страха редкие волосы на голове, этот покрытый капельками пота крупный рыхлый нос… Да, в костюме и при очках он был действительно похож на настоящего профессора, а теперь, без одежды, он был так жалок, что просто хотелось пристрелить его на месте.
    – Что ты собираешься со мной делать? Убери пистолет, он действует мне на нервы…
    – Если скажешь хоть слово, я выстрелю… – процедила она сквозь зубы, чувствуя, как тело перестает подчиняться ей. Головокружение мешало сосредоточиться, ее тянуло куда-то в сторону, словно она была сосудом, который кто-то наклонил влево… Но она понимала также и то, что если она сейчас его не убьет, то и сама не выйдет отсюда живой. И что, когда сюда прибежит Илья, все будет кончено…
    – Бери ручку и пиши список всех своих дружков-извращенцев, подробно, с адресами и телефонами…
    Он понял ее, а потому через четверть часа перед ней лежал густо исписанный листок.
    – Вот и хорошо, – она спрятала листок в карман. – А теперь, иуда, покажи свои руки… Вытяни их вперед, чтобы я могла увидеть…
    Он сделал так, как она приказала, и Берта увидела длинные, покрытые прозрачным лаком ногти, совсем как у женщины, только покрупнее…
    – Ты говорил Миле, что ты зверь, а звери оставляют на коже своей жертвы следы… А теперь представь, что это ТЫ жертва и сделай так, чтобы на ТВОЕМ теле появились эти страшные вздутые кровавые полосы… Ну же…
    – Ты сумасшедшая… Уходи, оставь меня в покое.., тебе место в больнице…
    – Считаю до трех…
    Он провел один раз ногтями правой руки себе по животу, но никаких следов не осталось. И тогда Берта прицелилась…
    Она смотрела, как он царапает себя, слушала его стоны и думала о том, что напрасно она оставила Илью внизу. Еще пару минут – и она рухнет без чувств… Даже для мести нужны силы, и никакой пистолет не спасет ее сейчас от озверевшего, обезумевшего от злости и одновременно страха окровавленного Профессора…
    – Стой! – крикнула она, задыхаясь. – Прекрати делать это… Похоже, тебе уже и это начинает нравиться… Открой балконную дверь… Здесь душно, здесь ОЧЕНЬ душно… А теперь иди.., ничего, что холодно, все равно иди… Тогда я сохраню тебе жизнь…
    Журавлев голый стоял на балконе, на фоне черного вечернего неба – это был восьмой этаж – и дрожал от леденящего, пронизывающего ветра, дождя и ужаса…
    – Мне надо в туалет, – прошептал он, – ты, идиотка, пусти меня в туалет… Я же сейчас заору… Мне плохо… О…
    Она услышала отвратительный физиологический звук, и ей пришлось зажать пальцами свободной руки нос.
    – Ты даже умереть не можешь достойно… – прошептала она, стараясь не дышать, – вставай на ящик, быстро!
    – Я не могу… Ты же видишь, что со мной происходит… Ты хорошая девочка, отпусти меня в туалет, посмотри, что со мной творится…
    – Вставай на ящик, – Берта ткнула пистолетом в мокрую от дождя спину Журавлева. – Я же сейчас нажму на курок…
    И он, изнемогая от страха и унижения, поставил одну ногу на деревянный ящик, в котором весной выращивал рассаду цветов. Он теперь ненавидел цветы, лето, землю, женщин и все то, что раньше так радовало его. Ящик для рассады на его глазах превращался в эшафот, а сам он, врач-психиатр, знающий о себе больше, чем кто-либо, и живущий вот уже много лет в своем собственном мирке, наполненном острыми ощущениями и вечным страхом разоблачения, напоминал теперь кусок дерьма и пах соответственно… Его сущность, его организм, его физиологическая система, сильно отличающаяся от других, нормальных систем, дала сбой. Последний сбой…
    Он не помнил, как ставил на ящик вторую ногу.
    – Собаке – собачья смерть, – сказала Берта и легонько подтолкнула его к самому краю.
    Запрокинув голову, она смотрела на небо, пока не осознала, что на балконе, на загаженном балконе никого, кроме нее, нет. Чуть слышный удар где-то внизу не произвел на нее никакого впечатления. Ее радовало лишь одно – ей не потребовалось даже стрелять. Илья будет доволен. И Малько. Профессор покончил жизнь самоубийством.
    Она достала из кармана носовой платок и, пятясь к двери, аккуратно стерла с пола мокрые следы своих ботинок. Все до одного. Осторожно прикрыла дверь и по ступенькам, не дожидаясь лифта, спустилась вниз, где ее подхватил в свои объятия измученный ожиданием Ромих.
    Подумав мельком о том, что он трус, Берта тем не менее поцеловала его и заставила себя улыбнуться.
    – Все, Илюша, теперь можно возвращаться домой… Журавлев выбросился с восьмого этажа… Нам надо спешить… Я не стреляла, поэтому можешь не переживать…
* * *
    Анна проснулась с тяжелой головой и долго не могла понять, что же такое произошло с ее телом и почему так сильно болит правая нога… В комнате все было серым, словно посыпанным пеплом.
    Она попробовала пошевелиться, но поняла, что лежит как-то странно, на боку, в неудобной позе, а нога и вовсе не слушается ее…
    Она изогнулась всем телом и, повернув голову, увидела, что ее нога пристегнута наручниками к радиатору отопления, находящемуся у самой кровати. Игоря рядом не было.
* * *
    "Постепенно глаза мои начали привыкать к этому непонятному серому воздуху, которым была заполнена комната, пока я не поняла, что просто еще очень рано, часа четыре или половина пятого.
    – Игорь… – позвала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. – Игорь, ты где?.. Неужели ты бросил меня?
    Но в комнате было тихо. Вопрос, который в ней прозвучал, был словно бы произнесен не мной – Я НЕ МОГЛА в силу своего характера опуститься так низко, чтобы спросить, не бросили ли меня. Меня невозможно бросить, поскольку я не вещь… Но ведь я спросила… Это же мне не приснилось! Как не приснилась мне и моя нога, пристегнутая наручниками к радиатору.
    – Игорь! – крикнула я и почти в ту же секунду услышала шаги, приближающиеся по коридору к моей двери. Легкие и быстрые, словно кто-то спешил мне на помощь…
    И точно: дверь распахнулась, и на пороге возникла Мила.
    – Это снова ты? – спросила я с горечью и захныкала, как маленькая. – Когда ты отпустишь меня? Ты ведь ничуть не лучше меня, да нет.., ты ХУЖЕ меня, и ты сама это прекрасно знаешь… Зачем ты мучаешь меня?
    Но она, казалось, меня не слышала. Подойдя стремительным шагом к кровати, она, даже не глядя мне в лицо, достала из кармана своего, ставшего мне уже ненавистным черного пальто ключ, при помощи которого сняла наручники с моей щиколотки и трубы радиатора и почти бегом выбежала из номера, прикрыв за собой дверь…
    Я моментально вскочила с постели и стала оглядывать комнату… В ней явно либо что-то искали, поскольку все было перевернуто вверх дном и разбросано по полу, либо здесь происходила борьба…
    Я искала вещи и предметы, принадлежащие Игорю, и, на свое счастье, находила их, что свидетельствовало о том, что он все же не бросил меня, что он где-то здесь, возможно, в коридоре… Мысли мои путались… Осмотрев тщательно две комнаты номера, я поняла, что нас ограбили – я не нашла ни рубля, ни доллара. Портмоне Игоря оказалось пустым, выпотрошенным и валялось в кресле; в карманах моего костюма тоже не было ни гроша, больше того – не было моего мехового пальто!
    И тогда я зашла в ванную, чтобы умыться и привести себя в порядок перед тем, как обратиться к администратору с просьбой выяснить, как же это могло случиться, что в номер ночью вломились грабители, которые к тому же еще действовали так тихо, что я не проснулась?! У них были ключи? Кто им дал эти ключи? И где Игорь? В тот момент я меньше всего думала о том, что живу по Дориным документам, по ее паспорту, и что при первой же проверке меня могут арестовать и осудить за ее убийство…
    Игорь лежал в ванне, наполненной красной жидкостью, и смотрел в потолок. Горло его было перерезано… Белые кафельные стены ванной, забрызганные кровью, напоминали декорации к фильмам ужасов Дэвида Линча…”

Глава 12

    Когда Сергей приехал, они все еще сидели за столом, и Берта, уставившись в одну точку, молча пила маленькими глотками чай.
    – Добрый вечер… – Сергей сел рядом и, понимая, что с ней происходит что-то нехорошее, подтачивающее ее изнутри, положил свою ладонь ей на руку. – Берта, очнитесь… Это я – Сергей Малько.
    И она действительно пришла в себя. Вздрогнула, оглянулась по сторонам и судорожно вздохнула.
    – Привет, Малько… Я что-то неважно себя чувствую. Вы здесь поужинайте без меня, а я пойду прилягу…
    Илья проводил ее в спальню, вернулся на кухню и сел напротив Сергея.
    – Вы куда-нибудь ездили?
    – НЕТ.
    – Но ваша обувь… Она мокрая и в грязи…
    – ТЫ УЖИНАЛ С НАМИ.
    – Илья, где вы были?
    Ромих достал из кармана смятый листок и протянул его Сергею.
    – Ты, конечно, можешь его порвать. Это твое дело. Но ведь ничего не изменится… – сказал он и закрыл лицо руками.
    – Но здесь только четверо…
    – Теперь четверо.
    – Она уже начала?.. Журавлев был первым?
    – Она и пальцем до него не дотронулась. Ты обещал нам… Мы втроем сидели вот на этой самой кухне с половины пятого и до восьми… Хорошо?
    Илья встал и походкой больного человека вышел из кухни, вернулся с конвертом и протянул его Малько.
    – Это твой гонорар. А на ужин у нас была баранина и салат из красной капусты… И ты сам сейчас в этом сможешь убедиться… Вот только подогрею Малько держал в руках конверт и смотрел на него, думая о чем-то своем, а потом положил его на стол и отодвинул от себя.
    – Я не возьму ЭТО.
    Ромих резко обернулся и застыл с большой вилкой в руке…
    – Почему? – испугался он, не веря своим ушам. – Ты же обещал… Обещал!
    Сергей вдруг понял, как сильно сдал Ромих за эти последние две недели, как постарел, как заметно поседела его голова. Он выглядел стариком! Высоким, худым и стройным, но СТАРИКОМ! А Берта повзрослела и превратилась в упрямую и фанатично мстительную женщину. Не было уже той прекрасной и удивительной пары, которую все называли четой Ромихов. Умерла нежная полудевочка-полуженщина, которая питала энергией моложавого пятидесятилетнего холеного мужа, и вместо нее появилось совершенно другое, сломленное страданиями и обозленное на мир существо с жестким взглядом и истеричным голосом…
    – Если я обещал, значит, сдержу слово. Но только я не возьму денег. Ты думаешь, что я такая же скотина, как и они? Что во мне не осталось ничего человеческого? Ты же мой друг… Пусть даже и не друг, потому что мы никогда с тобой не были друзьями, мы были просто приятелями, но теперь, когда случилось то, что случилось, я предлагаю тебе свою руку… Я прошу только одного – понять меня… Я не продажный мент, какими вы все привыкли нас видеть… Я не могу отвечать за поступки других, но я сделаю все, чтобы ЕЕ НИКТО НЕ ВЫЧИСЛИЛ… Будет у вас и алиби, и помощь…
    – Будет вам и белка, будет и свисток… – разочарованно протянул Ромих, который всегда считал, что только с помощью денег можно заставить человека что-то сделать. Теперь он не верил Малько, как не верил никому, и сейчас больше, чем когда-либо, испугался за Берту.
    – Ты не веришь мне? А ты поверь… Я только что был у одного парня, его зовут Марк… Помнишь, я рассказывал тебе про Наташу, сестру жены Севостьянова, мы еще тогда говорили с тобой про тот тип женщин, который предпочитает Журавлев… Ты помнишь? Так вот, Наташа пропала, и сейчас, когда мы здесь с тобой сидим, этот Журавлев, быть может, мучает ее… Или же она прячется сейчас ото всех… И ты не должен так думать обо мне…
    – Он уже не сможет никого мучить… Они оглянулись и увидели стоящую в дверях Берту. Яркий малиновый румянец на ее щеках выглядел неестественным и свидетельствовал о ее нездоровье, о сжигавшем ее изнутри огне…
    – Не слушай ее, – Ромих хотел было встать и увести жену в спальню, но Берта отстранила его и подошла к Сергею совсем близко, так, что он почувствовал исходящий от нее легкий запах какого-то лекарства.
    – Илья, прекрати! Я же сказала, что он должен знать обо всем… Послушайте, Сергей, мне все равно, возьмете вы деньги или нет. Я вас совсем не знаю, но, если в вас осталось хоть что-нибудь человеческое, вы должны просто ПОНЯТЬ меня… Журавлева больше нет в живых. Но так случилось, что это не я его убила. Он сам выбросился с балкона…
    – Но вы там были?
    – Была. Илья сказал вам чистую правду: я даже пальцем не дотронулась до этого мерзавца. Я просто держала его на мушке. Он мог бы не прыгать – у него был выбор…
    – Понятно. Это уже легче… Но там на полу наверняка остались ваши следы… Кроме того, вас могли видеть…
    – Нас никто не видел, – поспешил вставить Илья. – Тебя ведь тоже никто не видел?
    – Нет… А следы от ботинок я вытерла…
    – Берта, у вас неважный вид, вам надо лечь… Я, собственно, с чем пришел-то?.. Берта, понимаете, какое дело… Вы рассказывали про бункер, другими словами, про подвал с толстыми стенами, расположенный в том же самом здании, что и ресторан Храмова, так?
    – Так. И что же? Вы уже были там?
    – Я лично – нет. Но там была опергруппа, и они НИКАКОГО БУНКЕРА НЕ НАШЛИ!
    – Я выбежала из подъезда и оказалась во дворе… Но мне трудно сейчас объяснить, что это был за подъезд, возможно, это была просто дверь, выход из подвала… Я увидела свет, почувствовала запах мокрой земли, дождя или снега и побежала… Но там есть и бункер, и клетки… Неужели вы думаете, что я все это придумала?!
    – Нет, я так не думаю, тем более, вы же знаете, – я сказал Илье по телефону, что нашли труп Орангутанга… Он убит так, как вы и рассказывали… Мне только непонятно, почему же не нашли этот бункер… Все-таки целая группа людей – и вдруг не нашли… Вам не кажется это странным?
    – Ты хочешь поехать туда вместе с Бертой? Я категорически против… Я сам поеду с тобой, и мы найдем его…
    – Мила говорила, что Вик, выкупив помещения, расселил жильцов чуть не со всего первого этажа дома, поэтому этот бункер или подвал может находиться совсем в другом конце здания, далеко от ресторана… Звуки и голоса, которые мы слышали, могли относиться не к самому ресторану или кафе, а к тем помещениям, в которых играли в карты… Что касается запахов пищи, то они могли доноситься и со второго, жилого этажа… Неудивительно, что прямо под ” рестораном этот бункер не нашли.
    – Илья, я могу поехать туда один, тебе вовсе не обязательно сопровождать меня…
    Сергей сказал это, чувствуя, что Ромих боится оставить жену одну. Берта и в самом деле находилась в таком возбужденном состоянии, что трудно было поверить в то, что еще полчаса назад, когда Малько только пришел, он застал ее такой вялой и апатичной. Сейчас она выглядела куда бодрее, а взгляд ее выражал уверенность в себе и решительность. Вот этой-то решительности, очевидно, и боялся Ромих. Он не был уверен, что, оставляя Берту одну, вернется и застанет ее дома. Теперь, когда она уже наверняка выучила наизусть весь список, ее нельзя было оставлять без присмотра. С пистолетом она не расставалась даже ночью, поэтому нельзя было надеяться на то, что, воспользовавшись отсутствием Ильи, она не поедет к Фрумонову или Алиеву, чтобы убить их…
    – Вы боитесь, что меня нельзя оставлять дома одну?
    Илья покраснел, словно его подловили на чем-то постыдном, недостойном. Малько был поражен его реакцией на прямой вопрос Берты. Трудно было переоценить чувства, которые Ромих испытывал к своей жене. Безусловно, он любил ее, но любовь эта, обращенная на прежнюю Берту, теперь приобрела черты тревоги и страха уже за другую Берту, ту, которую он не знал и к которой пока еще не мог привыкнуть.
    – Да, Сергей, – все же решился Илья, – мне будет куда спокойнее, если я останусь дома с Бертой… А ты, – обратился он к иронично настроенной по отношению к нему жене, – не провоцируй меня, не старайся убедить меня в том, что ты не попытаешься сбежать от меня, если представится такой случай… Я не знаю, должен ли я помогать тебе в том, что ты задумала, потому что я другой человек, быть может, даже трус… Но ты моя жена, и ты сама видишь, что я способен на все, лишь бы ты успокоилась… Ты думаешь, я не понимаю, что происходит и почему ты решила наказать их сама?
    – Илья… – попробовал остановить его Сергей, чувствуя, что Ромих и сам уже находится почти на грани срыва. – Илья, остановись…
    – Сергей, я же понимаю все… Она просто НЕ ВЕРИТ, что их вообще кто-то в состоянии наказать… Доказать на суде их преступления, основываясь лишь на показаниях одной Берты, будет невозможно, и мы все это прекрасно понимаем. И Бертой наверняка движет не только чувство мести… Скажи, ведь я прав? Ты знаешь, что если они останутся на свободе, то вскоре появятся их новые жертвы… Новые трупы. Но я не хочу, – он нервно сцепил руки и замотал ими, всхлипывая от бессилия и боли, – не хочу, чтобы за безопасность других девушек ты заплатила так дорого!.. Ведь Сергей – не всемогущ, он просто частный детектив, у которого нет почти никаких прав. И он не сможет тебя спасти, если тебя арестуют и обвинят в убийстве… Он ничего не сможет для тебя сделать… Больше того – посадят и меня. Мы с тобой оба окажемся в тюрьме, и на этом наша жизнь будет окончена. Ты – больной человек, тебе нужно лечиться, чтобы ты восстановилась физически и морально. Ты сильно изменилась, ты стала совсем другой… Я не хочу сказать, что ты одержима навязчивой идеей, ты мстишь и знаешь за что… Но Сергей не знает, что ты принимаешь сильные препараты, которые погубят тебя… Теперь уже был сбит с толку Сергей. Наркотики? – Я тебе не говорил, но им подмешивали в молоко какую-то психотропную дрянь, чтобы они не чувствовали боли… И она привыкла, она и сама не замечает, что требует у меня эти ампулы все чаще и чаще… Теперь ты понимаешь, почему я не могу оставить ее одну?
    Малько ничего не сказал. Он так и ушел, не проронив ни слова…
* * *
    – Ты отпустил ее?
    Севостьянов промолчал.
    – Ты что, не слышишь меня? – повторил свой вопрос Захаров, прямо-таки зверея от злости.
    Он знал, что Севостьянов все понял, что он не мог не понять: это визит Шеффера, знаменитого своими связями адвоката, явился причиной того, что Татьяну Виноградову пришлось отпустить. Под залог. Под очень большой залог.
    Захаров был рад уже тому, что свидетелей этого визита не было. Что никто не видел, как Юлий Шеффер, войдя в кабинет следователя прокуратуры, произнес всего одну фразу… Одну. Всего два слова, от которых у Захарова засосало под ложечкой. Он всего-то и сказал: “Отпусти ее…” И ушел, даже не произнеся вслух фамилию своей подзащитной.
    И уже через какую-то секунду Захаров звонил Севостьянову, чтобы тот отпустил Виноградову.
    Он знал, что Николай придет и потребует объяснений. А что он мог ему сказать? Что вынужден был отпустить ее, потому что этого захотел Шеффер? К кто виноват в том, что горстка людей в Москве диктует остальным свои желания, ссылаясь на личные связи с Кремлем и Думой? И как объяснить феномен, когда люди, находящиеся по отношению друг к другу в политической оппозиции, встречаются в ночном клубе какого-то полусумасшедшего авантюриста, чтобы без свидетелей обсудить ОБЩИЕ (как это ни странно!) вопросы, поужинать чуть ли не в семейной обстановке, поиграть в карты, отдохнуть, расслабиться с проститутками?!
    – Ты на меня не ори, – вдруг сказал Севостьянов. – Виноградову я отпустил. Не дурак, сам знаю, кто такой Шеффер. Тем более что ОН БЫЛ И У МЕНЯ…
    – У тебя? А у тебя-то он что делал?
    – То же самое, что и у тебя. Сказал, чтобы я показал ему материалы экспертизы, те самые, что пока еще оставались у меня… Отпечатки пальцев в квартире Доры Смоковниковой… Виноградовой там не было… Но я не переживаю, что ее отпустил, потому что и так чувствую, она здесь ни при чем. Все понимаю – и отсутствие у нее алиби, и что нет свидетелей ее присутствия в лаборатории, и что дырок в ушах мышей, черт бы их побрал, тоже нет, и что Рыженкова, на которую она ссылается, уехала раньше и потому они не могли встретиться В ПРИНЦИПЕ… Но она не виновата. Ты же видел ее…
    – А я, честно говоря, думал, что ты ничего не знаешь про Шеффера.
    – Здесь все все про всех знают. А он еще душится такими крепкими духами, что аж в нос бьет… К тому же он такой огромный и шумный, что его трудно не заметить идущим по коридору… Я вообще поразился, что он опустился до того, чтобы зайти в мой кабинет. Ведь ему достаточно было просто позвонить…
    – Значит, хотел, чтобы наверняка, чтобы побыстрее… Видимо, эта Виноградова из ИХ КРУГА. Ты знаешь, кто собирался в храмовском клубе?
    – Откуда? Сейф мы вскрыли, но меня в это время здесь не было, ты же сам знаешь, кто взял все документы…
    – На то он и прокурор…
    – Ты думаешь, что и он?.. Но тогда какой смысл вообще кого-то искать? Убили Храмова, его соседку, а нас связывают по рукам и ногам. Не дают работать! Ничего не понимаю.
    – Значит, нам ничего и не надо понимать…
    – Вы допросили сторожа?
    – Лучше б и не допрашивали… Но он сам виноват. Захаров замолчал. Он еще не знал, в курсе ли дела Севостьянов: сторожа храмовского клуба забили насмерть при попытке к бегству.
    – Что, пытался бежать? – Николай все понял. – Он и от нас пытался сбежать. Это же Иван Золотев, он двадцать пять лет отсидел за убийства. Храмов его пригрел у себя, откормил… Но хоть что-то он успел рассказать?
    – Я думаю, что все. Вернее, почти все. Ты бы знал, какие фамилии он нам называл… Кого только Храмов у себя не привечал… Я даже думаю, что Золотова не избили, а убили, чтобы он не рассказал еще что-нибудь… Понимаешь, его утром нашли в камере мертвым… Лицо разбито, но это понятно – это наша охрана постаралась… Но ведь от этого не умирают…
    Я жду результатов вскрытия. Сдается мне, что ночью в камеру впустили постороннего, знаешь ведь, как это бывает… И еще… Я видел лицо этого Ивана, когда ко мне пришли и сказали о том трупе с выколотыми глазами… Я просто уверен, что он знал и об этом… Он даже побелел весь…
    – Я одного не могу понять, Володя, как это у нас получается: входит к тебе в кабинет твой же человек и начинает излагать тебе факты, сыпать на голову информацию, которая относится только к тебе, а у тебя сидит на допросе арестованный и все слушает… Ты хоть можешь вспомнить, кто именно к тебе зашел и рассказал об этом трупе?
    – Конечно, могу. Вадим Чесноков.
    – Вадим? А как он у тебя оказался?
    – Так ты же сам его ко мне послал с материалами дела на братьев Воронковых…
    – Я?! Это он тебе так сказал? Да с какой стати у меня могли оказаться документы на Воронковых, если их дело давно закрыто, а материалы отправлены в суд? Еще месяц тому назад! Или ты что-то путаешь, или вы оба пудрите мне мозги… Ты сам-то просил меня об этих бумагах?
    – Нет, не просил. Но ты же звонил мне еще с неделю назад и просил дать тебе папку с воронковским делом, Коля…
    – Это тебе Вадим сказал?
    – Да… Выходит, ты ничего не знал, а дело целую неделю находилось в ЕГО РУКАХ?
    – Думаю, что ему это дело как раз ни к чему. Он просто относил папочку кому-то, кто его хорошенько об этом попросил или заплатил…
    В кабинете стало тихо, было слышно, как за окном идет дождь да завывает ветер.
    – Чертова погода… – Николай поднялся и подошел к окну – Чертов Чесноков… Он специально сказал тебе про труп в присутствии Золотова, чтобы дать ему понять… Но что именно? И на кого Вадим работает?
* * *
    Она вышла из номера, надев на себя два свитера – свой и Игоря, которому он уже никогда не понадобится, – и брючный костюм – единственную оставленную грабителями ее одежду; продукты, остатки ночного пиршества, она рассовала по карманам и пакетам. Затем вышла из гостиницы, не сказав никому ни слова. И даже не оглянулась, когда ее окликнула заспанная дежурная…
    На улице выпал снег. Было чисто, свежо, легкий морозец приятно холодил щеки.
    Без денег и документов (паспорт на имя Доры Смоковниковой она так и не нашла, очевидно, его тоже украли) Анна шла по пустынной в этот ранний час улице и вспоминала приблизительно такое же утро в Москве, когда они с Виком стояли посреди улицы, не зная, с чего начать новую жизнь и, главное, где раздобыть денег…
    Вик бросился под машину. Он был храбрым, этот Вик…
    Она сглотнула слезы и всхлипнула. Вик, она тосковала по нему и в Париже, и в Лондоне, везде, куда бы только не забрасывала ее судьба. Она понимала, что никто и никогда не будет любить ее так сильно, как он, но ему не хватало полета и того воздушного купола над головой, который затягивает вверх, который делает человека выше и чище…
    Еще она тосковала по хрустящим новеньким купюрам, пахнущим вкусной едой в дорогих ресторанах и изысканными духами, по долларам, обладающим особым ароматом, присущим лишь хорошим, первоклассным вещам в престижных европейских магазинах.. Деньги пахнут комфортом, теплом, ласковыми и щедрыми мужчинами, уютными купе и горячим кофе в салонах самолетов, они пахнут свободой и наслаждениями…
    Послышался визг тормозов, и она почувствовала сильный удар сбоку… Сбитая большой красной машиной, она упала на асфальт, перекатилась и замерла, затаив дыхание… “Спасибо, Вик…” – прошептала она, чувствуя, как погружается в дрожащее от дурноты и наползающего красного тумана облако…
* * *
    "Я не верила своим глазам… Я видела нежно-розовые полосатые обои, шелковистые и словно пахнущие розами, и часть зеркала, в котором отражалось окно с плывущими за прозрачным стеклом облаками…
    Надо мной склонилась женщина Нет, слава богу, это была не Мила. Сестра оставила меня на какое-то время, дав мне передышку. Эта женщина была постарше меня, но красива, как будто сошла с картинки модного журнала. Этакая бизнес-леди.
    – Вам лучше? – спросила она приятным низким грудным голосом. – Вы пришли в себя… Вот и отлично. Сейчас позавтракаем. Врач уже был, он осмотрел вас и сказал, что ничего страшного… Вы меня слышите?
    Я повернулась к ней и кивнула головой.
    – Меня зовут Ирина. Моя машина сбила вас… Я приношу свои извинения и готова искупить вину перед вами. Если вас интересуют наличные, я готова заплатить столько, сколько вы попросите. Конечно, в разумных пределах… Если же у вас какие-то неприятности – а они у вас, несомненно, есть, поскольку на вас мужская одежда, а при вас не было ни рубля, – то я готова помочь вам устроиться на работу и даже снять квартиру… Так что – выбирайте. У меня очень мало времени, меня ждут три очень важные встречи, поэтому я вас слушаю… Вы не очень пострадали, а поэтому не стоит притворяться…
    Она произнесла все это скороговоркой, словно действительно спешила. Она даже извинялась так, словно делала мне одолжение. Эта Ирина, щеки которой потрескались от толстого слоя крем-пудры, а губы блестели от не менее толстого слоя блестящей “ланкомовской” помады, преподнося мне всю эту чушь, так брызгала слюной, что я готова была ударить ее, чтобы она только заткнулась.
    Бизнес-леди по-русски. Смешно! Лет пять-шесть тому назад я бы раздавила ее и прибрала к рукам весь ее капитал, но сейчас я в ее глазах выглядела чуть ли не бомжихой, в то время как эта расфуфыренная дура считала себя миллионершей…
    – Ты что, не слышишь меня?
    Она перешла на “ты”, чем сильно рассердила меня. Я поднялась, поправила подушки и уселась поудобнее, чтобы иметь возможность рассмотреть комнату. Большая, метров пятьдесят. Ясно – разломала все стены и превратила две или три типовые квартиры в одну, огромную. Правильно. Но все равно она мыслила не теми категориями, раз осталась в С. Я презирала ее. За ее деньги, за крем-пудру, за это панибратское и грубое “ты”…
    – Я бы выпила чашку кофе, – сказала я, поморщившись от боли, потому что бок, на который я упала, резко напомнил о себе, и неизвестно еще, что вообще со мной стало. Я не поверила ее россказням про врача, который якобы осмотрел меня.
    – Хорошо, сейчас я приготовлю. Может, еще пару бутербродов?
    – Было бы замечательно…
    Я поняла, что мы дома одни, что домработница, если даже она и существует, еще не пришла. А потому мне нельзя было упускать свой шанс. Ради спасения, ради будущего, ради самой жизни…
    Я терпеливо ждала, когда она принесет кофе. Эта старая швабра в брючной паре, такой же, как моя, но только стоимостью раз в сто меньше, даже не оценила МОЙ КОСТЮМ и сочла, что на мне мужская одежда… Идиотка! А ведь на мне только и было-то мужского, что свитер Игоря.
    Когда она, спустя несколько минут, вкатила в комнату столик с кофейником и блюдом с бутербродами, я уже знала, что буду завтракать в полном одиночестве.
    Большая тяжелая хрустальная пепельница обрушилась на ее маленькую птичью головку раньше, чем она успела вскрикнуть…
    Вид все увеличивающейся на моих глазах лужи крови нисколько не испортил мне аппетита. Больше того, это зрелище заставило меня действовать быстро и аккуратно. Держа в одной руке бутерброд с ветчиной, другой я открывала все имеющиеся в квартире ящики и дверцы, выискивая самое ценное, что могло бы пригодиться мне для возвращения в Москву… Пока только в Москву.
    Эта дама по имени Ирина предпочитала хранить наличность где угодно, только не в банке. Она припрятала доллары и на кухне, в пустой фарфоровой супнице, и в комнатах в укромных, но вполне доступных глазу местах. Но больше всего денег я нашла в.., компьютере. Оказывается, от него был только корпус, который она использовала как большую емкость для хранения сбережений. Оно и понятно – доллары, они и дома в чулке останутся долларами, в то время как в банках они в любую минуту могут превратиться в воздух, в пшик! Думаю, эта Ирина недооценила грабителей вроде меня, поставив рядом с ОДНИМ монитором ДВА процессора. Причем один из них даже не сообразила оснастить элементарными проводами…
    Деньги я затолкала в большую спортивную сумку, куда уложила и несколько пар белья, кое-какую одежду, пакет с документами на имя Цветковой Ирины Георгиевны, ее же небольшой пистолет, мыло, полотенце и даже флакон духов “Organza”, так любимых провинциалами.
    На все у меня ушло не больше получаса. Звеня ключами и чувствуя себя почти двойником Ирины, поскольку я была запакована в ее довольно-таки сносную одежду – белый спортивный костюм, “аляску”, кроссовки и красную лыжную шапочку, – я вышла из дома, села в ее красный “Форд”, предварительно отключив сигнализацию, и спокойно покатила в сторону вокзала. Я ласково поглаживала обтянутый черной мягкой кожей руль, думая о том, как же все-таки это символично: ведь Вик тоже бросился под “Форд”, но только белый…
    Я тогда так и не поняла до конца, как же вообще могло случиться, что меня сбила машина, ведь я шла, как мне казалось, по тротуару?.."
* * *
    Сергей поехал на улицу Воровского один. Шел десятый час – он явно задержался у Ромихов. Уже в машине, сунув руку в карман куртки, он удивился, когда вытащил оттуда конверт. ТОТ САМЫЙ. Ромих остался верен себе. Деньги, по его мнению, решали все. А может, он и прав? В том смысле, что ему так спокойнее?
    Пошел снег. Касаясь черного, жирно блестящего асфальта, он тотчас таял… Окна многоквартирного дома, первый этаж которого занимал ресторан Храмова, светились в темноте, словно подсвеченные изнутри, разноцветные, нечаянно рассыпанные по черно-синему бархату монпансье. Чуть ниже первого этажа виднелись небольшие каменные арки полуподвальных помещений, там и находились, очевидно, склады, подсобки и прятался за толстыми стенами довольно большой бункер С внешней стороны дома, где еще совсем недавно светились большие овальные окна ресторана, было темно – вывеска не горела. На двери висел замок.
    Та же самая картина наблюдалась и со стороны двора: на трех металлических дверях, ведущих в подсобные помещения и подвалы, тоже висели замки Сергей пытался войти в какой-нибудь жилой подъезд, чтобы там, внутри, найти двери, ведущие в подвалы, но все подъезды были оснащены кодовыми замками Чтобы не тратить время впустую, он решил позвонить Севостьянову и узнать коды. Николай или кто-нибудь из его людей обязательно должны знать их Позвонив из ближайшего автомата, он услышал голос Николая и хотел было сказать ему, где находится и по какому поводу звонит, как почувствовал резкую боль в спине… Он повернулся, но в эту секунду прозвучал сухой щелчок, второй. И Сергей упал…
* * *
    – Илья, может, нам уехать и все забыть? Илюша, посмотри на меня… Ты не сможешь меня больше любить. Никогда. Я умерла. Еще там, в клетке, вместе с Милой. И то, что я двигаюсь, хожу и разговариваю – еще ни о чем, слышишь, ни о чем не говорит… Мы должны расстаться…
    Она лежала в его объятиях и говорила все это, ничего не видя от слез, совершенно бесчувственная, как будто у нее вместо крови в жилах был новокаин, а сердце остановилось за ненадобностью… Она не видела смысла жить дальше. Даже после того, как, собрав последние силы, она расправится с этими уродами, в ее жизни мало что изменится. Она никогда, никогда уже не станет прежней Бертой Ромих – изнеженным цветком, не знающим внешних потрясений. И никогда не сможет подпустить к себе мужчину, мужа, Илью. И никакие психиатры здесь не помогут…
    – Сделай мне укол, большую дозу, пусть я умру… Мне все равно…
    А он молчал и лишь еще крепче прижимал ее к себе. Он не находил слов, чтобы выразить ей переполнявшее его чувство жалости. Да, она, безусловно, была права, когда говорила о том, что они должны расстаться. Но не навсегда, а на время, чтобы каждый разобрался в себе, в своих чувствах и решил, сможет он жить без другого или нет. А с другой стороны, он не представлял себе, что после всего, что с ними произошло, он сможет расстаться с Бертой, позволит ей уехать куда-нибудь без него…
    Кроме того, у них уже дважды были ее родители, которые ни о чем не догадывались и навещали Берту, считая, что она гриппует. Илья и предположить не мог, что скажет ему тесть, если только узнает о случившемся. Об этом было страшно даже подумать.
    – Ты должна перебороть себя, нельзя же все время жить на уколах… – Он поцеловал ее и укрыл плотнее одеялом. – Закрой глаза и постарайся ни о чем не думать. Я понимаю, конечно, что это трудно, но, если ты хочешь выздороветь, тебе придется поработать над собой. Ты права – тебе никто не поможет, никакие врачи, никакие психиатры, если ты сама не поможешь себе…
    И, на его счастье, она уснула. Неожиданно, словно и не она только что произносила эти горькие слова о расставании, о невозможности жить дальше…
    Илья встал, вышел из спальни и запер ее. Затем оделся, взял из кармана пальто Берты пистолет и, прихватив измятый листок с записанными на нем адресами и телефонами, вышел из дома.
    Из автомата он позвонил Алиеву. Затем Фрумонову, Дубникову и Белоглазову. Они все были дома.
    Севостьянов на кухне ел щи и смотрел телевизор. Катя возле окна гладила белье.
    – Щи очень вкусные… Катя, не молчи, мне и без того тошно… Я подключил всех, мы ищем Наташу… Сережа Малько был у Марка, но он тоже не знает, где она… Я понимаю, как тебе тяжело, но Журавлев мертв и уже никогда не сможет нам ничего рассказать…
    – А если он из страха, что она все расскажет кому-нибудь, убил ее? Скажи, такое может быть? Может?
    Николай боялся сказать ей, что на Наташином белье эксперты обнаружили следы спермы Журавлева; что в записной книжке, найденной в пустой квартире психиатра в ночь, когда он погиб, выбросившись из окна, был телефон и адрес квартиры, которую снимала Наташа. Кроме того, нашлись свидетели, видевшие, как Наташа садилась в журавлевский “Вольво”… Причем это было ПОСЛЕ того, как девушка с расцарапанной спиной появилась в доме сестры. Судя по всему, она встречалась с Журавлевым в ДЕНЬ ЗАЧЕТА. За двое суток до самоубийства профессора. И Катя была совершенно права, когда предполагала именно такое завершение ИХ отношений – студентки и извращенца-профессора: он действительно мог ее убить. Из страха быть разоблаченным. И если ему до этих пор все сходило с рук, и студентки, с которыми он развлекался за зачет или положительную оценку на экзамене, молчали о том, что проделывал с ними Валентин Николаевич Журавлев у себя на даче, то Наташа, очевидно, вытерпев раз его издевательства, решила положить этому конец и открыто пригрозила ему разоблачением. Подонок испугался и убил ее.
    Николай задействовал своих людей в поисках журавлевской дачи, чтобы попытаться найти там следы преступления. Он почему-то был уверен в том, что Наташа погибла, но не представлял себе, как он скажет об этом жене. Ведь до сих пор их супружеская жизнь состояла из двух понятий: работа и дом. Катя часто слышала от мужа разные страшные истории, но никогда не принимала их близко к сердцу, потому что все это НЕ КАСАЛОСЬ НЕПОСРЕДСТВЕННО ИХ СЕМЬИ. Этому ее учил Николай и считал, что делает правильно. Но теперь, когда Наташа пропала и скорее всего погибла, сказать это Кате казалось немыслимым…
    По делу о смерти Журавлева шло следствие: хотя раны на теле профессора и были нанесены его же руками, многое свидетельствовало о том, что это не самоубийство, что в квартире был еще один человек, который, возможно, и заставил Журавлева совершить эти “странные” действия, а потом и выйти на балкон… Но если для экспертов и прочих людей, занимающихся этим делом, расцарапанный живот и грудь Журавлева явились свидетельством его психического расстройства, для Севостьянова, который знал по словам жены, что приблизительно такие же раны были на спине его свояченицы, то, что произошло с Журавлевым, показалось вполне закономерным. Налицо была чья-то месть. Кто-то, хорошо знавший о “забавах” профессора и, возможно, испытавший “ласки” извращенца на своей, что называется, шкуре, несомненно, заставил его испытать то же самое. Патологоанатом, который вскрывал труп Журавлева, был потрясен, когда увидел длинные ногти покойного, окровавленные и забитые кусочками его же кожи… Да и расслабление кишечника эксперт отнес к высшей степени нервного расстройства, вызванного сильным волнением. Сама же смерть наступила вследствие сильнейшего удара о землю… До этого профессор был еще жив.
    У Севостьянова оставалась маленькая надежда на то, что именно Наташа была в тот вечер в квартире Журавлева, но ни одного следа, указывающего на присутствие в доме женщины, там не нашли. Больше того, на паркете были обнаружены специально стертые кем-то следы обуви, проще говоря – пятна от размазанной по полу грязи…
    Перед смертью Журавлев что-то писал в своем блокноте. Эксперты занимались определением по оттискам на листах блокнота текста, который наверняка имел отношение к смерти профессора, если и вовсе не послужил ее причиной…
    – Катя… – Николай допил чай, встал и подошел к жене. Обнял ее за плечи. – Я даже не знаю, как тебе сказать…
    Катя отставила в сторону утюг, повернулась к мужу и, прижавшись к нему, расплакалась на его груди:
    – Она погибла? И ты, бедняжка, не знаешь, как сообщить мне об этом?
    – Тела ее еще не нашли, но все, понимаешь, все свидетельствует о том, что ее уже нет в живых… Ведь это твоя сестра, и ты сама знаешь, что если бы она могла, то уже давно позвонила бы…
* * *
    – В Москву, на ближайший рейс. “СВ”, одно место… Нет, два места, то есть – одно купе, где я буду одна…
    Она удивилась, когда ей так быстро выдали билет на поезд, отправляющийся через два с лишним часа. За это время ей надо было не попасться на глаза милиции, поскольку ее уже могли искать. Если домработница или кто-нибудь другой обнаружат труп Ирины, то первое, что они сделают, станут разыскивать ее машину. Судя по всему, эта Цветкова – известная в городе личность, и номера ее машины знает любой гаишник. Наверное, поэтому ее красный “Форд” никто ни разу не остановил за превышение скорости, а ездить медленно Анна не умела. Необходимо было как можно скорее покинуть этот город и оторваться от всех, кто мог знать о ней. Ей не нужны никакие телохранители – эти бандиты, эти глупые охранники, нанятые пусть даже и Фермином, эти непрофессионалы, которых можно прирезать сонных, как режут поросят… Как был убит Игорь. И вообще, ей что-то фатально не везло с мужчинами, носившими это имя. Вернее, наоборот – это им не везло с ней. Ведь она была ПОКА ЕЩЕ ЖИВА, а они погибли…
    Все время, которое у нее оставалось до отправления поезда, Анна просидела в самом дальнем углу зала ожидания, вздрагивая всякий раз, когда там появлялся человек в милицейской форме Время шло медленно, и, чтобы отвлечься от мрачных мыслей и хотя бы немного снять напряжение, которое с каждой минутой становилось все невыносимее, Анна решила купить иллюстрированный русско-французский женский журнал “FIBI”… Листая его, она мысленно возвращалась в тот мир, в котором жила до того, как приехала в Москву. Советы косметологов, роскошные снимки особняков и дизайнерских разработок гостиных и спален немного отвлекли ее… Яркие, насыщенные цвета фотографий создавали иллюзию роскоши. Слишком уж неестественными казались натюрморты с цветами и фруктами, а снейдерсовские мотивы изображенной на страницах еды так и вовсе раздражали. Но она понимала, почему так происходит: слишком уж не вовремя она взяла в руки этот журнал для богатых, журнал для счастливых и спокойных…
    Один разворот журнала потряс ее свежестью красок и влажным блеском юного лица модели… Полные губы, казалось, сейчас улыбнутся, настолько изумительно был передан цвет и блеск кожи, а глаза – голубые и прозрачные, с затаившейся в них бирюзой – напоминали чистые и прохладные горные озера…
    На плече девушки-модели застыла капля воды, в которой отразилась фотовспышка – маленькое белое солнце…
    Анна почувствовала, как сердце ее забилось сильнее… Она, повернув журнал, прочла имя автора этого снимка, и ей стало не по себе. “Фотограф Людмила Рыженкова”. И дата выхода номера – октябрь 1998 года…
    Продолжая листать журнал, она нашла около десяти снимков Людмилы Рыженковой… Это могло быть и совпадением, обретшим реальность элементом мистики, без которого уже не проходил ни один день Анны…
    Она расхохоталась в голос, отчего многие, находившиеся в зале, повернули головы в ее сторону.
    Покойница и после смерти продолжала фотографировать…
    Анна взглянула на циферблат – еще полтора часа. Нет, за это время она, пожалуй, ничего не успеет.
    Она вернулась в кассу и обменяла свой билет на другой, на поезд, следующий в Москву в десять часов вечера. После чего сдала сумку в камеру хранения, остановила такси и попросила отвезти ее на кладбище. Пусть она потеряет еще несколько часов, зато уж наверняка будет знать, что это за чертовщина и почему снимки Милы, которая, если верить словам ее знакомых и друзей, умерла, появились в последнем номере этого известного и престижного журнала Нужных ей людей она нашла в кладбищенской сторожке: пятеро бомжей как раз собирались выпить и закусить. В полумраке тесной комнатки на низеньком столе стояла бутылка какой-то мутноватой жидкости и пластмассовая тарелка с нарезанной ломтиками неестественно-розовой докторской или молочной колбасой. Это был пир. Это был праздник, которому она чуть не помешала…
    – Мне надо срочно разрыть одну могилу. Предупреждаю сразу – грабить эту могилу я не собираюсь, больше того – если найдете в ней что-нибудь ценного – все ваше… Мне просто нужно удостовериться, что моя сестра действительно умерла… И не надо смотреть на меня как на сумасшедшую… Я плачу деньги, а вы достаете из-под земли гроб. Открываете его и показываете мне его содержимое. Это все. Пятьсот долларов на пятерых – я думаю, что это неплохие деньги. Тем более что на кладбище почти никого нет, идет дождь… Вы меня понимаете?
    Один из бомжей, очевидно старший и имеющий авторитет, сначала прокашлялся (о, какой это был кашель! Не кашель, а хрипяще-булькающая музыка полуатрофированных бронхов и легких!), после чего, жестом артиста указав на стоящую на столе бутылку, произнес – Подожди минуту, ладно? Вот выпьем, а потом хоть все могилы разроем… Нам не привыкать…
* * *
    "Эту публику действительно ничем нельзя было удивить.. Да и вообще, они мне страшно понравились, эти странные люди, выбравшие из всех зол и благ единственное, что было близко их природе: свободу и алкоголь. Они были одеты стильно, во все серо-черное, в невообразимых головных уборах, начиная с вязаных, облегающих головы шапочек и кончая выеденными молью цигейковыми шапками. Лица – все как на подбор: умные, ироничные, испитые, с глазами, выдающими нестерпимую боль и тоску…
    Они выпили, съели по ломтику колбасы и отправились за мной на могилу. Руку я на всякий случай держала в кармане, где лежал пистолет. Я не боялась ничего. Меня просто-таки раздирали любопытство и злость… Перед глазами стояли фотографии Милы – эти европейские штучки с рассыпавшейся на всю страницу мокрой, в каплях воды земляникой, размером с мою ладонь… Снимки были первоклассными, выполненными на дорогой технике и с большим вкусом… Но это не могла быть Мила, потому что она умерла, а если бы даже и осталась жива, то все равно не смогла бы выбиться в люди, потому что… Потому что не могла, вот и все… Она могла только щелкать фотоаппаратом и спать с мужиками, на большее ее не хватило бы… Да и то, умей она по-настоящему ублажать мужчин, навряд ли Вик бросил бы ее…
    Воздух, синий и холодный, пах гарью и хризантемами, которыми была буквально завалена свежая могила, находящаяся неподалеку от могилы Милы.
    Прислонившись к оградке, я молча наблюдала, как мои золотые работнички орудуют ржавыми лопатами… Меня успокаивало одно – могила действительно была СТАРАЯ, то есть земля успела довольно основательно осесть и спрессоваться… А это означало, что хотя бы МОГИЛА – настоящая… Я понимала, что появление призраков могло быть подстроено при помощи техники… На стену могли направить кинопроектор, голос Милы мог звучать с пленки… Да и девушку, похожую на мою сестру, можно было найти без труда… Я бы и подумала так и даже попыталась бы проверить гостиничные номера, в которых мне приходилось встречать “покойницу Милу”. Да, я бы сделала это, но только в одном случае – если бы я могла понять причину, заставившую какого-нибудь сумасшедшего вытворять все это ради меня… Нанимать людей, технику, срежиссировать все те визуальные мелочи, способные свести с ума кого угодно, но только, конечно, не меня… Я постоянно думала об этом, но причины для такой большой работы Я НЕ НАХОДИЛА. Какое бы зло я в своей жизни ни причинила, все это не компенсировало бы затраты, которые нес этот безумец, этот мастер спецэффектов, этот гений, мороча мне голову… Больше того, я могла даже предположить, что и убийство Пола было тоже превосходной инсценировкой. В конце-то концов, я просмотрела слишком много фильмов типа “Игры” с Майклом Дугласом, чтобы исключить ИГРУ из той ситуации, в которой оказалась сама.
    Именно для того, чтобы развеять свои сомнения и перестать думать о том, что я вот уже почти месяц как стала главной героиней некоего грандиозного боевика, декорациями которого были и квартиры на Солянке и Воровского, и гостиницы с ресторанами, где мне приходилось бывать, и даже “Сахалин”, и дом, где раньше жила тетя Валя Колоскова, – я и затеяла эти жуткие кладбищенские раскопки.
    – Попал… – сказал тот, что постарше, лопата которого первой ударилась о крышку гроба. – А ты с другой стороны иди.., по краю…
    Его приятель, молчаливый хлипкий паренек с лицом старика, кивнул головой и, шмыгнув носом, принялся окапывать гроб по периметру…
    Стемнело, когда гроб, черный от земли, страшный и тяжелый, в редких клочках полусгнившей красной материи с черными воланами и едва просматривающимся крестом на крышке, опустился рядом со мной на землю.
    – Ну все, хозяйка, принимай работу… – говоривший тяжело дышал – Сейчас вот откроем… Только не пойму я что-то, от чего же он такой тяжелый… Словно в нем не покойник, а камни…
    Я смотрела, как, поддев ломиком крышку, один из работяг открыл ее, и я увидела внутри какой-то деревянный чурбан Было темно, поэтому я не сразу поняла, что в этом гробу находился еще один гроб, но только поменьше… А в нем – другой, еще меньше . Как матрешки. Полые деревянные гробы. Четыре штуки. В последнем целлофановый сверток.
    Люди, окружающие меня, находились в шоке. Они молча смотрели теперь уже на меня, словно ожидая подходящей минуты, чтобы выхватить у меня из рук это НЕЧТО, таким оригинальным способом спрятанное в земле…
    Я при них развернула сверток, поскольку и сама не могла больше ждать, и обнаружила там еще три цветных пластиковых пакета, в последнем из которых находился паспорт на имя…
    Я узнала его и почувствовала, как волосы на моей голове зашевелились…
    Чувствуя, что мне больше нельзя оставаться на кладбище, где стало уже совсем темно, да еще и в обществе этих потных и вонючих людей, ожидающих от меня баксов за работу, я побежала… Я уже знала, что не заплачу им пятьсот долларов. Это слишком большие деньги за работу, которую они выполняют иногда просто за бутылку…
    Но я не ожидала, что они побегут следом. Словно собаки, преследующие убегающую от них кошку. Они кричали мне вслед грязные ругательства, от которых у меня только прибавлялось скорости… Перепрыгивая через лужи и скользя подошвами кроссовок по глинистой и неровной дороге, ведущей к центральным воротам кладбища, я бежала изо всех сил, прижимая к груди пакет с паспортом. Этот документ я собиралась сжечь при первом же удобном случае. Он не должен был существовать, и уже давно…
    Они настигли меня на повороте, потому что хорошо ориентировались в темноте, а двое из них вообще сократили путь, свернув еще раньше, чтобы встретить меня… От первого же удара я упала на спину и почувствовала, что двое держат меня за руки, а другие – за ноги… Их руки скользили по шелковистой ткани спортивного костюма, пытаясь расстегнуть “молнию”… Я думала, что они собираются изнасиловать меня среди могил. Во всяком случае, меня уже столько насиловали за последнее время, почему бы не сымпровизировать на эту тему еще раз?! (Я думала о том, что и этих бомжей мне послал не бог и не дьявол, а тот человек, который вытащил меня с острова Мэн в Россию, чтобы довести до сумасшествия.) Но нет, меня никто не собирался насиловать, они искали деньги… И, конечно, нашли.
    И в эту минуту прогремел выстрел. Высвободив руку, я выстрелила через штанину, не вынимая из кармана пистолет, прямо в живот склонившемуся надо мной человеку. Он тут же рухнул на меня, успев произнести столь любимое им слово “Сука!”… Через минуту вокруг меня уже не было ни души.
    Лежа в грязи в еще недавно белом, а теперь уже ставшем черным костюме, я чувствовала, как что-то теплое и влажное сочится между моей задранной вверх курткой и спущенными до бедер брюками… Это была кровь убитого мною бомжа, который так никогда и не увидит положенных ему ста долларов… Все деньги, которые были при мне, утащили остальные четверо… Точнее, один из них, тот, кто первым сунул руку в карман, где они были. Не повезло только этому, лежавшему сейчас с простреленным животом и уже ничего не желавшему…
    Я едва поднялась и, тяжело передвигая ноги, поплелась к воротам. Окна сторожки светились – там кто-то был. Но что это были НЕ МОИ бомжи, я была уверена на все сто процентов. Они не появятся здесь теперь еще месяц, если не больше. Слишком уж неприбранной выглядела разрытая ими могила, где они побросали свои лопаты (вернее, не свои, а украденные из сторожки), и слишком очевидным казались совершенные нами сообща преступления… Кроме того, им необходимо было время, чтобы разобраться, у кого же находятся мои деньги, чтобы потом поделить их и, главное, потратить.
    А мне пора было возвращаться на вокзал. Понятное дело, что появиться там в таком виде я не могла. Поэтому я постучалась в сторожку и совсем не удивилась, увидев там довольно трезвого и здорового мужика, очевидно сторожа Делая вид, что кровь, которой была залита одежда, МОЯ, я, придерживаясь руками за живот, сказала, что в меня только что стреляли и надо срочно вызвать милицию… Еще я наговорила что-то про бомжей, которые пили здесь, в сторожке, самогон, и увидела, как побелело лицо сторожа. Я поняла, что инициатива сделать из сторожки распивочную с самогоном собственного приготовления – его идея и что с этого у него, возможно, и идет основной доход…
    – Я сейчас позвоню… – сказал он, направляясь к стоящему на столе телефону. Но он не успел дойти. Пуля, выпущенная из пистолета Цветковой, застряла у него в голове, в области затылка. Самогонщик – по совместительству сторож – умер у меня на глазах, истекая кровью…
    Что было делать? Я нашла кухню, где стояла газовая плита, налила в таз воды и постирала свой костюм. После чего с большими трудностями принялась сушить его над газом, благо он был из тонкой синтетики…
    За деньги, которые я нашла в кармане убитого мною сторожа, я добралась на частной машине до города, а там и до вокзала, взяла свои вещи из камеры хранения (мне просто повезло, что пластиковый жетон остался в крохотном кармашке на рукаве) и уже через час сидела в купе “СВ” одна и приходила в себя.
    Мне пригодилось мыло и прочие необходимые предметы, которые я прихватила из квартиры Цветковой, чтобы помыться, привести себя в порядок и, конечно же, переодеться После чего я попросила проводницу присмотреть за моим купе и пошла в вагон-ресторан – поужинать.
    Я забыла сделать одну-единственную вещь – уничтожить этот проклятый паспорт…”

Глава 13

    Кому понадобилось убивать частного детектива, единственной целью которого было найти в подвале дома бункер с клетками? Ведь то, что бункер существует, уже никак не сможет повлиять на ход следствия, связанного с убийством Виктора Храмова.
    Да и вообще: велось ли это следствие? Сергей выполнял поручения Севостьянова, помогая ему искать пропавшую свояченицу, и почти не занимался своим непосредственным, ЗАКАЗНЫМ делом – обеспечением алиби для обоих Ромихов. Когда пропала Берта, у него была одна цель – найти ее, за эту работу ему и платили. Теперь же, когда Берта нашлась и сама начала мстить, Малько был поставлен в совсем уже непонятные условия… Алиби… Он что же – должен теперь ночевать у Ромихов? И кто ему поверит, если вдруг обнаружатся такие неопровержимые улики против них, что никакое алиби не поможет?
    Кроме того, Сергей испытывал чувство неловкости перед Николаем, который приходил к нему в больницу каждый день то с пирожками, то с домашними котлетами и надеялся, что, когда Малько поправится, они вместе разорят это осиное гнездо, именуемое храмовским клубом. Севостьянов звал Малько к себе в группу, хотя и знал, что в материальном плане Сергей проиграет, потому что, работая частным детективом, он ежемесячно имеет около двух тысяч долларов. Вот и сейчас, потеряв всякую надежду заманить друга в доблестные ряды штатных правозащитников, Николай пытался хотя бы выведать подробности деятельности Малько за последнее время…
    – Я тебя уже который раз спрашиваю, зачем ты потащился туда, но ты постоянно уходишь от ответа… Тебе это поручил Ромих?
    «Вот оно, – подумал Сергей, чувствуя, как кровь от стыда начинает приливать к щекам, – начинается.. А что будет, если они выйдут на Берту? Вдруг ее следы все же отыщутся на квартире Журавлева? Она же не профессиональный убийца и могла совершить какую-нибудь ошибку… Что, если Берта уже во всем созналась? Сейчас ее психика расстроена, и от нее можно ожидать всего… Она вообще может рассказать ВСЕ!..»
    – Послушай, ты же знал, что я собираюсь туда идти, вспомни, мы говорили об этом… Ты еще обиделся на меня и сказал, что вы не идиоты, не сумевшие найти этот проклятый бункер… Что вас было много и все в таком духе… А потом ты еще сказал, что Берта могла все это либо придумать, либо напутать, что ее могли мучить в бункере, находящемся за городом…
    – Понятно, вспомнил… И тогда ты решил проверить все сам? Ну и как: проверил?
    – Нет, не успел. Но ведь сторожа Ивана Золотова убили… Ты же не станешь этого отрицать, а раз так, значит, он знал что-то такое, чего не должен был знать… Но ведь ты говорил, что он и так много чего рассказал, что называл фамилии…
    – Да в том-то, видимо, и дело, что назвал фамилии… Понимаешь, Золотов – человек, практически всю свою жизнь просидевший в тюрьме, на старости лет ему повезло – он встретил Храмова, который стал для него всем… Золотов жил при ресторане, ел-пил-спал там, знал всех посетителей в лицо, был в курсе всего, что там происходило, и, разумеется, молчал, поскольку уважал Храмова… А теперь, когда Храмова не стало, ему вроде бы и незачем хранить эти секреты, вот его и убили… Хотя, по логике вещей, его должны были убить сразу же за Храмовым, так им всем было бы спокойнее… Я имею в виду членов храмовского клуба.
    – Но за что собирались убить меня? Кому не понравилось, что я кручусь возле этого ресторана? И, вообще, кто мог знать, что я приду туда и буду искать бункер?
    – Я не понимаю, что это ты на нем зациклился? С чего ты взял, что в тебя стреляли из-за этого? У тебя же полно всяких дел – старых, новых, – из-за которых это и могло произойти? А может, это из-за Берты?
    – Оружие не нашли?
    – Нет, не нашли… Ничего не нашли. В тот вечер был дождь, а он, как известно, смывает все следы. Человек, который стрелял в тебя, стоял на другой стороне дороги, и после того, как выстрелил, он скорее всего сел на машину и уехал. И никаких свидетелей, никто ничего не слышал…
    – Да я и сам-то ничего не слышал… А что с Храмовым? Виноградову отпустили, и дело приостановилось? Не пытались выяснить, зачем она приплела историю об Анне Рыженковой?
    – Пытались, но вырисовывается странная картина… Ты сидишь? Вот и сиди. Анна Рыженкова умерла. Еще в 1993 году.
    – Не понял… Как это? Но ведь она в 95-м “кинула” свой банк “Норд” и укатила за границу? Или ты хочешь сказать, что это была ее однофамилица?
    – Я и сам еще ничего не знаю. Просто, когда мы занимались делом Вика и Татьяна Виноградова сказала, что своими глазами видела Анну Рыженкову – его бывшую жену – в то время, как эта дама уже должна была находиться в Лондоне, я вдруг подумал о том, что, возможно, существуют ДВЕ Анны Рыженковы.
    – Но ведь Захаров наверняка показывал Виноградовой фотографии настоящей Рыженковой, жены Храмова.
    – Конечно, показывал. Виноградова и утверждает, что видела именно ее, ту самую банкиршу, фотографии которой до этого она встречала не только в доме Храмова, но и на страницах газет и журналов, ведь о ней тогда много писали. Значит, какая-то женщина, похожая на Анну, вылетела в Лондон по ее документам?
    – Но это опять-таки если верить Виноградовой…
    – А почему бы и не поверить ей, тем более что, будь она в чем-то замешана, навряд ли она в поисках алиби вспомнила такую скандальную личность, как Анна Рыженкова, которая к тому же обретается за границей… Виноградова – женщина неглупая, и уж если бы ей на самом деле потребовался свидетель, она выбрала бы кого-нибудь понадежней…
    – Тоже правильно. А ты не расскажешь мне, откуда тебе стало известно, что Анна Рыженкова умерла в 1993 году? Признайся, ты узнал об этом совсем недавно?
    – Да, мы с Захаровым вышли на одного человека из ФСБ, который занимался делом Рыженковой. Мы хотели узнать, почему ее перестали искать и правда ли, что она посылала мужу деньги из-за границы…
    – И почему же ее перестали искать?
    – ФСБ стало известно, что эту самую Рыженкову разорили санкт-петербургские заводы, выпускающие спирто-водочную продукцию, не вернув ей кредиты. Конкретные личности, фигурирующие в этом запутанном деле, исчезли, скорее всего – эмигрировали… То есть их след потерян… Дальше – больше! Стали всплывать еще более интересные факты. Исчезло дело Рыженковой. Несколько томов. А труп Матвея Воротникова, работавшего охранником в следственном отделе ФСБ, недавно был найден на Солянке, в квартире, которую до этого снимала… Анна Рыженкова!
    – Как это?
    – А вот так! Хозяин квартиры, пенсионер, ветеран Великой Отечественной войны, словом, вполне достойный гражданин, некий Ксенофонтов, даже не взглянул на паспорт квартирантки, а просто записал себе в блокноте, чтобы не забыть: Анна Рыженкова. Взял с нее плату на год вперед и уехал в деревню к сестре.
    – А ему показывали фотографию банкирши Рыженковой?
    – Показывали. Он сказал, вроде бы похожа…
    – А соседи-то ее видели?
    – Нет, никто не видел. Соседи рассказывали, что квартира долгое время пустовала, но иногда туда заходили мужчины, один из которых как раз и был тот самый Матвей Воротников…
    – Ты что-нибудь понимаешь?
    – Если честно, ничего.
    Малько вздохнул… Много интересного рассказал ему Севостьянов, и видно было, что Николай вполне доверяет ему… А он сам так и будет молчать про Берту? Так и не расскажет о том, кто убил Храмова и Журавлева? Расскажи он все, может, Коля и помог бы Берте?.. Хотя Николай слишком любит свою работу, чтобы так рисковать…
    – Послушай, Николай, объясни мне, пожалуйста, зачем тебе все это?
    – Что значит “все”? Это моя работа.
    – Ты опер, ты должен ИСКАТЬ, а не анализировать, копаться в прошлом Анны Рыженковой… Убили Храмова, который уже несколько лет в разводе с ней, а ты тратишь время на каких-то однофамилиц… Убили Журавлева – и ты должен искать ЕГО убийцу…
    – Убили Наташу – и я пытаюсь Найти хотя бы ее тело… – продолжил его тираду Севостьянов и поднялся с места. – Ладно, Серега, мне пора… Мне трудно тебе все это объяснить, но я чую, понимаешь, чую, что все они как-то связаны: и Храмов, и Рыженкова, и Золотев, и тот парень с выколотыми глазами, которого, кстати, так и не опознали, и, конечно же, Журавлев…
    – Журавлев?
    – Этот милейший профессор был завсегдатаем храмовского клуба. В сейфе Храмова нашли записную книжку, в которой полстраницы занимают номера телефонов и адреса всех постоянных посетителей.
    – А вы отыскали дачу Журавлева?
    – Отыскали, но что толку? Он не появлялся там с августа… Так, во всяком случае, утверждают соседи… Вот я и подумал, а что, если этот профессор развлекался со своими студентками в клубе у Храмова? В том самом бункере или подвале, о котором рассказывала Берта?
    – Но ведь в подвале клуба не было никаких клеток. Правда, там, рядом с ящиками с морковью и свеклой, стояли большие миски с заплесневевшей едой, пара собачьих ошейников, щетки, ведра, мочалки, мыло… Может, там раньше вместо этих ящиков и стояли клетки? Так вот, я о Журавлеве… Понимаешь, мы опрашивали его соседей, думали, может, они слышали крики или стоны, а может, просто женский смех или голоса… Но все в один голос утверждают, что Журавлев был человеком спокойным, жил тихо, и из его квартиры если и доносились какие-то звуки, так только классическая музыка… У него был японский музыкальный центр и большая коллекция дисков… Навряд ли он приводил к себе девушек, он не мог не понимать, насколько это опасно…
    – Но при чем же здесь Храмов? Зачем ему-то было покрывать этого извращенца?
    – На этот вопрос я тоже могу тебе ответить. Храмов после того, как его бросила жена, сильно изменился… Я, конечно, не располагаю подробной информацией на этот счет, и все, что я знаю, мне рассказал Захаров, который допрашивал Виноградову… Так вот. Храмов, по ее словам, умнейший мужчина, вдруг разом потерял интерес к жизни и, чтобы как-то развлечься, а заодно и заработать деньги, превратил свое кафе в одно из самых злачных мест Москвы…
    – И это ему рассказала Виноградова?
    – Захаров… Ты же знаешь его, он никогда не говорит прямо и конкретно, а все намеками и полунамеками… Так вот: Виноградова только НАМЕКНУЛА на это, высказала лишь свои предположения, исходя из того, КОГО именно она видела в ресторане…
    – Но она не могла увидеть в ресторане ничего из ряда вон выходящего… Она могла стать свидетельницей того, как посетители клуба играют в карты или устраивают какие-то тайные собрания… Может, наркотики?
    – В принципе, она запросто могла заметить, как кто-то в присутствии Храмова нюхает кокаин или делает себе укол… Вскрытие показало, что и сам Храмов употреблял наркотики и довольно много пил…
    – А тебе не приходило в голову, что этой самой Виноградовой опасно ходить по улицам? Ведь если убили Золотова, который слишком много знал, то почему бы не убить и ее? Я уверен, что она знает не меньше, если не больше обыкновенного сторожа-приживальщика.
    – Я думаю, что ответить на этот вопрос мог бы Шеффер, который и увез ее к себе, ото всех подальше… Не знаю, какие у них отношения, но чувствую, что и за Шеффером тоже кто-то стоит, тот, кто больше других заинтересован в безопасности Виноградовой… Но что это мы только о делах? Ты мне лучше скажи, тебя навещает девушка по имени Зима?
    – Женя? – Малько встрепенулся, и лицо его вмиг просветлело. – Навещает… Слушай, вот поправлюсь, и мы пригласим тебя в гости…
    – МЫ? Вы что, уже и живете вместе?
    – Представь себе! У нее было время, чтобы хорошенько обо всем подумать…
    – А ты не боишься, что история повторится?
    – Боюсь. Но сколько можно жить одному?
    – Тоже правильно. Ну, ладно, Сергей Малько, мне пора идти… Наговорил я тебе здесь, голову заморочил, а тебе это нужно? Ты работаешь на Ромиха, пасешь его жену и никого к ней не подпускаешь, думаешь, я не понимаю?
    Сергей покраснел.
    – Да ты не смущайся… Я даже подозреваю, что она рассказала тебе нечто такое, чего ты не можешь рассказать мне… Ну, признайся, ведь я прав? Ромих платит тебе сейчас за то, чтобы ты вел СВОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ? Ты мне скажи только одно: в ТВОЕМ ДЕЛЕ присутствует фамилия Журавлева? – Голос Севостьянова дрогнул. – Понимаешь, я тоже живой человек, и у меня есть жена, сестра которой попала в руки садисту… Я просто уверен, что она мертва. На квартире Журавлева, как ты знаешь, мы нашли блокнот, в котором он перед смертью кое-что написал… Так вот: это список. В нем фамилии, адреса… И те же самые фамилии и адреса мы нашли в сейфе Храмова… Вот и посуди сам: стоит нам с тобой объединяться, чтобы копать ВМЕСТЕ, или нет? Ведь оба эти списка у меня…
    Малько молчал, чувствуя, как ему становится тяжело дышать от всего услышанного.
    – Я знаю этот список наизусть… – наконец произнес он и закрыл руками лицо. – И дело здесь не в деньгах… Речь идет о жизни человека… Я же знаю, какой ты принципиальный и как бы ты отреагировал на то, что я мог бы рассказать тебе… Я, конечно, свинья по отношению к тебе, но я обещал… Это не моя тайна. И окажись ты на моем месте, то поступил бы точно так же.
    – А я и поступил… Точно так же…
* * *
    – Юля, скажи мне, ЧТО вы, “голубые”, находите в мужчинах? Вот взять, к примеру, Вика… Ты бы захотел его? Смог бы захотеть?
    Гостиная на даче Шеффера в Переделкине освещалась пламенем камина. Уютно потрескивали поленья, пахло сосновой смолой и кофе. В кресле дремал адвокат Юлий Шеффер, закутанный до бровей в красно-черный плед, а напротив него, завернувшись в белую пушистую шаль, пристроилась на диване Татьяна Виноградова.
    – Много будешь знать, скоро состаришься…
    – Я никогда не состарюсь, я найду такой фермент, который позволит моей коже регенерироваться, и буду вечно молодой, вот так-то!
    – Что-то ты чересчур весела для вдовы… Кажется, вы с Храмовым собирались пожениться? Ты что, уже успокоилась?
    – Понимаешь, если честно, то я всегда с большим трудом представляла себе Вика в роли мужа. Он был прекрасным любовником, заботливым, нежным, обожал делать мне подарки, возил меня, куда мне только захочется, позволял мне все… Но он был человеком с двойным дном. И я всегда чувствовала это. У него был один недостаток, который очень мешал ему в жизни. Ты не поверишь, но то, что я сейчас скажу, действительно прозвучит как абсурд… Дело в том, что, за что бы он ни взялся, у него все получалось…
    – И это ты называешь недостатком?
    – Для Вика это было недостатком, потому что ему все слишком легко давалось. Он был талантлив и удачлив в делах, ему ничего не стоило сделать деньги из воздуха, так, во всяком случае, говорил он сам. Но я-то знаю, ЧЬИ ЭТО СЛОВА… Он был несчастным человеком, который не видел своего будущего… Он не знал, что ему нужно от жизни. Вот взять, к примеру, меня. Я знаю, что мне нужен мой фермент, над которым я бьюсь уже столько времени, мне нравится его искать, и я обязательно его найду… Кроме этого, мне необходимы семья, дети… Я нормальный человек, и, как говорится, все человеческое мне не чуждо. И свое далекое будущее я представляю приблизительно с такими же декорациями, как эти… Камин, сосны за окном, покой, меня окружают близкие… Но если сейчас нас только двое, то тогда у нас будут еще маленькие внуки, твои внучатые племянники… Тебе, Юля, обязательно нужно жениться. Любовь – любовью, никуда твой Александр не денется, а вот о будущем надо думать уже сейчас… Брак – это нормально… Это удобно, наконец…
    – Солнышко, – отозвался ленивым голоском Юлий, открывая глаза и пробуждаясь от сладкой послеобеденной дремы, – оставь меня в покое… У меня – своя жизнь, и я не намерен ради какого-то туманного будущего, состоящего из забот и хлопот о детях и внуках, которым от меня нужны будут только деньги – попомни мое слово! – менять что-либо сейчас… У меня есть все, что мне нужно для счастья: работа, которую я люблю, мужчина, которого я тоже люблю, – материальные блага, без которых я не смог бы жить, единственная, хотя и троюродная сестра, которая всю жизнь читает мне нравоучения, в то время как сама вляпалась по уши в дерьмо, связавшись с этим подонком Храмовым… Ты лучше о себе подумай, о том, кто окружает тебя… Я вообще не понимаю, где и как тебе удалось его Подцепить? Он же был преступником! Ты просто многого не знаешь, детка…
    – Как приятно, когда ты называешь меня деткой, дурочкой, воробышком, солнышком… – улыбнулась Татьяна и от удовольствия зажмурила глаза и потянулась. – И вообще: как хорошо дома!
    – Ты скажи мне спасибо, что я вовремя вернулся из Питера, вот бы покуковала в СИЗО с месячишко… Как тебе там показалось?
    – Лучше и не вспоминать…
    – Мы с тобой, кстати, так и не поговорили… Шеффер уже окончательно проснулся, выпрямился и даже немного потряс головой, словно сгоняя остатки дремы. Его смуглое красивое лицо, полноватое, но придающее его облику солидность и обаяние, сделалось серьезным. Сцепив крупные толстые пальцы наживете, он нахмурил брови и сказал:
    – Я что-то не понял, сестричка, это ты пришила Вика или нет? Я-то тебя знаю, уж меня-то ты своими наивными разговорами и большими глазами не проведешь… Чем же он тебе так насолил?
    – Вик? Да ничем… – Татьяна почувствовала, как к ее лицу прилила кровь. – Что это ты вообще несешь! Я его не убивала…
    – Правильно. Ты не настолько глупа, чтобы убивать его своими руками, но ведь ты могла нанять кого-нибудь сделать это. Я вот тут вспомнил, как ты недавно просила у меня денег… Заметь, не у Вика, а у меня, и это в то время, как он тебе никогда и ни в чем не отказывал. Почему? Потрудись объяснить. Уж не на ЭТО ли тебе потребовались пять тысяч долларов? Столько стоила эта грязная работа?
    – Брось… Стала бы я кого нанимать, чтобы платить такие огромные деньги, а потом дрожать от страха, что меня выдадут… Нет, плохо ты меня знаешь… Если бы мне приспичило избавиться от Вика, я бы сделала это сама, и причем так, что меня никто не схватил бы за руку… Можешь себе представить, в каком шоке я находилась все это время, учитывая факт, что к смерти Вика я не имею никакого отношения… Ну, поругались мы с ним, покричали друг на друга… Ему, видите ли, надоели мои постоянные упреки…
    – Какие упреки? Ты ревновала его?
    – А разве ты не знаешь, какие бардаки устраивались у него в ресторане? На всей Тверской было меньше шлюх, чем в его кабинетах! Не знаю, что уж такого находили в этом клубе… Его словно медом намазали…
    – В каком еще клубе?
    – Да не притворяйся ты, Юля… Все знают, что его ресторан – это только вывеска, что на Воровского был храмовский клуб, куда ходили не последние люди Москвы… И не смотри на меня так, словно впервые об этом слышишь…
    – Клуб? Гм…
    Шеффер внимательно посмотрел на сестру, прикидывая, все ли она знает о клубе, хозяином которого был ее жених. Он видел перед собой красивую молодую женщину, изо всех сил пытающуюся сделать вид, что ничего особенного в ее жизни не произошло, что убийство ее жениха, двадцативосьмилетнего Вика Храмова, которого она любила так, как не сможет уже, наверно, никого и никогда полюбить, прошло для нее безболезненно. И что дни, проведенные ею в СИЗО, – всего лишь приключение. И это вместо того, чтобы впасть в отчаяние и погрузиться в депрессию, что было бы более естественным для такой впечатлительной натуры, как Таня.
    Нет, что-то здесь явно было не то. Она сильно изменилась, эта Татьяна, это нежное и хрупкое существо, которое еще полгода тому назад рыдало у него на груди, страдая от болезни, имя которой – любовь. Она, захлебываясь, говорила о том, что готова ради Вика на все, лишь бы быть с ним рядом, лишь бы видеть его, слышать его голос… Но Вик был холоден с ней. Хотя они регулярно встречались, занимались любовью и строили, как это ни странно, планы на будущее. “Он со мной и в то же время его нет рядом… У него постоянно какой-то блуждающий взгляд, он смотрит куда-то в пространство, мимо меня… Даже в постели мне кажется, что на моем месте он представляет свою жену, Анну… И хотя он контролирует себя и следит за тем, чтобы не произнести ее имя вслух, я чувствую, что я для него – лишь сексуальная партнерша, которую можно использовать в животных целях, в то время как мне нужна его любовь… Мне нужно, чтобы он любил только меня…"
    Сколько было пролито слез, высказано сомнений, произнесено откровенных, выстраданных слов… И вдруг теперь это смеющееся лицо, веселые глаза… Быть может, это защитная оболочка, под которой скрывается невыразимая боль? Или это маска, надетая впопыхах, в порыве истерики?
    Юлий Шеффер и сам был частым гостем храмовского клуба, куда приходил со своими друзьями-геями, чтобы отдохнуть и расслабиться. Подобных мест, где он и ему подобные могли отлично провести время, было несколько, но храмовский клуб был, пожалуй, самым спокойным. Большой старый дом на улице Воровского был практически весь куплен Храмовым на деньги его бывшей жены, Анны Рыженковой. Об этом знали все, кто знал Вика. Хотя официально считалось, что им выкуплен лишь первый этаж. Это было заблуждением, поскольку тайные ходы между квартирами и этажами, снабженные узкими винтовыми лестницами, располагались внутри квартир и были незаметны постороннему глазу. Дом изнутри напоминал своим устройством огромный муравейник, в котором ни на час не прекращалась жизнь. Старые жильцы были почти насильно выселены в другие квартиры, расположенные в дальних районах города, за исключением четырех молодых мужчин, которые служили Вику, следя за работой приходящих горничных и поваров, прачек и посудомоек… Ради безопасности посетителей клуба Вик нанял пятерых охранников – бывших спецназовцев, которые появлялись в доме лишь в дни особо важных собраний и встреч, поскольку в остальном обстановка в клубе