Скачать fb2
Банк

Банк

Аннотация

    Писатель рисует драматическую историю крупной банковской структуры в пору её расцвета и краха, картину жизни и нравов людей, создавших всеми правдами и неправдами свою финансовую империю.
    Несколько слов об авторе: Всеволод Данилов – кандидат юридических наук. Был оперуполномоченным, следователем, начальником следственного отдела МВД. Несколько лет работал в службе безопасности одного из крупнейших российских коммерческих банков. Автор нескольких романов.


Всеволод Данилов Банк

Пролог

    Подле веселящейся церковки, по преданиям, поднимавшей Русь на Куликовскую битву, возвышались два разделенных переулочком здания. Дети одного отца-архитектора, но с разной судьбой. Слева от церкви выходило на площадь обильно потрепанное московскими снегопадами и наледью, в неопрятных желтоватых подтеках, хотя не схваченное еще необратимой разрухой, здание Минтяжмаша. А чуть в глубине, прямо над церквушкой, нависло отдраенное, с золоченой лепниной здание, крышу которого венчала корона из витых букв – "Банк «Светоч». Оно стояло здесь разбогатевшим купцом, неохотно допущенным в высшее общество, выпятив разукрашенную грудь и с вызовом косясь своими тонированными стеклами в сторону недоброжелательного холма.

    – От души звонит. – В парке напротив прогуливались два человека. Слова эти принадлежали крупному седеющему мужчине в длинном кожаном пальто.
    – Совсем от матушки-земли отвык. Сплошной асфальт да машины. – Он с удовольствием втаптывал микропорами похрустывающий снег. Поднял голову выше, неодобрительно разглядывая витую вывеску. – А Второв наглец. Высоко взлетел. Аж Старой площади язык показывает.
    – Знакомы? – больше из вежливости поинтересовался приноравливающийся к широкому его шагу невысокий собеседник в огромных очках, заслоняющих исхудавшее лицо.
    – Раньше здоровались, – уклонился от ответа седоволосый и, не желая продолжать неприятную ему тему, требовательно вернулся к прежнему разговору: – Так что? Договоры зарегистрировали наконец?
    – Не получилось пока. Но работаем.
    – А не темнишь? Иль и впрямь не можешь заставить? Может, помочь?
    – Нет, нет! Это моя проблема. Как договаривались.
    – Твоя, конечно. Но и моя… Векселя подготовил?
    – Векселя есть. Нужны встречные. Временно.
    – Это еще зачем?
    – Для страховки. Если шеф заметит, я смогу объяснить, что, мол, обычная финансовая махинация, чтоб уйти от налогов.
    – И он это заглотит? Простак он у тебя.
    – И тем не менее.
    – Хорошо, сделаю. Но как только соберемся вас банкротить, по моей отмашке их уничтожишь.
    – Будем надеяться, что все это не пригодится. Как аукцион выиграете, так мы к вам сами в ноги ляжем… Что с ним, кстати?
    – Здесь все по плану. Сказано – сделано. Вышел через своих людишек на Госкомимущество. Короче, решение о продаже принято. Так-то, партнер… Партнер ведь?
    – Да чего уж теперь-то? Назад пути нет.
    – Это верно. Ну, держи. – Седоволосый вынул из запасного кармана и протянул конверт. – Подписку не беру. Здесь номер счета в нашем банке, куда деньги твои скирдовать станем. Так что считай, подписанный.
    Он засмеялся снисходительно, заметил, что собеседник собирается разразиться речью, и, прерывая, взглянул на часы:
    – Опять опаздываю. Проводи к машине.
    Возле самой мостовой вновь посмотрел вверх:
    – Нет, не кончит Второв добром. Больно нагло прет. А нашему банкирскому брату высовываться заказано… А, черт. – И он с неожиданной в тучном теле реакцией отскочил в сторону, уворачиваясь от пролетевшего на бешеной скорости «БМВ». Присмотрелся к удаляющемуся номеру: – И шоферюги у него такие же лихачи!

Глава 1
Время новороссов

    …"БМВ", обогнув Славянскую площадь, свернул в узенькие переулочки, затерявшиеся, будто ручейки в ущельях, меж могучими сталинскими домами. Привычно славировав, проскочил он под поднятый перед ним шлагбаум и остановился за церковным двором возле парадного входа в банк, точнехонько вписавшись меж двумя пятисотыми «мерседесами». Курившие у крыльца перед началом рабочего дня сотрудники банка поспешно развернулись в сторону выходящего из-за руля тридцатипятилетнего худощавого человека с установившейся приветливостью на лице.
    – Здравствуйте, Алексей Павлович, – дробью поздоровались они.
    Забелин кивнул, одним взглядом охватив всех, и через раздвинувшиеся перед ним двери вошел в «шлюз» – изолированное прямоугольное помещение, оснащенное металлоискателями и счетчиками для «считывания» пластиковых карт. Сбоку была прикреплена инструкция "Порядок пропуска сотрудников в помещение банка «Светоч». В конце длинного витиеватого текста значилось примечание: «Без предъявления документов пропускаются члены правления. Охранник обязан знать членов правления в лицо».
    Сидящий в изолированной кабинке милиционер, демонстрируя безукоризненное знание инструкции, незамедлительно нажал на кнопку, распахивая перед Забелиным внутренние двери, за которыми и начинался собственно банк. Все входящие сюда разделялись на три неравные части. Основной поток устремлялся влево, где и растекался по коридорам. Справа от входа сияла бронзой перил парадная, выложенная пушистым ковром лестница, предназначенная для высшего менеджмента и элитных визитеров. Прочие же посетители толпились прямо напротив входа, перед стойкой выписывающего пропуска дежурного. С оторопелым видом вглядывались они в пространство за его спиной. Там, блистая последними компьютерными возможностями, ярким пятном выделялся плакат – «Банк „Светоч“ – это коллективный гражданин России. Что хорошо для России – хорошо для банка». Ступивший на ковер Забелин сочувственно хмыкнул – начальник кадров Каплун слыл человеком деятельным и – с литературной жилкой.
    Настенные XIX века часы всхрипнули, готовясь начать отсчет ударов, и Забелин, не задерживаясь более, устремился наверх, по-мальчишески перепрыгивая через две ступеньки. На марше второго этажа размещалась еще одна, заблокированная прозрачная дверь, возле которой с бумагами в руках подпрыгивали, пытаясь обратить на себя внимание находящихся внутри, несколько банковских сотрудников. Там, в недосягаемых глубинах, располагалась «сердцевина» банка – кабинеты президента и двух его первых заместителей. Перед подошедшим Забелиным дверь эта, подобно наружной, распахнулась, и он шагнул в небольшой зал, в просторечье именуемый залом ожидания и даже – в зависимости от причины вызова – пыточной. Сегодня он был заполнен сбившимися в кучки людьми, меж которыми сновали оживленные девушки с документами. Они то и дело подходили к беседующим, что-то показывали, уточняли, отходили, растекались по боковым кабинетикам, появлялись снова и в броуновском своем движении неизбежно стремились к дальней, дубовой двустворчатой двери с табличкой «Конференц-зал». У распахнутой этой двери, за журнальным столиком, восседал неулыбчивый всевластный начальник аппарата президента банка Геннадий Сергеевич Чугунов. Здесь с озабоченным видом начальника Генштаба перед близкой битвой принимал он рапорты своих раскрасневшихся подчиненных, раздавал им новые указания, которые они поспешно бросались исполнять, просматривал подготовленные к повестке дня материалы и либо молча визировал, после чего их тут же раскладывали в папки членов правления, либо брезгливо отбрасывал в сторону, обрекая нерадивых исполнителей на неизбежную экзекуцию.
    – Палыч! – при виде входящего Забелина Юрий Павлович Баландин – крепкий краснолицый мужчина, энергично притиснувший к струящемуся в углу зала фонтану субтильную женщину, Леночку Звонареву, – радостно развернулся и, к немалому Леночкиному облегчению, устремился к вошедшему.
    – И тебе здорово, Палыч. – Забелин стиснул поднаторевшую в крепких мужских рукопожатиях ладонь Баландина. – Как самочувствие после вчерашнего?
    – Мы – штыки!
    Если знать дозу выпитого им накануне на приеме архангельской делегации, то можно было согласиться – ответственный за связи с регионами вице-президент был человеком на своем месте. Привычная же красноликость воспринималась сослуживцами как производственная травма – бывший секретарь ЦК комсомола, не считаясь со здоровьем, по-прежнему стоял на ненормированной трудовой вахте, неустанно крепя дружбу банка с прежними своими сотоварищами, ныне губернаторами, депутатами и главами администраций.
    – Не жалеешь ты себя.
    – Мы все горим на работе. Веришь, два дня на бабу не влезал. Все недосуг. – И Баландин с сожалением глянул на оставленную им Звонареву. Расстроенно мотнул крупной головой. – Совсем вкус испортился. А я до тебя дельце имею, Палыч. – И он доверительно потащил Забелина в заветный журчащий уголок. – Ты, я слышал, завтра на кредитном комитете вроде как эту разбираешь, ну… из Рождественского филиала, пышечка такая. Ну, ты-то помнишь.
    Забелин безжалостно ждал, то и дело кивая на встречные приветствия или отвлекаясь, чтоб пожать протянутую к нему руку.
    – Толкачева, – не дождавшись помощи, припомнил Баландин.
    – А действительно, есть такая буква. Будем ставить вопрос о ее отчислении.
    – Ну уж и об отчислении! Больно строг. Это что ж такое надо было наворотить?
    – Строг, но справедлив. «Нагрела» банк на двести тысяч баксов.
    – Что значит «нагрела»? Кредит возвращен полностью, проценты получены. Тут о поощрении вопрос бы поставить. – В Баландине пробурилась внезапная информированность.
    – Хотели поощрять. Всю группу. Поработали-то и впрямь на славу: мы ж из этого гнуса Бурханова цента без нажима не вынули. Ребята по всей стране мотались. Арестовывали все, что находили. В одних судебных исполнителей кварту влили. Но главный козырь – это уж когда прихватили его вертолет. Тут-то он на цырлах пришел – дескать, твоя-моя извини, чего-то мы с вами друг друга недопоняли. Сколь еще желаете? И откуда только деньги у бедного татарина взялись? Вмиг кредит и проценты закрыл.
    – Я ж и говорю – «поощрять».
    – Да вот незадача. Двести тысяч штрафа за ним осталось. И вдруг является на аэродром, предъявляет изъятые летные документы и справку из банка, что кредит закрыт и претензий не имеется, садится на вертолет – и делает нам всем ручкой. А теперь догадайся с трех раз, кто ему отдал документы и подписал справку.
    – Да, есть еще отдельные недоработки в отдельно взятых филиалах. Но ведь никто не доказал, что это сделано из корысти. Ну, напутала девка, с кем не бывает? – Баландин слегка смешался под нарочито внимательным взглядом Забелина. – А потом – стоит ли так разбрасываться проверенными кадрами? Ну, заме… выговор даже, строгость тоже нелишней будет. Пусть вдумается. Осознает.
    – Если б можно было доказать корысть, сдали бы ее, к черту, в прокуратуру – знаешь, у ребят на нее какая злость накопилась? Ты-то чего хлопочешь? – От извечных баландинских заходов Забелин слегка притомился.
    – Исключительно во имя заботы о кадрах, – бодро пробасил Баландин, кивая проходящему вблизи них Чугунову. Дождался, пока Чугунов удалился. – И потом… дрючу я ее немножко. Понимаешь, Палыч, так случилось.
    – Кто бы мог подумать! Ты мне только ответь – до того или после того? В том смысле, что чувствительная твоя натура в банке известна, и не прыгнула ли она к тебе в постель как в шлюпку.
    – Нетонкий ты, Палыч, человек. До, после… Ерунда все это. Не будем же мы с тобой выяснять отношения из-за какой-то мокрощелки. Слава богу, есть у нас вопросы и поважнее. А ты знаешь, если чего поддержать, так я всегда – кремень.
    – Вот кремни-то нам сегодня и понадобятся, – в разговор вмешался Александр Михайлович Савин, вице-президент, отвечающий за стратегическое прогнозирование рынка. Забелин давно уж посматривал, как снует он меж членами правления, знал, с чем снует, и единственно надеялся, что добраться до них деликатный Савин не поспеет. Ан случилось – важность предстоящего разговора возобладала над рафинированной вежливостью потомка дворянского рода. Потускнел на глазах и догадливый Баландин.
    – Палыч, я не буду мешать. – Савин успокоительно выставил перед собой ладони. – Только подтвердить – значит, как и договаривались, я выступлю первым. Но без вашей поддержки никак. Только если все вместе – тогда не может он не послушать! Ну доколь, в самом деле, будем глядеть, как какой-то выскочка-всезнайка пытается за полгода поломать все, что мы с вами восемь лет склеивали. – И он скосился на дверь с табличкой «Первый вице-президент проф. Покровский В.В.». – Так так или как?
    – Так, так, – Забелин изо всех сил старался выглядеть беззаботным.
    – Не мельтеши, Михалыч, – пробурчал Баландин. – Договорились. Чего уж теперь?
    Савин еще поколебался, кивнул неловко и отошел.
    – Так что скажешь, Палыч? – Баландин вернулся к прерванному разговору.
    – Я не один в комитете.
    – Только тюльку не гони. Ты на кредитном комитете, что Папа на правлении, – никто против тебя не пойдет.
    – Да потому и не идут, что знают – по совести решаем. Палыч! Она элементарная воровка. Ей в собственном филиале обструкцию объявили. И как ты себе представляешь…
    – Да никак! Что мы с тобой порешили, то и быть посему. И не дело каждого говнюка – шестерки…
    Шелест прошел по залу, и все двигавшиеся до того фигуры застыли, обернувшись к открывшейся двери, где стоял, идеально вписавшись в косяк, и быстро оглядывал присутствующих крупный белобрысый милиционер в камуфляжной форме и с автоматом «Калашников» под правой рукой. Удовлетворенный увиденным, он отступил, и в зал головой вперед ворвался лобастый, с белесыми подвижными усиками на припухлой губе человек – сорокадвухлетний президент банка «Светоч» Владимир Викторович Второв.
    – Извините за опоздание, – стремительно пробираясь по образовавшемуся проходу и то и дело всовывая ладонь в поспешно протягиваемые навстречу руки, говорил он. – Задержался в Центробанке. Не любят, ох и не любят нас в этом заведении. Через пять минут начнем. – И, сопровождаемый подскочившим Чугуновым, скрылся в дальнем, президентском кабинете.
    Оживление в зале возобновилось.
    – Похоже, Папу опять в ЦБ поцапали. И мы еще добавим. Быть буре. – Из головы у Забелина не выходил саднящий разговор с Савиным.
    – Вляпываемся мы с этой фрондой. Ох, зря вяжемся. – Баландин испытующе пригляделся к Забелину. – Так что насчет Толкачевой?
    – Будем пытаться.
    – Я думал, ты друг, – не принял уклончивого ответа Баландин.
    – Неужто сразу враг?
    – Не друг, не враг. Попутчик. – И Баландин отошел к соседней группе. Шутил старый комсомолец принципиально.
    А к Забелину тотчас подошла и подхватила его под локоть изнывавшая неподалеку Леночка Звонарева – управляющая Ивановским филиалом.
    – Спасибо тебе, Алешенька. – Она намекающе кивнула на баландинскую спину.
    – Так достал?
    – Как с пальмы слез. В отличие от некоторых. Ты когда к нам приедешь?
    – Да вроде как вы теперь не моя зона. – Забелин показал в сторону главного бухгалтера банка Эльвиры Харисовны Файзулиной, с неприязненным видом просматривающей, сидя в кресле, какой-то очередной промежуточный баланс. Ивановский филиал недавно в ходе очередной загадочной кадровой перетасовки был передан в ее зону ответственности.
    – А я чья зона? Или тоже Эльвире Харисовне по акту сдачи-приемки? – В последнее время по банку ходили смутные сплетни о нетрадиционных наклонностях главбуха.
    – Да неужто способен? – Забелин засветился смущением.
    – Ты на многое способен. Но не советую. Хоть женщина я тихая, беззащитная.
    И на Забелина через итальянскую оправу с веселой откровенностью посмотрела моложавая тридцатилетняя брюнетка, которая за четыре года до того пробилась к президенту банка с идеей создания филиала в текстильном Иванове. Услышав же уклончивое дежурное предложение проработать для начала ТЭО, она все с той же беспомощной улыбкой на румянящемся девичьем лице плюхнула ему на стол двухтомный бизнес-план, к тому же завизированный мэром. А еще через год Ивановский филиал перетащил на обслуживание губернские счета, а сама управляющая стала советником губернатора.
    Как перефразировали знающие люди, с Леночкой Звонаревой мягко спать, но жестко просыпаться.
    – Приеду! – выдавил из себя Забелин и, опережая следующий вопрос, уточнил: – Как только, так сразу.
    – Врешь, как всегда, – справедливо не поверила Звонарева. Но тоже не больно расстроилась. Каждый год Леночка меняла своих помощников, тщательно отбирая их среди молодых и привлекательных сотрудников. – Не с этим я сегодня. Предостеречь хочу, чтоб не прокололся.
    – О чем вы, сударыня?
    – Да о том, о том. Лучше найди предлог и смойся, пока не поздно. Чем бы ни закончилось, никогда Второв вам сегодняшнего бунта не простит.
    – Так что ж, продолжать глядеть, как валят банк? – перестал притворяться Забелин. – Мы ведь не Второву на верность присягали, а банку служить.
    – Ты только никому больше этого не брякни. – Леночка быстро убедилась, что их не слышат. – И прошу – уходи. Хочешь, я предлог придумаю?
    – Поздно, – подхватил ее под локоток Забелин.
    Двери конференц-зала распахнулись, затягивая в себя заждавшихся, нервничающих людей. Забелин с внезапной догадкой закрутил головой – Юрия Павловича Баландина среди них уже не было.
    Перед входом неожиданно образовался затор. В тягостном молчании столпились члены правления возле только что вывешенного плаката – «Корпоративная культура банка – это единые для персонала базовые ценности, производственные и поведенческие стандарты, исходящие из миссии и философии банка, осознанно воспринимаемые и реализуемые сотрудниками в рамках единого корпоративного профиля и системы внутренних коммуникаций».
    Тягостность объяснялась просто: все эти низвергаемые в возрастающем количестве откровения предстояло, по указанию Второва, конспектировать и заучивать, для чего в выходные дни на банковской базе проводились специальные семинары для высшего менеджмента. Баландин после таких «межсобойчиков» надирался сверх обыкновенного.
    – Как всегда, ничего не понял, – признался Забелин, привычно ловя на себе снисходительные взгляды окружающих.
    – Сказать по правде, я тоже, – озадаченно произнесли сзади, и снисходительность сменилась понимающими усмешками – голос принадлежал подошедшему председателю наблюдательного совета банка Ивану Васильевичу Рублеву.
    – Заходите, заходите, – поторопил Чугунов.
    Заседание правления банка «Светоч» начиналось.

    Владимир Викторович Второв расхаживал вдоль огромного овального стола и, не переставая говорить, с нарастающим раздражением посматривал на непривычно отчужденные лица членов правления. «Прав, прав Покровский, – все сильнее утверждался он в созревшем подспудно решении. – Всякая структура в развитии своем подходит к этапу, когда на смену коллективному творчеству неизбежно должно прийти жесткое единоначалие». Он с некоторым сожалением смотрел на сидящих на этих местах вот уж чуть не восемь лет людей. Все те же люди на тех же местах. Но теперь каждый из них стал невольной обузой – любые нововведения встречали у них бесконечные замечания, суждения, ревнивые поправки, в результате чего заседания правления превратились в дискуссионный клуб. И это бесконечно отвлекало от решения базовой на сегодня задачи – разросшийся банк выходил на решающие, ключевые рубежи для прорыва на Запад. Да и на внутреннем рынке драчка пошла нешуточная: ушло, увы, время честной конкуренции. Как бы ни противно это было, но – надо пробиваться к правительственной кормушке, накапливать своих людишек во власти и через них выбивать дешевые бюджетные деньги. Иначе не быть банку. Но никто, похоже, кроме его самого, да еще Покровского, опасности этой не видит. Или – не хотят видеть?
    Пристально всматривался он в озабоченных какой-то общей для всех, но заведомо чуждой ему мыслью людей. С сомнением скосился на уткнувшегося в стол первого зама и вечного своего оппонента, все еще вихрастого, как пацан, каким он был восемь лет назад, но – раздобревшего, пропитанного ощущением собственной значимости, поднаторевшего в подковерной борьбе Александра Керзона. Похоже, придется всех менять: глухая конфронтация правления начатым преобразованиям становится препятствием главному делу жизни – созданию могучей банковской империи. На смену зажиревшим, а оттого сделавшимся пугливыми «основоположникам» к рулю пора подпускать новых людей – незакомплексованных, «продвинутых». Собственно, вот они и сидят вдоль стен, за спинами членов правления, – новые вице-президенты, министры без портфелей, к портфелям этим рвущиеся. Теперь предстоял тяжелый, неприятный разговор с сидящим здесь же за отдельным столом председателем наблюдательного совета Иваном Васильевичем Рублевым, – и уже на следующем совете можно будет очистить корабль от облепивших его ракушек.
    – Итак, – продолжил Второв, – можно сказать, что от аукциона нас вновь попросту отодвинули. Без нас все заранее поделили, прихватизаторы.
    Он заметил, как облегченно закивал начальник юридического управления Солодов.
    – Но это не значит, что мы сами должны подставляться! А мы как раз и подставляемся – некомпетентностью своей, головотяпством! Низким профессионализмом! – Второв сам почувствовал, как начало выплескиваться накопившееся раздражение, но сдерживать его не захотел и не стал.
    – Я к вам обращаюсь, господин Солодов. Как получилось, что документы завернули?
    Солодов, вздрогнув, поднялся:
    – Я докладывал, все было подготовлено в соответствии с объявленными условиями аукциона, но организаторов как бы не устроила формулировка платежки. И документы завернули на доработку за пять минут до окончания срока. Переделать ничего уже было нельзя. Считаю, если бы не платежка, они придрались бы к чему-то другому, но заявку не приняли.
    – Считать – это мы здесь будем. А задача квалифицированного юриста – обеспечить, чтоб придраться было как раз не к чему. Это не обеспечено, что повлекло для банка крупные убытки, а главное – стратегические потери. – Второв с удовлетворением увидел, как покрывается потом дородный Солодов. – А как считает заместитель начальника юруправления: можно было грамотно составить платежное поручение?
    Теперь запунцовел специально по указанию Второва приглашенный на правление недавно перешедший в банк Игорь Кичуй. Второв заприметил его сразу, на первом же собеседовании, – в отличие от бывшего прокурорского следователя Солодова Кичуй взрос на рыночном праве, к тому же владел двумя языками.
    – В общем-то, конечно, – пробормотал под многими испытующими взглядами Кичуй, – уточнить реквизиты было нужно и можно, но…
    – Вот только без этих лжетоварищеских «но». Если мы начнем покрывать головотяпство друг друга, то попросту развалим банк. – И Второв усадил его, тем самым разом отгородив от большинства людей за этим столом и этим же приготовив надежного исполнителя собственной воли. – Предлагаю рокировку: Солодова за допущенную халатность от должности освободить, использовав, учитывая прошлые заслуги, с понижением. Исполняющим обязанности назначить Кичуя. Возражений, надеюсь, нет? Занесите в протокол. – И он, не оборачиваясь, ткнул пальцем в сторону сидящей за его спиной стенографистки. – Кадрам к вечеру приказ мне на подпись.
    – Будет сделано, – живо откликнулся улыбчивый начальник кадров Каплун.
    – Да, сколь Русь-матушка теряет от нерадивых и некомпетентных людей, – при общем молчании скорбно констатировал Зиганшин, бывший посол в одной из европейских стран, где банк открыл первый свой заграничный филиал. Уволенный вскоре вслед за тем посол был незамедлительно востребован в должности вице-президента «Светоча».
    При слове «некомпетентных» у многих промелькнула ухмылка – выпускник Высшей партийной школы, Зиганшин считал нужным высказаться по всякому обсуждаемому вопросу.
    – Дилетантов у нас и впрямь как грязи, – не замедлил с реакцией приглашенный по этому же вопросу начальник управления банковским холдингом Жукович, крупный человек с сальными волосами, висящими вдоль морщинистого желчного лица.
    На свою беду, несдержанный Жукович угодил в «посольскую» зону ответственности и от получаемых ценных указаний бурно, по его собственному выражению, «прихуевал». Надо думать, и деликатному Зиганшину оказался не в радость такой подчиненный. Во всяком случае, при первом звуке, произнесенном Жуковичем, он придал лицу страдальческое выражение. Жукович углядел это и с плотоядной ухмылкой продолжил:
    – Я к тому, что крайних найти – дело нехитрое. А что касается итогов – мы со своей стороны тоже сопровождали и конкурсы, и аукцион этот последний. И можно, не скрываясь, говорить – результаты фабриковались заранее, причем на таком уровне, что нам туда оказалось заказано. Так что юристы тут ни при чем.
    – Еще один борец за правду. – Покоробленный намеком на собственную несостоятельность, Второв кивком усадил неуютного правдолюбца на место. – И тоже, как мне теперь докладывают, проблемы по работе. То-то я давно замечаю: как человек начинает на обстоятельства кивать, считай, что работник кончился.
    Не дожидаясь указания, Каплун быстренько черканул в блокноте.
    – А что мы все по исполнителям? Или руководителю проекта сказать по этому поводу нечего? – тихо поинтересовалась Файзулина.
    – Нечего, – властно отрубил Второв. – Здесь политический заказ. Оттирают, оттирают, сволочи. Три аукциона подряд – нефть, связь – все поделили. Онлиевский, паскуда, и вовсе в беспредел ушел. Вот уж подлинно – «черный аист».
    Если кто-то хотел испортить Второву настроение, и без того переменчивое, достаточно было произнести фамилию «Онлиевский» или кодовое слово «аист», и результат был предопределен.
    За пять лет до того, когда имя самого Второва уже вовсю гремело по стране, завотделом одного из московских райкомов комсомола Марк Онлиевский создал Агентство интеллектуальной и социальной терапии (сокращенно – АИСТ), которое, согласно рекламным объявлениям, призвано было снизить потери малоимущего населения от провозглашенных незадолго до того «шоковых реформ». Первым актом милосердия со стороны новоявленного агентства стала продажа собственных облигаций «для последующего инвестирования привлеченных средств в российскую экономику». И надо отдать должное Онлиевскому – привлеченные средства он инвестировал снайперски точно, в самую что ни на есть ключевую область российской экономики – в ее чиновников.
    С этого момента нарождающаяся империя рванула вперед: взаимозачеты, таможенные льготы, залоговые аукционы, инвестиционные конкурсы, – всякое начинание неистощимого на идеи Онлиевского подхватывалось и реализовывалось на государственном уровне, множа и множа доходы АИСТа.
    Последний приватизационный акт – аукционные распродажи нефтяных компаний, казалось бы, давали равные шансы и остальным. Но на первом же аукционе, на котором «Светоч» предложил государству сумму втрое большую, чем АИСТ, поданная им заявка была признана недействительной.
    – Устроили из страны масонский межсобойчик! – Второв хотел, заметив изменившееся лицо Керзона, поправиться, но припомнил неудавшийся визит в Центробанк. – Неблагодарность цветет и пахнет в этом болоте. Гуревич, поросенок, живенько забыл, как валялся у меня в ногах, чтоб двинуться во власть, а теперь, как мы его до ЦБ подняли, вроде как и неродной. «Центральный банк в приватизационных процессах не участвует», – с чувством передразнил он и со свежей яростью вызвал в памяти картину, как продержал его полчаса в предбаннике зампред ЦБ.
    – Помнишь, Забелин, кто мне его в свое время сосватал? «Надежный человечек вверху будет» – не ты говорил?
    – А я и не отказываюсь. Он, кстати, свое честно и отрабатывает. Если отказал сегодня, стоит просто разобраться – почему. Говорил я с ним – не может помочь. Игры-то и впрямь на правительственном уровне играются. А туда мы, увы, не вхожи. Чего уж с плеча-то рубить? Так всех союзников разгоним.
    – Лихо вы по мне, Алексей Павлович, – подивился Второв. – Выходит, по-вашему, президент банка эдакий невменяемый рубака. Говори уж начистоту. Или тоже, как некоторые, – он демонстративно скосился на Керзона, – считаешь, что нечего нам с нечистым рылом да в калашный ряд?
    – Я как раз хотел, с вашего позволения… – Со своего места приподнялся Александр Михайлович Савин, одновременно суетливо тасуя свои бумаги. – Как раз хотел в связи с этим как бы несколько слов.
    – А слова я вам как раз и не давал, – осадил его Второв, и Савин, неловко постояв, медленно осел на кончик кресла.
    «Вот оно, – понял Второв. – Опоздал. Предупреждал, предупреждал Каплун, что что-то готовится, не послушал. – Он, не оборачиваясь, ощутил напрягшуюся позу Рублева. – Или прервать правление?» – Просто обидно, Владимир Викторович. – Разгорячившийся Забелин проигнорировал гипнотизирующие глаза Звонаревой. – Ведь третий по счету раз пытаемся влезть в приватизацию эту и всякий раз получаем по носу. Пора, может, сесть вместе и подумать, где пресловутая собака зарыта.
    – Понятно. Разбора полетов захотели? При первых неудачах причины выколупливаете! Так я тебе расскажу, в чем причина. В том, что за дело радеть перестали. Вотчины развели. Холуев за банковский счет содержите. Еще хочешь? В кредитовании твоем безграмотном в том числе. Много всякой швали среди заемщиков развелось. Чечены какие-то сомнительные. Один Курдыгов чего стоит! Да ему за одну только фамилию по определению отказать следовало бы, а за ним, знаю, аж пять миллионов долга. С чего бы?
    – Может, напомнить, с чьей подачи он вообще появился?!
    Но Второв, позабыв уже о Забелине, решительно оглядел остальных:
    – И много у нас еще таких гробокопателей, кому не нравится политика президента?
    – Да не передергивайте вы, Владимир Викторович. – Эльвира Харисовна Файзулина, не скрываясь, дернула вниз соседа, Савина, вновь начавшего было невнятные телодвижения. – Нам просто перестала быть понятной логика последних решений.
    – И что именно непонятно, недогадливая вы моя?
    – Непонятно все-таки, чего отмалчивается руководитель всех этих незадачливых проектов? Вот уж полгода на бесконечных семинарах мы рисуем клеточки и синусоиды, нас, как школяров, учат отличать блок «абстрим» от блока «ритэйл», фразочки какие-то заумные расшифровываем. И в результате мы про… – она демонстративно прервалась, щадя непривычного к их сленгу и оттого сконфузившегося председателя совета, – профукали. Профукали, Иван Васильевич, все, что можно. Так вот, хочется понять – то ли не те клетки рисовали, то ли не под тем руководством? А то так ведь все юруправление разогнать можно. А заодно и бухгалтерию, – на всякий случай подстраховалась умная женщина.
    – Тех ли разгоняем?! – заострил вопрос руководитель Питерского филиала Бажаев. Похоже, был Бажаев, по обыкновению, нетрезв, и заостряемый им вопрос это и проявил предельно.
    Но проявил он и другое: смутившиеся члены правления принялись переглядываться.
    Вопрос прозвучал с откровенным намеком, о котором, сказать по правде, и не помышляли.
    – Выслушайте, Владимир Викторович, – поспешно, стараясь упредить реакцию набычившегося президента, поднялся, отдуваясь, третий и главнейший из правленческих палычей – первый вице-президент Александр Павлович Керзон. – Здесь нет врагов. Все мы ваши соратники. Но, как и вы, болеем за дело. За эти годы мы создали мощный универсальный банк.
    – Ах, то есть вы создали?
    – Под вашим руководством. Стоит ли сейчас метаться, менять курс, клянчить кусок пирога, к которому нас не хотят допускать?
    – Все, чего мы хотим, – давайте вместе подумаем. – Большим недостатком Забелина было то, что, ввязавшись в драку, он не умел выйти из нее без потерь. – Ну, положим, прорвемся, получим мы кусок нефтянки. И что с этим делать? Онлиевский – там все ясно. Хапает, чтоб деньжат откачать. А там – гори эти скважины огнем! Но мы-то собираемся играть как бы честно. Значит, надо вкладываться. А, чай, не свечной заводик. Выдержит ли банк такие перегрузки? Как бы плавучесть не потерять. Мне, например, кажется, что стоило бы сосредоточиться на скупке оборонных, технологичных институтов. Там, доложу вам, такие наработки, такие россыпи неокученные! И уж, во всяком случае, много дешевле обойдется.
    – Я, кстати, хотела обсудить предлагаемый господином Покровским вариант реконструкции банка, – припомнила Файзулина. – Если мы внедрим эту х…хренотень, – поклон в сторону зарумянившегося Рублева, – то уподобимся министерствам, – опять одно-два прибыльных подразделения будут кормить кучу нахлебников.
    Вдоль стен сквозанул осторожный ропот приглашенных на правление вице-президентов: что-что, а намеки в банке ловились с полуслова.
    – И еще, Владимир Викторович, – Савин выкарабкался-таки из-за стола. – Я опять насчет западных заимствований. Ведь вся страна занимает – и правительство, и губернаторы, и компании. А деньги-то в производство как бы не идут. Стало быть, давление в котле возрастает. И – взорвется он непременно. А значит, и рубль как бы рухнет. Чем же те, кто занимают, отдавать станут? Это ж дефолт какой-то полный будет.
    – Ну, похоже, все это камешки в мой огород, – прикинул молчавший дотоле элегантный мужчина с аккуратно подстриженной на манер английского газона бородкой, излучающий запах дорогого парфюма, – второй первый вице-президент профессор Покровский. Он с не сходящей с лица снисходительностью оглядел сидящих, вздохнул сокрушенно: – Да, тяжело внедрять при таком-то сопротивлении. Но иначе нельзя. Новое время требует новых технологий.
    – И новых людей, – с надеждой прошелестело от стены.
    Покровский набрал было воздуха для долгого выступления, но его прервали. Все это время Второв, к которому апеллировали, на которого посматривали говорившие, молчал, обхватив подбородок руками. Теперь он сбросил руки, и из прокушенной губы текла кровь.
    – Наивный! Не в твой. В мой огород те камушки. Ишь как выстроились. Давно готовились. Президент вам не по душе. Скинуть решили коллективно! За то, что требую много, спать спокойно не даю.
    – Ну зачем так, Влад… – попытался было урезонить Керзон и тут же пожалел.
    – Заткнись, накипь! Знаю, кто у них за главного дирижера. На мое место метишь, тихарь хренов? Забурели, дети мои? От железной руки устали? Ну да и я от вас устал. Вот при Иван Васильиче: на следующем же совете – или мне развяжут руки и всех вас помету, или – сам по собственному!
    – Владимир Викторович, да кто ж тебя так настропалил-то? – нервно попыталась обратить услышанное в шутку Файзулина. И состояние ее передалось остальным – испуга Файзулиной прежде никто не видел.
    За столом разом возбужденно заговорили. Не слушая друг друга, каждый обращался к президенту. Не было уже единой отстаиваемой позиции, единых требований – были люди, не ожидавшие зайти так далеко и теперь пытающиеся «отыграть назад». Все еще стоял с дрожащими губами Савин – он видел себя виновником происшедшего.
    Сорвался со своего наблюдательного пункта Рублев. Он подошел к Второву и принялся настойчиво шептать в ухо.
    И лишь сам Второв теперь неподвижно, скрестив руки, смотрел на мечущихся перед ним людей с видом человека, которому неожиданно помогли принять трудное решение.
    – Ну, довольно мельтешить, – произнес он, и конференц-зал выжидательно затих. Члены правления расселись по своим местам, как вышедшие из повиновения хищники, вернувшиеся на тумбы в ожидании наказания.
    Второв обвел всех сожалеющим взглядом:
    – Правление объявляю закрытым. Безвременно.
    И, подхватив под руку огорченного Рублева, вышел через заднюю дверь.

    Правление затянулось. И теперь, опаздывая в аэропорт, Забелин агрессивно пробивался через нескончаемые московские «пробки». Навороченный «БМВ», требовательно сигналя, разгонял вспархивающие при его приближении «волги» и «девятки», подобно тому как сами они – лет за десять до того неприступные, крутые властители российских дорог – третировали затюканные «запорожцы».
    «Навороченный», «крутой»! Забелин поймал себя на въевшемся сленге. Он со стыдом вспомнил, как на последнем фуршете в Президент-отеле, желая подольститься к собеседнику – нефтяному «генералу», компанию которого пытался перетащить на обслуживание в банк, то и дело вслед ему козырял выражениями типа «Лужок выволок Евтуха на стрелку», – подобно тому как высшее общество конца восемнадцатого века переходило на французский, признаком принадлежности к истеблишменту конца двадцатого становилось умение «ботать по фене».
    Но когда, в какой момент он, Алешка Забелин, кандидат наук, небесталанный вроде ученый, смеясь над анекдотами о новых русских, сам обратился в нувориша и проникся кичливым непониманием всякого, не вхожего в те круги, в которых вращался в последние годы? Недавно при знакомстве с одним из умнейших, честнейших людей страны он, не контролируя себя, отвлекся и по привычке начал прикидывать, «сколько тот стоит». Новый знакомый, человек тонко чувствующий, прервался, с сожалением посмотрел на Забелина и поспешно откланялся.
    Как-то само собой в порядке естественного отбора исчезли из круга зрения бывшие друзья. То есть в просьбах он старался по-прежнему не отказывать, но себе-то можно сознаться: помогал больше, чтобы снять тяжесть с себя, ну и желательно, чтобы это не требовало чрезмерных усилий. Впрочем, неловкость испытывал не только он. Старые знакомые при редких теперь встречах держались по-разному: у одних, помимо их воли, то и дело проступало заискивающее выражение просителя, ищущего подходящий момент. Другие же, напротив, держались до неестественности шумно и запанибрата. Но и в тех и других без труда читалось общее: для них Забелин перестал быть старым другом или добрым знакомым. Он превратился в их шанс на лучшую жизнь.
    От новых же своих сотоварищей он отличался разве что тем, что лучше их умел не выказывать распирающее изнутри ощущение собственной значимости. Из круга вышел круг.
    В редкие, свободные от бесконечной работы минуты Забелин начал задумываться, откуда в окружающих его людях, жирующих среди повальной нищеты, появилось и укрепилось в последние годы ощущение незыблемой крепости своего положения. Как же не боятся они того самого неотвратимого гнева обнищавшего народа, которым пугали не одно поколение богачей?
    А потом как-то попалась ему фраза, которую Геббельс якобы когда-то сказал Гитлеру: «Скажите, мой фюрер, что они должны думать. И через полгода они будут так думать».
    Сомневающиеся, рефлексирующие индивиды не нужны ни одной власти. Свобода слова, безусловно, великое достижение. Каждый должен иметь право сказать то, что думает. Важно только исподволь внушить, что следует думать. А потому – «пипл должен хавать».
    Умнейшие из наживших стремительные, неправедные состояния быстро осознали, что самый надежный способ сохранить приобретенное – избежать реакции отторжения со стороны нации, взращенной на идее всеобщего равенства. А для этого надо заставить нацию думать на твоем языке, стремиться к тому же, чего достиг ты сам, – к обогащению. И проникаться завистью к тебе. Но не потому, что ты обокрал их. А потому, что у них пока не получилось так же точно обокрасть себе подобных.
    Хочешь владеть людьми – «рули» их сознанием. Поначалу самые продвинутые из новых русских взяли под опеку старую интеллектуальную элиту, от непривычных ласк поспешно оттаявшую. Но стоять бесконечно на цыпочках, с благостным видом внимая зауми, что спускают тебе за твои же деньги люди, неспособные заработать жалкого миллиона, и чувствовать себя при этом недоразвитым болваном – занятие, согласитесь, мазохистское.
    А посему, добившись, что образ бизнесмена-спонсора стал сливаться в массовом сознании с окружающими его знаменитостями, можно было перейти к следующему этапу – начать формировать собственные культурные сливки, понятно говорящие, хотящие того же, что и ты, а стало быть, предсказуемые и адекватно мыслящие.
    Мощная информационная машина, пропагандирующая «новое время, несущее новые ценности», обрушилась на обнищавших, затравленных, разочаровавшихся во всем и вся людей и за короткое время перемолола в них прежние, казавшиеся незыблемыми представления о добре и зле.
    В видеотеках закрутились второразрядные штатовские боевики, с прилавков сметались выпеченные на потоке ужастики и детективы, с эстрады писклявые содержанки доносили до масс «фанерные» тексты. Пенсионерок и домохозяек, отчаявшихся на закопченных своих кухоньках в ожидании добра, интенсивно «намыливали» мексиканскими сериалами.
    Забелин проскочил метро «Войковская». На огромном водруженном возле Ленинградского шоссе щите с надписью "Кухни «Танго» известный шоумен, облапив откинувшуюся у него на руках девицу, сообщал прилюдно: «Я это делаю здесь».
    «А где бы еще это и делать?» – не удивлялись поспешающие в метро прохожие, у которых все равно не было денег ни на кухню, ни даже на грудастую девицу. Но появлялась мечта.
    Люди попросту перестали удивляться. Сначала устали, потом утратили способность. На смену прежнему воодушевлению пришла обреченная безысходность. Безразличие повисло в воздухе и микропылью впиталось во все окружающее, разрушая последний защитительный барьер – способность к насмешке. Сатира, в самые тяжелые годы низвергавшая навязываемый официоз и дававшая силы жить, проистекает из чувства нравственного превосходства. Зависть же порождает лишь озлобленный и бессильный мат. И она же уничтожает иммунитет на пошлость.
    Недавно Забелин подвозил двух банковских стажеров, толковейших молодых ребят, когда по радио заурчал томно низкий женский голос, рекламирующий сантехнику: «Буль-буль-буль, в джакузи я валяюся на пузе. Задумчиво в экстазе я сижу на унитазе». В последнее время, по наблюдениям Забелина, начал формироваться новый, невиданный доселе жанр «братковой» лирики. Похоже, не довольствуясь уже ролью заказчиков, крутоголовым захотелось за собственные деньги «малек потворить».
    От неожиданности Забелин было расхохотался, но, глянув в зеркало заднего вида, озадаченно замолчал – непонимающие, вымученные улыбки выпускников бизнес-факультета испугали его куда больше извращенки, впадающей в исступленно-восторженное состояние при собственном мочеиспускании.

    …Все возможные места парковки у зала вылета «Шереметьево-2» были, как обычно, забиты машинами «извозчиков». Если же кому-то и удавалось втиснуться меж ними, то над счастливцем сразу нависала беда – меж рядами с неприступными лицами прогуливались два гаишника, один из которых держал снятые перед тем номера, другой в охотничьем азарте постукивал себя по ляжке длинной отверткой.
    Но даже парковаться было некогда. Потому, завидев гаишников, Забелин затормозил прямо подле них, посреди проезжей части. Не заглушая двигатель, выскочил из машины.
    – Отгоните в сторону, мужики! Минут через пятнадцать вернусь! – крикнул он, вбегая в раздвинувшиеся двери аэровокзала.
    Найдя на электронном табло указатель «Лондон – сектор 7», побежал в заданном направлении. Издалека увидел сухощавую женскую фигуру, непрестанно махавшую рукой в сторону зоны таможенного контроля. Там, с баулом через плечо, стоял пятнадцатилетний мальчишка, медливший уходить на посадку. Завидев подбежавшего Забелина, он оживленно замахал:
    – Папа! Ну что же ты? Обещал ведь!
    – Извини, сынок! – Забелин ласково обнял за плечи жену, та в свою очередь обхватила мужа за талию, и теперь они вдвоем, тревожно улыбаясь, смотрели на удаляющегося сына.
    – Через месяц жду! Как обещали! – оглянувшись еще раз, припомнил сын.
    Возле стойки регистрации билетов толпилось с десяток человек. Мальчик со снисходительным лицом обогнул их и подошел к соседней – пустующей, с табличкой «Бизнес-класс».
    – Места для курящих! – протягивая билет, буркнул он и, еще раз махнув рукой застывшим в прежней позе родителям, скрылся в зоне паспортного контроля.
    – Даже сына не мог проводить по-человечески. – Жена поспешно освободилась от обнимающей руки.
    – Ну что? – не слишком огорчился Забелин. – Кончились его каникулы, а значит, и наша каторга. А может, разбежимся официально?
    – Договорились же. Когда он окончит колледж. Ты уж потерпи, Забелин.
    – Тогда сегодня же возвращаюсь к себе на Ленинский.
    – С чем нас обоих и поздравляю. Хорошая квартира?
    – Отделать все руки не доходят. А по месту – то, что надо. Думаю выкупить. Тебя подвезти?
    Они подошли к выходу.
    – Спасибо, не надо.
    К ним приближался бородач лет сорока пяти. Мужчины преувеличенно вежливо раскланялись.
    «Вот и все. Познакомился с любовником женщины, еще лет за пять до того казавшейся ближайшим на все годы существом, и ничего, кроме облегчения, что на этот раз удалось избежать обычных сцен, не чувствую».
    Предстояло еще объяснение с гаишниками. Как-то в похожей ситуации он попал на усталого пожилого капитана, и водительские права ему возвращала служба безопасности банка аж через заместителя начальника ГАИ МВД.
    Впрочем, с молодыми таких проблем не возникало. Вот и на сей раз обошлось без недоразумений. Едва вышел он на улицу, закрывшись шарфом от колющего ветра, как тут же подле него очутился один из двух гаишников.
    – Мы машинку вашу метров на двести вперед отогнали. А то никак ее не объехать было. Не беспокойтесь, там лейтенант Власенко караулит.
    Судя по его интимному тону, принадлежность машины была предусмотрительно «прокачана» по картотеке.
    Лейтенант Власенко службу и в самом деле нес бдительно. Заметив приближающегося хозяина «БМВ», он усилил жестикуляцию, палкой отгоняя проезжающих водителей.
    – Прут сломя голову. Того и гляди заденут. Вы уж в следующий раз так-то не кидайте. Не положено.
    – Извините, очень опаздывал. Сына провожал. Вы меня выручили.
    Усевшись за руль, Забелин достал бумажник.
    – А вот не поможете? – заторопился Власенко. – У меня жена бухгалтерские курсы окончила. Вот если бы в банке…
    – Ничем не могу.
    И, всунув обескураженному лейтенанту пятидесятидолларовую купюру, стремительно рванул машину с места.
    «Да способен ли я вообще чувствовать по-прежнему?» – Забелин выскочил на виадук, открытый недавно на стыке Ленинградского шоссе и окружной дороги.
    Он мучительно вызывал в себе память о своей супружеской жизни. Пятнадцать совместных лет. Вместивших бесконечные ссоры, злые сцены, но и примирения, и переполнявшую обоих нежность, и общих близких друзей.
    Ни-че-го! Подобно тому как роскошный виадук погреб под собой прежний, покореженный асфальт, так годы, прожитые в довольстве, отгородили его эмоциональную память от прошедших, полных надежд и восторгов, перестроечных лет.

    Старомосковские переулочки, забитые припаркованными автомашинами, пробирающемуся через них истомившемуся автомобилисту живо напомнят истонченные склеротические артерии, закупоренные блямбами. Лишь к середине дня Забелин добрался-таки до отступившего в глубину одного из них, отгороженного витой старинной решеткой двухэтажного особнячка.
    Возле подъезда, рядом с несколькими привычными легковушками громоздился джип «Чероки», прикрывающий собой иссиня-черный шестисотый «Мерседес».
    – Вроде не договаривались. – Забелин подошел к вышедшему из «Мерседеса» худощавому низкорослому человеку с внимательными глазами – Аслану Магомедовичу Курдыгову, улыбкой показывая, что незапланированной встрече этой рад.
    – Алексей Павлович, дорогой, – Курдыгов в свою очередь заискрился нешумным удовольствием, – русские говорят, что для бешеной собаки сто верст не крюк. Я не русский. Чечен я, знаешь. Но чтоб тебя увидеть, всегда по первому зову.
    – А разве был зов? А, так это наши о себе напомнили, – разгадал Забелин нехитрый ребус – два дня назад у Курдыгова подошел срок возврата очередного кредита.
    – Ваши! Псы они у тебя цепные.
    Сопровождаемый ворчащим беспрестанно Курдыговым, Забелин зашел в подъезд. Через приемную, в которой при их появлении, не поднимаясь от компьютера, хмуро кивнула золотоволосая красавица с большими нарисованными глазами, прошел во внутренний кабинет.
    Кабинет был темен и затхл.
    – Выгнал бы ты свою секретутку, – от души посоветовал Курдыгов, помогая открыть шторы, в то время как сам хозяин манипулировал пультом кондиционера. – Кто так за шефом ухаживает?
    – Надо бы, – беззаботно согласился Забелин. Он пригласил гостя жестом за столик для переговоров, включил электрический чайник: – Чай? Кофе?
    – Кофе. Нет, надо ее выгнать. Что это? Большой человек сам ухаживает. Стыдно ей.
    – Так что с кредитом будем делать, Аслан Магомедович?
    – Чего делать? Не могу я сейчас отдать. Все в производстве. Был ведь у меня: цех заканчиваем. Через полтора месяца первые партии пойдут, тогда и рассчитываться начнем. Вот они, красавицы мои. – Он вытащил из кармана две упаковки, придвинул их собеседнику. Упаковки были, что называется, смотрибельными, с фирменным знаком самого Курдыгова. Таким же, что носится по всей стране, изображенный на многочисленных принадлежащих Курдыгову фурах. И Забелин знал, что на постах ГАИ тяжеловозы с гордой надписью под борту «Курдыгов товар» значатся среди неприкосновенных.
    – Безотказный расчет. Я весь рынок промаркетил, как ты учил, – по-восточному подольстился гость. – Мои сигареты свою нишу сразу возьмут – качество не хуже импортного и при смешной цене. Скажи, не смешная разве? Так что за полгода рассчитаемся полностью, это без вопросов.
    – Да вопросы не к тебе, Аслан. Неизвестных вводных полно: где гарантия, что завтра не введут монополию на твои изделия, не поднимут акцизы, да черта не накрутят. И все твои раскрасивые расчеты можно будет…
    – Нет, нет гарантий, – грустно согласился Курдыгов. – Руслана не стало – гарантий не стало, стабильности не стало. Но и жить надо! Знаешь ведь, не бандит Курдыгов. Я предприниматель, я честное дело делаю. В авизо не участвовал. А как думаешь, мог? То-то. Мое имя – по всей стране имя. Да, трудное время, но ведь не увожу, как другие некоторые, деньги за границу и сам не съезжаю. Вот оно, все здесь – перед вами. Почему ж твои со мной как с вором?
    – Ну уж как с вором. – Забелин поднялся налить кофе и успокоительно пожал хрупкие, но авторитетные плечи представителя одной из мощнейших чеченских диаспор, сподвижника и советника всесильного прежде Хасбулатова. – Не тебе объяснять, Аслан Магомедович, есть банковская технология. Нравится это кому-то или нет, но она как щит – предохраняет банк от чрезмерных рисков, а значит, от разорения.
    – Знаю я эту вашу технологию, – осторожно загорячился обидчивый чечен. – На каждый рупь по залогу. Люди все решают. Вот есть ты. Ты мне веришь, потому что видишь – дело Курдыгов делает. И ты знаешь, я тебя никогда не подведу. Скажешь: все отдай – все отдам. Другому не отдам, тебе – не смогу отказать. Потому что Курдыгов помнит, кто ему друг, а кто – между прочим. А все эти условности – они для условных людей. Что залог? Ну придут ко мне залог отбирать – сто моих вездеходов, что по всей Европе крутят? Думаешь, кто возьмет? Пусть попробуют. А тебе, что есть залог, что нет, – скажи: «Надо», – и без слов отдам.
    – В этом-то и проблема, – не поддался на грубую лесть Забелин. – Все ведь понимают, что залог твой на деле – бумажка. А значит, и кредит твой, случись что, – бжикнется. И ты на моих не обижайся, Аслан Магомедович. Они перед банком ответственны. Потому и с тобой строги. Это не к тебе недоверие. По большому счету правительству доверять мы не имеем права.
    Он нагнулся над селектором:
    – Дерясина ко мне.
    – Проценты хоть выплатил?
    – Набрал. С трудом, но набрал. По людям прошел. У меня ж перед тобой слово было. Тоже сказать – ставки у вас… как на врага.
    – Твоя правда, Аслан Магомедович. Не работаем, а круговую оборону держим… Заходи, заходи, – пригласил он.
    В кабинет заглянул и направился к сидящим долговязый узколицый парень. В левой руке предусмотрительный Дерясин помахивал папкой с крупной надписью «Курдыгов товар».
    – Здравствуйте, Аслан Магомедович! – Он протянул руку, и Курдыгов, неспешно обозначив встречное движение, вложил в нее холеную свою ладошку.
    – Алексей Павлович, – возмущенно обратился Дерясин к Забелину, – слухи какие-то поползли.
    – Не к месту это. Давай-ка по кредиту Аслан Магомедовича. Что проценты?
    – Да проценты-то позавчера заплатили, – неприязненно подтвердил Дерясин. Общение с заносчивым Курдыговым жизнелюбия кредитному инспектору не добавляло.
    – Стало быть, обязательства выполняют.
    – Да это как посмотреть.
    – Вот и чудненько! Тогда включай на кредитный комитет к пролонгации на три месяца. Визу я поставлю. Нужное дело Аслан Магомедович делает, – успокоил он насупившегося кредитника. – Трудное, но нужное. Кому ж поддержать, как не нам? Но, Аслан Магомедович, – обратился он к поднявшемуся благодарно Курдыгову, – мы тоже на пределе. Третья пролонгация – не шутка. Придется под нее создавать дополнительные резервы. Так что не обессудь, но при первой же просрочке платежей будем взыскивать.
    Раздался телефонный звонок.
    – Слушаю.
    – Это Чугунов, – послышалось на другом конце провода. Собственно, начальник аппарата президента мог бы и не представляться, а просто, по своему обыкновению, не обращаться к собеседнику. Забелин даже поражался, где исхитрился тридцатилетний Чугунов подхватить через десятилетия стиль общения сталинского секретаря Поскребышева. Может, социальный ген взыгрывает? – Шеф срочно приглашает.
    – Только расстались.
    – Приглашает немедленно, – неприязненно повторил Чугунов и, полагая, что сказанного достаточно, отключился.
    Звонок этот вернул Забелина к происшедшему. Еще накануне, на семинаре в Сосенках, когда решились они на сегодняшний разговор с Второвым, ни один из них – уж сам-то он точно – не предполагал прямого разрыва. Допускалась, конечно, учитывая нетерпимость президента и проявляющуюся злопамятность, попытка с его стороны убрать кого-нибудь из недовольных. В последнее время, презрев всяческие управленческие каноны, он вовсю развлекался «тасованием» кадровой колоды. И они договорились дружно защищаться.
    Но агрессивная готовность Второва изгнать правление в полном составе под угрозой собственного увольнения Забелина, как и остальных, оглушила.
    И когда сразу после правления перехватил его Керзон с предложением консолидироваться перед советом директоров, за чем едва скрывалась очевидная попытка смещения Второва, Забелин насупился:
    – Я в эти игры не играю.
    – Игры нам Папа навязывает. Или без суеты сдадим банк, который завтра же молодые сопляки выдвиженцы и взорвут? Разве для того столь лет бок о бок отстраивались? Неужто не понимаешь, что поодиночке он нас разорвет?
    – Все так, Палыч. Но – без меня.
    – Твое слово для совета важно.
    – Без меня, извини.
    Была за всем этим одна вещь, через которую не мог он переступить и которую сам определял как «первичность права». Таким правом обладал когда-то любимый его учитель академик Мельгунов, настойчиво подталкивавший Забелина в заведующие лабораторией, а потом вдруг, накануне назначения, категорически потребовавший его увольнения из института. И хоть причину внезапной этой перемены так и не узнал, и хоть очень хотелось остаться, и влиятельные, уровня Мельгунова, люди уговаривали, против воли учителя не пошел – просто уволился.
    Такое же первичное право признавал он и за Второвым, пригласившим семь лет назад присоединиться к модному перестроечному начинанию – создать молодежный банк. Никто тогда, кроме автора идеи, кипящего возбуждением Второва, не верил в прочность нового дела. Потом уж от неуемной его энергии подпитались и остальные. И банк стартовал.
    На сегодняшнем правлении Забелин лишь утвердился в созревавшем опасении – перерождающийся Второв становится для банка из созидательной столь же мощной разрушительной силой. И все-таки за ним было первичное право человека, пригласившего в дело. И альтернатива, по понятиям Забелина, сузилась теперь до размера беговой дорожки – либо продолжать бежать за лидером, либо сойти с дистанции. Либо с Второвым, либо без него. Но не против него.
    А потому, поняв, что разговор с Керзоном лишь прелюдия к долгим и мучительным переговорам с другими, Забелин решился. Обогнув поджидавшего его с искательным лицом Савина, он прошел в комнатку руководителя аппарата, вытащил из принтера лист бумаги, размашисто написал короткое, без аргументации заявление об увольнении и положил его перед опешившим Чугуновым. После чего миновал гудящий банковский ресторанчик, где стихийно продолжилось заседание свергаемого правления, и отбыл в аэропорт.
    – Там люд собрался, – напомнил, выходя, Дерясин. – Народ после сегодняшнего как бы на измене стоит. Готовы за вас хоть до Ла-Манша.
    – Тогда через пару минут заходите. И вот что еще, Аслан Магомедович. Очень может статься, что через три месяца меня здесь не будет. – Он проводил взглядом инспектора.
    – Повышаешься? Хорошее дело. Достойные люди должны достойно расти, я так думаю. Куда дальше?
    – Дальше некуда. Ухожу из банка.
    – Второв что, чудак совсем? Зачем отпускает? Или зарвался? Куда идешь, говори. Зачем тянешь?.. Поссорились, да? Иди ко мне. Хошь финансовым, хошь другим кем. Иди – прошу! К другому пойдешь – обижусь.
    – Жизнь покажет. Может, и сам что покручу. А сейчас одно знай – если меня здесь не будет, то и пролонгации через три месяца не будет. Это я к тому, что изворачивайся как знаешь, но на стену календарь повесь. В черной такой рамке.
    – Зачем так жестоко шутишь? Думаешь, для кого другого больше, чем для тебя, надрываться стану? Не стану. Нельзя больше. А тебе одно скажу, – заторопился он, заметив приоткрывающуюся дверь. – Ты только знай – у тебя есть друг. И все. Курдыгов, кого хошь спроси, человек слова.
    – Я знаю.
    – Ну, ты знаешь. И насчет работы, и… вообще.
    В кабинет, здороваясь с уходящим заемщиком, вошли и расселись за переговорным столом несколько человек – начальники кредитных отделов. Последним неуверенно зашел и сел на краешек стула не обвыкшийся еще новый сотрудник, худенький Юра Клыня, «выдернутый» Забелиным на повышение из филиальских юристов. Клыня без всякой поддержки сверху так исхитрился наладить работу с судебными исполнителями, что, обходясь без длительных судебных процедур, ювелирно взыскивал «зависшие» деньги.
    – С чем пришли?
    – За информацией.
    – Даю информацию. Значимая информация отсутствует.
    – Вы уж нас совсем за лохов держите, – обиделся начальник группы аналитиков любимчик Забелина Эдик Снежко. Три года назад приведенный им в банк пацаном, Снежко стал одной из надежнейших его опор. – Заявление ваше об уходе у Чугунова на столе.
    И тем прокололся – слухи об особых отношениях красавчика Снежко с ответственным секретарем правления Инной Галициной давно ходили по банку.
    – Давайте-ка лучше о приятном. Как, к примеру, вчера в футбольчик сгоняли?
    – Вынесли нас, – печально доложился непроходимый центральный защитник футбольной команды Дерясин. – Да и неудивительно, когда капитан команды матчи игнорирует.
    – Интересами коллектива не живет, – уточнил словоохотливый инсайд Снежко.
    – Не получилось у меня вчера, мужики, – извинился Забелин. – К правлению готовился. Хотя… готовься, не готовься…
    Опять зазвонил телефон. Похоже, нетерпеливый Чугунов спешил уточнить реакцию.
    – Я, между прочим, не метеор, – сообщил в трубку Забелин и тем, похоже, расстроил собеседника.
    – Старый, стало быть, стал.
    У Забелина перехватило дыхание – ошибки быть не могло.
    – Только не говори, что это ты.
    – Тогда это не я, – согласился насмешливый мужской баритон. – К тому же с вашим даром убеждения я и сам вот-вот засомневаюсь.
    – И ты в России, – все еще осторожничал Забелин.
    – Ну, если «Шереметьево-2» пока еще территория российская… Впрочем, погоди, уточню. Девушка! Не сочтите за труд – в какой я сейчас стране? – «Дурак», – послышалось из глубины. – Спасибо, родная, что не отказала… Слышал? Выходит, и впрямь на родине.
    – Убью, скотина! – радостно пообещал Забелин.
    – Когда и где?
    – Через пару часов. «Грин Хаус» на Большой Никитской помнишь? Нет? Старый ты, как фекал мамонта. Тогда объясняю для эмигрантов – пирожковая на Герцена. Недалеко от консерватории. Понял, дубина иноземная?
    – Терпеть ненавижу, – подтвердили из Шереметьева.
    – Так уходите или?.. – Снежко замялся. – Это я к тому, что народ просил передать…
    – Уполномочил, – уточнил Дерясин.
    – В общем, мы тут заявление коллективное соображаем. В смысле, что если вас скинут, то мы как бы уйдем всем управлением. Пускай попробуют без кредитования.
    – Сильны воспитаннички. – Стараясь скрыть подступившую теплую волну, Забелин старательно изобразил неудовольствие. – Давайте-ка так. Заявление ваше – само собой, в корзину. Не для того мы вас здесь растили, чтоб при первой сваре вы стройными рядами банк бросили. Так что не будем опережать события.
    – Опережать не стоит, – согласился неотвратимо жиреющий и потому вечно задыхающийся начальник отдела залогов, «уведенный» Забелиным ни много ни мало с должности заместителя начальника штаба МВД. – А предвидеть необходимо. Нас так шеф наш учил – Забелин Алексей Павлович.
    – Тонко подхалимничает, – позавидовал Снежко. – Что значит милицейский опыт. Вообще-то, Алексей Павлович, мы не в плане, как бы посудачить. Есть слух, что на ваше место Баландина назначить собираются, тогда нормальному кредитованию так и так конец придет. Так что не говорю за других, но я, как в мультике, – ваша навеки. И вы уж меня на панели не бросайте. Как говорится, куда иголка, туда и…
    Под окном заскрежетали тормоза, начался общий характерный шум. Напряглись и сидевшие. И даже горячо произносивший в эту минуту какие-то энергичные слова Снежко, продолжая говорить, увял и завороженно вместе со всеми уставился на дверь. Дверь распахнулась разом, и по сильному этому тычку, еще не увидев, Забелин понял – Второв. Приехал, не дождавшись.
    Его лобастая голова, как всегда увлекающая за собой уставшее под гнетом болезней тело, пересекла створ косяка.
    Присутствующие поднялись стремительно и застыли под тяжелым понимающим взглядом всесильного Папы.
    – Совет в Филях? – безошибочно оценил увиденное Второв. – Прерываю – Москву сдавать не буду.
    Он сделал движение головой, и кабинет опустел с неприличной поспешностью.
    – Если гора не идет к Магомету… – Второв уселся на свободное место за столом Забелина, пару раз глубоко вздохнул, выравнивая дыхание, сбившееся при стремительном восхождении на второй этаж, огладил край живота.
    – Болит? Давно пора почку пересадить. Как ни тяни, а без этого не обойтись.
    – Пересадишь с вами. – Второв в упор глянул злыми, в ядовитых подтеках глазами. – Тут живого сковырнуть пытаетесь, а уж если на операцию пойду, так выйду ли живым – вопрос, а уж что безработным – так это без вопросов.
    – Так и так этим кончишь. Разгонишь проверенных, надежных, так потом твои же временщики и тебя, и дело твое, которым кичишься, сожрут. – Утешать его Забелину не хотелось. – Историей интересоваться следует, Владимир Викторович, – не ты первый, не ты последний.
    – Это у вас до хрена времени интриги плести, беллетристику почитывать, на выставках представительствовать. – Второв прошелся недобрым взглядом вдоль увешанных картинами стен. – Галереи целые за банковский счет насобирали.
    От несправедливости сказанного Забелин аж всхрюкнул. Картины эти были из коллекции некоего художника Владимира Владыкова, человека, судя по последствиям, пробивного. Озарившись идеей создания обновленного перестроечного товарищества передвижников, он продрался к президенту банка и выпросил под это дело кредит, который меценатствовавший в ту пору Второв и повелел выдать без всякой проверки. Отдать кредит Владыков не сумел, деньги как-то сами собой меж творческих рук утекли, Союз художников от вороватого своего члена поспешно открестился – вот и реализовывали с полгода все подвластные Забелину подразделения картины из владыковской коллекции. А уж что осталось – развесили по кабинетам как овеществленную ностальгическую память о временах первого, доверительного кредитования.
    – Ты, собственно, напрасно приехал, Владимир Викторович.
    Второв чуть скривился: это «ты» наедине осталось с прежних времен, когда все они, еще без чинов и званий, ютились в двухкомнатной второвской квартирке в Чертанове. Сглаживалось оно, впрочем, неизменным теперь при этом «Владимир Викторович».
    – На меня можешь время не тратить. Видно, Чугунов твой в кои веки прокололся: заявление об увольнении часа с два как у него лежит.
    – Потому и приехал. – Отдышавшийся Второв поднялся, по-хозяйски заглянул в стеклянный, уставленный сувенирами шкаф. – Смотри-ка, аж от Газпрома. М-да, на славу поработали.
    – Отработались, – не принял задушевной интонации Забелин. – Послушай, Владимир Викторович, мне ведь и так непросто. К банку за эти годы, врать не буду, прикипел. А больше чем сделал, ты из меня не выжмешь. Быть против тебя не могу – оттого и заявление написал. Но и с тобой не пойду. Потому что в этой истории с правлением ты весь в дерьме.
    – Язык попридержи, пока не уволили. Ох и подмывает тебе врезать.
    – Ну, в дыню выписать и у меня не заржавеет. Даже если дыня президентская, – сгрубил безработный Забелин.
    – Как же у тебя на инвалида рука поднимется? Иль всерьез решил, что я к тебе на разборку приехал?
    – Полагаю, что да. Совесть-то бьется в конвульсиях. Мучит. Выговориться требует.
    – Дело – вот мой единственный критерий. Ему одному днем и ночью служу. И вас восемь лет это делать заставляю. А над какими пропастями прошли. Один девяносто четвертый с банковским «обломом» чего стоил. Сколь тогда банков, что покруче нас стояли, сорвались. А мы – по краю прошли, да еще и в весе прибавили. Запамятовали по человеческой забывчивости, о чем тогда на правлении глотку драли? А? Забегали глазенки? Где б мы сейчас были, если б я под вашим прессом надломился? Вот это и есть истинная цена хваленого коллективного разума. Один! Должен быть один, в ком есть решимость брать ответственность. Что глазками-то буровишь, чистоплюй? Неужто впрямь не видишь, что делается? Страну по кускам, как ставриду из блюда, растаскивают. И нет сейчас важнее задачи, чем к этому столу втиснуться. Неприятно, больше скажу – противно. Да только не мы, увы, правила игры устанавливаем: не удержимся в «головке», засбоим – и выкинут нас с дистанции. Капитал, капитал изо всех сил наращивать необходимо. И – на Запад, на простор стратегический вырваться! Корнями врасти! Чтоб от прихоти местных ворюг не зависеть.
    – Савин же дал прогноз…
    – Да что Савин? Циферки сводить дело нехитрое. Глупей себя президента держите. Иль сам не понимаю, что не может пирамида эта не рухнуть? Но когда? Год? Два? А если пять? И где ж мы через эти пять лет будем, если и впрямь попробуем чистюлями умненькими в сторонке отсидеться? Да через год нас сожрут. Тот же Онлиевский, и не подавится, падаль! Давно облизывается. Нет! Тут не местечковые нострадамусы, тут высший пилотаж требуется – чтоб по краю пройти и не сорваться.
    – Что ж на правлении-то не разъяснил?
    – Некому больше объяснять. Да и незачем. Всякому этапу своя форма правления соответствует. Историю-то я, похоже, получше помню. Когда наступало время государство в кулак собирать, с кого в первую голову спесь сбивать приходилось? А вы теперь в удельных князей как раз и переродились. Все с вольницей не расстанетесь. Чего хмыкаешь?
    – Интонации и впрямь царские. Ты извини, конечно, но когда по нужде сидишь, в зеркало не смотришься?
    – Шутим. Вот потому и пора вас всех «опустить». Нельзя слушать собственного президента и представлять его на очке.
    Забелин не удержался, захохотал. Второв по-своему, неулыбчиво шутил. Но насколько шутил?
    – А мозги мне как были, так и теперь нужны. Потому из правления я вас повыгоняю – давно зрело, а вот из банка мало кого отпущу. Савина, баламута, выгоню, – злопамятно припомнил он, наливаясь заново обидой. – Ишь тихарь! Сегодня же подпишу.
    – Савин стратег, каких мало, – вступился, хоть и понимал, что безнадежно, Забелин. – Никто так рынок не промаркетит. Умник редкий.
    – Именно что. А мне умники не нужны, я сам умник. Мне умницы требуются.
    И неожиданно закончил:
    – Как ты.
    – Я-то теперь – давно прошедшее время. – Забелин выудил из холодильника коньяк и, хорошо зная, насколько вынужденный трезвенник Второв не переносит спиртное, намеренно медленно нацедил стаканчик.
    – А то, может, глоток на прощанье? Все-таки дело свое я неплохо делал.
    – Поставь бутылку, пацан! – Взъярившийся Второв резким движением сбросил со стола налитую рюмку, так что по свежим забелинским брюкам пролегла пунктирная коньячная полоса. – А дело как делал, так и будешь делать!
    – А ху-ху не хо-хо? – впал в блатной сленг и Забелин. – Я тебе не холуй вроде Чугунова. Не на тебя, пахана, на идею общую пахал.
    – На нее и будешь, – тихо, на контрасте, так что и возбудившийся Забелин притих, чтоб расслышать, произнес Второв. – Стратегия – это, давай так, не твоего ума дело. Тут мне решать. Но – цель! Цель, что когда-то провозгласили, – служить России. И это неизменно! Ты на правлении блестящую идею высказал. Между прочим, никто из стратегов ваших хваленых даже не отреагировал. А ведь из всего сегодняшнего бедлама это единственно ценное и было. Я об идее брать под банк высокотехнологичные институты.
    – Расслышал-таки.
    – Еще как. Только при других не показал. Слишком важно. Перспектива.
    Он поднялся стремительно и, забыв оглаживать знаменитую свою язву, заходил меж стен. Злые языки говорили, что привычку эту он приобрел в начале восьмидесятых, когда полгода просидел под следствием по обвинению в частнопредпринимательской деятельности.
    – Решили без нас все поделить, тихари. Межсобойчик затеяли: тому нефтяночку, тому связь или алюминий. А Второва побоку. Так и делите. А мы вам горловину перекроем. Хиреет, говоришь, великая оборонная наука? – притормозил он перед погрузившимся во внимательное молчание собеседником. – Мы для чего банк создавали?! Страну поднимать, финансы в промышленность впрыскивать. Да, трудно теперь. Некоторым паникерам уж и откат чудится, – неприязненно вернулся он к сегодняшнему столкновению. – Откаты эти поганые. Всем откатывай. Дооткатывались – страну откатили. Но мы-то? Если станем высокие технологии поднимать, мы что, откатываемся?
    Он подозрительно оглядел Забелина и опять пустился в путь.
    – Выбираем пару-тройку институтов, из тех, что «просели», но у кого настоящие, ликвидные наработки есть, и поглощаем. Во-первых, доброе дело сделаем – науку поддержим. Ты сам оттуда, должен понять. Сколь можно смотреть, как мозги за границу перетекают? Здесь служить извольте. Наоборот, уехавших обратно истекать станем. А под это – все ноу-хау у нас! Помнишь, как ты кредиты возвращал? Не надо все подряд арестовывать. Важно ключевую горловину найти – и перекрыть. Опломбировать сливной краник! Вот тогда-то и приползут на брюхе! Они себя уж за чемпионов держат! А мы их апперкотом, откуда и не ждали. А чтобы раньше времени никто, кроме нас, не догадался, вот тебе для всех прикрытие – скупаем новые площадки. Банк-то растет. А там что ни институт, то пятнадцать – двадцать тысяч квадратов. А если даже явно вылезет, что не для банка, то на перепродажу. Нормальная спекуляция, любой заглотит. Нет! Великая во всех отношениях цель. С этим хоть согласен?
    – Мое-то согласие зачем?
    Второв запнулся от непонятного ему вопроса:
    – То есть как?.. Ты ж этим и займешься, – и тут же, вдохновленный, не дав Забелину возразить, принялся ставить задачу: – Работать, чтоб не выпятить банк, станешь на своих рисках. Идея моя здесь такая: ты, само собой, остаешься в банке. Но внешне – для всех – мы разбежались. Из правления тебя выведу. Главное – не хочу, чтоб истинную, стратегическую цель заподозрили. Для всех ты идешь с понижением: садишься на спекулятивные поглощения. Второсортное направленьице. Особнячок этот за тобой оставлю. Во всем остальном ты сам по себе. Меня без нужды не донимай. Если что – через Чугунова.
    Заметил движение Забелина, опередил:
    – Знаю, не любишь. Все вы его за верность мне не любите. Вам бы кто попокладистей. Но – надежен. Насчет института – думаю, начать стоит с твоего бывшего – «Техинформа».
    – Мельгунов?!
    – А что смущает? По моим сведениям, там поразительные компьютерные технологии на подходе. Заодно и альма-матер бывшую из ямы вытащишь.
    – Откуда знаешь, что в яме?
    – А у кого теперь иное? Всю науку в яму загнали. Жлобье. Все на дешевку нахапать норовят. – Проигранные аукционы и конкурсы заусеницей цепляли его самолюбие.
    – Объект серьезный. Без солидной финансовой подпитки не поглотить.
    – Деньги будут. Возьмешь на пять лет восьмимиллионную кредитную линию на одну из фирм, что под твои зачетные схемы создавали.
    – В долларах?!
    – Можешь в тугриках. Отдашь контрольным пакетом акций. Сэкономишь лимит – считай, твоя премия…
    – Шибко рискуете, гражданин начальник.
    И было чему удивиться – прижимистость Второва, перерождающаяся в последние годы в скаредность, была хорошо известна.
    – Ничем особенно не рискую. Не чужому даю.
    И в какой уж раз подивился Забелин – за внешней невнимательностью ко всему, что не касалось напрямую банка, а значит, и не было для него интересно, за усиливающимся в последние годы равнодушием, сродни равнодушию старика, экономящему эмоции, оставался Второв непревзойденным, стихийным психологом, интуитивно чувствующим сердцевину каждого и умеющим при необходимости к пользе своей это знание использовать.
    Вот понимал же Забелин, что приготовлена реплика заранее, всхолена, приперчена слегка в разговоре и, лишенная гарнира, подана в нужную минуту. Но купился. Даже скривился в показной насмешливости, чтоб скрыть удовольствие. Однако уже понимал: не откажется.
    Потому что в жесте этом проступило главное – Второв, превыше всего ставящий надежность, избегавший, как сам выражался, «бланковых рисков», предлагая сейчас за здорово живешь, на слово восемь миллионов долларов, признавал тем самым высокую его, Забелина, ценность.
    – А что свой – после сегодняшнего уверен?
    – Иначе б не пришел. Так договорились?
    – В таком варианте – договорились.
    – Ну и отлично. Да, я тебе человечка одного подошлю по ценным бумагам. Тихая такая золотиночка. Но среди фондовиков – тигра. Ну а насчет технологии дела – не тебя учить. Тут ты профессор.
    Еще не договорив, сам понял, что получилась двусмысленность, а потому слово «профессор» произнес с иронией.
    Но и Забелин не спустил:
    – Профессора у тебя теперь другие.
    – Не цепляйся к начальству. Людей человек пять возьми, больше не бери – банк оголишь. Кадры Баландину понадобятся. Думаю посадить его на кредиты. Хватит водку с губернаторами жрать. Пора живым делом заняться. А человек он банку преданный. Как полагаешь?
    Что-то Забелина от этих сегодняшних второвских виражей начало потряхивать.
    – Думаю то же, что и перед этим: ты банк создал, это правда. Ты его, если не одумаешься, и развалишь.
    – Это с чего бы такое пророчество?
    – Пророчество нехитрое. Талантов в свой ровень пугаться начал. Потому и холуев вкруг себя развел немерено.
    «Петровские» усики Второва принялись подергиваться в преддверии нарождающейся, но сдерживаемой еще вспышки гнева. Вспышки эти, предупреждаемые характерным подергиванием, проявились, по наблюдению Забелина, после того, как кто-то впервые в льстивом запале сравнил их с усами молодого Петра. И, как подчеркнула по-женски наблюдательная Леночка Звонарева, давно превратились в метод психологического давления: когда Второв желал удержать собеседника от нежелательного, тупикового для него решения, он принимался подергивать губой.
    Впрочем, отделить здесь игру от неподдельной реакции было теперь невозможно – в последний раз, будучи на вилле у Папы, Забелин нашел там полную видеотеку фильмов о Петре – президент пропитывался то ли образом, то ли сутью.
    – Все-таки хорошо, что я тебя из правления вышиб. – Второв поднялся. – Теперь увидимся не скоро. Так что желаю. И помни – успех в скрытности. Об истинной цели лишь мы двое знаем. Чтоб никакие Онлиевские даже не принюхались. Чуть пронюхают выгоду – всей сворой кинутся. И какие там после них технологии? Выжженных площадей и то не останется.
    Он шагнул к двери.
    – Да, приказ о твоем понижении я уже подписал. Само собой, за дискредитацию, – как о чем-то разумеющемся припомнил он.
    – Само собой, – поразился Забелин.
    – Ну, я ж главного фрондера не могу подобру отпустить. Кадры не поймут. Да и другим чтоб неповадно. Потом, вижу, несмотря на мое указание, охранника ты себе так и не взял. За это тебе отдельно влеплю.
    – А вот за это как раз и не влепишь – охрана мне с сегодняшнего дня не положена.
    – Ах да. – Второв расстроился: то ли оттого, что Забелин больше не член правления, то ли от невозможности объявить дополнительное взыскание.
    Он распахнул дверь в заполненный приехавшими с ним людьми предбанник, и лавина голосов, составленная из громкого, раздраженного голоса Второва и вкрапливающихся глухих, зализанных звуков, выкатилась на улицу.
    И сразу по-особенному тревожно сделалось в особнячке. Забелин сквозь приоткрытую дверь с интересом смотрел, как тихонько вытекали из приемной бурлившие перед тем сотрудники.
    Зашел угрюмый Дерясин:
    – Кредитный комитет проводить будете?
    – Сами проведите.
    – Указания?
    Забелин припомнил теснящего его в угол горячащегося Баландина.
    – Как наметили, так и решайте.
    – Угу. Похоже, уходите все-таки.
    – Как раз нет. На другое дело становлюсь. Недвижимость скупать буду. Человек пять могу с собой. Поговори с ребятами. Хотя, возможно, таких условий, как в кредитовании, предложить не смогу. Тебя, увы, не приглашаю – еще неделю назад представление о твоем повышении послал.
    Дерясин глянул недоуменно и, не оборачиваясь, вышел.
    Дверь едва закрылась за ушедшим, как впорхнула секретарша. Огромные и вздернутые, словно крылья бабочки-махаона, ресницы ее – результат многочасовых косметических усилий – обиженно подрагивали.
    – Тихо как стало, – заметил Забелин.
    – Попрятались со страха. Прознали, что Второв вас выгоняет. Вы из них людей сделали. А они – как тараканы.
    – Стоит ли так категорично, Яночка? У людей семьи. Это мы с тобой – снялись да полетели. Ты – по молодости. А я – старый летун.
    – Тоже мне старый, – поощрительно хмыкнула Яна. Подражая кому-то, провела язычком по пухлым губам. – У меня билет лишний – на «Виртуозов Москвы». Может?..
    – Классика? Уволь, солнышко! Я ее с детства боюсь, еще с тех пор, когда меня на пианино учить пытались.
    Это был не первый случай, когда у Яны случайно оказывались лишние билетики, и находить аргументы для отказов становилось затруднительно.
    – А правда, что вы меня в филиал переводите?
    Вот и истинная причина сегодняшнего демарша.
    – Ну ты ж взрослая, понимать должна. Все-таки на третьем курсе экономфака, пора расти над собой. Хватит в секретаршах отсиживаться. И мама твоя просила.
    – Ее-то какое дело?
    – Вообще-то она тебя сюда все-таки…
    – Да идите вы все! – зло вскрикнула девочка. – Делайте что хотите!
    И она вышла, естественно, со значением хлопнув дверью. Еще одна абсолютно ненужная проблема.
    Какой поразительный день. Семь лет назад, после того как Мельгунов выгнал его из института, он пришел в банк. А за полгода до того взметнулась над страной кувалда ГКЧП и в какой уж раз брызнули по всему миру мозги. Среди эмигрировавших был и Максим Флоровский – лучший его друг, светлейшая голова и первый институтский хохмач.
    И вот, похоже, очередной круг замкнулся: только что он получил задание скупить институт для банка, и в тот же день после восьмилетнего молчания из шереметьевского небытия возник Максим Юрьевич Флоровский.

Глава 2
Учитель

    – Ждут, – принимая куртку, интимно сообщил швейцар, обозначив картинный жест в сторону подвала, где, собственно, и размещался известный в Москве пивной ресторан. На стенах вдоль ведущей вниз лестницы были развешаны репродукции фламандских натюрмортов с изображением дичи – все из той же необъятной коллекции незабвенного Владыкова: Забелин в свое время ввел среди должников продразверстку – по купленной картине на каждый недоплаченный процент.
    Внизу его встречали. От стойки у входа шагнула метрдотель – особых статей женщина.
    – Гость за вашим столиком, Алексей Павлович, – с услужливым достоинством произнесла она, то ли вместо приветствия, то ли чтоб лишний раз убедиться, что саму ее перед тем не обманули.
    Забелин и сам увидел сидящего в дальней кабинке мужчину с меню в небрежно откинутой руке. Вопреки заранее принятому решению быть вальяжно-неспешным, Забелин быстро пошел через зал, на ходу растекаясь в глупейшей улыбке.
    Мужчина за столиком то ли услышал, то ли почувствовал этот устремленный к нему порыв. Без видимой причины резко обернулся и взлетел над диваном, сбросив меню на руки склонившемуся перед ним официанту.
    – Алеха! – И Макс Флоровский, игнорируя наступившую в ресторане испуганную тишину, рванулся навстречу по проходу так, что джемпер надулся на его спине парусом, направляющим движение. – Алешенький!
    Они встретились, обхватившись руками, помедлили, всматриваясь друг в друга, и обнялись.
    – Я ж тебя, черта, подумать страшно, дай бог, лет семь не видел. – И ничуть не стесняясь, что стоят они посреди прохода, на виду у заинтригованных клиентов и насторожившегося персонала, Максим заново сжал приятеля.
    – Восемь. Ты ж еще до путча в Штаты свинтил. Всегда умел чутко предвидеть. По части просчитать варианты равных тебе в институте не было. Ну, говори – что ты, где?
    Они вошли в свою кабинку.
    – Да я-то в шоколаде. Хотя, конечно, поначалу пришлось поерзать. В науку было кинулся. Помнишь, должно быть, были у меня кой-какие наработки. Но тогда и увидел – тупые они. До живого славянского ума не доросли. В общем, пригляделся и подумал – чего я к вам за-ради Христа ломиться буду? Вас же драть надо как сидоровых коз. Тогда зауважаете.
    – И?..
    – Принялся фондовый рынок окучивать. Занялся ценными бумагами. Хорошо подзаработал. Дом во Флориде купил. Натурализовался.
    – Из казино, поди, не вылезаешь.
    Еще студентом Максим, классный преферансист, уезжал на лето в Сочи, как другие в стройотряд, и жил там исключительно «высоким искусством». Правда, в Москву возвращался пустым – и хорошо, если при своем костюме: рано или поздно в азарте попадал на катал.
    – Завязал я с этим темным делом. Бизнес чрезмерного азарта не любит. Так что перед тобой – можешь сделать большое «хи-хи» – оченно респектабельный джентльмен. Упакован по полной программе. И ежели, кстати, чего одолжить – так это я завсегда.
    – Вот этого как раз не надо. Ты мне слишком дорог. Знаешь, что будет, если один русский джентльмен одолжит денег другому русскому джентльмену?.. Двумя джентльменами станет меньше.
    – А почему меньше? Поубивают друг друга?
    – Макс, Макс. Ты все-таки уже немножко не русский. Отбился.
    – Ну, до некоторых, которые на просторах родины преуспели, мне, пожалуй, и впрямь далеко.
    И он демонстративно отодвинулся, открыв висящую над столом бронзовую, с золоченым тиснением табличку «Место навечно закреплено за почетным членом клуба „Грин Хаус“ Забелиным Алексеем Павловичем».
    «Повесил-таки, зануда».
    Говорят – и справедливо, что мы любим людей за то добро, что им сделали. Как говаривал прежде Максим, «я обожаю себя добреньким». К «Грин Хаусу» Забелин был привязан еще и потому, что каждый повар и каждый официант здесь знал, кому обязан элитарный ныне ресторан своим существованием.
    – Так это, стало быть, твое, – по-своему расшифровал текст Флоровский.
    – Увы! Всего-навсего спасатель.
    Подошла метрдотель, косясь на шумного Максима, интимно улыбнулась:
    – Я дозвонилась до Ростислава Брониевича, сообщила, что вы здесь. Просил передать: непременно будет.
    И с обворожительной улыбкой осчастливившего человека удалилась.
    Забелин про себя поморщился. Четыре года назад компанией «Грин Хаус» при содействии вороватого, уволенного вслед за тем сотрудника банка был получен пятимиллионный кредит на реконструкцию здания в центре Москвы – под залог этого же здания. То есть как только разрушили первые перегородки, залог существовать перестал.
    Да и кредит, как выяснилось позже, когда разбираться с тупиковой ситуацией поручили Забелину, был выдан не залогодателю, а некоему «бумажному» ТОО с таким же названием.
    И к тому же учредитель обоих «Грин Хаусов» Ростислав Брониевич Суходел, потратив деньги, полученные в «Светоче», исхитрился взять дополнительный кредит в московском представительстве крупного голландского банка. Доверчивым европейцам он пообещал взамен отдать половину перестроенного здания под их филиал, а дабы не сомневались, непостижимым образом оформил то же самое здание в новый залог – само собой, без согласия «Светоча».
    На вопрос Забелина при первой, ознакомительной встрече, как это все получилось, Ростислав Брониевич лишь растерянно поморгал глазами:
    – Так вы полагаете, что этого делать было нельзя? Выходит, мы обложались.
    И так удрученно вздохнул, что сразу стало ясно – с ЭТИМ будет непросто.
    И было непросто. Еще и потому, что представителем третьей, голландской стороны оказался молодой, переполненный амбициями амстердамский менеджер Рональд Кляйверс, возненавидевший хитрого и жадного Суходела до электрического разряда, который поражал его при одном огорченном виде должника.
    Здание Суходел перестроил, но вводить в эксплуатацию не спешил, выторговывая все новые и новые уступки. Меж тем правовых способов «развести» ситуацию не существовало. Даже Второв дважды предлагал списать этот кредит к чертовой матери, чтоб не вонял в балансе. Дошло до того, что при очередных переговорах холеный Кляйверс, заведенный в очередной раз шкодливым Суходелом, запустил в него через стол теннисным мячом и угодил прямехонько в лицо вице-президенту банка «Светоч». В ужасе от совершенного он просительно прижал руки к сердцу. Торжествующе взмыл, в готовности разорвать переговоры, Суходел.
    – Хороший бросок. – Забелин потер ушибленную щеку. – Правду у нас говорят: двое дерутся, третий не лезь. Может, и в самом деле бросить мне это темное дело? Передеритесь меж собой.
    – Только не это, Алексей Палыч, – заканючил Суходел. – Не бросайте меня один на один. Видите, до чего буржуин этот дошел. Если отвернетесь, «закажет» он меня. Что ни прикажете – на любые убытки пойду. Хотя и так уж, почитай, все отдал.
    На этот раз согласно кивнул и угрюмый голландец.
    После этого Забелин из третьей стороны конфликта превратился в общепризнанного мирового судью. Раз десять еще мирил он упершегося, брызжущего пеной Кляйверса и радостно, по-еврейски, с вздыманием рук скандальничающего Суходела.
    И срослось-таки – каждый получил свое: голландский банк въехал в освободившуюся, перестроенную под него половину, тотчас наглухо заколотив все переходы из другой части здания; Суходел на оставшейся площади быстренько развернул магазин и пивной ресторан; «Светоч» вернул свои пять миллионов плюс два миллиона – проценты; Забелин… тоже заполучил свое. Очередной выговор – за то, что докучал президенту банка неуместными просьбами о премировании отличившихся сотрудников.
    С тех пор Суходел полагал долгом всякий раз лично приветствовать Забелина в собственном ресторане, а при виде сопровождающих неизменно подсаживался и принимался живописать историю своего избавления от коррумпированной гидры мирового империализма.
    Рассказ его становился все цветистей. В последний раз, помнится, промелькнуло словечко «киллер»…
    Максим меж тем поднялся с рюмкой в руке:
    – Как же это роскошно, что мы опять вместе. Вот увидел и понял, как я тебя, подлеца, люблю.
    – А восемь лет скрывал.
    – Что ты про то можешь знать? Может, я чуть не каждый день с тобой разговоры говорил.
    – И о чем же?
    Макс отставил выпитую рюмку, но подскочивший из ниоткуда официант пронесся над столом чертом, и освеженные рюмки встали в ожидании следующего тоста.
    – О жизни, Стар. О гребаной жизни, которая пластует нас, и потому нужно ее время от времени взрывать.
    – Например, уехав из страны? Почему ж все-таки тогда сбежал?
    – Именно потому, что умею считать варианты. Хоп! Один – ноль. Как говорится, не судите, да не судимы будете. Ведь как все начиналось-то классно – свобода, предпринимательство. Кооперативы, наконец! Казалось бы, вот она, крышка на гроб социалистической продразверстки. Конкуренция сметет директоров-старперов, и такое зацветет! Ан глядь – и тут же эти же директора эти же кооперативы при этих же предприятиях создавать и принялись. Малюхонькая, никем в азарте и не замеченная поправочка к закону – и какой отсос пошел! Целые комбинаты на наличку изошли. А что такое страна, переполненная налом? Я сперва-то, правда, надеялся – ну ладно, пена. Покипит чуток, да и сдуют. Ан не сдули – перекипело да и впиталось! Теперь вот и живете вы, братцы, в прокисшем пространстве. Хотя, по правде, такого размаха и я не провидел.
    – Что ж сюда прикатил, в прокисшее наше пространство?
    – А задумываться начал. Для чего я есть на этом свете? Ну, нарубил я там «капусты». И еще, сколь надо, дорублю. Ну, купил семье дом. Счет есть. Баб меняю. Но для чего все?
    – А в самом деле – для чего? – От крутых максовских галсов Забелин за эти годы начал отвыкать.
    – Не прикалывайся. Ведь для чего-то я появился. Ну не только для того, чтоб сожрать пару тонн говядины, покрыть фекалиями несколько гектаров и спустить в презерватив столько спермы, что ее хватило бы для осеменения карликового европейского государства.
    – Вот тебе и цель – не пользуйся презервативами.
    – Презрение на вас. Словом, может, нас Мельгунов безнадежно испортил, а может, пионерская организация, где я за отрядного барабанщика состоял, но скучно до одури на себя одного работать, там деньги множить, когда здесь зарплата по пятьдесят долларов на человека.
    – По двадцать не хочешь?
    – Есть у меня, короче, такая мыслишка – «покачать» ситуацию на родине. Поднять что-то серьезное, так чтоб жизнь вокруг забурлила. Э, разве вам понять!
    – Это нам непросто. А ГКЧП опять не боишься? А то у нас еще в твое отсутствие и покруче случилось – слышал, должно, как президент из танков по Верховному Совету тренировался. И не факт, что в последний раз.
    – Отбоялся. Потому что больший страх познал – зажиреть.
    – То есть соскучился по высокой духовности?
    – Это у вас-то? Была, да вся вышла.
    – Неудивительно. Флоровские разбежались.
    – Забелиных скупили. Хоп! Два – ноль.
    Пикетироваться с Максимом, как и прежде, было занятием бесперспективным.
    – И чем конкретно думаешь заняться?
    – Поглядим, прикинем, где что поднять можно. Должны же быть зоны, которые вы, олигархи, еще не пожгли.
    – За олигарха – это тебе отдельный поклон – высоко поднимаешь. А с зонами у нас по-прежнему все в порядке. Одна сплошная рублевая зона. А доллар – что-то вроде зеленого билета на волю… Один или с семейством? В семье-то хоть нормально?
    – О, это нормально. В семье как раз полный нормалек. Они теперь натуралы. Дочка – та и вовсе по-русски с акцентом. И что обидно – специально, стервозинка малолетняя. Патриотизмом отца язвит. Так что семья моя бывшая – чистые невозвращенцы.
    – Бывшая?
    – Нет, с дочкой контакт остался. А с женой – разбежались втихую. У нее теперь собственный бойфренд. Хахель, по-нашему. Много я, Алеха, понял за эти годы. И главное – от чего человек старится.
    – Ты сегодня что-то глобальностью наповал лупишь.
    – Человек, Алеха, от собственного страха старится. От страха смерти. А у нас еще похлеще – на страхе жизни взращены. Поступка боимся, а потому пригибаем сами себя так, как никакое КГБ не могло. Вот ты, кстати, как со своей? Помнится, развестись грозился?
    – Собираюсь вроде.
    – То-то и оно-то. Даже жен впрок придерживаем. И не любим давно, и мучимся, и грызем оттого, а сожительствуем. Потому что с молодости страх в нас под старость одному, без сиделки, остаться. Супруга как клюка – авось пригодится. И под это-то «авось» всю жизнь себя ломаем. Всякое свежее чувство притапливаем. Бляданем втихаря – и на базу, зализываться.
    – Не по поводу ли Наташеньки Власовой сии страдания?
    Ораторствующего Максима будто по губам ударили.
    – Да, Наташка – это, конечно… Я ведь, как все мы, задним числом такой умный. А тогда? Вроде уезжаешь в другой мир. Что там ждет? Да и у Натальи тоже ребенок. Думалось: ну куда? Уеду, забудется… Как она? Одна, или?..
    – Не знаю, Максик. Как через полгода после тебя ушел, так и оборвал. Знаю только, что вроде по-прежнему в институте.
    – Да, фея была. Теперь, конечно, постарела, обрюзгла, как все мы. Мельгунова хоть поздравил?
    – В смысле?
    – Да ты чего, в самом деле?! – Максим вскочил. – Семь дней назад весь научный мир отмечал семидесятилетие академика Мельгунова. А любимый ученик, стало быть, и прознать про это не удосужился!
    Сконфузившийся Забелин беспокойно огляделся: «испортит ведь репутацию, скандалюга старый».
    И будто накаркал – из-за деревянной перегородки поднялся полный мужчина с недовольным, обмазанным сочащимся маслом лицом.
    – Нельзя ли потише с вашими откровениями? Тут женщины, между прочим.
    – Нельзя, – не садясь и делая быстрые знаки увидевшему его официанту, отказал Флоровский.
    – Что? Совсем нельзя?
    – Совсем.
    – А, ну тогда, конечно. – Мужчина неловко посмотрел вниз, на своих спутниц, и, оседая, произнес удивительную фразу: – Тогда что уж. Но хоть потише.
    – Вежливый, – неприязненно произнес Флоровский. Характер у Макса не изменился. – Все вежливые. Аж до подлости. Старому учителю семьдесят. Может, плохо ему – и ни одна зараза из учеников не навестила. Только водку жрать сильны.
    В агрессивном раже он незаметно исключил себя из числа «зараз».
    – Есть идея?
    – Есть. – Прежним, из былых времен движением Максим сдул насевший на правый глаз локон. За прошедшие годы этот кокетливый локон не исчез и даже не поредел. – Едем к Мельгунову. На день рождения.
    Это был вираж по-Флоровски.
    – Так день рождения вроде семь дней назад был.
    – Восемь! Восемь дней рождения прошло! – обличающе скорректировал цифру Флоровский. – Ну я-то весь из себя в загранице. Но ты же здесь был…
    Забелин смолчал – объяснять, что отношения с Мельгуновым прервались после того, как старик выставил его без объяснений из института, не хотелось.
    К ним подплыла метрдотель:
    – У вас, Алексей Павлович, все в порядке?
    – Да вот американец чуть-чуть перевозбудился. Отвык от ауры нашей.
    – Да, пиво у нас замечательное. А вы разве не дождетесь?..
    – Увы! Время. – Обрадованный возможностью увильнуть от суходеловских побасенок, Забелин выдернул из портмоне пластиковую карту банка «Светоч».
    И тотчас сверху, словно туз, бьющий валета, ее припечатала золотая карта западного банка.
    – И без возражений, – потребовал Макс.
    Выйдя вслед за приятелем на улицу, Забелин услышал наполненный радостью смех.
    Смеялся Макс. Расставив ноги, запрокинув вверх голову с видом человека, впитывающего в себя морозную Москву.
    – Слушай! – крикнул он. – Как же это можно – восемь лет без этого?
    – Ты меня спрашиваешь?

    Из переулка, от бардовского ресторанчика «Гнездо глухаря» выпорхнули две девичьи фигурки. Девушки с любопытством скосились на шумящего посреди Никитской мужика, но, видимо, не найдя его заслуживающим внимания, заскользили вперед, втаптывая сапожками хрустящий ледок и весело переговариваясь.
    – Чтоб я сдох. – На лице Флоровского проявилась причудливая смесь блаженства и обескураженности.
    – А прежде был неотразим, – подковырнул Забелин и тут же пожалел.
    – На пари?! – И, не дожидаясь отказа, Максим поволок приятеля по горячему следу.
    – А как хороши! – едва догнав, направленным в спины шепотом, поделился он. – Особенно та, что с краю.
    Это был самый его забойный ход. В движениях девушек, каждая из которых находилась, естественно, с краю, появилась настороженность. Они перестали перешептываться и внимательно прислушивались. Последняя фраза, оставлявшая место для догадок, вселила в них плохо скрываемую неуверенность, и теперь они ревниво косились друг на друга.
    – А какая нога под ней удивительная, – не уставал восхищаться Макс.
    Девушки невольно замедлили шаг.
    – Хороша нога! Безусловно, хороша! – наигрывал Макс, вовсю интригуя и тем готовя почву для знакомства. – С такой изя-ящной линией.
    Но не желавший проигрывать пари Забелин тонкую игру сорвал.
    – Особенно правая, – припомнив прежние времена, громко объявил он, и девушки, встряхнувшись, подхватили друг друга под руку и прибавили шагу – кому нравится быть объектом розыгрыша, да еще со стороны старперов.
    – Так вы в бесчестности к пари. – Возмущенный Макс бросился вперед: – Девушки, постойте! Постойте, донюшки. Имею вопрос!
    Он догнал их уже на Тверском бульваре, деланно отдышался, разглядывая свежие, недовольные лица.
    – Что хотели?
    – В Москве давно не был. Подзабыл многое. Скажите, эта дорога по этой дороге идет?
    – По эт… – начала было девушка в шапочке, но смуглолицая подруга, очевидно, более сообразительная, потянула ее вперед.
    – Придурок старый, – процедила она.
    – Ответ, достойный вопроса, – с удовольствием констатировал приблизившийся Забелин.
    – И даже это вас не спасает. – Максим совершил новый рывок.
    – Девчата! Простите глупую шутку старого эмигранта. Когда-то на этом месте все так шутили.
    – Вот и у моих предков такие же мурашки в голове, – подтвердила смуглолицая. – Как забабахают, и сами смеются. И чему?
    – Все. – Макс категорически сбросил с себя неуместное ерничество, обратившись в элегантного, строгого нравом мужчину. – А вот не подскажете ли вы, как нам пройти в Университет миллионов?
    На этот раз девушки задумались всерьез:
    – А где это?
    – То есть вы не знаете? М-да, пласты сдвинулись. Старые приколы просто-таки вышли в тираж.
    – Так это вы опять хохмите? – неприязненно догадалась сердитая смуглянка, в то время как более снисходительная подруга присматривалась к рослому незнакомцу, оценивая изящно сидящее на нем длинное, бьющее по дорогой обуви пальто.
    – Пытаюсь. Не очень, да?
    Теперь он обращался к снисходительной девчушке.
    Та подтверждающе сморщила носик.
    – Вот незадача. Вот коловращение. Я живу на другой половине земного шара. В Соединенных Штатах. В Филадельфии, – усилил он впечатление. – Кстати – Максим. Вы здесь. А по жизни получается, что я все еще здешний, а вы вроде как из-за бугра.
    Подруги переглянулись.
    – Ну что, в самом деле, Марьянк? Только приехал человек, и хочет познакомиться, – сообразила девушка в шапочке. – Нормально хочет. Старается, как умеет.
    – Очень хочу, – умоляюще подтвердил Максим.
    – И кого же из нас? – подмигнула подруге бойкая Марьяна.
    – Обеих, – не задержался с ответом ухажер.
    Понимая, что произойдет вслед за этим, Забелин предусмотрительно отошел в сторону, усевшись на промороженную витую скамейку, возле которой сгрудилось несколько оживленных старушек. Они жадно подставляли морщинистые лица слабому солнцу и, будто соскучившись за долгие морозные месяцы друг по другу, энергично делились накопившимися новостями, не выказывая главную наполнявшую каждую из них радость – пережита еще одна зима.
    Вопреки ожиданиям Забелина, ничего такого не произошло. Наоборот, пошушукавшись еще пару минут, троица рассталась, и слегка смущенный Максим вернулся к поджидавшему приятелю.
    – Видал? – Он победно потряс запиской с телефоном. – Что ни говори, а старые кадры не ржавеют. Хотя не скрою – трудно нам, советским сердцеедам, стало. Девичьи сердца покрылись зеленой броней.
    И так как с лица Забелина не сходила глумливая улыбочка, рассердился:
    – Ну, чего расселся-то? Или забыл, куда собрались?

    В тускло освещенном дворе, при виде которого Забелин и Флоровский как-то разом подобрались, над контейнером с мусором склонилась пожилая отечная женщина, энергично шуруя внутри палкой. Возле валенок лежала ее добыча – несколько пустых бутылок и какие-то кости. Заслышав шаги, женщина поспешно спрятала голову внутрь контейнера. Но по костям этим Забелин ее и вспомнил – когда-то соседка Юрия Игнатьевича Мельгунова работала директором школы и слыла страстной собачницей.
    В подъезде Максим извлек из-под пальто букет гвоздик:
    – Они у нее любимые, – и, вздохнув, будто перед погружением, нажал на кнопку звонка.
    Не сговариваясь, друзья поправили одежду.
    – Кто там? – послышался женский голос, и тут же, прежде чем подошедшие назвались, замок заскрежетал и дверь открылась.
    В маленькой прихожей стояла старушка с милым, побитым оспинками лицом и зафиксированной жестким каркасом вытянутой вперед неподвижной шеей.
    – Здравствуйте, – произнесла она рассеянно, продолжая всматриваться в стоящих на площадке. Максим в волнении быстро пригладил развьюжившиеся волосы.
    – Господи, Максим!
    Флоровский поспешно схватил протянутые руки и принялся целовать их.
    – А я, похоже, совсем переменился, – печально посетовал Забелин.
    Лицо женщины осветилось удовольствием, не столь, впрочем, явным, и она протянула руку Забелину:
    – Алеша. Так что ж мы? Входите же! Юра! Юра! – закричала она. – Иди, иди!.. Ну как же не предупредили-то.
    Но уже вышел в прихожую, перевязывая на ходу кистями бархатную пижамную куртку, хозяин – Юрий Игнатьевич Мельгунов.
    – Вроде знакомые голоса, – пророкотал он. – Но с иностранным прононсом.
    Он подошел вплотную к выдвинувшемуся вперед Флоровскому, пристально оглядел, как бы сравнивая увиденное с тем, что жило в его памяти, и с чувством сжал давно удерживаемую на весу руку:
    – Приехал-таки в родные пенаты, иностранец.
    – Неужто и впрямь прононс появился? – кокетливо расстроился Максим.
    – Да, долгонько. – Мельгунов пригляделся. – Здравствуйте, Алексей Павлович.
    – Ну, слава богу, и я замечен. Сколько ж мы до вас добирались-то, Юрий Игнатьевич.
    – Что? Поплохел? – догадался Мельгунов.
    Он смотрел на учеников, а они, скрываясь, разглядывали его – все еще лощеного, даже дома «с иголочки», с аккуратно зачесанными назад сильно поредевшими волосами, жестко сложенными узкими губами и въедающимися в тебя глазами. Но русла, давно проложенные морщинами, углубились по-стариковски, да и глаза замутились.
    Впрочем, едва задав вопрос, Мельгунов отмахнулся от готовых возражений и обратился к жене:
    – Маечка! Собери-ка быстренько. А я пока в кабинете приберу.
    – Так у нас… – смешалась было Майя Павловна, но, прервавшись, устремилась на кухню. – Тапки сами возьмите! – крикнула она оттуда.
    – Хорошо, что я тебя, козла, не послушал. А то б вообще стыдобуха была. – Максим вытащил из-за спины пакет с прикупленными по дороге деликатесами.
    – Вы где, друзья? – встретил их на пороге кабинета Мельгунов.
    Забелин, едва зайдя, внутренне сжался. Оттого, что кабинет этот оставался таким, каким был семь лет назад, когда в последний раз принимали здесь Забелина, возникло ощущение, что и не было этих лет и что все они в том разломном девяносто первом. Он покосился на Максима, который со странным выражением прошел мимо понимающе отстранившегося хозяина, подошел к стеллажам и нежно, подушечками пальцев провел по корешкам занимающих отдельную, туго забитую полку книг.
    – А вот этих, по-моему, не было, – показал он на угол полки.
    – Да, это свежее. Вот та, последняя, переводная – на английском. А сейчас статью одну делаю – друзья из Мюнхена попросили. Запаздываю. Не работается. Но глупости все, впрочем. Прошу, коллеги! Хотя теперь уж следует – «господа».
    Мельгунов указал на кресла у журнального столика, заваленного журналами, и с неизменной пачкой «Герцеговины Флор» посередине.
    – Заматерели. – Он еще раз присмотрелся к обоим. – Рассказывайте, как это мы с вами дошли до жизни такой. Что ты, например, Максим? Науку-то за рубежом не забросил? Мне тут Интернет мои ученики подключили. Не скрою, искал.
    – Не там искали, Юрий Игнатьевич. Мой файл теперь – ценные бумаги. Пришлось, увы, переквалифицироваться. Проклятый Запад не захотел меня полюбить ученым. Зато теперь, дорогой Юрий Игнатьевич, живу без проблем. Все есть.
    Он заметил не успевшую спрятаться насмешливость и поспешно закончил:
    – Счастья вот только нет.
    – Что так, бедолага? – притворно посочувствовал Забелин.
    – Да чему радоваться-то? Что денег сделал? – Флоровский повертел знаменитую пепельницу в форме возлежащей нимфы. – Надо же, цела.
    – И будет цела, если на место поставишь, – отобрал пепельницу Забелин.
    – Стало быть, для науки закончился, – тяжело заключил Мельгунов. – Между прочим, насчет денег, так здесь положение такое, что для большинства их наличие уже и есть счастье.
    Раздался телефонный звонок. Мельгунов было приподнялся, но тотчас послышалось: «Юра, я подниму», – и он остался на месте.
    – Майя Павловна все такая же, – улыбнулся Забелин.
    – Какая?
    – Бодрая.
    – Бодрится больше. Левая половина отниматься начала.
    Он оглядел смущенного Забелина.
    – Ну, о вас не спрашиваю. В газетах мелькаете, в телевизоре – как это на новороссе? – тусуетесь. Так что знаю, чем занимаетесь, – рынки, как теперь говорят, окучиваете.
    – Что так недобро, Юрий Игнатьевич? – расстроился Забелин.
    Как-то не залаживалась встреча, много раз представляемая им. Не было прежней близости. Ну хорошо, положим, к нему-то Мельгунов по какой-то неведомой причине охладел много раньше. Но Макс… Сиятельный Макс даже после отъезда, поразившего Мельгунова, все-таки оставался в любимчиках. И тоже не ощущалось прежнего тепла. Он видел, что чувствовал это и Максим. И, привыкший блистать в обстановке обожания, тоже испытывал явную неловкость.
    – Недобро, говоришь? – От подзабытого мельгуновского тона оба визитера зябко поежились. Когда на каком-нибудь совещании, конференции или – прежде – парткоме начинал Мельгунов говорить вот так – тихо, будто первое, обманчиво легкое дуновение пришедшей бури, – человека, к которому он обращался, охватывал озноб. Потому что многие – и справедливо – полагали, что пишет академик Мельгунов, что говорить, основательно, но выступает – уничтожающе-блестяще. Потому как из работ своих – точных, лаконичных, выверенных – выжимает он главное, что и составляет суть мельгуновскую, – страстную, обжигающую противников насмешливость.
    Забелин нередко сравнивал его с другим, в чем-то очень похожим человеком – Второвым. Но если Второв был испепеляющей, пышущей жаром лавой, то Мельгунов – едчайшей, прожигающей кислотой.
    – Недобро! – с нажимом повторил Мельгунов. – Вам для чего мозги даны были? Для чего мы их знаниями годами фаршировали? Чтоб вы себе стойла уютные состроили?! Или все-таки чтоб другим рядом с вами теплее было? Я уж не говорю, что себя как ученых списали, ну да – вычеркнули и забыли. А о тех, кто растил вас, об альма-матер вашей – не о себе, имя Мельгунова, слава богу, не из последних. – Он потряс сухой ладошкой. – О святом говорю – о науке. Вот сидите оба, холеные, друг перед другом кичитесь…
    – Юрий Игнатьич, ну поклеп же, – заерничал было Макс, но прервался под повелительным жестом. А Забелин и не возражал – бил Мельгунов по площадям, давно пристрелянным им самим.
    – Вот верите, мужики, без кокетства скажу – иной раз кажется, лучше б в восьмидесятых загнулся, когда подъем этот был, эйфория всеобщая. И я ведь, старый дурак, со всеми увлекся. Умер бы тогда – и не видел бы теперь, как все, что десятилетиями… Да столетиями! Не в семнадцатом году, почитай – в семнадцатом веке – начиналось. Чему отдался – и на глазах в ничто. С коллегами западными стараюсь реже видеться. Приглашают. Помочь вот даже предлагают, – кивнул он в сторону пачки писем, сваленных в углу «матерого» письменного стола. – А я не еду. Это они ко мне всю жизнь за наукой ездили. И чтоб я теперь перед ними с протянутой рукой!
    – Школа Мельгунова, – ностальгически припомнил Макс.
    – То и стыдно. Нет уж той школы. Институт – коробка одна. А внутри – выжиги какие-то куроводят.
    – Ну, директор-то института, сколь я знаю, по-прежнему уважаемый Юрий Игнатьевич, – осторожно подправил увлекшегося учителя Забелин.
    – Того особо стыжусь. – Мельгунов потянулся к трубке, успокаивая себя, нарочито неспешно принялся набивать ее табаком.
    – Юра! Опять шумишь на гостей? А ну, очищайте столик, братцы. – Майя Павловна, увешанная блюдами с закуской, вошла в комнату. – Ребята принесли, – пояснила она на вопрошающий при виде икры и семги взгляд мужа. – Мы-то сегодня не ждали. Сами-то много ли едим?
    Забелин поспешно откупорил коньяк, показал его Майе Павловне, и та разудало согласилась:
    – Но чуть-чуть. В честь вашего приезда.
    – Ну что ж, бывшие коллеги. – Юрий Игнатьевич, отложив нераскуренную трубку, поднялся. – Не скрою – радостно мне вас видеть. Горько – тому есть причины, но и радостно. Вы ведь из лучших. Посбегали, правда, отряхнули прах, так сказать…
    – Юра!
    – Да нет. Я без камня за пазухой. И не в вас это. Жизнь эту скотскую признать не могу.
    – Юра!
    – И не признаю! Ну, за встречу так за встречу.
    Едва выпив, Максим выхватил бутылку из-под локтя Забелина и моментально разлил.
    – Между первой и второй перерывчик небольшой, – объявил он свое излюбленное. – Да и расслабиться чуток не мешает.
    Они и расслабились. Полчаса спустя умиленная Майя Павловна, приобняв захмелевшего мужа, вместе с остальными слушала эмигрантскую эпопею парившего над столом Макса.
    – Стало быть, без семьи вернулся, – подвел итог услышанному Мельгунов. – Надолго? Или попатриотствовать чуток?
    – Может, и вовсе навечно. Я тут, Юрий Игнатьевич, в Эмиратах был, в пустыне на сафари. Там такие есть верблюжьи яблоки. Яблоко ветром вырвет и мотает – мотает по пустыне. Так вот надо ли ему за это пенять? – И Максим потянулся к недопитой рюмке.
    – И то правда, – вступилась Майя Павловна. – Чего ты, Юрий Игнатьич, парня-то травишь? Разве он виноват, что так живем? И так вон чуть с самолета – и к тебе.
    Она натолкнулась на насупившийся взгляд мужа, деланно всполошилась:
    – Совсем забыла чайник поставить. Розетка, правда, барахлит.
    – Юрий Игнатьевич, вы нас уж очень-то мордой по столу не возите. – Макс дождался, когда Майя Павловна выйдет. – Хоть мы и свиньи, но вашего скотного двора. Не чужого.
    – Хотя мне-то и впрямь прощения нет, что за столько лет ни разу, – склонился покаянно и Забелин. – Но слышал, что вы на царстве. Ну и считал по привычке: раз так, все, стало быть, в норме. До сих пор не знаю, что там между нами произошло: истинное или придуманное, – Макс, заметив, как при этих словах зло «стрельнул» глазом Мельгунов, под столом ущипнул Забелина за коленку, – но только вы для нас тот, кого предать невозможно. Кого предать, как себя.
    – Как излагает, – позавидовал Максим.
    – Словом, Юрий Игнатьевич, я здесь. И хочу помочь.
    – Хотим.
    – Хотим. Но для того знать надо, где вы сейчас стоите. Мельгунов – флаг гордый. А вот что под ним?
    – Дело под ним гибнет, ребята. И люди гибнут или мельчают. Вот что худо. Не хочется об этом. Да и кому себя лишний раз дураком вспоминать приятно?
    – Юрий Игнатьич, ну вам-то кокетничать, – шумно не одобрил Макс. – И слышать неловко.
    – В чужое дело полез, потому и дурак. Мы ж оборонные. Акционированию не подлежали. Все темы, кроме пилотных, – по госзаказам шли. Потом заказы прекратились. А там и с зарплатами начались перебои. Потом народишко побежал. Из лучших. Надо было думать, как костяк сохранить и чтоб при этом институт не разворовали. Видел же, что у смежников делается, как вокруг нувориши пиратствуют, – он не то чтоб скосился на Забелина, но стало понятно, о чем подумал, – все, что подвернется, заглатывают, обсасывают пенки. А прочее – выплевывают. Предложили вариант – акционироваться. Самим. Чтоб большинство акций у себя, у людей наших то есть.
    – У коллектива, – подсказал Забелин.
    – Был коллектив, да весь вышел. От акционирования этого хваленого лучше-то не стало. Минобороны после этого на нас «облегчился» – одной головной болью меньше. Я потом на симпозиуме замминистра встретил, так при всей его челяди влепил. Что ж ты, говорю, пердун старый, делаешь? По выставкам да по презентациям тусуешься. Ну что ж ты все разворовываешь? Хоть что-то на поддержание оставь. Жить-то осталось ничего. Ведь собственные внуки добрым словом не помянут. Захихикал, да и бочком… Тоже школа. Ну хорошо, эти-то старые ворюги! Они еще в казармах с портянок воровать начали. Но вот чего не пойму! Вы-то, нынешние! Пусть в основном недоучки, но все ж таки недоучки из ученых – некоторые вон степени какие-никакие имеют. – Он вновь требовательно оглядел Забелина. – Банки-то, сколь знаю, как раз недоучки из химиков-физиков по большей части и сорганизовали. Там, где надо было деньжат нахапать, мозги быстренько раскрутились. Что ж вы в главном-то не доперли? Набросились ресурсы почем зря растаскивать. Из глотки друг у друга рвете. Так как же простой вещи-то не сообразить, – не нефть, не золото, не алюминий – меня покупать надо! Не к чувствам обращаюсь – то атрофировано. Но к разуму жадному.
    Заметил, как гости быстро переглянулись.
    – Что зыркаете? Решили – крыша у старика поехала? Налей еще. Поедет от таких-то дел. Такую страну за несколько лет разворовать. Это ж какой коллективный разум потребовался. Вот тоже Гиннесс из Гиннессов. И дружно так, согласованно. Иногда подерутся за кусок, но опять же внутри крысятника, и вновь дружно. Сырье разворовали так, что добыча теперь в убыток, промышленность в руинах, вооружением из последних сил приторговываем. Никогда не был сталинистом, но то, что теперь вижу, – это ж напалмом по душам. – Он побледнел, и Макс поспешно придвинул ему пепельницу с дымящейся на ней трубкой. – А решение-то есть! И куда какое дешевое.
    – Загадки загадываете, Юрий Игнатьевич! – Флоровский выложил ему на тарелку последний, приглянувшийся старику кусок семги.
    – То-то – загадки. Оно вон лежит и просит – найди меня. Вот он я – архимедов рычаг, что не токмо карман тебе набьет, но и других из безысходности вытащит. Ведь очевидно, что в обозе по изъезженным дорогам тащиться, – в лидеры не выйти. Никогда нам в технике Японию да Америку не обойти – эва куда усвистали! Ну так ищи, что у тебя есть такого, чего у других нет, и чтоб, ухватившись за это, ты всех бы разом отбросил. Как гриб боровик, только внимания ждет.
    – Информационные технологии, – уверенно предположил Забелин.
    – Все-таки школа, – с некоторым удовольствием оценил Мельгунов догадливость ученика-расстриги. – Конечно же! Мне, старику, и то понятно – кто в двадцать первом веке информацию оседлает, тот миром владеть будет. Ведь уже сейчас какие деньги за информацию платят.
    – Любые, – подтвердил Макс.
    – Ну, нет, скажем, сил новые ракеты производить – иссякли, пенсии старикам – и те из себя выдристываем. И что с того? Если у меня в сейфе технология контроля за компьютерными сетями, – так я ведь попросту запуска этих суперракет не допущу – и куда все траты пойдут? И ведь на самом деле, не вам говорить, возможности развития информтехнологий неисчерпаемы. И хоть на ладан дышим, но то, что имеем, никто не имеет. И заманчиво. И выгодно – вложений-то с гулькин фиг. Это вам не храмы Христа Спасителя возводить, это и есть путь к спасению. Так нет – не хватает на очевидную эту мысль. Одна на уме – нахапать поболе. Даже инстинкт самосохранения не срабатывает. Тупые! И в жадности тупые! Интеллект – вот последнее, чем можем пережать ситуацию. Да и острее, граненей вопрос стоит – есть ли нам место среди людей будущего? Вот сейчас появилась теория «мертвых» стран. И если ее принять за гипотезу, то в двадцать первом веке человечество разделится на две части – владеющие информационными технологиями и остальное. Причем это все остальное обречено на вымирание как нации. То есть кто в основной головке – уйдет в резкий отрыв. А вымирающим останется сырье проедать. Так-то.
    Друзья вновь скрытно переглянулись – как же сдал старик: говорит неровно, комканно. И, в отличие от прежнего Мельгунова, никак не подберется к главному.
    – Знаю, о чем думаете, – не поднимая головы, определил Мельгунов. – Но как же душа болит. Ведь на мне все, верят в меня, ждут. А я вдруг – не могу, не мое. Аренды, кредиты, векселя – чужое все, тяготит. Взял одного, из Минобороны, – Петраков фамилия. Из наших бывших. Косноязыкий, но в словах живенький. Думал, свой все-таки. Быстро все сконструировал: и акционирование, и площади в аренду насдавали, и кредиты набрали – все вроде объяснял, все вроде и правильно. А только коснулось – аренда есть, денег нет, кредиты разошлись – опять результата нет, а сроки отдавать подходят. Куда ни кинь – все логично и всюду клин. Теперь и сам чувствую, что неладно, может, и приворовывает, стервец. Многие о том говорят. Да как проверишь? Сам же руль вложил. И не выгонишь теперь – все контракты через него. Печать, документы – все на нем. А тут еще и государство свой пакет – у него до сих пор сорок процентов было – вдруг продавать задумало. В тягость, выходит, родному государству стали. Тяжко! – Мельгунов непривычно, по-стариковски вздохнул. – И стыдно. И бессильно. Ушел бы. Так тут же все и порушат…
    – Защита вам нужна. Стабильное финансирование. – Разговор, как показалось Забелину, складывался удачно. – Чтоб в капитал вошел хороший крупный банк. Тогда и финансовая дисциплина другая будет, а главное – деньги на науку появятся. Я о «Светоче». Если вы банк наш хоть понаслышке знаете, то Второв как раз всегда ратовал за подъем промышленности, за поддержку науки.
    – Наслышан сих баек. Во всех вариантах наслышан. Все вы, послушать вас, ратуете. И ведь так раскрасиво. А как возможность куснуть появилась, тут-то и хапнул. Петраков мой по части таких мечтаний куда как силен. Тоже – чует моя душа – под кого-то подложить нас собирается. Но не дам. Пока жив – не дам. Хотите помочь – помогите, дайте денег. Отработаем, отслужим. Но сладких сказок про добрых дядей наслушался. Внутрь института никого чужих не пущу. Не надобно нам никаких банков. Ни плохих, ни хороших. Потому как плохой ли, хороший ли пират, но – пират.
    – Но, Юрий Игнатьевич, без обеспечения, без гарантий никто денег не даст. Да и сами ж говорите: не ваше это дело – финансами управлять.
    – Но и не ваше! Все, что мне нужно, – денег на завершение исследований. А продать технологии кому надо и без спекулянтов сумеем. Тогда и долги отдадим.
    Господи! Сколько ж Забелин за последние годы наслушался таких пустых мечтаний от людей самых благородных. И всегда это заканчивалось одинаково – крахом. Вот даже и Мельгунов – умнейший из умнейших, но и он, стоящий на краю, так ничего и не понял.
    Раздался звонок в дверь.
    – Юра, я открою! – опять донеслось с кухни.
    – Наталья это Власова. Мой начальник НИО РИО. Бумаги на подпись принесла, – догадался Мельгунов. – Я тут приболел немножко. – Он присмотрелся к вытянувшимся лицам. – Ах да, она ж еще при вас пришла.
    Из прихожей донеслось оживленное женское щебетанье, удивленный вскрик, и вслед за тем в комнату вбежала и застыла в дверном косяке, будто в раме, изящная женская фигура в сиреневом джемпере.
    – Мальчишки, – сказала она. – А ведь это вы. Юрий Игнатьевич, ну, вы не меняетесь – люди едва пришли, а вы уж их распекаете – в подъезде слышно.
    Флоровский и Забелин, поднявшись, смотрели на нее.
    – Сказал бы, что еще лучше. Но лучше некуда, – хрипло произнес Макс.
    – Врешь, как всегда, – насмешливо оценила она комплимент.
    – Да нет, в самом деле выглядишь просто уникально. – Это был редкий случай, когда Забелин согласился с приятелем. – Ну, чего стоишь как неродная? Подойди, облобызай старика Забелина.
    – И с удовольствием. – Наташа подставила ему румяную, вблизи все-таки чуть подвядшую, как примороженное яблочко, щечку, почувствовала, что ощутил он губами это увядание, отстранилась выразительно: – Ну да и вы не помолодели.
    Она медленно вывернулась от нежно прихватившего ее за талию Алексея, протянула левую руку неловко стоящему рядом Максиму:
    – А что наш вечный балагур? Вижу, аж распирает от какой-то очередной гадости. Так и не сдерживай натуру, – потребовала она. – Пройдись по недостаткам талии. А то вот еще недоосвоенная тобой тема – строение моих лобных костей. Это ж ты доказывал, что женщина произошла от другой обезьяны… Ну давай, негодяй. А то решу, что тебя после бегства подменили.
    – Наташа, можно я тебя сегодня провожу? – тихо попросил Максим.
    – Пожалуй, не стоит. Провожатый ты, как выяснилось, стремный. При первой опасности и сиганешь по привычке. А что, Алексей Павлович, насчет того, чтоб меня проводить?
    – А Алексей Павлович нам загадки тут загадывает. Вот говорит, что без его банчика институту нашему не подняться, – вернулся к захватившему его разговору Мельгунов.
    – Я только сказал, что без серьезных гарантий денег на восстановление ликвидности ни один российский банк не даст.
    – Ликвидность, рентабельность. – Мельгунов с отвращением «пополоскал» во рту ненавистные слова. – Пустой звон. Главное, чтоб человека на это дело найти, опытного, мозговитого, и чтоб свой до конца.
    – А я уж и не свой? – Подзабытый было Максим небрежно подцепил на вилку и потащил в рот склизкий грибочек. – И насчет опыта… Зря, что ли, Максим Флоровский семь лет западные автобаны топтал? Что, съел, олигарх?
    И он задиристо засмеялся.
    Забелин затаился – такого галса он не ожидал даже от Макса.
    – А пойдешь? – поразился услышанному и Мельгунов. – Замом? Хотя платить особо нечем. Ты ж там к другим деньгам привык.
    – Сговоримся, сэнсэй. Я ведь не за зарплатой приехал.
    И он весело подмигнул, косясь на реакцию прислушивающейся в полном изумлении Натальи.
    – Добрые слова. Если на пользу науке и если институт вытащим, – взволнованный Мельгунов поднял рюмку, – может, и впрямь вместе-то, как теперь говорят, прорвемся.
    – И даже в голове не держите, – заверил вошедший в роль Флоровский.
    – Авантюра, – не сдержался пораженный более легкомыслием Макса, чем непрактичностью Мельгунова, Забелин. – Деньги в банках. И любой банк даст их только под хорошие гарантии либо под контрольный пакет.
    На этот раз Мельгунов даже не улыбнулся. Напротив, теперь он не скрываясь, прищурив глаз и поджав губы, разглядывал Забелина.
    – Так вот с чем вы здесь. Запах падали почувствовали олигархрены. Смотри, Максим, кого на плечах своих привел.
    Он желчно жевал губами, как всегда делал перед тем, как сказать что-то неприятное. Щеки его при этом втягивались по рельефу десен. Очевидно, неточно был выточен зубной протез. Исхудавшая шея в свежем, как всегда, воротничке потряхивалась гусиной кожей. И как-то особенно заметно стало то, чего не разглядели они поначалу, – что всесильный прежде Юрий Игнатьевич Мельгунов обратился за эти годы в старика – шумного, задиристого, пытающегося что-то отстоять и, в сущности, беспомощного.
    И как же наивны в глазах Забелина выглядели сотни умных, «остепененных» людей, терпеливо ждущих от этого сделавшегося бессильным старика избавления от безысходности.
    – Что так недобро? – Забелин попытался обратить сказанное в шутку. – Сами жаловались, что забросили институт. Вот и…
    – А то, что не быть здесь вашему банку. Да и другим тоже. Пусть крохоборы в государстве чего хотят делают, а я институт в торги не отдам. И нечего здесь вынюхивать.
    – Да он же не от банка говорил, – попытался вступиться Максим.
    – Молчи, молчи, Максим. Тебе наших дел сразу не понять. И не заблуждайся, все они в одной банке. В паучьей банке. – Глаза старика, довольного удачным каламбуром, загорелись торжествующей злостью, как у человека, перешедшего некий психологический рубеж.
    – Полагаю, что после этого пламенного спича мне следует удалиться, – догадался Забелин.
    – Юрий Игнатьевич, да что ж так-то? – На этот раз не выдержала Наталья. – Это ж не чужой. Это Алешка наш.
    – Ваш?! – подозрительно вскинулся старик. – Даже Иуде дважды предать не удалось. Так вот для всех…
    – Не надо для всех, – успокоительно тронул его за рукав Забелин. – Просто будем считать, что возвращение в родные пенаты не состоялось.
    – Вот-вот, именно будем считать. К вящему, так сказать, – добившись цели, Мельгунов чуть смягчился. – И не обижайтесь, Алексей Павлович, но по разные мы теперь стороны баррикад. Размежевались. И как не быть власти под руку с пиитом, так и нам, ученым, не к лицу лебезить перед всякими олигарфренами. Так своему Второву распрекрасному и передайте. Вылазка-де не удалась, старик сказал, что, покуда жив, не пировать вашей братии в институте. Ничего, что так?
    Он испытующе разглядывал насупившегося ученика, вызывая его на открытую драчку.
    – Ничего. – Забелин придержал изготовившегося к страстной защите Максима. – От вас ничего – умоюсь. Только смею предположить, Юрий Игнатьевич, что какие бы наипрекраснейшие фанта… планы вы тут ни строили, но без денег ничего не составится.
    – Но не с вашими ворованными. Вот так-то!
    – Как хотите. Других в стране нет.
    – Ан найдутся! Обойдемся без субчиков. Как, Максим, найдутся?
    – Найдем, найдем, Юрий Игнатьевич, – поспешно успокоил его Флоровский, отвечая на отчаянные Натальины жесты из-за спины Мельгунова. Она уж не в первый раз ожесточенно постучала себя пальцем по сердцу.
    – И не в кабалу! А исключительно в заем. С отдачей. А уж отдать у нас есть чем. Накопили, слава богу, потенциалец! – накидывался Мельгунов. – И чтоб родине на пользу! Помните еще слово-то такое? Или где красть сподручней, там и родина? Как там у вас шутят?!
    Всякую фразу Мельгунов начинал произносить осторожно, вполтона, но, едва начав, распалялся и заканчивал крикливым фальцетом.
    – Ну что ж. – Забелину ничего не оставалось, как, со всей возможной небрежностью улыбнувшись, откланяться. – Похоже, не судьба мне тебя сегодня проводить, Наталья. Придется Максом удовольствоваться. Но в ближайшие же дни я у твоих ног. А с тобой, Макс, завтра же созвонимся. – Он успокаивающе пожал локоть колеблющемуся другу. – Юрий Игнатьевич, и все-таки если какая помощь…
    – Прощайте, Алексей Павлович.
    – Алеша! Куда же? У меня как раз чай. – Из кухни на крики выбежала Майя Павловна. – Юра! Что же это? Снова за свое!
    Быстро поцеловав ее в щечку, Забелин вышел.
    – Смотри не обмани опять лет на десять! – стараясь выглядеть веселой, крикнула вслед Наталья.

Глава 3
Черный АИСТ

    – Бе-зу-словно!
    Он замолчал, решившись на этот раз не отводить заслезившиеся от напряжения глаза. Но Второв, неудовлетворенный кратким ответом, продолжал впиваться в него, будто стараясь выдрать из подкорки сокровенные мысли. И Покровский в очередной раз не выдержал:
    – Ну, хорошо. Давай еще пройдемся. Во-первых и в-главных, надо поскорей забыть про эту чушь. – Он приподнял и отбросил установленную на президентском столе табличку «Банк „Светоч“ вне политики. Благо клиента – вот единственная наша политика».
    – И что в этом плохого? – насупившийся Второв демонстративно вернул табличку на место.
    – А то, что нельзя, будучи внутри, быть вне. По законам науки нельзя. Понимаешь?.. Не понимаешь. Хорошо. Не будем копать глубоко. Начнем с девяносто шестого. То, что он до сих пор банку горючими слезами отливается, с этим ты согласен?.. А это и есть практическое преломление бредовой вашей идеи.
    – Бредовой?! Стремление работать на экономику, поднимать страну, ответственность перед людьми, что тебе деньги доверили, – это для тебя бред?!
    – Вот что, Владимир Викторович, если тебе очередные дифирамбы нужны, так вызови кого-нибудь из холуев, – наверняка в приемной в ожидании царского взгляда болтаются. А если о деле, так давай о деле. Отделим мух от котлет. Так что? Продолжим или разбежимся?.. Я, в конце концов, ученый, а не нянька, чтоб по сто раз на дню уговаривать. Согласен – скорректировали планы и – побежали. Нет…
    – Ну-ну. Дальше.
    – Так вот, перед президентскими выборами ты в очередной раз решил отсидеться над схваткой. Ты не влез в заваруху и ухитрился отбиться от администрации президента, не дав под выборы денег.
    – Я и другим не дал.
    – Так еще того хуже. Что получили в результате? Ну, то, что ты с правительством победившим отношения порушил, – то разговор особый. Но ведь от банка отвернулись все: коммунисты, жириновичи – все.
    – Потому что все они на поверку одинаковы.
    – Так и я о том. Все они на одном поле играют. Клетки разные – это уж кому куда угораздило высадиться. А поле общее. И правила игры согласованные. И то, что ты на поле это конституционное, пардон, нагадил…
    – Я ни с одним не переругался.
    – Это ты так думаешь. Поддержи ты тогда администрацию, и, я тебя уверяю, даже коммунисты смирились бы. Поддержи коммунистов… – Он храбро встретил порывистое движение Второва. – Только предположим. Отхлестали бы после, конечно. Но тоже поняли бы. Ошибся мужик. Не на того поставил. Но сыграл! А так кто ж такое презрение потерпит?
    – Зато никто не сможет сказать, что Второв перед кем-то прогнулся!
    – А позвоночник развивать – тоже, между прочим, не лишнее. Мы в России. И здесь один звонок сверху может единовременно такую прибыль принести, какую ты на самых успешных банковских операциях и за год не всегда отобьешь.
    – Все погрязло. Взболтали трясину.
    – Так вот справедливо ли, что подписи эти все в пользу Онлиевского идут, а нас отовсюду отодвигают?
    – Ты меня с Онлиевским равняешь?! Меня с этой?..
    – Пока равняю. А еще полгодика протянем, и, может, уже и не смогу. – Покровский значительно огладил бородку. – Ведь чем больше он под себя забирает, тем сильней становится. Надо, чтоб поделились.
    – Как? Тебя уж какой раз по носу щелкнули.
    – Договариваться надо. С тем же Онлиевским. Думаю, получится. Он ведь тоже набрал по самую корму.
    – Со мной-то ему с чего делиться?
    – Не скажи. Расчет простой. Чем больше крупных бизнесменов приватизацией повяжутся, тем трудней потом государству назад отыграть будет. Даже когда другие придут. Так что, если поделикатней как-нибудь, – поделится.
    – Да это пожалуй. Давно ждет, чтоб поклонился. – Второв с трудом разогнулся, потягиваясь, прошелся по кабинету. – И повяжет с удовольствием. На своих условиях. Только нам-то какой резон на условиях его свинячьих мараться? Может, правы мои? Возьмем крупную нефтянку – хватит ли сил поднять?
    – А зачем ее, собственно, поднимать? – тихонько поинтересовался Покровский и, предвидя реакцию Второва, без паузы выставил ладони: – Прежде чем вспыхнуть, дослушай. Я не о том. Мы как раз к главному подошли: нельзя быть вне политики.
    – И это паскудно.
    – Но можно стать над ней. И на это-то мы и работаем. А для этого есть только один способ, о котором многажды говорили… Да что я уговариваю? Сам ведь все решил.
    – Другого не дано – на Запад.
    – Сегодня мы в рейтинге в тысяче крупнейших банков мира. Этого мало! Вот когда встанем в сотню, а еще лучше в полусотню, когда в капитал наш войдет Дойчбанк, а может, и Бэнк оф Нью-Йорк процентов так на сорок хотя бы, – тогда-то и станем мы для нынешних недосягаемыми. Кто ж такую глыбу тронет?
    – Да. Это будет покруче Онлиевского.
    – Согласен. Но большой цели без больших вложений не достигнешь. Под это все и придется перестраивать.
    – Давай еще раз по позициям.
    – Хорошо. Задача номер раз – обеспечить привлекательность банка для иностранного инвестора. Создаем мощное инвестиционное подразделение. Это моя забота. Через годик выделим его в инвестиционный банк. Выбираем в наших владениях самые привлекательные предприятия, капитализируем и выставляем пакеты акций на продажу. Если удастся все-таки взять крупную нефтяную компанию – ее в первую очередь. Больше того, уже на стадии покупки привлекаем западные средства, подписываем опционы. Главная задача – вовлечь крупный западный капитал. Так их сюда затащить, чтоб по самые уши. Задача номер два, которая уже исполняется, – раскрутка и продажа банковских акций на Западе. Прежде всего в Штатах через схему депозитарных расписок. И вот когда все это срастется, то такая перед изумленным миром махина возникнет, что и президент страны лишний раз цыкнуть не решится… Ну, Володя, неужто не увлекает? Твоих ведь масштабов размах! Что опять молчишь?
    – Ты, Вадим, сюда на готовенькое пришел. Поэтому и волен лихачить. А я здесь самолично каждый винт с гайкой сращивал. Думаешь, почему у тебя переговоры так лихо двигаются? Почему отбоя от западников нет? Потому что ты такой гениальный?
    – Ну, не хватало еще перейти на личности.
    – Потому что мы его таким сбалансированным создали, что и на Западе не много найдешь аналогов. Потому и Онлиевский крутится, как кобель вокруг текущей суки. Универсальный банк с отлаженными технологиями. Ты знаешь, сколько мы кредитуем? Может, по большому счету мы на сегодня последний банк, что промышленность еще подпитывает. А если мы с тобой наш прожектец завертим, так это какие ж деньги потребуются? – Второв задохнулся. – Это ж все финансовые потоки перенаправлять придется. Партнеров, что на помощь нашу сегодня рассчитывают, носом об стол, значит?
    – Зато через два-три года с лихвой окупится. А денег свободных на Западе полно. Сами ищут, кому всучить. Только бери.
    – Я и говорю: лих. Если окупится! – Второв вскочил, отбросив стул. – Знаешь, что такое диверсификация рисков?
    – Ну, что ж ты меня как школяра? Все-таки доктор наук…
    – Так вот когда банк во что-то вкладывается или где-то занимает, он заранее просчитывает, когда и за счет чего деньги эти можно отработать. И из каких источников компенсировать в случае прокола. Это как часовой механизм!
    – Я б все-таки просил без лекций. Да и поздно уже!
    – Лекции – это по твоей части. А у меня в пассиве столько частных денег, что только Сбербанку уступаем.
    – Да, это твоя сила.
    – И слабость. Потому что при малейшей опасности, да просто даже слушок нехороший подпусти, и они первыми кровное свое забирать кинутся. И все наши расчеты наипрекрасные разом рухнут. А с ними и банк. Понимаешь ты это, варяг хренов?!
    Он подхватил ближайший стул и, перевернув, уселся, облокотившись подбородком на спинку.
    – Не любишь ты, Вадим, клиентов.
    – Да какая тебе разница: люблю, не люблю? Я инвестиционщик. Графики, капитализация, маржа – это мне понятно. И это-то тебе от меня и нужно. А любовь? Многие ли нас с тобой любят?
    Покровский тихо встал рядом. Стараясь не вспугнуть, положил на плечо руку:
    – Риск есть. Как в любом масштабном начинании. Но и ты теперь не один. С тобой все-таки наука. Так что не вслепую пойдем. Будем лавировать на марше. Решайся, Владимир Викторович, время не ждет.
    Он вдруг увидел их в боковом зеркале: тяжело задумавшийся олигарх и ободряющий его никому пока не известный профессор. Боясь, что это же увидит мнительный Второв, отодвинулся:
    – Пойду я. Графики забирать или?..
    – Забирай. И так весь кабинет захламлен…
    Через несколько минут послышался осторожный звук.
    – Еще кто остался? – не оборачиваясь, поинтересовался Второв.
    – Да, – со вздохом подтвердил Чугунов. – Наши хозяйственники…
    – Этих гони.
    – Понял. И еще два вопроса. По проекту «Авиа». Ну, по поводу самолета для вас. Прилетел из Самары ведущий конструктор со всякими вариантами, чтоб показать.
    – Это не сегодня.
    – Он специально на один день вырвался. Завтра у них испытания. Неудобно, Владимир Викторович, с утра ждет. Они ж из уважения к вам…
    – Подождет, сказал. Разместите, дайте командировочных. Еще кто?
    – Да этот. – Чугунов сверился с записью. – Серденко, точно. Он уж второй раз.
    – Кто и по какому вопросу?
    – Депутат из Госдумы. Недавно переизбрался из провинции. Предварительно – будет просить денег на коттедж.
    – Из каких?
    – От коммунистов. – Предугадывая реакцию шефа, Чугунов сокрушенно покачал головой.
    – А, черт! Вот в этом все коммуняки. На трибуне – глотку за народ рвут. В кулуарах – на коттеджики халявные гоношат. Гони ты его!
    – Так давно б. Его Иван Васильич Рублев перед отъездом в командировку прислал. Просил передать, что нужно помочь. Как выразился – обязательно по возможности.
    – Добр у нас больно Иван Васильич за банковский счет. Как думаешь?
    На лице Чугунова изобразилось понимающее выражение.
    – Вот что, отфутболь его в отдел связей с общественностью. Пусть помогут. По возможности. У нас часы не врут? – задержал он двинувшегося к двери Чугунова. – Оказывается, двенадцать. Опять мы с тобой заработались. Вызывай водителя. Голова что-то бунтует. Придется часиков на шесть в горизонталь упасть.
    Перелистал рукой пачку так и не рассмотренных за день документов:
    – Хотя на шесть уж не получится.

    – О, какие нас встречают суровые взгляды! Яна, у меня скоро при виде тебя просто-таки рефлекс вины появится, как слюна у собаки Павлова. – Забелин при входе вновь наткнулся на демонстрирующую недовольство секретаршу.
    Подойдя ближе, разглядел припухшее, с размытой косметикой личико и примирительно пожал Янино запястье:
    – Ну что на этот раз, солнышко?
    – Да, как подольститься, так солнышко. Почему вы меня с собой не берете? Всех кого ни попадя, оказывается, наприглашали. Только не больно-то разбежались. А я, значит…
    В этот момент в приемную вошел и в ожидании паузы остановился поджарый, в темном костюме мужчина лет сорока.
    – Вы что, не видите?! – взвилась было по своему обыкновению, Яна, но, пересекшись с вошедшим взглядом, осеклась.
    – Здравствуйте, Алексей Павлович.
    – С кем имею, простите?
    – Подлесный Вячеслав Иванович. До недавнего времени – сотрудник ФСБ. Имею пятнадцать лет выслуги. Здесь по предложению Второва. Полагаю, смогу быть вам полезен.
    – Второва? Так это вы и есть тихая золотиночка?
    – Не понял?
    – Не важно. Но насчет службы безопасности у нас с Второвым разговора не было.
    – При скупке предприятия без разведки нельзя. А я и разведка, и контрразведка. Так что, если положим полторы ставки, будет в самый раз.
    – А если не положим?
    – То есть денег пока нет, – догадался эфэсбэшник. Что-то про себя быстро скалькулировал. – Ничего, так начнем.
    – Насчет скупки – это Второв проинформировал? Вы с ним давно сотрудничаете?
    – Со службой безопасности банка контактирую три года. Оказывал посильное содействие.
    – Кто кому? – хмыкнул про себя Забелин. То, что ФСБ давно и небезуспешно проникала в банковские структуры, секрета не составляло.
    – Хотя относительно вашей программы специальных вводных не получал. Но, я говорил, за мной пятнадцать лет в ФСБ. У вас был Второв, за вами оставляют особняк, открывают кредитование. Я умею анализировать.
    – Ну-ну. А из ФСБ почему турнули?
    – Так пятнадцать лет, – невозмутимо пояснил Подлесный.
    Забелин выдержал нарочитую паузу, провоцируя собеседника на новые объяснения, но тот, полагая сказанного достаточным, застыл во внимательном ожидании.
    – Молчите вы убедительно, – признал Забелин. – Интересно будет посмотреть, как работаете. Подождите пока здесь.
    И, опережая готовый сорваться возмущенный поток слов привставшей Яны, пообещал:
    – Позже договорим.
    Войдя в кабинет, он едва сдержал разочарование – из-за овального стола поднялись всего трое: пятидесятипятилетний богатырского роста мужчина с высоким, увеличенным залысиной лбом – Виктор Николаевич Астахов, Андрей Дерясин и, к совсем уж полному изумлению, Жукович. Длинные волосы его сегодня были помыты и вид в светлом, в крупную клетку пиджаке свеж. За исключением Дерясина, никого из тех бесстрашных фрондеров, что ораторствовали в кабинете накануне, теперь не было. Отсутствовал и Эдик Снежко, и, судя по смущенному виду Дерясина, не случайно.
    – Товарищ командир, – ощущая торжественность момента, отрапортовал Дерясин, – команда на сборном пункте собралась. Готовы к движению в походном порядке.
    – Вольно. А ты что здесь? – Забелин остановился перед Жуковичем.
    – Да пошел он, дипломат херов. Я ему не пацан – задницу лизать. Понимания – с гулькин член, а гонору… Я ему говорю: «Ну ты, прежде чем позориться на людях, указания свои безграмотные раздавать, закрылся бы на денек да хоть инструкцию, что ли, прочитал». А еще удивляемся, почему у нас проблемы во внешней политике.
    Живо представив эту сцену, Забелин искренне посочувствовал Зиганшину.
    Правда, специалистом Жукович и впрямь был приличным, да и остальных хорошо знал – играли в одной футбольной команде.
    – Как вчера кредитный прошел? Баландин присутствовал?
    – Сам вел. В отношении Толкачевой ограничились выговором. Я голосовал за увольнение, – как всегда по существу доложил Дерясин. – Баландин перед комитетом нас собирал. По теме «Иметь бы мне златые горы».
    – А что Снежко?.. – не удержался-таки Забелин.
    – Ему вчера Баландин предложил начальником кредитного управления. – И Дерясин отвел глаза.
    – Не рви сердце, Андрюха! – приобнял его Жукович. – Не из-за чего. Он и на поле такой – схватит мяч и таскает. Хрен паса допросишься.
    «В очередной раз прав Второв – ничего ты, Забелин, в людях не понимаешь».
    – А ты-то почему надумал, Андрюша? На повышение ведь стоял.
    – Так он же сказал – голосовал за увольнение, – исчерпывающе ответил за Дерясина Жукович.
    – Да и потом, чего мне оставаться, когда футбольная команда, почитай, развалилась? – буркнул Дерясин. – Куда вы без защиты?
    – Кстати, насчет защиты, познакомьтесь. – Забелин приоткрыл дверь и сделал приглашающий жест. – Вячеслав Иванович Подлесный. Будет обеспечивать информационную безопасность. Прошу, так сказать, любить и… Что у вас на сей раз, Олег Игоревич? Олег!
    – Гражданин комитетчик. – Впившись в вошедшего дикими глазами и поигрывая скверной улыбочкой, Жукович поднялся над столом. – Уж как мы рады.
    – Да не обращайте внимания. – Дерясин радушно протянул вошедшему руку, высвободил место около себя. – Это у него даже не черный юмор, а диагноз – открытая душевная язва. Когда-то за порнуху из института исключили. Вот с тех пор и числит себя мучеником прежнего режима.
    – Салабон ты. – Жукович все не отводил жадных глаз от Подлесного, который в свою очередь с неменяющимся лицом, не моргая всматривался в подрагивающего от возбуждения Жуковича. – Выросли на готовеньком. Теперь все хаханьки. Так вот хочу представить – главный как раз тихарь-порнографист, виртуоз искусствоведческой экспертизы. Сколько лет, сколько зим. Ну хоть теперь-то, через пятнадцать лет, глаза в глаза, – порнография «Лолита» или нет?
    – И тогда не читал, и теперь недосуг. А команды выполнять всегда был обучен. Надо было вас прихватить под любым предлогом – и прихватили.
    – За что? За что надо-то?! За то, что пацаны книжки печатали? Да и не антисоветские даже. Просто неиздававшиеся – Зайцев, Платонов, Набоков, и подкалымливали? Да ты и теперь-то этих фамилий не упомнишь. И за это всей громадой навалились. Не бо-бо по земле-то после этого ходить?
    – Использовалась множительная аппаратура, что было запрещено.
    – Э-э, мужики, брэк! – попытался вмешаться Астахов. Ситуация становилась неуправляемой, но Забелин медлил вмешиваться, заинтригованный происходящим.
    – Да вот они, ксероксы твои! На всех углах! – закричал, брызгая слюной, Жукович. – Ну, хорошо. Нас, отсидевших, исключенных, ты уж списал. Но Женька? Жека Карасев? Пацан семнадцатилетний, что из окна выбросился? Он-то по ночам не приходит?!
    – Прежде всего, Жукович, у меня крепкий сон. А насчет Карасева – не я, вы друг друга при первом рыке закладывать наперегонки бросились. Диссиденты малохольные. Да не рыке даже. Так – цыкнули.
    – Да пацаны были! А тут – всей махиной!
    – Кто единожды сдал, всю жизнь сдавать будет.
    – Да не тебе, паскуда!..
    Но Подлесный уже сделал четкий поворот на девяносто градусов и оказался стоящим строго напротив Забелина.
    – Я так понимаю, Алексей Павлович… В свете вновь открывшихся, так сказать, обстоятельств…
    – Садитесь! И ты, Олег, сядь. – Забелин принял решение. – Словом, так: выражаясь высоким штилем, мы здесь садимся в одну лодку. Не будет в ней ни опричников, ни жертв режима. Все в одном интересе, и все равные. Один я равней. И при первой следующей склоке виновного без разборок выкину за борт.
    Он заметил новый нарождающийся всплеск Жуковича.
    – Впрочем, пока еще каждый волен выйти вон.
    Подождал, как бы припечатывая вспыхнувшие страсти.
    – Нет желающих? Тогда поплыли. Слушай диспозицию.
    Наступила тишина – не отошедшие еще от важности принятого, импульсивного отчасти решения люди жаждали убедиться в его правильности.
    – Каждый из вас с сегодняшнего дня сотрудник финансовой компании «Ликсон». Кто-нибудь помнит такую?
    – Два года назад вы на нее для банка этот особняк откупили, – безошибочно припомнил Астахов. В этом усталом внешне, с обвисшими от постоянных приступов радикулита усами стареющем богатыре сохранялись не только удивительная память, но, что куда поразительней, – диковинная смесь мудрости много пожившего и много страдавшего человека с юношеской увлеченностью жизнью.
    Романтическая смесь эта давала удивительные практические результаты – любое претендовавшее на кредит предприятие, финансовое положение которого проверял мягкий, неспешно-благожелательный «лапочка» Астахов, через короткое время, к отчаянию его хитромудрых владельцев, оказывалось непристойно-прозрачным, словно сорокалетняя молодящаяся кокетка, обнажившаяся перед совращаемым юнцом при внезапно вспыхнувшем свете.
    – Наш теперь это особнячок. Банк нам его уступает, отпускает, можно сказать, в свободное плавание, – к оживленной радости сидящих, подтвердил Забелин. – Яна, – нажал он на кнопку селектора, – ты в курсе распоряжения по банку?.. Да, да. Обеспечь, чтоб завтра посторонние съехали… Теперь о главном. – Он почувствовал себя фокусником, вытаскивающим из рукава все новые сюрпризы. – Объявляю стратегическую задачу – овладение контрольным пакетом крупного московского НИИ. Получив пакет, пакуем, чистим менеджмент и перепродаем крупному инвестору. Вот такая нехитрая идейка. Прошу высказываться.
    Оживление спало, сидящие принялись переглядываться с кислыми лицами.
    – И… такой инвестор есть? – Вопрос этот был общим.
    – Будем говорить так – просматривается. Речь идет о ВНИИ «Информтехнология».
    – Это ж возле Садового кольца. Девятнадцать тысяч квадратов площадей, – припомнил Астахов.
    – Миллионов пятнадцать в долларах, – без энтузиазма прикинул Дерясин.
    – К тому же весь напичкан оптико-волоконными сетями. Это оборонка, – безжалостно уточнил Забелин.
    – Тогда не меньше двадцати. – Дерясин обреченно скорректировал цифру. – Как же ее взять-то без финансирования?
    – Вот ты финансирование и обеспечишь.
    – Может, лучше сразу его пристрелить, чтоб не мучился? – предложил гуманист Жукович.
    – С завтрашнего дня готовь в банк заявку на кредитную линию, – едва скрывая торжество, приказал Забелин. – Второв подпишет. Конечно, о двадцати миллионах речи нет. Но в восемь должны уложиться.
    Он оглядел приободрившиеся лица – сквозь пустые мечтания на их глазах проступила вполне перспективная реальность.
    – Так Баландин теперь на кредитах, – осторожно напомнил Дерясин.
    – Ничего. Упрется – пойдешь к Чугунову. Получать будем траншами. Первый – на один миллион долларов. Еще вопросы?
    – Если позволите. – Непривычный к здешним обычаям Подлесный принялся было подниматься, но снова сел, осаженный взмахами рук. – «Информтехнология» – институт стратегический. Два года назад по просьбе Второва я его слегка «подрабатывал».
    «Ах, сволочь какая, – восхищенно припомнил Забелин вчерашний разговор с шефом. – Ах, конспиратор задрипанный».
    – Вокруг института много узлов вяжется. Иностранцы, знаю, крутились. Тут штурмом нельзя. Хорошо бы сперва обстановку прощупать.
    – Да ты что?! – порадовался откровению Жукович. – Вот, стало быть, как надо?
    И, отвечая на угрожающий взгляд Забелина, закончил:
    – Не, ну, по-моему, он нас просто за лохов держит. Мы, мил человек, хоть и не искусствоведы, но этим делом не первый день промышляем, так что…
    – Сколько вам нужно времени, чтоб представить первичную информацию? – Забелин раскрыл ежедневник.
    – За неделю пробью. – На наскоки Жуковича Подлесный обращал внимания не больше, чем жеребец на досаждающего слепня перед тем, как хлестануть его хвостом.
    – Неделя – много. Сегодня пятница плюс два выходных. В понедельник в девять жду результата. – И, не дожидаясь возражений, Забелин сделал пометку.
    Возражений не последовало. Напротив, не меняя выражения лица, Подлесный поднялся:
    – Разрешите выполнять? А то время пошло.
    – Сейчас все разойдемся, – остановил Забелин. – Теперь, Виктор Николаевич, для вас задачка.
    Тугоухий Астахов склонился правой стороной.
    – Вам, как всегда, форпост. Придется внимательно покопаться в институтской бухгалтерии – на предмет выявить все сомнительные сделки, определить реальное финансовое положение – ну да не вас учить.
    – И всех дел-то? – порадовался за коллегу Жукович. – А уж как в институте его ждут! Они и местечко под него расчистили, и документики потаенные разложили. И опять же – цветы в вазочку. Просто места себе не находят, кому бы показать.
    – Готовьтесь, готовьтесь, Виктор Николаевич. На неделе придется приступать. Еще вопросы?
    Решился Дерясин:
    – Скупка акций – дело как бы деликатное. Это как на минном поле. А среди нас ни одного чистого фондовика.
    – Будет тебе минер, – пообещал Забелин. – Мне как раз рекомендовали. Кстати, напоминаю для всех: любая информация по теме строго конфиденциальна. И еще: если проект реализуем – каждый получит премию от пятидесяти тысяч долларов.
    Оглядел оживившиеся лица сподвижников:
    – До понедельника. Жукович, задержись!
    – Да понял, понял я все. Но и ты мое мнение поддержи: на гэбэшника ставить, как на старую курву: приплатят – и тут же сдаст.
    – Хозяев меняю, то – жизнь, – отреагировал не вышедший еще Подлесный. – Но не сдаю.
    – Это ты шефу басенки трави. Он доверчивый. И еще. – Жукович сделал вид, что старается говорить тихо. – Хоть и в одной теперь лодке, но держись от меня подальше. А то как бы это… веслом не зацепить.
    И, горделиво скосясь на Забелина, вышел.
    – Вот так вам, сучканам пугливым! – Спустя минуту послышался из предбанника торжествующий его голос, адресованный кому-то из выселяемых сотрудников.
    Дверь, едва закрывшись, вновь распахнулась, и Забелин безошибочно определил – Яна. Судя по резкому звуку, страстей за прошедший час в ней не поубавилось.
    – Так что со мной?
    – С тобой? Полагаю все-таки с камнем на сердце, что придется нам расстаться. На повышение пойдешь – операционисткой в филиал. Да и ставки такой – секретарь – у меня больше нет.
    Девушка обозленно сжала в ярко-красную полосу пухлые свои губки.
    – Так найдите.
    – Мама твоя мне на дню по два раза насчет твоего перехода звонит. Так что если не послушаюсь, головы обоим поотрывает.
    – Замучается. И вообще, чья жизнь – моя, или?..
    – Твоя. Вот и надо ее разумно строить. Ну, будь умницей!
    Во взгляде Яны появился блеск.
    – А надоело. И хватит со мной сюсюкать! Хочу быть с ва… с тобой! – Теперь она не отводила глаза, как обычно, а, напротив, единожды решившись, вызывающе смотрела в лицо, напружинившись и нарочито изогнувшись так, чтобы было видно пышное, готовое, казалось, разорвать стягивающую одежду девичье тело. Лет через пять чрезмерные эти формы начнут расплываться, нависать складками на животе. Но сейчас перед Забелиным выставлялась напоказ юная женская фигура, которую Макс, несомненно, закольцевал бы как сексапил номер раз.
    – Яна, Яна! Что ты себе напридумывала? Остынь, девочка. Сколько на тебя парней зарится. Один Юра Клыня чего стоит. А уж перспективен! Помяни слово, начальником управления станет, не меньше. А там!..
    – Этот лопоухий-то! Пока до «бабок» стоящих доберется, оплешивеет. Одно и знает, что замуж уговаривает, придурок.
    – Почему ж, если замуж, так и придурок? – поразился неведомой ему до сих пор женской логике Забелин. – Выходит, если б я…
    – Да ничего не выходит! Такие, как вы, не уговаривают. Такого самого обхаживать надо.
    «Что я и делаю», – показала она всем своим видом.
    – Юра очень, очень хороший специалист. Потом, честен.
    При последнем аргументе личико Яны непроизвольно сложилось в презрительную гримаску, и, понимая, что реакция эта не в ее пользу, она произнесла раздраженно:
    – Плох тем, что не хорош.
    – Но любит!
    – Да пошел он со своей любовью… Господи, ну что ты меня, боишься, что ли? – Она заметила его брошенный на дверь взгляд. – Ну прикипела я к тебе. Ведь не жениться прошу. Вообще ничего не требую. Разве что внимания. Или не хороша?
    «А может, и в самом деле? Да и какого черта. В конце концов, с работы ее уберу, сниму квартиру. Впервой, что ли? А по любви, не по любви – кому все это сейчас нужно?» Он попытался вызвать в памяти спасительный образ своей старой доброй знакомой – Яниной мамы, маленькой нервной женщины, трогательно беспокоящейся при встречах, не обижают ли там ее кукушонка. Увы, образ выдался тусклым и при виде выпирающей из одежды девушки быстро бледнеющим.
    – Мне уж вот-вот двадцать, – по-своему оценила его колебания Яна. – Вы не полюбите, так другого… другой найдется. Еще как намекают. Хоть сейчас на содержание. Но я не современная, однолюбка какая-то. Хотя, если оттолкнете…
    В тот же миг и сам Забелин, и отпрянувшая Яна с тревожным раздражением повернулись к неспешно затянувшей свою скрипучую гамму двери.
    В увеличивающемся пространстве появилась щуплая фигурка с взъерошенными волосами над бледным личиком, с облупленным, будто пересохший лук-порей, носом. В облегающих узенькие бедрышки влажных от снега джинсиках она напоминала чахлый тюльпанчик, облепленный смокшимся целлофаном.
    – Слушай, я предупреждала! Чего, самая шустрая? Подождать не можешь? – обрушилась на заглянувшую Яна.
    – Я давно жду, – игнорируя секретаршу, девушка обратилась к Забелину.
    – Что у вас? – Под ее понимающим взглядом он смешался.
    – Я Юля.
    – А я Яна. И что дальше?! – угрожающе отреагировала секретарша. Она подошла вплотную и теперь возвышалась над маленькой Юлей, как горячащаяся статная кобыла рядом с невзрачным пони.
    Но, странное дело, от невыгодного соседства этого представившаяся Юлей не испытывала ни малейшего дискомфорта.
    – Я Юля Лагацкая.
    И при виде напрягшегося Забелина добавила удивленно:
    – Владимир Викторович предупредил, что меня будут ждать.
    – То есть вы от Второва?!
    – Ну да. – И девушка обозначила кивок в сторону заинтересованной секретарши.
    – Вы свободны, Яна, – получилось нарочито официально, и Забелин добавил: – В понедельник, как и все, приступите к работе.
    Лицо Яны вспыхнуло торжеством, и, прежде чем выйти, она, поймав его взгляд, томно, значительно, опять кому-то подражая, прикрыла свои вздыбленные тушью ресницы.
    «О Боже». – Чуткий на фальшь Забелин почувствовал себя отцом Сергием, избавившимся от искушения.
    – Итак, – он указал на овальный стол, – я Забелин Алексей Павлович. Вы – Лагац…
    – Лагацкая Юля.
    – Да. И чем могу?
    Неожиданно на лице посетительницы проступило мягкое, лучиком солнца меж плотных туч, лукавство.
    – Скорее я должна мочь. Ведь это вы меня ждете.
    – Это я слышал. Боюсь, тут недоразумение. У нас действительно с Владимиром Викторовичем был э… некоторый разговор. Но, должно быть, мы не совсем поняли друг друга… Вы где учитесь?
    Он смешался под ее внимательным взглядом. Где-то там в глубине себя она явно веселилась. Лицо, впрочем, оставалось замкнутым.
    – То есть раз уж рекомендация Владимира Викторовича, я, конечно, пораскину в смысле трудоустройства. Но мне нужен был – да и теперь, собственно, – такой, знаете, матерый профи.
    – Я так и поняла.
    – Ну вот видите. – Забелин облегченно поднялся.
    – Так когда начнем?
    – Понимаете, девушка, у нас очень жесткий бюджет. – Забелин проклинал неловкое положение, в которое загнал его шеф, и непонятливость визитерши. – Секретарша уже есть.
    – Я видела.
    Он уловил иронию и обозлился:
    – Словом, как только, так сразу.
    – Дело в том, что не хотелось бы оттягивать. У меня есть хорошее предложение, но Владимир Викторович просил помочь здесь.
    – Помочь, – туповато повторил Забелин, разглядывая ее расцарапанную руку. «Может, и цыпки есть».
    – Котенок, – проследила за его взглядом Юля. – Забрался под диван. Мяукает со страха. Вот… вытаскивала.
    – Ну да. А вам, простите…
    – Двадцать три. Но фондовым рынком занимаюсь четыре года. Между прочим, когда я писала сценарий приватизации СНК, то и вовсе был двадцать один…
    – Сценарий чего?! – Забелин, осторожно взяв ее за щуплые плечики, вновь усадил на диван, усевшись рядом. – То есть вы хотите сказать, что разработали программу…
    – Ну, не я одна, конечно. Но концепцию – да. Это мое.
    В продолжение всей этой удивительной встречи Забелин чувствовал себя неуютно, но теперь он оказался в каком-то вовсе иллюзорном положении.
    Даже среди прочих предельно коррумпированных, «прихватизационных», как их называли, процессов продажа за бесценок крупнейшей нефтяной компании прогремела как образец максимально наглого и в то же время элегантного обкрадывания государства. Определить оптимальные условия конкурса было поручено инициатору – Онлиевскому. Среди задач, поставленных им перед разработчиками, значились две ключевые. Прежде всего, само собой, взять по дешевке и сделать при этом так, чтоб никто из конкурентов, даже предлагающих гораздо большие деньги, не мог выиграть у АИСТа и чтоб все это оказалось абсолютно законно.
    Разработчики пошли дальше. Они придумали, как на этом можно еще и заработать. Поэтому самым писком оказалось включение в условия конкурса положения о том, что победитель обязан внести в компанию технологическую установку по производству крекинга. То есть то оборудование, которым единственно обладал АИСТ и как раз не знал, как бы от него избавиться. А уж после того, как хлам этот был оценен в пятнадцать миллионов долларов, непонятно было, чему больше следовало изумляться – изворотливости тех, кто изобрел такие условия, или бесстрашию тех, кто их подписал.
    И вот теперь подле Забелина сидела щуплая девчушка с прыщавым, плохо припудренным носиком и, непрерывно оправляя коротковатый джемперок, стеснительно признавалась, что все это сотворила она.
    – Что ж вас Онлиевский-то отпустил?
    – Сама ушла.
    – Почему?
    – Это важно? Впрочем, если хотите… АИСТ, завладев компанией, начал массовые увольнения.
    – Ну и?..
    – Этого не надо было делать. Я подготовила записку. Экономически сокращений можно было избежать. Чуть сложнее, правда… Меня не приняли.
    – Не понимаю. Вы – аналитик. Вы свою работу сделали. При чем тут сокращения?
    – Не по-божески это было.
    – Однако оригинально. А то, что государство за счет ваших хитрушек потеряло несколько сот миллионов, – это по-божески?
    – Да, вы правы: это тяготит. Но это иное. Не мы, так другие бы. Конкретные люди в правительстве ждали, кто им больше заплатит, чтоб обокрасть государство. Онлиевский больше украл, потому что больше заплатил. Но потом он начал обижать беззащитных. И значит, поступил против правды.
    – Несколько причудливо, но канва понятна. – С таким неприкрытым ханжеством Забелин давно не сталкивался. – То есть вы идейный, так сказать, борец за правду на приватизационном фронте?
    – Нет. Я работаю за деньги. И работа моя должна хорошо оплачиваться.
    – Хорошо – это сколько?
    – Много. Сейчас мне нужно сто двадцать тысяч долларов. Расчет, само собой, по результату.
    – Почему именно?.. – Забелин поразился и астрономической сумме, и ее точности. – На коттеджик?
    – Мне надо. Владимир Викторович сказал, что вы согласитесь.
    – Силен он говорить. Юля, а вы замужем?
    – Здесь все обо мне. – Нахмурившись, она вытащила из сумки и протянула дискету. – Вы ж все равно проверять будете. Так жду звонка?
    – Вот что. Вы ведь к центру? – Что-то самое важное в странной посетительнице оставалось непонятым. – Подождите немного в приемной. Я вас подброшу. Заодно и поговорим поподробней.
    – Надеюсь, это нужно для дела. – Было заметно, что вопрос о замужестве ее встревожил.
    – Исключительно для дела.
    «Кому ж ты для другого-то нужна?» – И Забелин, опасаясь быть пойманным на этой мысли, кисло улыбнулся.
    После ее ухода он, поласкав пальцами полустертые кнопки электронного блокнота, извлек-таки старый, подзабытый файл и, не отрываясь от него, набрал телефонный номер.
    – Налоговая полиция России, – ответил задеревеневший женский голос.
    – С полковником Осиповым можно соединиться?.. Скажите – Забелин.
    Через некоторое время послышалось осторожно-удивленное:
    – Какие люди! – И – без паузы: – У меня тут совещание.
    – Тогда о главном. – Старый опер задал тональность, и надо было под нее подстроиться. – Нужна помощь – хочу своего человечка внедрить в один НИИ под крышей налоговой инспекции.
    – Какой там у нас счет был, два-ноль в мою пользу? – припомнил полковник.
    – Вроде так.
    – Ладно, как не порадеть родному человечку? Будет три-ноль.
    – Нет проблем. – Повесив трубку, Забелин сделал пометку: в понедельник придется добавить к двум тысячам долларов на счете полковничьей жены еще одну.
    Раздался телефонный звонок, и одновременно без стука вошел Дерясин.
    – Стар! – закричала трубка голосом Макса. – Я по тебе соскучился.
    – Как добрался? – Забелин постарался показать, что он не один. Но, как обычно, это не подействовало.
    – Старый, не поверишь! В три ночи приполз. Провожал Наташку. Какой же она осталась чистой. Мы с тобой просто-таки жизнью искрошены. А она – удивительная. Будто и не было всего этого. До двух ночи в ее подъезде простояли. Домой не пустила – ребенок болеет.
    – Макс, я не один. – Он остановил сделавшего движение к двери Дерясина.
    – Слушай, мы с ней в подъезде, в заблеванном подъезде «сухаря» на двоих раздавили.
    – Максик!
    – Погоди! Нас соседи разогнали. Только представь? В тридцать пять – по подъездам! Ты поразишься, но она все еще верит в добро. Жить здесь – и верить! Фантастика! Но не хочет простить. Может, ты порадеешь? Если бы не эти восемь лет. Ну зачем они были?! Да, поздравь, я теперь зам Мельгунова и начальник управления ценных бумаг института. Дослужился до степеней известных. Думаю, управление в департамент переименовать. Солидней. Теперь насчет вашей стычки…
    – Макс! Заткнись же, наконец! Мне как раз надо с тобой увидеться. В теннис еще не разучился стучать?
    – Мальчишка! Да я тебя одной левой! – Флоровский был левша.
    – Тогда через два часа в теннисном клубе на Ленинградском. До встречи!.. Что, Андрюш?
    – Вы что, Янку берете?
    – Пришлось пообещать. Не одобряешь?
    – Дело ваше. Просто Клыня теперь просится. Вы ж знаете, втюрился он в эту кошку.
    – И что думаешь?
    – Он-то в теме. Обузой не станет.
    – Тогда скажи – пусть подключается к Жуковичу.
    – Да, там у вас в предбаннике какая-то плохушка дожидается.
    Забывший о Юле Забелин, хмыкнув, поднялся.
    В приемной над Яниным столиком навис и что-то интригующе шептал в ушко Жукович. Шептал явно непристойности, потому что на раскрасневшемся Янином лице установилось выражение веселой сконфуженности.
    При виде выходящего шефа Яна поспешно поднялась и выжидательно застыла.
    – До понедельника, – коротко попрощался Забелин, пропуская вперед заждавшуюся его Лагацкую.
    – Так вот насчет Екатерины Второй… – Жукович замолчал, внимательно посмотрел на помертвевшую Яну и, понимающе скривившись, удалился.

    В клубном баре было прохладно, звучала неспешная мелодия, потягивали соки остывающие после горячего душа игроки. Внезапно тихая эта гармония была нарушена – из коридора донеслись тяжелые быстрые шаги, и в сопровождении растерянного администратора в бар прямо в мокром пальто ввалился взъерошенный Флоровский.
    – Ну и паскудная у вас, доложу, погодка. – Он неодобрительно оглядел посетителей бара, не обеспечивших надлежащий климат, разглядел поднявшего в углу руку Забелина, нашел глазами барменшу: – Соточку «Камю», лапуся.
    – Не круто ли перед игрой? – удивился Забелин.
    – А ничего, чуток адреналина впрысну. Заодно и шансы уравняем. Ты хоть ракетку-то за эти годы держать научился, мальчишка?
    Стало, увы, ясно, что адреналиновая подпитка началась задолго до того.
    – Что в институте?
    – Ну, в институте как раз хай-класс! Старперов наших повидал. Постарели без нас, увы. Не изменились – лопочут о науке, о социальной справедливости, черт знает про что. Но что поразительно – продолжают работать, черти! Для них это теперь, я так понял, вроде наркоты. Успел, к слову, темы просмотреть. Ты не поверишь, Стар, но не соврал Мельгунов. Таких парочка разработок на подходе – просто, я тебе доложу, прорыв. На большие «бабки» можно выйти. Правда, с год как застыли. Мельгунов, бедолага, извелся. Может, оттого и на тебя полкана спустил… Ах ты солнышко, – растекся обаянием Макс при виде подошедшей с бокалом барменши. – Просто умаслила. Может, присядешь?
    – Не положено. – Барменша быстро отошла.
    – Максик, здесь приличное место. И заигрывать с персоналом не принято. – Забелин успокоительно кивнул сидевшему невдалеке главному администратору. – К тому ж ты, как я слышал, Натальей полон.
    – А, Наташка! Послала она меня без затей.
    – Так вроде говорил – «сухаря» в подъезде"?..
    – Вчера «сухаря». А сегодня по зрелом размышлении послала. Да и права! За эти годы и сына одна вырастила. Все поражаюсь, как она все-таки себя во всем этом сраче сохранить исхитрилась. Не перевернулась. Ведь красивая баба. Кто б такую на содержание отказался? Может, в генах какая-то защита против пошлости вложена? Э, правду глаголят, что нет у человека злейшего врага, чем он сам. Так что удел мой теперь сиротский. Предлагаю по этому скорбному случаю бабцами какими-никакими аварийными на двоих утешиться.
    – Ты с чем приехал, Макс?
    – Тебя ободрать.
    – Я не о том. Для чего в институт пошел?
    – Да вот хочу попытать, нельзя ли вытянуть? Говорил же, обрыдло под себя все. Дело-то и впрямь святое.
    – Куда как святое. Но ты хоть представляешь, что это такое? Это ж не бумажки на бирже фиксировать. У тебя есть программа, план хотя бы?
    – Мы люди стихийные! Но мощных стихий!
    – Окстись, не перед Мельгуновым выступаешь. Знаешь, какие деньги нужны, чтоб институт поднять?
    – Ну…
    – И что, впрямь столько лишних под себя подгреб, что готов десятком миллионов рискнуть?
    – Десятком?
    – Выйдем-ка в холл. – Забелин поднялся. Да и кстати – судя по заблуждавшим вновь глазам Макс как раз собирался повторить. – Вот что, Максим, – Забелин убедился, что рядом никого нет, – люди мы свои, так что темнить не буду. Намерен я институт наш для «Светоча» прикупить. Финансирование банк обеспечивает. Приглашаю в команду.
    – Лихи вы, нынешние. Об институте, как о дыне, купил – продал.
    – Не дыня. Но товар. Ты что, болезный, и впрямь полагаешь, что будет он себе и дальше стоять посреди Москвы, весь в масле и фольгой оптико-волоконной упакованный и для всего прочего мира недоступный? Не мы, так другие скупят. А не скупят, так обанкротят. И еще дешевле заберут. Я потому на это пошел, что банк наш как раз к поддержке информационных технологий обратился. Тут все срослось, понимаешь? И институту мощная рука ой как нужна. Деньги от аренды на финансирование научных тем пустим. А уж как «доведем» технологии, тогда потихоньку к главному – начнем торговать ими. Тут уж тебе карты в руки. Ну и на поглощении, само собой, заработаем – на скупку восемь миллионов выделено. Что сэкономим – ты в доле.
    – Так ведь Юрий Игнатьевич!
    – Юрий Игнатьевич твой!.. Наш. Великого гения ученый. Штучный человек. Но не безразмерный. Рыночник, например, из него никакой. Такого за эти годы наработал – хорошо еще, если мой план реализовать удастся. А альтернатива – прилетит какой-нибудь АИСТ, склюет все лакомое да и повыкидывает стариков наших со всеми их прожектами.
    – Ты что ж, предлагаешь против Мельгунова пойти?
    – Да ни боже мой. Просто на сегодня мы с тобой мельгуновскую выгоду лучше его самого понимаем. Главное, придумать комбинацию, чтоб никто в институте, кроме нас с тобой, не знал, что за скупкой этой банк наш стоит. Это я на себя возьму: выведем деньги сначала на Запад, а оттуда запустим к вам как твои. Запутаем источник. Хочет Юрий Игнатьевич иметь западные деньги – пусть имеет. А за тобой контроль за их целевым использованием, ну и за институтом в целом. А уж когда закончим, тогда вместе к Юрию Игнатьевичу в ноги бухнемся. Не дурак же он – поймет расклад.
    – Интересные штучки играет буржуазия. – Максим сделался задумчивым. – Как это мы сможем скупить мельгуновский институт в интересах Мельгунова, против воли его, да еще так, чтоб сам он и не догадался? Шарада! Пойду-ка я еще сотняшкой «Камю» подзаправлюсь. – Он отвел удерживающую руку. – Потому что подумать требуется.
    – Алексей Павлович! – послышался от двери голос администратора. – Ваш зал освободился.
    – Ну что ж, к барьеру. Подождет твоя сотняшка.
    – Давненько не брал я в руки шашек. – Максим, весь еще во власти состоявшегося разговора, деланно бодро потер руки.
    Но видно, сыграть сегодня была не судьба. Едва начали они переодеваться, как в зал вбежал растерянный директор комплекса в сопровождении двух громил.
    – Алексей Палыч, родной, пощадите! – еще в движении запричитал он. – Придется уступить зал. Онлиевский внезапно приехал. Ну прямо хоть плачь. И резервных нет.
    – А мы-то при чем? – Максим недоброжелательно посмотрел на переминающихся сопровождающих. – Онлиевский, фигевский. И то уж десять минут нашего времени заиграли.
    – Товарищ… или не наш? – поразился директор.
    – Американский товарищ.
    – Очень приятно. – Директор поспешно смастерил некое подобие удовольствия. На полномасштабную улыбку времени явно не хватало. Что и подтвердили топтавшиеся в нетерпеливом недоумении охранники:
    – Вы чего, мужики, не понятно, что ли? Вам же сказано…
    – Да ты-то еще что за сопля?! – прежде чем успел отреагировать насупившийся Забелин, взвился Макс.
    От невиданных этих слов квадратная двухметровая «сопля» скосился на зеркало. И начал пунцоветь.
    – Ждите! Освободим! – тем голосом, какому привыкли повиноваться охранники, произнес Забелин.
    – Да чтоб я каждому!.. – капитулировать Максим не собирался.
    – Освободим! – жестко, перехватив по пути рванувшегося вперед друга, повторил Забелин. – А пока побудьте за дверью.
    – Так босс!..
    – Босс пусть заходит. Скажите ему, что здесь Забелин, вице-президент «Светоча». Он знает.
    Едва убежденные последним аргументом, телохранители в сопровождении крутящегося меж ними директора неохотно двинулись к выходу.
    – Ты чего это стелешься?! – не дожидаясь их ухода, выдернул руку Макс. – Рупь за доллар – мы б их вдвоем положили. Чтоб меня в Америке кто-то выставил! Да по мне хоть…
    – Остынь чуток. Здесь все-таки немножко не Америка. Иль и впрямь никогда фамилию Онлиевского не слышал?
    – У вас тут за эти годы столько дерьма развелось.
    – Врешь – вспомнил. АИСТ не можешь не знать, значит, и владельца помнишь. Кличка у него – Черный аист. Потому как беду разносит. Они втроем начинали. Двоих через пару лет подстрелили при невыясненных. А он вот выжил.
    – В смысле их со света. Слышал я душещипательную эту историю.
    Дверь зала распахнулась, и в нее вошел грузнеющий большеносый, с глазами навыкате человек. Из длиннющих теннисных трусов его выглядывали неожиданно тонкие безволосые ноги. В некотором отдалении с двумя ракетками под мышкой двигался высокий, подвижный, несмотря на возраст, мужчина – начальник охраны Онлиевского, в прошлом один из руководителей КГБ СССР. Замыкал процессию официант с каталкой, уставленной соками и с лежащими сверху двумя мобильными телефонами.
    – Интересно, в сортир он тоже под охраной ходит? – пробурчал Макс.
    – Только прошу, не хами. Помни, что уехал ты из коммунистической земли, а вернулся в олигархическую. Так что, если не хочешь проблем, блюди себя.
    – Да пошло оно! Не для того возвращался, чтоб каждой раздувшейся кубышке кланяться. Боссяги. – Принявшийся одеваться Максим никак не мог справиться с пуговицей на рубахе.
    – Ба, Алексей Павлович! – признал с удивлением, будто никто ему ничего не докладывал, Онлиевский. – Так это я вас невольно?.. Вы уж извините. Выкроился часик до думского комитета.
    – Ради бога. – Излучая удовольствие от встречи, Забелин пожал протянутую руку.
    – Специально подъехали зальчик для вас придержать. Вот только прибраться не успели, – прокомментировал Максим.
    – Мой товарищ, – представил смущеннный Забелин. – Только что из Штатов.
    – Товарищ из Штатов – это недурно. Все равно как господин из ЦК КПСС. Так, может, пару сгоняем, а, товарищ? Нас ведь тоже двое.
    – Да что-то настроение пропало, товарищ! Алеха, я тебя в баре подожду. Хлебну пока коньячишки.
    – От моих предложений не отказываются, – нахмурился Онлиевский.
    – В самом деле? А я что тогда делаю? – И уже от двери Максим подмигнул оставшимся.
    – Заносчивый мальчик. Трудно ему будет, – недобро спрогнозировал Онлиевский.
    – Освоится. – Забелин потянулся к сумке. – Ну, не буду мешать.
    – Почему же мешать? Напротив. Раз уж представился случай. Присядем?
    Онлиевский еще не закончил фразы, а два плетеных кресла диковинным образом оказались тут же, на изготовку.
    – Слышал, вы с Второвым разбежались? – лениво похвастался информированностью Онлиевский.
    – Не то чтоб совсем.
    – Все-таки Второв ортодокс. – Не меняя позы и не поворачивая головы, он сделал жест в сторону ананасового сока и следующую фразу произносил уже со стаканчиком в руке. – Нет в нем истинного чутья. Ведь с чего он отстраиваться начал? Банкиров подбирать. А я?.. Первым делом разогнанные ГБ и разведку подтянул. Вторым движением – телевидение под себя подмял. Зато где теперь он и где я? Пока вы всем своим могучим банком цифирки, портя глаза, пересчитываете, я эти цифры одним министерским росчерком создаю. И недалек – предлагали ж ему в приватизации Первого канала поучаствовать. Так нет, он, видите ли, банкир, а не щелкопер. Вот зато теперь его самого по всем каналам и мочат. К тому же и просить не умеет – все норовит лапой загрести. Сунулся пару раз к дележу – ну и получил по сусалам. И никогда, никогда Второву вашему с его больным самолюбием до меня не допрыгнуть. Потому как он деньги из денег делает, а я – из информации. Кто держит информацию – держит мир. Похоже, и до него дошло наконец, ан поздно.
    Забелин быстро нагнулся, потянувшись за соком, – настолько близко прошелся Онлиевский по последнему их с Второвым разговору – будто подслушал.
    – Чем займетесь теперь? – словно и не заметил впечатления Онлиевский.
    – Да есть компания. Попробую что-нибудь скупить. Может, институтик какой.
    При информированности Онлиевского врать напропалую было бы рискованно.
    – И чем занимается этот ваш институтик? – Онлиевский незаметным для собеседника жестом подключил к разговору приблизившегося начальника охраны.
    – Понятия не имею, – убедительно соврал Забелин. – Мне главное – метры, квадраты. Что попонятней. Скупил акции, продал площади. Разницу – в карман.
    – И это грамотный рыночный подход. Без всяких там заумных второвских материй, – к облегчению Забелина, одобрил Онлиевский. – Только если все так просто, зачем тебе Лагацкая-то понадобилась?
    – Лагацкая? А! Это Юля, кажется?.. Да, рекомендовали. А что, действительно ценность представляет?
    – Да как тебе сказать? Помнишь, может, из русской истории: князь, которому построили редкой красоты храм, ослепил зодчего.
    – Чтоб больше никому не строил.
    – Вот именно. Так вот жаль иногда, что не князь.
    И от шутки его Забелину сделалось зябко.
    Официант, в отдалении отвечавший на беспрерывные звонки, подошел с трубкой в руке к начальнику охраны.
    – Там вице-мэр, – доложил тот.
    – Пусть подождет. – Онлиевский поднялся, потянулся, пару раз энергично присел, разминая хрустнувшие колени. – Впрочем, площади и мне нужны. Так что имей в виду – если Второву не подойдет, я – первый покупатель. А то обижусь. М-да, разбрасывается Второв кадрами, – вернулся Онлиевский к прежней мысли. – Добром не кончит. Помяни мое слово: зарвется и рухнет.
    – Упасть любой может.
    – Упасть – да. А вот чтоб рухнуть… Даже если у меня сейчас все отнимут, заново поднимусь. А почему? Многовековой опыт предков – они наживали, у них отнимали. Генная привычка.
    – Второв тоже не из слабаков.
    – Да? А кто его на настоящий-то излом пробовал?.. А тебя, если что, подберу. Ты, как погляжу, – верный.
    Чуть заторможенно кивнув, Забелин вышел из зала.
    – Интересный парень, – тихонько оценил начальник охраны.
    – Ты журнал «Хочу все знать» помнишь? – Онлиевский перевернул руку, давая возможность вложить в нее трубку. – Очень продвинутый был журнальчик. Полезный… Слушаю, дорогой!
    Понятливо кивнув, начальник охраны сделал запись в блокноте.

    – А где мой?.. – Забелин обвел глазами опустевший бар.
    – Минут с десять как укатил, – ответила барменша. – Вылакал… простите, выпил в присест два по сто пятьдесят и заказал такси. До этого меня пытался заказать. Вам просил передать, что поехал по казино. Найти бы его, а то что-то завелся мужик. А судя по всему…
    – Да, с тормозами у него проблемы. – После разговора с Онлиевским на душе у Забелина стало тягостно.

    Мобильный телефон у Максима оказался отключен, и отыскал Забелин загулявшего приятеля лишь в пятом по счету казино, на окраине Москвы. Со слипшимися от духоты и возбуждения волосами, с бокалом шампанского, тот сидел у игрального стола, обложенный фишками, и неотрывно следил за крупье. Справа от Максима нервно перебирала руками увешанная драгоценностями дама бальзаковского возраста, над которой, изящно изогнувшись, навис тоненький, со сложенными в обиженную складку губами мальчик лет двадцати.
    – Олечка, лапочка, ну пора ж баиньки, – касаясь ее ушка, шептал он, одновременно заговорщицки подмигивая двум девушкам за спиной Максима, в которых Забелин с удивлением узнал подружек с Тверского бульвара.
    – А, это ты? – Не отрываясь от шарика, Максим потряс рукой, требуя не отвлекать. – Ставить будешь?
    – Смотри, Анютк, второй появился, – с непонятной для Забелина радостью констатировала смуглолицая. – Вы позволите? – И, взяв Забелина под локоть, отвела в сторону.
    – Меня Марьяна зовут, если помнишь. Делай вид, что я к тебе кадрюсь. – Она непрестанно вымученно улыбалась.
    – Не понял?
    – Полыбься, говорю, немножко. Слушай, увести бы его отсюда. У него сегодня пруха – уж под три тысячи выиграл – вон ведь как глаза блестят. Только – улыбайся же – казино это недоброе, под чернотой оно. И они его уже «накололи». Так что с выигрышем могут не выпустить. Да еще и оберут где по дороге. Он нас с Анюткой по телефону высвистал, по сто долларов дал, чтоб шампанского подливали. А шампанское это – бурда. Намешивают его. Может, кого из дружков вызовешь? Нас с Анькой только здесь не бросайте. А то… Они уж намекали, чтоб мы исчезли. Если один, да еще пьяный, тогда без вопросов.
    Приглядевшись, Забелин и впрямь заметил нескольких косящихся на них кавказцев. Чуть в отдалении, расставив ноги, пытливо приглядывался к их группке секьюрити.
    – На этого не рассчитывай, – заметила Марьяна. – Я ж тебе говорю…
    – Понятно. – Забелин склонился над Максимом, решительно сгреб фишки.
    – Да ты чего, Стар? – недоуменно посмотрел тот. – Самый же фарт пошел.
    – Время! – Забелин без церемоний потащил упирающегося друга из-за стола. – Да и… девушки вон извелись. Так что едем ко мне.
    – А! Тогда да. – Максим прекратил сопротивление. – Это мы бойцы! Это мы завсегда!
    – Ты чего, мужик, клиента обижаешь? – послышалось сзади.
    – А, черт, засада! Предупреждала же!
    За ними с недобрым лицом стоял секьюрити.
    – Чем тыкать незнакомым, лучше помогите на воздух вывести, – неприязненно потребовал Забелин.
    – На воздух? – Секрьюрити что-то неспешно обдумал. – На воздух – это можно, – громко произнес он. И прислушивавшиеся к разговору кавказцы быстро исчезли. – Пошли.
    – Да ты чего?! Не выходи! – Марьяна нервно дернула Забелина. – Отметелят же! Хорошо еще, если…
    – Алексей Павлович! – К источнику шума подошел смуглый администратор. – Рад приветствовать в нашем заведении. Вижу, дружка немножко развезло. Бывает. Выиграл человек. Кто осудит?
    – Вообще-то не припомню.
    – Ну, где уж с вашего-то полета? Может, сами сыграть желаете?
    – Желаем сесть в машину и уехать.
    – Как будет угодно.
    Он перевел сделавшееся жестким лицо на переминающегося подле охранника, смодулировал голос так, чтоб слышно было вновь появившимся кавказцам:
    – Помочь обменять фишки, посадить в машину. И чтоб никаких случайностей для дорогих гостей. Всегда, всегда рады!
    Уходя, Забелин обернулся. Соседка Максима по столу начала собирать фишки, в то время как юный ее кавалер, не скрываясь, требовательно поглаживал пальцами дрябнущую шею. Внезапно, что-то почувствовав, она вскинула голову и, поймав сострадательный взгляд не успевшего отвести глаза Забелина, горько усмехнулась.

    – Думала, и не выберемся по-доброму. – Лишь усевшись в «БМВ», Марьяна успокоилась, уважительно осмотрелась. – А ты, оказывается, крутой.
    – Так, вполукрутую. – Забелин посмотрел на заднее сиденье, где Максим уже сопел на коленях поглаживавшей его волосы тихой Анюты, и нажал на акселератор.
    Сконфуженный секьюрити вернулся меж тем к мрачному администратору.
    – Посадил путем. А тачка крутая, – заискивающе доложил он.
    – Как ты полагаешь, чем отличается наше заведение от новокосинского рынка, где ты в рэкетирах побирался, пока я тебя не подобрал?
    – Ну откуда я знал-то? Не написано ж. Всего-то третий день здесь.
    – Ты, шнурок, только что заведение подставил. Или научишься различать клиентов, или… Слышал хоть, где наше казино счета держит?
    – Так это… В банке, что ли?
    – Пошел на место, дефективный. – От души оценил администратор способности новобранца.

    Уже возле самого дома дремавший на коленях у Анюты Максим вдруг поднял голову.
    – Нет, ты мне скажи, – потребовал он, – кто поручится, что банк твой, заполучив институт, и нас не «кинет», и стариков наших не «обует»?
    И хоть был он пьян, ответил Забелин на полном серьезе:
    – Мы с тобой. Других нет и не будет. В этой стране успех личным доверием определяется. И если уж у нас не будет доверия, то лучше и не затевать.
    – Тогда еще чуток подумаю, – пообещал Максим и благополучно уснул.

    Под утро Забелин, накинув халат, угрюмо сидел в спальне. Рядом на кровати лежала совершенно голая Марьяна и пьяно изливала неудовлетворенную душу:
    – Никакого кайфа с вами. Предлагала же групповушку устроить на четверых. Так твой дружок как с Анюткой заперся, так скоро четвертый час пошел. Иди предложи махнуться.
    – Да предлагал, – соврал разочарованный и разочаровавший Забелин. Нерадостными получались в последнее время его гулянки. – Но не соглашается он. Такой однолюб попался.
    – Просто вы старые.
    – Вот это похоже на правду. Сколько мы вам должны?
    – С чего бы? Да не, мы не по этой части. Студентки мы, из Патриса Лумумбы. Просто оттянуться. Тошно ведь. Хотя давай по сотне. Хуже не будет.
    Дверь комнаты без стука распахнулась, и вошел обернутый в простыню неожиданно свежий Максим.
    – Я подумал, – обращаясь к Забелину, произнес он.
    – И что?! – подскочила на кровати девушка.
    – Я согласен. – Он изумленно скосился на нее.

Глава 4
Тихая золотиночка

    – В тесноте, да не в обиде, – утверждая себя в правах члена команды, пошутил Клыня. Маленькому Клыне было удобней остальных: отвоевав себе кусочек стола и поджав чуть локотки, он ощущал себя вполне комфортно. Да еще в виду Яны. Чего нельзя было сказать о ерзающем длинными руками по столу Жуковиче.
    Не было Лагацкой, и Забелин с неудовольствием решился начать совещание, когда из приемной послышалось энергичное цоканье, которое на секунду умолкло у двери. Затем дверь тихонько приоткрылась, и в нее просочилась миниатюрная девушка с аккуратненько уложенной на голове желтой копенкой. На этот раз она была в белом, облегающем ее платьице.
    Но – и это стало причиной общей оторопи – к ногам этой дюймовочки были приторочены тяжеленные туфли с загнутыми кверху носками.
    – Наверное, чтоб ветром не сдуло, – отвечая на общий вопрос, догадался Жукович.
    Лицо вошедшей покрылось пятнами.
    – Опаздывала, – пролепетала она, совершенно теряясь, потому что на самом деле купленные накануне туфли составляли до этой минуты предмет ее гордости.
    – Прошу любить. – Забелину стало жаль неказистую пигалицу. – Юлия Лагацкая – новый член нашей команды.
    – Так секретарша вроде есть, – робко напомнил Клыня, переглянувшись с перепуганной Яной.
    – Юля – специалист по работе с ценными бумагами.
    Он постоял рядом с девушкой перед таращащимися на нее подчиненными.
    – Да, мужики, – удрученно протянул он. – Джентльмены из вас… На SORRI, и то не наберется. Ну, место-то даме…
    Первым подскочил Дерясин, за ним сияющий Клыня. Нашли стул, раздвинулись, и – странное дело: за тесным столом стало просторней. Даже Жукович нехотя свел поближе острые свои локти. И вовсе уж к потрясению Забелина, незаметно проверил узел галстука Подлесный.
    – Итак, доклад Подлесного. Работаем сидя.
    Подлесный раскрыл могучую, свиной кожи папку с потускневшим тиснением «Участнику совещания руководителей правоохранительных органов». Внутри увесистой папки стыдливо затерялся одинокий листик.
    – Прям-таки Остап Бендер при учреждении «Рогов и копыт», – не удержался Жукович.
    Недружественная реплика, впрочем, разбилась о невозмутимость докладчика.
    – ВНИИ «Информтех» учрежден в пятьдесят восьмом году, – начал он. – Акционирован в девяносто шестом. На сегодня шестьдесят процентов акций у так называемого трудового коллектива, сорок процентов, как мы знаем, у государства. В настоящее время переданы в ведение Московского фонда имущества и выставляются на аукцион.
    – То есть поставили на институтишке жирный крест, – прокомментировал для Юли ее сосед Дерясин. Он, как и другие, то и дело поглядывал на нового члена команды. Юля же, хоть и не отошла еще от ужасающего прокола, добросовестно делала быстрые пометки.
    – Теперь отдельно по фигурантам. Ключевая фигура – член-корреспондент Академии наук некто Мельгунов Юрий Игнатьевич.
    Забелин заметил, что при сочетании «некто член-корреспондент» по лицу Лагацкой пробежал знакомый ему лучик.
    – Мельгунов на сегодня – генеральный директор. Он же, в нарушение законодательства, председатель совета директоров, он же – царь и бог. Совет директоров составлен в основном из членов ученого совета – есть у них такой орган. Это при Мельгунове вроде марионеточного правительства. Говорят, мировая величина, поэтому с ним даже в Минобороны вынуждены считаться, хотя характер паскудный.
    – Насчет характера откуда информация? – поинтересовался Забелин.
    – В основном из Минобороны. Много, говорят, настрадались.
    – Впредь, давая характеристики, извольте пользоваться исключительно добросовестными источниками.
    – Слушаюсь, – стараясь выглядеть бесстрастным, кивнул Подлесный. – Могу продолжать?.. Второй по значению человек – Александр Борисович Петраков, пятидесяти двух лет, финансовый директор. Ранее завлаб в институте, затем, по рекомендации Мельгунова, работал в министерстве. Мельгунов же его назад и выдернул в девяносто седьмом. В Министерстве характеризуется как крепкий исполнитель. Вся финансовая деятельность: кредиты, аренда – на нем. Мельгунов в это дело не влезает. Есть сведения, что институт набрал невозвратных долгов и назаключал какие-то липовые договора. Но чтобы это дело упрозрачить, нужно прокачать бухгалтерию. А туда пока доступа нет – всюду люди Петракова. Штат он сам ставил. Институт имеет счета в трех банках. Но основные обороты – через «Балчуг». Есть предварительная информация, что у самого Петракова там за последний год появились крупные вклады.
    – Так кто ж из них двоих тогда ключевой? – поинтересовалась Лагацкая.
    – Мельгунов, – уверенно ответил Подлесный. – Я уже говорил – это железный кулак. Потому, думаю, схема здесь такова: Петраков – это его «засвеченный» человечек, кошелек. А сам членкор, как человек умный, держится в тени и качает свой личный интерес через кассира – то есть через финансового директора. Думаю, если у Петракова вклады в «Балчуге», то у Мельгунова – не иначе как на Западе. Ну а то, что они в связке, это очевидно.
    На этот раз согласно кивнул даже вечный его недруг Жукович.
    Забелин припомнил глаза «подпольного миллионера», заблестевшие при виде поданной на стол семги.
    – Какие еще накоплены тонкие наблюдения?
    – В последние дни в институте идут какие-то подвижки. – Насмешливые, неясного происхождения реплики шефа слегка сбивали Подлесного. – Мельгунов, до того управление институтом возложивший на Петракова, неожиданно активизировался. Даже представил еще одного зама – некто Флоровский. Детально пока не знаю, но тоже бывший сотрудник. Вернулся из США. Лошадка темная.
    – То есть засланный казачок? – окончательно развеселился Забелин.
    – Не исключено, – отрезал Подлесный. – Я уже говорил, что вокруг института американцы крутились. Так что прокачать бы стоило. Да, и еще. Реестр акций институт ведет сам. Ответственная – некая Власова. По ней информацию еще не подобрали. Но самая неприятная для нас вводная, – не дождавшись на сей раз реакции Забелина, продолжил докладчик, – позиция Мельгунова и совета директоров. Здесь вероятно активное противодействие. Они, видите ли, патологически не доверяют российским финансовым организациям.
    – По-вашему, это патология? – лукаво, под общее веселое оживление прошелестел женский голос. Сама Юля при этом оставалась с невозмутимым лицом.
    – Я с позиций наших интересов.
    – Другими словами, отдаваться не захотят, – перевел Дерясин.
    – Ну что ж, аналитические навыки вы продемонстрировали. А вот с фактами пока негусто, – оценил трехдневные хлопоты подчиненного Забелин. – Но даже из этого видны вводные! Во-первых, нам будет жестко противостоять руководству института, имеющему рычаги влияния на сотрудников. В позиции этой, впрочем, есть для нас и приятное – институт, похоже, девственно чист, то есть все акции на месте. Хотя напрягает связка «Балчуга» и Петракова. Здесь возможны сюрпризы. Поэтому, Вячеслав Иванович, углубляйте информацию в кратчайшие сроки. Теперь ставлю задачи по направлениям. Кредитование!
    – К концу недели получаем первый транш, – горделиво доложил Дерясин.
    – Второе – аукцион по сорока процентам. Здесь – ответственный Жукович. Вторым номером – Клыня. Через неделю мне подробный сценарий по всем позициям…
    – Да все понятно, Палыч. Не первый год замужем, – с обычной развязностью отреагировал Жукович. – Даже не держи в голове – отсосем мы эти акции. Да и где еще другие психи найдутся, чтоб полезть без шансов скупить контроль?
    – Через неделю – письменный сценарий… Третье, и самое трудное, – подготовить общую концепцию операции. – Предвидя реакцию, Забелин сделал паузу. – Это вам, Юля, гостинчик.
    Оглядел вытянувшиеся лица.
    – Отдельно для тугоумков: всю получаемую информацию – Лагацкой. Всю! – Он жестко посмотрел на скривившегося Жуковича. – И еще раз о конфиденциальности – все протоколы совещаний в одном экземпляре и только за моей подписью. Это понятно?
    – Чего не понять? – За те полчаса, что шло совещание, возбуждение с Яны спало, и она сделалась какой-то неулыбчивой. Только теперь Забелин сообразил, что с момента появления Лагацкой он, а похоже, и остальные как-то забыли о сидящей в стороне эффектной секретарше.

    Изнемогший от долгой, изнуряющей зимы Китай-город дождался апреля. Обмотанная развевающимися шарфами, надышавшаяся весеннего воздуха молодежь торжествующе облепила место своих сходок – памятник героям Плевны, только что освобожденный от досок, которыми он был заколочен на зиму.
    Поколебавшись, Забелин повернул в сторону Варварки – из кадров дважды напоминали, что пора формализовать изменившийся статус в банке – подписаться под приказом о понижении.
    Но главное – под этим предлогом Забелин хотел прощупать источник утечки информации. Кто-то же сообщил Онлиевскому о начале скупки. Но еще важнее было понять, догадываются ли в банке об истинной договоренности между ним и Второвым. И прежде всего в главном сосредоточении информации – в кадрах.
    В связи с последними событиями Забелин все чаще возвращался к занимающим его мыслям о потаенном могуществе кадрового аппарата. Этом термометре, безошибочно оценивающем, здоров ли ты, а если болен, то есть ли перспективы выздоровления. Этом сейсмографе, предугадывающем глубинные, пластовые подвижки. Грубы порой кадровики в общении, но – тонки их натуры. Над тобой еще ясно, ты, кажется, всевластен. И тот же начальник кадров при встрече бежит к тебе с вытянутой издалека рукой. Но вот мимо проскакивает тихонько его подчиненный, вместо привычного искательного взгляда вдруг – рысий рывок в сторону, и твоему секретарю нужную выписку приносят не тотчас, и указание твое выполняется не сразу, а как бы куда-то проваливается. И всякий имеющий аппаратные уши понимает – барометр ждет над тобой грозы. Бывает и напротив. На тебя хлещет, просто-таки заливает и нет спасения. И смышленые сослуживцы не торопятся первыми поздороваться, и ушлые, держащие нос по ветру хозяйственники, в предвидении близкого твоего падения, не меняют вовремя перегоревший кофейник, приносят сервиз не того качества, задерживают машину на профилактике. А кадровики у всех на глазах мчатся с зонтом на помощь, рискуя вроде бы навлечь на себя немилость руководства. И ты понимаешь – в этот раз тебя вынесет. Порой кажется, что перед тобой самонастраивающаяся система, подчиняющаяся единственно внутренней, недоступной посторонним логике. И сам этот аппарат создает и формирует то, что потом руководители принимают за собственные решения. Вот почему хотелось Забелину при встрече с Каплуном посмотреть, поверил ли тот в разрыв между ним и Второвым, – обмануть ожидания профессиональных лицемеров потрудней, чем механический детектор лжи.
    Впрочем, кое-что можно определить и по косвенным признакам. Вот первый из них.
    Увидев привычный «БМВ», охранник на въезде с механической приветливостью поднял шлагбаум. Стало быть, из элитарного списка имеющих право проезда во внутренний дворик Забелин пока не вычеркнут. Возможно, впрочем, всего лишь по забывчивости исполнителей.
    Без предъявления пропуска прошел он и внутрь банка. И здесь оказался остановлен радостным приветствием поспешившего к нему от лифта полненького человека с вплюснутой в плечи головой – начальника расчетно-кассового центра банка Николая Николаевича Клыни.
    Забелин в досаде остановился. Во-первых, стремясь избежать лишних объяснений, специально подгадал время визита под обед, во-вторых, предположил, что, несмотря на искательную улыбку старшего Гайшени, разговор получится не из легких. Как Тарас Бульба в Сечь, Николай Николаевич привел за собой в банк двух своих сыновей. И в недолгой пока истории банка семейство Клыней заняло особую, знаковую ступень. Всякий раз на годовом собрании Второв воспроизводит абзац о преемственности поколений, и всякий раз Николай Николаевич, потея от волнения в первых рядах, ожидает услышать в качестве вдохновляющего примера короткую ссылку на отца и сыновей Клыня, локоть о локоть несущих трудовую вахту на благо… и прочая. А услышав, неизменно искоса, стараясь не подать виду, ревниво ищет реакции окружающих, трогательно гордясь сыновьями. Неплохими, надо признать, сыновьями. Сам Николай Николаевич был из тех негромких, но крепких, досконально знающих свои обязанности профессионалов, на которых, собственно, и держится всякое дело.
    – Николай Николаевич. – Забелин, опережая упрек, приобнял старика. – Видит Бог, не хотел я Юру забирать.
    – Все знаю. А что тут сделаешь? Я и сам не сплю. Но влюбился мальчишка. Что ж теперь? Так уж лучше при вас. Да?
    Он заглядывал Забелину в лицо, привставая при этом на носки старых, в трещинах туфель, – год назад Клыня овдовел.
    – А там, глядишь, гроза минует, вместе на кредитование и вернетесь. Кто ж его лучше вас-то обеспечит? И то сказать, такие понабежали – это ж ужас. Вы знаете, через меня вся наличность идет. А инкассация – это пульс банка. И как же зачастил! Я ничего не хочу сказать насчет Звонаревой. Наверное, у себя в Иванове она была на месте. И здесь, бог даст, со временем разберется. Но так сразу раскачивать. Деликатнейшее ведь дело. Конечно, ничего нельзя утверждать. Но ведь симптом? Да? Так я насчет Юры надеюсь.
    Клыня воспроизвел неудовольствие многих в стремлении разрушить влияние прежних лидеров Второв на ключевые должности стал «выдергивать» управляющих иногородними филиалами. И теперь отлаженные банковские связи то и дело потряхивало и обрывало.
    В кабинет начальника кадров, или, на новороссе, директора департамента персонала, Забелин вошел, по обыкновению, без стука. Здесь, до раскола, у них было место совместных развеселых «спивок», как определял эти мероприятия многомудрый тамада Баландин.
    Главный персональщик, обхватив голову, мучительно корпел над каким-то документом. При первом звуке вскинулся на дверь взглядом законно раздраженного человека, отвлекаемого от важного дела. В лице его от неожиданности в калейдоскопическом ритме проскользнула вся изготовленная гамма реакций – привычная, с оттенком интима приветливость сменилась воспоминанием, покрывшим черты неприязненной сухостью, поспешно, впрочем, перешедшей в окончательное выражение – официально-деловитое, но с намекающей ностальгической ноткой приветливости.
    С этим выражением Каплун и поднялся.
    – Не ждал без звонка, – признался он, и Забелин припомнил охранника на шлагбауме – как бы не уволили парня.
    – Так твои изнапоминались. Давай приказ – подмахну. – Забелин прошел к холодильнику позади стола, достал минералки – было жарко – и, не церемонясь, заглянул в оставленный Каплуном текст. В середине листа было аккуратно выведено одинокое пока предложение «Система внутренних коммуникаций – это вертикальные и горизонтальные механизмы межличностных взаимосвязей персонала банка».
    – Не пишется, – пожаловался Каплун. Он уселся в одно из двух кресел у столика для гостей, пригласив Забелина занять другое. – Как ты там?
    – Там – это где?
    Каплун мелко засмеялся, словно заслышав изящнейшую шутку.
    – Ну темнила. Ты ж у нас теперь на спекулятивные поглощения сел.
    – Так и спекулируем помаленьку.
    «Неужто и впрямь ни о чем не догадывается?» – М-да. Зол на тебя Папа, – посочувствовал Каплун. – До сих пор зол.
    – Вот и пусть утрется. А кому подтереть в банке найдется: холуев немерено.
    – Это есть, – голосом увеличивая дистанцию, согласился Каплун.
    – А что у вас новенького?
    – Наше дело ассенизаторское. Чистимся к наблюдательному совету.
    Собственно, в этих словах было все. И ответ на главный для Забелина вопрос об истинной договоренности между ним и Второвым Каплун – а уж он-то из ближних! – не знал. И жесткое «мы», которым начальник кадров отмежевался от всех, кого считает противниками Второва, и слово «чистимся». Да, Второв последователен и в этом – времени не теряет.
    – Сам-то к нам не надумал? – придвинулся Каплун. – Ну, сдурил сгоряча, наговорил на правлении лишнего. Но теперь-то расклад очевидный. Примыкай. Папа тебя ценит – уж я знаю. Хочешь, сведу?
    Дверь быстро раскрылась, и в нее заглянул шумно дышащий Керзон.
    – Что, уж и зайти не считаешь нужным? – игнорируя неловко приподнявшегося Каплуна, напустился он на Забелина.
    – После планировал, – слукавил тот. От этой встречи он как раз рассчитывал увильнуть. Не случилось.
    – Тогда все совпало. Пошли ко мне. – В речи Керзона не было обычных просительных оборотов, не было и доброжелательной улыбчивости. Упреждая возражение начальника кадров, коротко приказал: – Бумаги его занесешь ко мне в кабинет. Иль уж в тягость? – И, вопреки вежливому своему обыкновению, Керзон демонстративно повернулся к насупившемуся кадровику туго обтянутым банкирским задом.
    – Там это… – Каплун чуть замешкался, но Керзон выжидательно стоял в дверях, и он, решившись, закончил: – Загогулину в приказе я за тебя сам поставлю. А в трудовой книжке записей делать не буду.
    Даже здесь бывалый кадровик остался верен себе, оставляя пути для сближения. И хоть в сейфе у Забелина лежали еще две трудовые книжки, попрощался он с некоторой благодарностью.
    Возвращающиеся с обеда сотрудники при виде спешащих руководителей, кивая, поспешно отодвигались к стенам с развешанными на них видами московских улиц. Второв начал собирать банковскую коллекцию вслед за Онлиевским. Тот увлекался видами Кремля. Второв отдавал предпочтение московской старине.
    – М-да, любят тебя люди, – обнаружил неожиданную наблюдательность Керзон. Они ввалились в объемистый его кабинет, уставленный в отличие от прочих тяжелой антикварной мебелью. – Они ж не знают, кем ты оказался на самом деле.
    – Палыч, не заносись на поворотах, – миролюбиво приобнял его за пухлое плечо Забелин. Но Керзона как раз и понесло.
    – Экое благородство! Каплун, идущий на риск во имя другого. Да это все равно что Ионеско, пишущий методом соцреализма. – В банке шло повальное увлечение абстрактной драматургией. – Цирк они устроили. От должности его освободили. Отдался – так чего уж темнить? Тем паче цена не хилая – за восемь миллионов льготного кредита да особнячок – богатое отступное.
    Он подышал, успокаиваясь.
    – А ты мудрым оказался, Палыч. И – чего не думал – верток. Год сидели в одном кабинете, всем делились, а вот – не думал.
    – Сам-то уверен, что не ошибаешься? Ведь сколько раз бывало, когда обрушивались мы на Второва. А потом – туман рассеивался, и кто прав выходил? Может, и впрямь в тумане то видит, что нам недоступно. Стратег-то он, чего говорить, каких мало.
    – Да при чем тут это? Разве я против Папы? Это у него – кто не со мной, тот против. Вот и окружился шушерой. Разваливается банк. Папа его и рушит чем ни попадя. Славку Бажаева выгнал. Тот ему за три года половину Питера окучил. Каких клиентов отстроил. И мало – выгнал. «За появление на работе в нетрезвом состоянии». Менеджера высшего звена, который десятки миллионов банку принес, он как загулявшего слесарюгу… Да, пьет мужик. Так он и три года назад пил, а дело делал. Теперь в «Онэксиме» пьет. Треть сотрудников и чуть не всю клиентскую базу с собой увел. А Знайка этот откуда объявился? – Он ткнул в стену, за которой размещался кабинет Покровского. – Ты-то помнишь, какие у нас инвестиционщики были. Прибыли какие бешеные приносить начали. Так посмели, видишь ли, от тех прибылей процент попросить. Выпер всю команду. Другие тут же приголубили. А банк года на два отбросило. Вот цена решения. А ты говоришь? А управленец и вовсе никакой. Нам-то руки связал, а самого на все не хватает – не прежний банчок, вот и мечется. Да ты глянь только, на кого он нынче ставит.
    Керзон протянул новый список высшего менеджмента.
    – Сказать тебе, сколько вице-президентов развелось? Пятьдесят! Вдумайся. Не знаю, было ль у Наполеона полстолько маршалов. Знаковая, доложу, гигантомания. А ведь каждому из нахлебников этих себя оправдывать надо. ЦУ вниз спускать. Стало быть, аппарат под себя отстраивать. Фонды, лимиты. Да кто ж такие издержки выдержит. Приглядись, кто на первый план выползает. Дипломаты, замминистры бывшие. Нужные людишки. Для чего только? Или вот – неплохие спецы, но легкие, на спекулятивных операциях взросли. А банк – это… Во! – Он ткнул в овальный стол, подобно гигантскому пауку раскорячившийся на восьми гнутых дубовых лапах. Вот Папа! – Керзон с силой застучал по массивной крышке. – А вот это, – пнул ногой по одному из оснований, – мы. А теперь давай уберем эти и подставим вон те… – И он, испытывая удовольствие от удачно найденного образа, показал в угол, на застекленный журнальный столик с изящными витыми ножками. – Ничего не скажу – красивые. А только рухнет стол-то. Хоть пятьдесят ставь. То-то!
    Керзон расстроенно перевел дыхание.
    – Не ко времени сдал ты нас, Палыч. Ослабли мы. Савина затравили – увольняется, двоих сместили, чистит Папа кадры к совету. Уж и сам попасть к нему без записи не могу. Зато Покровский не вылазит. Стратегствуют.
    – Вот на совете и схлестнетесь. Рублев человек мудрый. Глядишь, там страсти и поумерит. Палыч, дорогой! Тебе ль хандрить? Ведь какой маховик раскрутили. Теперь чтоб развалить – никакого тола не хватит. Разве что атомной бомбой. Ну ошибется Папа. Не впервой. Так набьет шишек и никому, конечно, ни в чем не признается, но сам же и подправит.
    – Наивняк. Иль притворяешься? Да что теперь? – Керзон как-то обмяк, и напористая полнота его сразу стала выглядеть усталой рыхлостью. – В общем, если совет не поддержит, сам подамся отсюда.
    – Уж ты-то? Какой без тебя банк?
    Образ тучного, насмешливого добряка, с момента зачатия банка с мягким бесстрашием оппонировавшего Папе, казался неразлучен с самим Второвым.
    – А что я? Ты-то вот соскочил. А тоже вроде был не из последних. Да нет, сам банкир, понимаю – всему есть цена.
    – Что ж ты по мне как по вражеской территории? – Забелин, не имея больше выдержки выслушивать упреки от человека, чье мнение привык почитать, решился рассказать ему правду, но Керзон требовательно остановил:
    – Не мельтеши, дай закончить. Я ведь вашу сделку сразу расшифровал, как узнал, что ты на институт нацелился. С чего бы, спрашивается? Площади банку, я-то знаю, не нужны. И так лишние девать некуда. Стало быть, дает тебе Папа возможность прикупить на дешевые деньги, а потом и перепродать на сторону. Миллиончиков пять на разнице выручишь, вот и навар. Так что подоплека того, что ты здесь мельтешишь, понятна. Только, – он поднял повлажневшее лицо, – я ж, хоть и с хаханьками, но по тебе себя мерил. А теперь у нас за стандарт профессор Вадик Покровский. Все свободные деньги на скупку уходят. Все подряд покупаем. Не холдинг, а барахолка. Потребуется вытащить – разве из такого неликвида без потерь выйдешь? И это стратегия? Знаешь, должно, – на днях одиннадцать процентов акций Ленэнерго за семьдесят миллионов долларов на аукционе купили. Потешил Папа гордость, как брюхо почесал, выиграл наконец аукцион. Поучаствовал в переделе. И что теперь мне, банкиру, с этим делать?
    – Палыч, одно скажу: то, что я делаю, это, поверь, банку нужно.
    Он готов был сказать больше, но оборвался, уткнувшись в поднятое навстречу недоброе опять лицо.
    – М-да, научились мы, перейдя предел, оправдания себе находить. Так что если узнаешь, что огромный банк дал вдруг усадку, о своей роли припомни.
    Керзон высвободил неприязненно плечо:
    – Ну, прощай… тоже Палыч.

    Давно не пребывал Забелин в таком скверном состоянии. В худшем – озлобленным, затравленым даже – бывал. Но нынешнее положение, когда полагаешь, что делаешь единственно верное, но при общении с людьми, мнение которых привычно значимо, не можешь объясниться и оттого ощущаешь себя молчаливо оплеванным, – это было в новинку.
    – Алексей Павлович, вы ли? – окликнул его, едва вышел он из здания банка, маслянистый голос.
    Из-за ажурной решетки церковного дворика ему кланялась одетая в темное, с напущенным на лоб черным платком и с метелкой в руке Татьяна Анатольевна Решечкина – церковный староста. Три года назад доцент МГУ, кандидат химических наук Решечкина, озаренная идеей реставрации ветхой, развалившейся церквушки – знаменитой церкви Всех Святых на Кулишках, забросила кафедру и в поисках средств на реставрацию начала хождение по банкам. Ходила истово, будто на богомолье, мягкой улыбкой отметая недобрые насмешки. И – кто ищет, тот обрящет – вышла-таки на Второва.
    Полагающий себя человеком идеи, Второв, встречаясь с одержимыми людьми, всякий раз загорался, что собирало подле него уйму прожектеров, жадно ждущих денег и порой вопреки здравому смыслу их получающих. Но в случае с Решечкиной тяжело больной, уверовавший в последние годы Второв не ошибся. Тихонькая, робкая вроде бы Татьяна Анатольевна при помощи Забелина, которому Второв поручил курировать строительство, эдаким карманным бульдозером неотвратимо разгребала бесконечные бумажные завалы, доводя непробиваемых чиновников до состояния паники при виде радушно издалека кланяющейся им в пояс женщины. И через два года основатели русской письменности Кирилл и Мефодий со своего постамента наблюдали за обрядом освящения новой церкви.
    С тех пор меж Забелиным и церковным старостой утвердилась нежная, с лобызаниями при встречах дружба. Редкий церковный праздник не находил он на своем столе новую просвирку или освященную иконку, которые раз за разом сгребал в нижний ящик. Просвирки погрязший в безбожии вице-президент использовал при стихийных выпивках, когда под рукой не оказывалось другой закуски.
    А вот иконки… При виде Решечкиной он со стыдом вспомнил, что так и позабыл их вытащить, когда в прошлом году меняли ему мебель.
    – Господи, сколь же не виделись! – умилилась Татьяна Анатольевна. – Зайдите, зайдите. Что покажу-то! Мы ведь новую чудотворную икону достать сподобились.
    Удивительное качество – Решечкина говорила "я" только в случаях неудач. При всяком же своем успехе поспешно, с умиленным видом бесконечно произносила «мы».
    – Как же это вы так в банке-то? – осторожно посетовала Решечкина. Они шли рядом по разным сторонам решетки, продвигаясь к входу. – Я уж и то посетовала Владимиру-то Викторовичу.
    – Так получилось. – В узорчатых воротах Решечкина, перекрестив смущающегося Забелина, троекратно его поцеловала и увлекла за собой.
    В полупустой затененной церкви шуршали вениками несколько старушек, одна кидала в тазик сгоревшие свечи – утром здесь проходила служба.
    – Вот икона-то, – с восторгом прошептала Решечкина. – А уж как мы ее добивались-то!
    Икона, по свидетельству Решечкиной, была XVII века, темная, закопченая и, как обычно, не произвела на Забелина впечатления. Он вообще не мог понять выказываемого повсеместно восторга перед русской иконописью. Не понимал, что создавали нового в искусстве плоскостные, лишенные жизни изображения в то время, когда уже умерли Рафаэль и Леонардо, вовсю творили «пышнотелые» фламандцы? Как-то во время праздничной службы решился поделиться сомнениями с Второвым, который, находясь в дурном настроении, все тотчас и разъяснил: «Мудак ты. И к тому же темный», – после чего, заметив, что на них смотрит мэр, придал лицу выражение благостности. С тех пор Забелин в искусствоведческие диспуты не вступал и потому среди банковской тусовки быстро прослыл за истинно верующего.
    Куда больше Забелина заинтересовала не икона, а коленопреклоненная перед ней женская фигура, утонувшая в платке и длинной юбке, но в чем-то неуловимо знакомая.
    Проследив настойчивый его взгляд, Решечкина сокрушенно вздохнула:
    – Несчастная девочка. Уж не первый раз ходит. Такое горе! Ну да авось Господь поможет.
    – Что с ней?
    – Нет, нет. Это только между нею, мною и Господом.
    Через несколько минут, завидев, что женщина перед иконой приготовилась подняться, Забелин поспешно, не без некоторого труда распрощался с добрейшей, но, по совести, приставучей Татьяной Анатольевной и, выйдя за церковные ворота, встал, невидимый, на углу.
    Очень скоро показалась и заинтересовавшая его богомолка. На дворе она, скосившись назад, выгнула чуть вперед бедро, одним движением расстегнула юбку, сорвала с соломенных волос платок, все это метнула в висевшую на плече спортивную сумку и, будто отряхнувшись, обратилась в тоненькую, в тех же стираных джинсиках Юлю Лагацкую.
    Дождавшись, когда она выйдет на шумную Солянку, Забелин шагнул навстречу:
    – Юлечка! Какими судьбами?
    – Вы?! – Девушка вздрогнула, быстро прикинула что-то. – Так, по делам. А вы? Хотя что я спрашиваю?
    Позади тяжелой громадой нависал банк «Светоч».
    – Предложения мои прочитать не удосужились?
    – По-ра-жен! Просто-таки даже уязвлен. Вот чего не пойму, как в таком тельце – простите, сморозил…
    – Ничего, я привыкла, – охотно простила Юля.
    – Но в самом деле, откуда?
    – То есть понравилось?
    – Не то слово. Остап Бендер перед вами шкодник. А уж мы-то все – сие есть просто ничтожества.
    Услышав про «сие есть», Юля было вновь встревожилась, но тотчас расслабилась, изумленная новыми, веселыми комплиментами сдержанного до сих пор руководителя.
    – И еще… – При виде ее изумления Забелин смешался и, почему-то не найдя более в себе энергии поддерживать легкий шутливый разговор, вернулся к спасительному деловому тону. – Придется вам взять на себя организацию скупки в институте. Не возражаете?
    – Это самое простое. Значит, с завтрашнего дня начинаем регистрировать вам компанию на Кипре. Нет возражений? Только, когда все будет готово, придется вам туда слетать.
    – НАМ придется. Если верить объективке, у вас свободный английский.
    – А тебе, козлу, чего ее английский? – Рядом с ними остановились и недоброжелательно оглядывали Забелина два основательно подвыпивших парня. – Вербуешь? А ты, масенькая, не бойся, защитим.
    – Точно, шпиен. По роже видать. Пристает, да?
    – К сожалению, нет. – Юля неожиданно для Забелина улыбнулась, отчего лицо ее из пасмурного сделалось лукавым. Увидев, что подошедшие шутки не поняли и начинают теснить Забелина, поспешно добавила: – Идите своей дорогой, ребята. Муж это мой!
    Кто из троих больше поразился, сказать трудно. Один из парней, переглянувшись с приятелем, лишь пробормотал:
    – Это надо. Вроде девка классная.
    – Иде ты только такого старпера нашла? – посочувствовал другой. – И оба, разочарованные, поволоклись дальше, к троллейбусной остановке.
    А Забелин так и остался стоять на месте.
    – Простите, пошутила по-дурацки, – и, вспомнив первый их разговор, Юля уточнила: – Исключительно для пользы дела.
    – Надеюсь, что нет, – припомнил тот разговор и Забелин.
    – Тогда до завтра? – Она помедлила.
    Он лишь тупо кивнул. Какое-то время смотрел вслед, пока девушка не скрылась в тоннеле метро. А в голове все вертелось поразившее: «Вроде девка классная». Два пьяных мужика походя увидели то очевидное, что столько времени не мог разглядеть он.
    Выезжая со стоянки, увидел боковым зрением, как притормозил резко встречный «Сааб», из которого суетливо махала ему новый вице-президент банка Леночка Звонарева, но предпочел не заметить. Лишь ободряюще кивнул тому же охраннику на шлагбауме – судя по его насупленному виду, с взысканием Каплун не задержался.
    Забелин проскочил по залитой майским солнцем Солянке и остановился в потоке поднимающихся к Лубянской площади машин. Скучая в пробке, нащупал мобильный телефон.
    – Дэ-э! – значительно произнесли на том конце.
    – Макс?
    – Слушай, Стар! Я сегодня просто самый счастливый. Никогда не догадаешься.
    – Заткнись, – без затей остановил нарождающийся поток Забелин. – Звоню доложить – схема полностью готова, можно согласовывать.
    – Вот за то тебя люблю я. Когда и где?
    – Где скажешь. Только не в казино.
    – Нетонкий ты, Алексей Павлович, человек. Злопамятный. Тогда у тебя дома?
    – Но без девок.
    – Какие еще девки? Развратник ты старый. Я ж тебе полчаса как втолковать пытаюсь – Наташка приняла мое предложение. Пока лишь сходить в театр. Но – шажок! Кстати, в институте налоговая объявилась. Копают по-черному. Какой-то Астахов. Не знаешь, часом? Нет? Тогда чао-какао.
    Слева, из парка донеслись бодрые выкрики. У того же памятника героям Плевны, где за час до этого нежились парочки, теперь проходил митинг – возле красного знамени ожесточенно жестикулировали десятка полтора человек. Среди них он с удивлением узнал своего соседа по дому – вышедшего в отставку полковника. Милого, улыбчивого человека. С искаженным от возбуждения лицом он яростно размахивал рукописным плакатом «Фюрера Бориску – на рельсы!». Столпившиеся рядом вздымали кулаки, стараясь привлечь внимание прохожих. Но те продолжали идти непрерывным потоком, не останавливаясь и лишь чуть косясь на привычную картину, – у каждого были свои, куда более важные дела. Где-то среди снующего множества людей затерялась сейчас худенькая фигурка, несущая в себе какое-то внезапно обнаруженное, неведомое ему горе.

    Максим вошел в зал совета с радостным, исполненным уверенности видом.
    – Ну что, отцы командиры, будем из дерьма выбираться? – в предвкушении предстоящего выступления, едва войдя, поинтересовался он.
    Но услышал его лишь сидевший в одиночестве у входа круглолицый, с тщательно разложенными по лысине волосками мужчина в вытертом вельветовом пиджаке. Мужчина внимательно разглядывал через лупу разложенные ветхие нотные листы – доктор наук Федор Олегович Шишаев был широко известен в искусствоведческих кругах: на досуге он писал либретто для старинных итальянских опер. В своем увлечении Шишаев продвинулся так далеко, что по воскресеньям вел специальную передачу на телевизионном канале «Культура».
    – Максим Юрьевич! При женщинах-то! – не отрываясь от драгоценных страничек, посетовал он. И, не удержавшись, похвастался: – Друзья из Италии прислали. Вещь у нас просто неизвестная. Фантастика!
    Что касается оберегаемых им женщин, они вместе с остальными членами ученого совета сгрудились в дальнем углу, где шло какое-то энергичное обсуждение.
    – Да что ж он, не мужик? – непривычно возбужденно вопрошал возвышающийся над остальными могучий Григорий Яковлевич Пуринашвили – когда-то знаменитый ватерполист. – Это какое счастье для страны, что у нее президент – прошу прощения у дам – с членом. Наш мормудон и рад бы – а кроме собственной страны, никого другого э… не в состоянии.
    – А я согласна с Григорием Яковлевичем! – боясь быть перебитой, выкрикнула кудрявая женщина, в фигуре которой угадывалось прежнее изящество, – заслуженный деятель науки Клавдия Васильевна Шергова. – Зажрались они, вот что я скажу. И это, помянете меня, точка отсчета их конца. Проблем у них настоящих нет, если всей страной уж с полгода обсуждают, имел он ее или не имел.
    – Нет уж, давайте не передергивать! – потребовала раскрасневшаяся, задыхающаяся Анна Владимировна Галанина. Расползающаяся талия ее была затянута тоненьким игривым пояском, и поэтому говорить она могла только короткими фразами. Судя по азарту, именно ее предыдущая реплика вызвала реакцию и Пуринашвили, и Шерговой. – С кем он там и что, – Анна Владимировна запунцовела с новой силой, – это не знаю. Но есть ложь под присягой. И тут происходящему иная цена. Нам пока недоступная.
    – Что значит – недоступная? Кому? Вы на что намекаете?! – с удивительной остротой отреагировала Шергова.
    – Что считала нужным, то и сказала. – В голосе Галаниной моментально пробудилось ответное раздражение.
    – А право на частную жизнь уж и в расчет не принимаем? – желчно крикнули от окна. Судя по дребезжащему голосу, спорящие разбудили старейшего члена совета – Николая Павловича Станковича.
    – Николай Павлович, господа, только не волнуйтесь, – не в первый раз напомнила находящаяся в гуще возбужденных мэтров науки и улыбающаяся навстречу приближающемуся Максиму Наташа Власова.
    На сей раз страсти кипели по поводу романа Клинтона и Моники Левински.
    – А, Максим! Ну-ка отчитайтесь! – азартно разглядел Флоровского согнувшийся от замучивших колик в почках доцент Рюмин. – Что в Белом доме говорят по этому поводу?
    – Как раз только оттуда! Говорят, пора завязывать, а то в России из-за этого все ученые перессорились. Просто-таки стагнирует наука! – бодро отшутился Максим.
    По укоризненному взгляду Наташи, по ставшими отчужденными лицам увидел, что шутка не принята, и оттого обозлился:
    – Да что, в самом деле! Других проблем у нас нет? Есть!
    – Именно! – поддержал входящий следом Юрий Игнатьевич Мельгунов. – И не какие-то там заокеанские… Прошу рассаживаться, коллеги! – а как раз от нас с вами зависящие. Как сделать, чтоб перестать существовать, а начать, будем говорить, жить. Для того и собрал вас.
    И, демонстрируя значимость происходящего, Мельгунов не пошел в президиум, а уселся тут же, среди прочих, за огромным овальным столом, показав Максиму кресло справа от себя.
    – Никого из не относящихся напрямую к сегодняшней повестке не пригласил, – разъяснил он, уловив несколько ищущих взглядов. – Здесь только те, кого знаю за соратников в прошлом и – как это теперь? Да! – компаньонов в будущем!
    Он требовательно оглядел приосанившихся компаньонов.
    – Такие вот времена, господа совет! Но, – он поколебался, показал, что колеблется, и с тем большей силой произнес, – как ни ненавистно нам существующее время, мы не можем допустить, чтоб дело всей жизни окончательно разрушили тупые, алчные люди, пришедшие к власти! Не им торговать достоянием России. А накопленные наши наработки – это без преувеличения – великое достояние. Надо развивать, надо поддерживать молодых.
    – Костик Мишулин – очень талантливый у меня мальчик! – выкрикнула Шергова и, смущаясь неловкого молчания, закончила: – С квартирой бы помочь. Сманят ведь.
    – Поможем, дай бог, – осадил ее Мельгунов. – Еще, глядишь, и тех, что разъехались, соберем. Только деньги нужны, чтоб все это поставить.
    – Да уж! – вздохнул Пуринашвили. Заслуженный мастер спорта, доцент, автор нескольких изобретений, чей широкий грузинский стол был хлебосолен для всякого здесь сидящего, в последние годы тяжко, до сердечных приступов, переживал нахлынувшую нужду.
    Закивали озабоченно остальные.
    – Но и без хитрости теперь нельзя! – продолжил Мельгунов. – Знать надо досконально материю, в которую нас загнали. Чтоб воров этих не подпустить. Чтоб через законы, ими под себя писанные, их же и вокруг пальца обвести.
    Он сделал паузу. «Да, знать бы», – читалось тоскливое на лицах членов совета.
    – Есть среди нас такой человек! – значительно произнес Мельгунов, и все обратились на Максима.
    – Давай! – подбодрил его Мельгунов. – Все начистоту – здесь чужих нет. Но чтоб не заумно.
    – Есть не заумно! – И, подхватив на ходу чуть не забытую на столе папку, Максим пошел к трибуне, беспрерывно реагируя на бесконечные кивки и вопросы.
    – И регламент. – Мельгунов снял с сухого запястья и значительно положил перед собой часы.
    Взобравшись на трибуну, Максим огладил ладонью растрепавшиеся некстати вихры, оглядел сидящих – сморкающихся, подкашливающих, отирающих влажные губы, – как-то особенно стало видно, как разом постарели они – недоступные прежде вершители судеб научного молодняка. Снисходительные небожители, благосостояние которых казалось недостижимым верхом стремлений. Чего стоил очаровательный бабник Пуринашвили, использовавший всякие свободные несколько дней, чтоб быстренько смотаться в Сочи от ненаглядной своей Лианочки. Теперь огрузневший, покрытый перхотью Григорий Яковлевич шумно дышал среди прочих. Да, не случись событий последнего десятилетия, сейчас на месте многих из них восседали бы такие, как они с Алешкой Забелиным. Максим встретил прямой, подбадривающий взгляд Наташи – умный, все понимающий взгляд. Как съехидничал когда-то Алеха, в Наталье, в отличие от прочих, хватает ума понять предел своего ума.
    – Буду краток. Есть, как сказал Юрий Игнатьевич, цель и есть средства ее реализации. Цель, господа совет, святая, – Максим повел плечами, в нем разгоралось вдохновение, – спасти нашу с вами науку, довести те великолепные наработки, что, будучи завершенными, составят новое слово. Оградить институт, нашу альма-матер, от растаскивания теми, о ком резко, но справедливо говорил здесь Юрий Игнатьевич. Сохранить, а где-то и восстановить научный костяк, обеспечить преемственность поколений, то есть растить, пока в силе еще такие киты, как вы, новых ученых, да наконец, и о земном – просто обеспечить приемлемый, – да что приемлемый? – достойный уровень жизни людям, вписавшим свои имена…
    Почувствовав, что заплетается в собственных словесах, Максим налил себе стакан нарзану.
    – Это цель. Но, как и все ныне, она нуждается в финансировании и, что не менее важно, знании законов и рычагов, которые следует использовать. Надеюсь, в этих условиях я могу оказаться небесполезен.
    Он поймал лукавый взгляд Натальи и незаметно в свою очередь кивнул: понял, понял – «Остапа понесло».
    – Итак, две вводных – обеспечить финансирование, необходимое для завершения тем и выхода на самоокупаемость, и при этом не потерять контроля над институтом. Первое – чисто моя проблема: думаю, два-три миллиончика для разгона хватит.
    – Неужто столько заработал? – поразилась, плохо скрывая зависть, Галанина. Не афишируя, она гордилась своим сыном, в прошлом аспирантом, ныне держащим собственный контейнер на каширском оптовом рынке.
    – Кое-что заработал, – отпарировал бестактный вопрос Максим. – Но главное – связей набрал, все-таки почти десять лет среди буржуинов. Так что деньги привлечем. А теперь главное – насчет контроля. Сейчас акции института распылены чуть ли не у шестисот человек. Чтобы предотвратить их распродажу – а что вы хотите? Люди. Да еще нелегко живущие. Если кто-то предложит большую цену, то кто знает, может, и авторитет Юрия Игнатьевича не остановит?
    Галанина поспешно наклонила голову.
    – Надо сосредоточить акции у тех, кому дорога судьба института, – у нас.
    Максим, беспрерывно, как на лакмусовую бумажку при опыте, посматривающий на Натальину реакцию, увидел, что лицо ее, до того весело-ироничное, сделалось чрезвычайно внимательным.
    – Это и контроль. Государство себя показало – сорок процентов акций оборонного института выкидывает на улицу, будто старье в утиль. – По залу пробежал недоброжелательный гул. – Значит, какой-нибудь зав, прошу прощения, плодоовощной базой походя скупит эти акции и придет нам диктовать условия – может, картофелехранилище в лабораториях разместить захочет. Шучу! Но не очень. Поэтому все акции, что есть, – срочно в кулак. Заодно дадим и сотрудникам заработать.
    Председатель профкома Шергова азартно закивала – такая постановка вопроса обращала планируемое в акт гуманизма.
    – Но – все не просто! – сбил весело-оживленную волну Максим. – Взять и переписать акции на себя невозможно. Не буду забивать вам голову всякими мудрствованиями, – указал в сторону Мельгунова, в котором снисходительное внимание пыталось скрыть напряженное стремление вникнуть, – по поводу законодательных прибабахов, направленных на то, чтоб испортить нам жизнь. Короче, чтоб не терзать, – схема есть, и вот она вкратце. Мы с вами создаем маленькое закрытое акционерное общество.
    – И на него покупаем акции! – поспешно догадалась Галанина. – Стараюсь прессу читать, – стеснительно объяснилась она.
    – Близко, – снисходительно одобрил Максим. – Но не в яблочко. Лобовые решения здесь не проходят. Существуют, видите ли, такие законодательные понятия, как аффилированность, крупные, заинтересованные сделки, словом, всякая бяка. Мы не можем просто скупить на эту компанию, потому что завтра появится кто-то, кто заявит, что мы злоупотребили служебным положением вопреки интересам остальных акционеров, и потребует признать в суде эту сделку недействительной.
    – Тогда что же? – в простодушном нетерпении поторопил Рюмин. Было видно, что он, добросовестно пытавшийся что-то понять, окончательно запутался.
    – А вот что. – Максим, в ощущении важности момента, неспешно подлил минералки, медленными глотками, игнорируя укоризненный взгляд Натальи, выпил. – Вы никогда не задумывались, почему среди нынешних банкиров так много физиков? Привычка к аналитике и свежесть подхода – вот ключи. А уж аналитическая школа нашего института, если ее, так сказать, применить в мирных целях… Короче, работаем тонко – эта акционерка, которую мы с вами учредим, тотчас создает другую, и на эту-то другую мы и скупим акции. И все – после этого можно локти кусать, но по закону не подкопаешься. Обе компании можно создать за две недели.
    Наступило восхищенно-озадаченное молчание.
    – Ничего не понял, но чувствую – здорово. – Похоже, Рюмин высказал общее мнение.
    – А первым шагом, само собой, скупить злосчастные сорок процентов. Для этого деньги нужны срочно. И пора, конечно, оздоравливать экономику института, – напомнил Максим. – Я тут глянул – половина площадей в аренде, кредитов набрали, а бюджет меж тем лысый. Ничего не хочу сказать, – поспешно, перебивая взрыв эмоций, закончил он. – Но, быть может, у Александра Борисовича Петракова что-то не получается. Тогда надо помочь.
    – Чего там у него не получается? – Юрий Игнатьевич Мельгунов поднялся, рукой осадил готового возразить Максима. – Только обещать горазд. И довольно доверяться варягам всяким. Надо срочно провести ревизию, а по результатам посмотрим, чего он там наработал. И еще скажу: хорошо, что мы таких мальчишек, как Максим, взрастили, что в трудную минуту можем опереться. Есть, конечно, и всякие Забелины, у которых одни доллары в глазах, но… И не заступайся, Максим! Доверчив ты больно. Короче, кто за поступившее предложение?.. Наталья, зафиксируй в протоколе. Да, прошу пока не афишировать. Когда все подготовим и деньги будут, тогда по моей команде каждый по лабораториям разъяснит, поставит перед людьми задачи. Все вроде?
    – Ответственного надо бы назначить, – напомнил Максим.
    Общий добродушный смех был ему ответом.

Глава 5
Бугор и регистр

    – Да залетные какие-то.
    – А то, что психов нет деньги на ветер выкидывать, чьи это слова?! – дожимал Подлесный. – Кто уверял, что, кроме нас, на аукцион никто не заявится?
    – Тогда и не было никого. А ты чего вообще здесь волну гонишь? Не на допросе. – Задиристый при всяком общении с Подлесным, теперь Жукович сидел нахохлившийся и угрюмый, отругиваясь больше по привычке.
    – Алексей Павлович! – Подлесный обратился к Забелину. – Не в первый раз прошу – уберите Жуковича из проекта. Поверхностен. Ненадежен.
    – Во-во! – поддакнул Жукович. – Убери. А гэбэшника этого назначь. То-то он тебе наработает. Да поймите же! Аукцион – это лотерея! Куда дальше, если сами устроители в недоумении. Они-то были в уверенности, что вообще эти паршивые акции никому не спихнуть. Ну нарвались на чумовых. Таких на рынке кишмя кишит. Нахапают по дешевке, а потом втюривают чуть дороже. На маржонке и живут. Да я вам голову наотрез – как узнают, что другие претенденты есть, вспорхнут – и только мы их и видели.
    – Вы выйдите-ка пока, ребята. – Забелин дождался, когда дверь за Юлей и за Подлесным закроется.
    – Да не дрейфь, Палыч! Не в первый раз! Захотелось кому-то полезть в молотиловку, так ничего – перемолотим. Не таких махал обмахивали. – Жукович что-то еще, утухая, говорил, пока бодрый рык не перешел в бормотание. И умолк наконец на середине невнятной фразы, прекратив ее неким бульканьем. – Хотя, конечно, с информацией прокололись чуток.
    – Знаешь, Олег, смотрю на тебя – и такое ощущение, что набрали колючек, гвоздей, стекла битого…
    – Угу. Говном обмазали, и получился Жукович, – догадался тот. – Зато и задницу никогда никому не лизал.
    – Вот видишь, стало быть, и ты не без достоинств. Но откуда в тебе сволота эта накопилась? И впрямь, что ли, покрутили в комитете да на всю жизнь и обломали.
    – Ну, обломать – это им слабо оказалось. А насчет того, что все зло от них, – так это ты такой зеленый, что на всяких Подлесных ставишь. А коснись чего, он-то и сдаст. Достал! Во все щели просачивается. Гляди, не уберешь – набью я ему сусалы. За все, что было, набью. Помяни…
    – Это ты помяни! И накрепко. Свару устраивать не дам.
    – Свару?! Да ты в аргумент врубись. За дело ж болею!
    – Ну так выздоравливай! Здесь тебе не палата номер шесть. И еще по поводу коммуникабельности твоей. Я гляжу, ты что-то Яну больно обуреваешь. Знаешь же, что по ней Клыня сохнет. Или ты его для удобства тоже в комитетчики зачислил?
    – Да по ней не сохнуть, дрючить ее надо. Такой станок! Я и Клыне это много раз говорил. А то пока он там сохнет…
    – Словом, так, – подвел итог дискуссии Забелин, – не уймешься, не прекратишь склоки разводить – вышибу к чертовой матери. И – в чем Подлесный прав несомненно – по верхушкам хватаешь.
    – Эва! Так ты уж с его голоса запел? И не боишься? А ну как сдам тебя вместе с твоим безграмотным гэбэшником? Да хоть тому же Мельгунову «упрозраченному». И вся тонкая игра – в пыль!
    Он прервался, пугаясь изумления Забелина.
    – Ну ладно, ладно, не держи в голове. Бывает у меня в запале – знаешь. Но и сам не заводи.
    – Можно? – заглянула Юля. За ней вернулся и Подлесный. – А как называется эта фирма, что на аукцион заявилась?
    – Да какая, хрен, разница?.. – Жукович еще не отошел от неприятного разговора и особенно от последней, сорвавшейся с чертова языка фразы. – Не помню. Их же как грязи. Сейчас. Клыня где-то записал. Вот – «ФДН консалтинг групп». Надо было придумать такое. Будто ломом вырубили.
    – Тогда плохо.
    – Это почему, собственно? – в преддверии нового прокола ревниво насупился Жукович.
    – Есть информация? – поторопил и Забелин.
    – Только общая. Просто фирма эта, – неспешностью ответа Юля как бы призывала распалившихся мужчин к более спокойному тону, – достаточно известна на фондовом рынке. Никогда не работает на своих деньгах. Только по заказу. И как правило, на западных заказчиков.
    – А вот это ерунда! – без паузы отрубил Жукович. – Вот всякий себя знатоком спешит обозначить, чтоб другого, значит, мордой. Черта наша расейская! Да какой иностранец пойдет на наш рынок за жалкими сорока процентами? Меньше чем пятьдесят один никто не заказывает.
    – И это тоже правда, – охотно подтвердила девочка и будто ненароком примирительно коснулась жилистого запястья.
    – С организатором аукциона хотя бы контакт установлен?
    – Обижаешь, Алексей Павлович! – Жукович приободрился. – Меня на него чувачок один из Антимонопольного комитета вывел. Уж с неделю корешкуем. В последние два дня и вовсе из кабаков не вылезаем. Так что теперь он в нашем интересе. Могу смету представить.
    В это как раз можно было поверить – по части налаживания неформальных контактов шумный Жукович мало знал себе равных. Разве что Баландин. Но тот лоббист-реактивщик работал на другом, куда более высоком эшелоне.
    – Смета твоя – в результате.
    – Так давно все продумано. Стало быть, на аукцион идем двумя компаниями – «Лэнд» и вторая – как ее? Да, «Профит».
    – Зачем деньги за две компании вносить, если уж «ФДН» этот заявился? Раз две компании есть, стало быть, аукцион состоялся, – не понял Подлесный.
    – Уберите от меня тупого! – немедленно потребовал Жукович. Но тут же изобразил извиняющийся жест в сторону Забелина.
    – Это все технология. Как во всяком деле, – мягко объяснила Юля. – Снимать вторую компанию никак нельзя. Во-первых, тот же «ФДН» может отказаться в последнюю минуту и тем аукцион все-таки сорвать. Но главное – по правилам, если выигравшая компания отказывается платить, то победителем будет объявлена вторая по сумме. Поэтому техника здесь известна – заявляются две суммы с разрывом. Первая – с очень большим запасом, чтоб наверняка выиграть. А вторая – умеренно. И если наши компании первое-второе место занимают, то первая, понятно, снимается, а заплатит та, что заказала поменьше.
    – Понял. – Подлесный энергично кивнул. – Так какие суммы заявляем?
    – Суммы. Эва тебе чего, – поразился Жукович.
    – Нет, нет, – не давая заново вспыхнуть скандалу, вмешалась Юля. – Сумму заявки, кроме Алексея Павловича, никто знать не должен. Это – тайное из тайных.
    – Хоть одна толкушка, – примирился с ней Жукович. – В общем, я в последний день порекомендую. Покручусь еще и выдам. В яблочко! Но цифру в конверт ты, Алексей, сам прямо в день аукциона впишешь. А я уж лично отвезу. И положу как раз за пятнадцать минут до срока. Чтоб ни одна… простите, мэм, зараза, даже если б чего пронюхала, но свой конверт подменить не успела.
    – Вот что, тонкий художник, – объявил Забелин. – Завтра все это изложишь на бумаге. Сам не умеешь – Клыню посади. Он, похоже, поорганизованней. На концепции должна быть согласующая виза Лагацкой и Подлесного. Да, Подлесного! – Забелин подошел к зазвонившему телефону. – И имейте в виду – если сорвете аукцион, обоих отсюда так вы…звездну, что мало не покажется. Да, слушаю… Кого?.. Юля, это вас. – Он удивленно протянул трубку.
    – Ой, да, – Юля вскочила, – извините, что я дала… Там срочно… – Я слушаю, – при общем молчании произнесла она. – Да, да! Результаты. Да? Да?! Нет?! Вы правду говорите, его нет? Господи! Спасибо же вам! Миленькая вы моя…
    – Алексей Павлович, я-то здесь при чем? – начал было тихонько Подлесный, но замолчал.
    Лицо Юли, обычно замкнутое, даже когда она шутила, а сразу после звонка помертвевшее, теперь расцвело, глаза, всегда будто нерадостно заглядывающие внутрь себя, лучились восторгом. И сколько же света прорвалось в ней – будто шторы сорвали. Она положила трубку и посмотрела на стоящих в недоумении, оценила увиденное и засмеялась. Захватывающий смех рассыпался по комнате и овладел остальными.
    – Его там нет, – то и дело, всхлипывая от колик, повторяла она, не в силах остановиться.
    И вслед за ней, ничего не понимая, зашлись в хохоте трое взрослых мужчин.
    – Знаешь, что скажу, Юлька? – Отсмеявшись, Жукович торжественно поднялся. – Я поначалу про тебя думал, мол, обтянули пару кило костей чем осталось. А ты, оказывается, еще та штучка. Вещь в себе.
    – А я теперь всегда такая буду.
    – Тогда плохо. – Предугадать реакцию Жуковича было невозможно. – Янка тут вовсю парфюмом обаяет. Но до тебя ей никак. Какая после этого работа?
    – А вот от Яны отцепись, – напомнил Забелин.
    – Да кому она нужна?
    В дверях Жукович с Подлесным столкнулись. Оглянулись на оставшихся в кабинете, и каждый сделал шаг назад, вежливо уступая другому дорогу.
    – Что-то радостное? – От вида смеющейся Юли почему-то, как когда-то в школе, перехватило дыхание.
    – Да. Очень. Испугала?
    – Может быть.
    – Устали вы, Алексей Павлович. – Она была полна веселым сочувствием.
    – Пожалуй. Как-то все накопилось. Будто груз поднял. Сначала вроде ничего. Потом тяжелее. А там – как бы не надломиться.
    – Потому что неправедное делаем.
    – Опять за свое? И что ж такого неправедного делаем мы, Юля?
    – Я это ощущаю. Зло за нами идет.
    – Не смею спорить, потому как если талант комбинирования есть зло, тогда я вас вынужден огорчить – вы посланец тьмы.
    – Не богохульствуйте! Я ведь и сама часто думаю, за что мне этот несчастный дар. Вот уж три года, как мои идеи оборачиваются человеческим горем.
    – Мне думается, что сто двадцать тысяч – неплохая компенсация за утрату веры в торжество добра.
    Едва договорив, он пожалел о сказанном – такой беззащитной сделалась она.
    – Думаю, Юля, суть не в деле, которым мы занимаемся. Каждое может быть обращено во зло, как и во благо. Я не силен в философских категориях. Кто высчитает в микронах, сколько зла в добрых намерениях и какое благо приносит иной раз злой умысел? У меня есть свое нехитрое представление об этом и предлагаю им воспользоваться: какое чувство мы с вами вложим в наш замысел, таков будет и результат.
    – Так просто? – Она засмеялась.
    – Я же предупреждал, что не философ. Слушайте, это безобразие – у вас в самом деле какой-то нерабочий смех.
    Но тут же, застеснявшись внимательного ее взгляда, поспешил вернуться к прерванному разговору:
    – Стало быть, «ФДН» работает только на западников.
    – В основном да, – вслед за ним вернулась к деловому тону и Юля.
    – А западные компании нацелены только больше чем на пятидесят процентов?
    – Чаще на семьдесят пять.
    – Тогда зачем они лезут на аукцион? Шансов на остальные акции у них нет. Ведь скупка в институте не ведется.
    – Это факт?
    – Это не факт?! – Вопрос оказался неожиданным. – Может, и не факт. Яна! – склонился он к селектору. – А где у нас Астахов? Найдите и срочно ко мне.
    Он тяжело помолчал, выслушивая всплески девичьего голоса, отодвинул от уха трубку, изготавливаясь рыкнуть. Но, остановленный молящим взглядом Юли, лишь коротко оборвал:
    – Не знаю где. Это ваша работа.
    – Скажу вам две вещи, Юля. – Забелин вернулся на свое место. – Во-первых, вы редкая умница. А во-вторых, и это же в связи с во-первых, я думаю, у нас с вами все получится здорово. Ну, в смысле… Да во всех смыслах.
    И с удивившим самого нахальством положил руку на подрагивающую маленькую ладошку.
    – Алексей Павлович, там… – Глаза вошедшей, как всегда, без стука Яны при виде сидящих заледенели. Она дождалась, когда смущенная Юля высвободит руку, и голосом Каменного гостя закончила: – Астахов через пятнадцать минут будет. И Флоровский подъезжает.
    Не дождавшись ответа, Яна развернулась и с грохотом вышла.
    – Может, ей объяснить? – кивая на дверь, пробормотала Юля.
    – Что? Ах, это. Пустое!
    И, говоря, уже знал – именно пустое.

    – …Но какая лапа у тебя в приемной! – Максим, все еще под впечатлением Яны, которую только что обаял, решительно вошел в кабинет, где натолкнулся заново восхитившимися глазами на стоящую подле Забелина Юлю.
    – Вот в чем тебе не откажешь, так это в умении работать с кадрами. – Он дотянулся через стол до начальственно предоставленной руки и, с подобающим подобострастием прогнувшись, пожал.
    – Уже и иззавидовался, старый ловелас.
    – Так есть чему.
    И Максим со значением потянулся с рукопожатием к чуть раскрасневшейся Юле.
    – Это Максим Юрьевич Флоровский, – представил Забелин.
    Но официоз не прошел.
    – Шутит! Для вас просто Максим. А вас, конечно?..
    – Юля.
    – Лагацкая Юлия. Твой главный консультант по скупке.
    – То есть мой? – разыгрался Флоровский.
    – То есть консультант… Морду набью.
    – Набьет, – весело подтвердил Максим изумленной Юле. – Этот, если из-под него что-то, что ему запало, забрать пытаются, набьет. Жуткий, между нами, Юлечка, – ничего, что я так запросто на правах друга? – бабник.
    – Надо же. А по виду не скажешь.
    – О! Так вы его не знаете.
    Забелин с завистью увидел, как зажатая обычно, углубленная в себя Юля, к которой он и теперь не знал как подступиться, всего за минуту общения с Флоровским начала преображаться.
    – Лучше скажи, как у тебя дела, – с нарочитой, плохо получившейся суровостью потребовал Забелин.
    – Лучше, чем что? – не унялся Максим и тотчас, указывая на него пальцем, радостно принялся подталкивать девушку. – Гляди на глазищи. Нет, Юлька, что ни говори, ты ему запала. Давно таким волкодавом не смотрел.
    – Ну что вы, право, выдумываете.
    – Эх, молодость, молодость. – И, опережая выбирающегося с угрожающим видом Забелина, вытянулся во фрунт: – Докладываю! В институте все чики-поки, идет по намеченному и утвержденному плану. Старики предоставили мне полный карт-бланш. Я им теперь и мессия, и избавитель. Зарегистрировал две компании. Первая – «Профит», которую с дедами учредили. Вторую, на которую акции скупать начнем, – обозвал «Лэндом», что значит «одалживать». Кредитные деньги, как договорились, на нее пойдут. Самое поразительное, деды молчат как партизаны, только перемигиваются. Ждут, что заграница нам поможет. Для них это вроде как шпионская игра. А Петраков лох – до сих пор ничего не знает. Так что находимся в готовности номер один.
    – Чего боюсь, Макс, так это твоего верхоглядства. – Не отомстить за предыдущие «подколы» Забелин не мог. – На большие деньги идем. Поэтому очень прошу – вчитывайся сам в каждую бумажку. Не передоверяйся.
    – Кого учишь? Мальчишка. За собой смотри – объяснись-ка лучше, что там за конкурент у нас на аукционе выискался.
    – Уже знаешь.
    – Потому как вникаю. Хоп: один – ноль.
    – Как раз разбираемся, – как ни одергивал себя Забелин, но избавиться от унижающей его в глазах Юли неловкости не получалось.
    Он склонился к селектору:
    – Яна! Подошел Виктор Николаевич? Тогда запускайте… Ну, чем похвастается наша налоговая инспекция?
    – Да есть кое-что, – с удовольствием человека, качественно проделавшего трудную работу, подтвердил пригнувшийся под косяком Астахов, при этом плохо скрывая недоумение при виде заместителя директора института.
    В свою очередь и Максим изумленно таращился на невесть как образовавшегося в этом кабинете дотошного налоговика.
    – Виктор Николаевич Астахов. Наш сотрудник, – бесцветным вроде голосом, в котором бушевало, однако, торжество, представил Забелин.
    – А, то есть вот так. Ну, ты силен. Тогда один – один!
    Прежде чем сесть, Астахов привычно опробовал стул рукой и только затем осторожно опустился на него богатырским телом. Достал из портфеля бумаги и неспешно принялся раскладывать перед собой. Под нарочитой сдержанностью его ощущалось возбуждение человека, добывшего уникальные результаты.
    – За истекшие два года нарушений в финансовой деятельности института набралось предостаточно. Но если поначалу они носили характер – как бы сказать? – хаотичный, то за последний год – сплошной криминал. Начнем поэпизодно. Итак. – Он поднял первый лист и, смакуя, пробежал глазами. – Вот в этом особенно непросто было разобраться. Поломал-таки извилины. В конце прошлого года институт в лице Петракова скупил 63 тысячи 162 свои акции на сумму 457 тысяч 621 рубль. А уже через месяц эти же акции были проданы некой «ФДН консалтинг групп» всего за каких-то 7 тысяч 395 рублей. То есть прямой убыток институту от этой сделки составил…
    – Стоп! – Забелин сначала заметил, как напряглась благодушная перед тем Юля, и только тогда сообразил, о чем, собственно, говорит Астахов. – Погодите, Виктор Николаевич! Какой убыток? При чем тут убыток? Мы вообще о чем говорим?
    – Об акциях института, которые финансовый директор А.Б.Петраков за бесценок толкнул налево, – осторожно, сверяясь с актом, подтвердил Астахов.
    – Да чушь это! – Наткнувшись на заострившийся взгляд друга, Максим возмутился. – У института нет и не было собственных акций. Все акции, кроме принадлежащих государству, на руках у сотрудников. И никто в институте не проводил никакой скупки. Что вы тут, дорогой инспектор… фантазируете? Да ты чего, Алешка? Чтоб на глазах у всех скупали акции? И чтоб об этом не знала Наташка? Потом, кто ж в институте станет продавать без Мельгунова? Это ж верное «возьмите шляпу и – на выход».
    – Из меня такой же фантазер, как налоговый инспектор, – обиделся Астахов. – Если есть сомнения…
    – Не в вас, не в вас, Виктор Николаевич. Информация больно чрезвычайная. – Забелин не отводил глаз от пунцовеющего Флоровского. – Но не могли вам дезу подсунуть?
    – Каждая приводимая цифра опирается на документы, которые я лично перепроверил.
    – Мы так вас поняли, Виктор Николаевич, – стеснительный Юлин голос, как и всегда, снизил накопившееся раздражение и далее потек меж стихающих мужских голосов, – что институт в лице Петракова сначала скупил акции, а потом за бесценок перепродал.
    – Да и не скупил даже. У меня дальше как раз об этом и говорится. Оформлено отступными.
    – Под займы, – догадалась девушка. – Конечно же! Очень знакомый способ. – Она сострадательно отвела взгляд от двух равно отупевших мужских лиц. – Так всегда делают, когда акционерное общество хочет без огласки, без шума провести скупку собственных акций. Владельцам под залог акций выдается кредит. Кредит заведомо невозвратный, и акции через некоторое время…
    – Переходят к кредитору. То есть к самому обществу, – блеснул наконец сообразительностью и Забелин.
    Поощряющая Юлина улыбка стала ему наградой.
    – Но, – Макс оказался самым тупым, – как это могло произойти, без Мельгунова? Без Натальи? Реестр-то она ведет. А залог в реестре должны были зарегистрировать. Стало быть, мимо нее пройти не могли. Да и потом, это ж какая работа? Напечатать, обойти людей, подписать. И притом чтоб никто не знал. Не Петраков же бегал. Ты что, всерьез на Наташку думаешь?
    – Остынь. Думать после будем. Сейчас бы факты свести. Просто озвезденеваю от услышанного. Сколько это?
    – Прямой убыток институту от сделки – 451 тысяча рублей, – сверился с актом Астахов. И только тогда заметил, что взгляды сосредоточились над манипулирующей над калькулятором Юле.
    – Шестьдесят три тысячи акций – это… Господи, почти девять процентов! – она изумленно подняла голову.
    – То есть девять плюс сорок – это уже… Сорок девять! Еще каких-то пару процентов – и контрольный пакет! – Забелин замотал головой, отмахиваясь от подступившего наваждения. – Да нас же, как пацанов, водят!
    Метнулся к селектору:
    – Яна! Подлесного живо. Откуда хочешь!
    Селектор саркастически хмыкнул:
    – Вячеслав Иванович ждет в приемной.
    Теперь Яна была официальна и иронична.
    В кабинет вошел и, не дойдя, как всегда, до стола двух метров, остановился выжидательно Подлесный. Точность его была поразительна, Забелин как-то замерил – тютелька в тютельку два метра.
    – Так, вопрос на засыпку. По «ФДН консалтинг групп». Когда сможете собрать информацию?
    – Вчера, – Подлесный с дружелюбным выражением уже несколько раз кивал на Флоровского.
    – Ах да. Максим Юрьевич Флоровский. Новый замдиректора института. Наш союзник. Так что без церемоний.
    – Очень, очень приятно. – Подлесный, не выказав удивления, кивнул засветившемуся коротким дружелюбием Максиму, открыл неизменную папку. – Компания организована два года назад. Генеральный директор – некто Белковский.
    – Действительно, все договоры подписаны им, – подтвердил Астахов.
    – Все?!
    – Вы ж не даете доложить. Между институтом и «Консталтинг групп» заключено некое соглашение о совместной деятельности. Удивительное, доложу, соглашение. Просто-таки труба по выкачке институтских денег.
    – Эти семь тысяч за акции, что им Петраков продал, они… оплачены? – быстро уточнил Максим.
    – Нет. Просто учтены как вклад компании в совместную деятельность. Я уже думал об этом. Можно попытаться признать сделку недействительной, но это долгие суды и без гарантии успеха.
    – Но почему Петраков сливает институтские активы в это «ФДН»? В чем его интерес? Вы выяснили наконец, Вячеслав Иванович? – Забелин вернулся к Подлесному.
    – Прямых сведений пока нет. Может, там какие-то его родственники числятся? Это проверяем. Хотя вряд ли. Но «ФДН» – это «дочка» банка «Балчуг», а, по уточненной информации, на Петракова в банке действительно положен крупный вклад. Учредители самого «Балчуга» – офшорные западные компании. Кто за ними – пока не докопался. Да и непросто это. То есть за «ФДН» стоит банк «Балчуг».
    Забелин заметил, как обозначил движение Астахов, и утвердительно кивнул.
    – Акции у сотрудников скупались на кредит, взятый в банке «Балчуг». И кредит этот явно не планируется к возврату – я видел, что на сумму кредита подготовлен проект договора долгосрочной аренды на тысячу квадратных метров.
    – Каких еще таких метров? – вскинулся Флоровский. – И так за институтом едва половина площадей осталось.
    – И между прочим, все основные счета института тоже в «Балчуге», – напомнил Астахов.
    – Что, скучно было без конкуренции? Теперь завеселеет, – прервал растерянную тишину Забелин. – Девять процентов у них гандикапа. Если еще и сорок на аукционе заглотят, институт, считай, в кармане. Вот вам и разгадка, почему «ФДН» на аукцион рвется. Максим! Надо срочно найти Мельгунова.
    – Нет проблем.
    – Убеждай как хочешь. Но сегодня же необходимо отстранить Петракова от права подписи, отобрать печать, прошерстить все последние договоры.
    – Деньги институтские из «Балчуга» вывести, это самое первое, – вмешался Астахов.
    – Вы и выведете. В ближайшее время дезавуируем вас как налоговика и переходите в институт, на финансовый блок. Максим Юрьевич обеспечит. В общем, установка для всех – не вешаем носа. Хоп?
    – Хоп. Никогда и не вешал, – Максим поспешно поднялся. – Но все-таки, как с этой скупкой? Кто провернул? Может, все-таки с Натальей сначала переговорить?
    Забелин увидел энергичные жесты, что за спиной Флоровского подавал ему Подлесный.
    – Нет уж, время не ждет, так что давай разделимся. За тобой – Мельгунов. А с Натальей – доставь мне такое удовольствие.
    – То есть ты тоже не веришь, чтоб Натаха против нас чего затевала?..
    – Да ты никак опешил? Гони-ка к Мельгунову. Нет сейчас важней задачи, чем Петракова быстренько изолировать.
    – Тогда до связи, выдвигаюсь на передовые позиции, – азартно объявил Максим, но двинулся не к выходу, а бесом подскочил к Юле и завладел ее ручкой.
    – Никогда не думал, что женский ум может быть столь красив, – томно произнес он.
    – Иди, иди, – подтолкнул ловеласа Забелин. – Не порть мне сотрудницу. А вы, Юля, не слушайте. Врет, как всегда.
    – Жаль, – весело расстроилась девушка. – Так красиво сказал.
    – Истину, истину глаголил! – крикнул выталкиваемый Максим.
    Сквозь закрывающуюся за ним дверь слышны были отголоски какого-то утихающего вдали комплимента, обращенного к секретарше.
    – Балабошка, – грустно улыбнулась Юля, и Забелин пожалел, что не он награжден этим малопочтенным, казалось бы, прозвищем.
    – Я, пожалуй, тоже пошел. Здесь все остальное. – Расстроенный сорвавшимся триумфом Астахов положил акт на стол и вышел вслед за Флоровским.

    – Так что означает сия артикуляция? – Забелин живо обратился к выжидающему Подлесному.
    – Мы у Петракова в квартире «жучки» установили. Второй день слушаем. И… вот, последняя стенограмма. Там подчеркнуто. – Внимательно вглядывающийся в потемневшее лицо шефа Подлесный поспешно подставил стул. Не отрываясь от чтения, краем сознания Забелин расшифровал этот жест несентиментального подчиненного – за прошедшее время Подлесный докопался до его институтского прошлого.
    – Здесь нет ошибки?
    – Это стенограмма. Есть еще магнитофонная запись, – бесстрастно подтвердил Подлесный. – Я не стал при Флоровском. Показалось…
    – Правильно показалось, – при виде поспешно наливающей минералку Юли Забелин усмехнулся. – Что? Напугал? М-да, совсем разучился в руках себя держать. Прочтите.
    Юля неохотно заглянула в донесение. Но брезгливая усмешка сменилась азартом игрока, внезапно подглядевшего чужие карты.
    – Судя по сегодняшней информации, этого следовало ожидать, – констатировала она. – Во всяком случае, теперь ясно, что Власова играет за Петракова. И значит, ее тоже срочно надо изолировать. Хотя бы отстранить от ведения реестра.
    – И еще, шеф, Руль – это, конечно, ваше. Но скупка-то вся под Флоровского настроена. Компания, куда деньги заводим, под ним. А ну как «кинет»? – продолжая говорить, отметил, что Забелин и Лагацкая быстро переглянулись. – Не то чтоб я утверждаю. Но живой ведь, а деньжищи неслабые. Потом, что ни говорите, – семь лет в Штатах. Опять же с Власовой у них какие-то шуры-муры. А та, в свою очередь, с Петраковым этим завязана…
    – Молодцы. Быстро схватываете, – сквозь зубы одобрил Забелин. – Ретиво. Только вот мне, дураку, пока ничего не ясно.
    Он подтянул к себе телефон, не глядя, набрал номер, лукаво подмигнул насторожившимся сотрудникам и озарился радостью:
    – Натуська! Привет, дорогой человечек. Это Алеша.
    С улыбкой выслушал встречный поток слов, не без труда вклинился:
    – Ну, извини подлеца. Захлопотался. Столько дел, что жить не успеваешь… Что значит – с кем? Вижу, общение с Максом на тебя дурно действует. Просто жить, Натуля. Вспомнил как раз посиделки наши на Котельниках с портвешком. И так захотелось увидеться. Прямо там же… Можно для первого раза без портвешка. Тем более теперь такого не делают. Но прямо сейчас. А то до вечера просто-таки истеку ожиданием… Что значит «с чего бы»? Отвечаю конкретно и исключительно по существу – соскучился.
    Скосившись, уловил с удовлетворением ставшее неприязненным лицо Юли.
    Выслушал новый словесный поток.
    – Все больше убеждаюсь, что хваленый ум мужчин лишь иллюзия, которую им в своих интересах внушают женщины. Конечно, ты права – это важно. Отчасти и о Максиме… Есть, через полчаса жду.
    – Это нельзя делать, – едва он положил трубку, произнесла Юля. – Это категорически нельзя делать.
    – Как только вы раскроетесь, она передаст Мельгунову, что скупка акций затевается в интересах банка, а Флоровский – наш агент. И на этом все планы стратегического поглощения грохнутся, – поддержал энергично Подлесный.
    – Наверное, вы правы. Но ваша правда – правда момента.
    – Проколемся мы тоже моментом. Но накрепко.
    – Тогда пойдем пиво пить, – Забелин решительно раздвинул пораженных сподвижников, задержался. – Флоровский, к вашему сведению, не агент. И Власова не объект наблюдений. Друзья они мне. Есть работа. Есть жизнь. Жизнь – это те люди, что нас окружают, что дороги нам. Так вот, если выбирать по интересам, я наработался вволю. Так что скоро и друзей вовсе не останется. А посему выбираю жизнь.
    И, заключив диковинную эту фразу общим разудалым жестом, вышел.
    – Думаю, можно паковаться, – мрачно оценил услышанное Подлесный.
    Лагацкая со странным выражением лица промолчала.

    На самом деле вовсе не было в Забелине той уверенности, что так лихо продемонстрировал он перед Максимом. Напротив, все сходилось, и записанный подлесновскими слухачами разговор лишь подтвердил, что выглядело ранее невероятным, – вся в воздушных надеждах, порывистая Наталья, обратившаяся за эти годы из насмешливой, мечтательной девочки в пожившую, но все так же пребывающую в ожидании близкого добра женщину, где-то, должно быть, надломилась в вечном задыхающемся своем беге.
    Был Забелин смятен и растерян. Потому и машину бросил подальше, на Большой Радищевской, неподалеку от входа в метро, чтобы иметь время подготовиться к ожидавшему его неприятному разговору, – отсюда до Котельнической набережной было минут пятнадцать ходу.
    Пройдя могучий, из рифленого гранита дом, Забелин остановился – вниз, к набережной, круто убегал выложенный булыжником переулочек. Казалось, упади на этом булыжнике и тебя покатит – разгонит живенько и далеко внизу, перебросив по инерции и через поток машин на набережной, и через парапет, забросит прямо в Москву-реку. Девять лет назад в этом переулке он снял на лето квартиру в двухэтажном, предназначенном под снос и почти расселенном доме, чтобы в тишине закончить монографию. Тут же, прознав про новоселье, заявились Максим с Натальей, да так и остались ночевать. Утром счастливый Максим, пока остальные спали, сгонял за цветами и бутылкой коньяку. И они сидели за обеденным столом. Старый тополь под окном выдавил лапой рассохшуюся облупленную оконную раму, и пухлая его ветка лежала на скатерти рядом с разложенными книгами, коньяком и пучками редиса. Они сидели пьяноватые то ли от коньяка, то ли от майского воздуха, и Максим, не отпуская, держал Наташину руку.
    Через год Максим эмигрировал.
    Теперь на месте того дома из-за ажурной решетки кокетливо выглядывал трехэтажный особняк, с джипами на помытой брусчатой мостовой.
    Прошел теплый дождь, и грязные ручейки вытекали из сквериков на покатые улицы и там, сливаясь в общий мутный поток, в бесшабашном азарте, обгоняя одинокого пешехода, устремлялись вниз, к Котельникам.
    Да, все изменилось. Было время, когда здесь, сбегая из лаборатории, начинали они с Максимом рабочий день – в кинотеатре повторного фильма «Иллюзион» можно было увидеть американские и французские ленты тридцатых-сороковых, давно забытые или вовсе не шедшие в отечественном прокате. Если, конечно, достать билеты, что было куда как непросто. Внутри кинотеатра, называвшегося, видно, для конспирации, музеем, висели фотографии западных кинозвезд, устраивались лектории. За семьдесят копеек здесь можно было часа два подышать неведомым и оттого желанным иноземным воздухом. После «Моста Ватерлоо» впечатлительный Максим вышел с мокрыми глазами.
    – Что, птичку жалко? – подковырнул тогда Алексей.
    – Дурак. Себя жалко, – зло огрызнулся Флоровский.
    Теперь возле кинотеатра было пусто и сиро. Лишь две пожилые женщины с кокерами на поводках лениво, не в первый раз, просматривали афиши. Должно быть, скучающие домработницы.
    Что-то екнуло в нем – за «высоткой», в скверике, отсеченном потоком машин, увидел он со спины Наталью – расслабленная, она сидела на одной из чугунных скамеек, вытянув ноги и с интересом разглядывая двух полощущихся в луже воробьев.
    – Опять опоздал. Нет мне прощенья. – Как прежде, проскочив меж загудевшими машинами и перепрыгнув через решетку, Забелин обхватил ее сзади за плечи.
    – Ты посмотри, как он за ней ухаживает. – Не оборачиваясь, Наталья прислонила щеку к его руке и чуть провела по ней. – На самом деле спасибо тебе. Когда еще вот так среди бела дня… В институте все всегда срочно, важно. Будто в горячем цеху. И не выпускаем ничего уж года с полтора, а все та же суета. А потом приходишь сюда…
    – И выясняется, что ничего срочнее этого и нет, – Забелин уселся рядом. – У меня то же. Работаю до девяти, до двенадцати. Лопачу, лопачу, а меньше не становится. Хотя и в охотку. А потом в кои веки бац – и в отпуск. Так, на недельку. И через недельку, едва дождавшись, летишь в волнении – что там без меня? И видишь – все как-то и без тебя, незаменимого, движется. А если не двинулось, тоже сигнал – может, не так уж и нужно двигать?
    – Значит, ощущение значимости сильно преувеличено?
    – Увы, природа мудра – и все взаимозаменяемо. А так, сказать меж нами, хочется быть единственным.
    – Не меняетесь вы, мальчишки.
    – Понятно. Макс вовсю обаяет?
    – Еще как.
    – Между нами, что касается упрямства, вы друг друга стоите. Ты, конечно, стоишь насмерть?
    – Боюсь, не устою. Уж больно красиво кается. Простить разве?
    – И прости. Сколь, в самом деле, можно жизни бояться? И так не слишком много выдано. Все цепляешься по принципу – жить-то хочется, а жить-то не с кем. Вот и живешь с кем попало.
    – Стало быть, не развелся?
    – Да так. Как всегда – наполовину. Тоже скажу – обрыдло.
    – Найдешь. Тебя, наверное, Максим подослал. Я тут с ним вчера немножко резковата была. Переборщила. Испугался, должно, дурачок. Бьется, ревнует ко всем, а того не понимает, что я, может, сама боюсь его потерять, едва вернув. Только вернула ли? Помнишь, как он меня раньше звал?
    – Погоди-ка. Данусей, да?
    – Это в «Крестоносцах» такая была героиня, вся из себя чистая-чистая. Так вот он и теперь на ту Данусю молится. Водрузил меня на какой-то пьедестал, чтоб грязь не коснулась, и все не надышится. А я-то давно не Дануся. И когда-то да поймет. И что тогда? Вот что страшно – когда в тебе не тебя любят.
    – Похоже, и здесь у нас с тобой интересы совпадают. Я ведь тоже заинтересован этого фантазера – как бы это мягче сказать?.. – заземлить.
    – Так он прислал?
    – В этот раз нет.
    – Нет? – Наталья насторожилась. – Тогда что-то и впрямь важное? То-то гляжу, ты какой-то весь из себя при значении. Что ж ты молчишь? С чем пришел, Алеша? Не молчи.
    – Да не молчу я. Это я так сам себя уговариваю начать. Короче, есть у меня сведения, что Петраков скупил у сотрудников часть акций. Правда ли это?
    Теперь молчала озадаченная Наталья.
    – Ты, может, не в курсе, но Макс попросил меня помочь разобраться в ситуации. Вот и… помогаю. Ну, согласись, мы ж должны иметь информацию.
    – Не Петраков. Институт скупил, – нехотя подтвердила она.
    – То есть? И Мельгунов в курсе?
    – Нет. И знаешь, что нет, раз спрашиваешь.
    – Предполагаю. Но тогда кто? Почему тайком? Для чего все?
    – Что все?! Да у Юрия Игнатьевича, как Макс говорит, тараканы в голове. Его от слов «рыночная экономика» трясти начинает. А делать меж тем что-то надо было. Институт просто валился. Нужны деньги – их нет.
    – И Петраков в роли спасителя. Самой-то не смешно?
    – Какой есть. Вы-то чистенькие да умненькие разлетелись. А он, плохонький да неказистый, уж два года тянет.
    – Тянет – это точно. Да и вообще, на кой черт в постель-то к нему лезть было?! – бухнул Забелин.
    Ресницы Наташи вздрогнули, и глаза начали расширяться, будто от атропина.
    – Да как ты?.. – Но, приглядевшись к сконфуженному лицу Забелина, сникла. – Ну, вот и все, – пробормотала она. – За что боролись, на то и напоролись. И кто поделился?
    – Считай, сам дошел.
    Она промолчала, склонившись.
    – Максим, он тоже?..
    – Нет. Да и не должен. Согласна? Ты уж прости подлеца за бестактность. Но, как узнал, до того обидно стало. Такая гордячка была. А тут – плоскодонке какой-то.
    – О! Еще один Флоровский на мою голову. Много времени утекло с тех пор. И не так лет, как событий. Ты ведь уж не застал, как это по три месяца с ребенком без копеечной зарплаты. Поначалу все диковинными ожиданиями жили, что государство встрепенется, поймет, какие мы незаменимые. Юрий Игнатьевич Чапаем по Москве летал: то в министерство, то в Академию наук. Планов-то у него громадье было. И так, видно, всех достал, что решили от нас отвязаться, – объявили об акционировании. Вроде как по просьбам трудящихся. То-то радости, то-то ликования было! Друг другу только что не «сэр». Как же – собственниками стали. А на поверку ни что это, ни что с этим делать, никто не знал. Тут Петраков и появился. Он один что-то делал. Один среди всех! Ему помощь была нужна. Да и мне – так устала – хотелось хоть к какому-то плечу прислониться.
    – Прислонилась.
    – Не тебе судить! – вспыхнула в ней прежняя Наталья. – Я в отличие от тебя да дружка твоего сладкоречивого никого не сдала. Ни-ко-го! Да что в самом деле? Вы-то вон, выпендрюжники, оба в этих «бабках». Как вы их там заработали – тоже, должно быть, та еще песня. Так какое у вас право брезговать мной за желание хоть какой-то резерв в этой жизни иметь? Ведь до позапрошлого года за границей не была. А тут… Египет, Анталия. Сын хоть от бронхита избавляться начал.
    – А институт?! Или не знала, что Петраков твой его задарма слить готовится? Только не говори, что нет.
    – Нет! Наоборот, может, потому и… сблизилась, что у него у единственного хоть какая-то идея была – собрать большой пакет акций и продать по большой цене крупной компании. Во-первых, чтобы возобновить финансирование исследований. Заплатить сотрудникам. И потом, он считал, что один крупный владелец, если уж заплатит, так станет наводить порядок. Не мы одни. Вся страна так считала. Вот и расторговались. Конечно, и сама заработать хотела.
    Она смешалась.
    – Ну и как, продали с выгодой?
    – Я отказалась регистрировать эту сделку. Когда увидела цену, отказалась.
    – И что дальше?
    – Да и все, собственно. Саша… Петраков настаивает. Объясняет, что это какая-то схема, минимизация каких-то налогов. Еще что-то такое. А я… не верю уже ничему. Полагаю, поначалу он и впрямь как для всех лучше хотел. А потом то ли не смог, то ли изуверился. Да и деньги шальные закрутились… Чего разглядываешь? И мне перепадало. Такая вот Дануся получилась. Сказать – сколько?
    – Скажи лучше, как вы вообще скупку ухитрились организовать в такой тайне? Что никто ничего?
    – Да потому, что знать не хотели. – Наталья отвечала, но все больше погружалась в свои, пугающие ее размышления. – Мельгунову я сказала – есть возможность поощрить увольняющихся через схему залога акций. Ну, Юрий Игнатьевич – он же стратег, в детали не вникает. Считает, да и правильно, что отпущенного ему времени едва хватит на науку. В общем, махнул, как всегда, – «Комсомольцы, вперед!» – и забыл. А скупали у тех, кого сокращали. Для них это было как выходное пособие. Просто люди при увольнении получали деньги и что-то подписывали. Никто и не разбирался. А поскольку сокращали по подразделениям, то и утечки практически не было.
    – Кредит взяли в «Балчуге»?
    – Да, – она больше не удивлялась его осведомленности. – Я потому и не регистрирую. Кредит в полмиллиона! И вдруг – эти же акции продаем за семь тысяч. Не укладывается. Вот я и требую договор этот переделать, хотя бы чтоб долг «Балчугу» закрыть. Недавно опять поссорились.
    – Веселая диспозиция. Ты будешь смеяться, но только и мы с Максом тоже институт скупить хотим и тоже чтоб организовать эффективное управление.
    – Все те же слова, слова, слова.
    – Непросто тебе, – посочувствовал Забелин. – Но кому-то придется довериться. Полагаю, ты и сама догадалась, что сейчас скажу. Да, скупку мы хотим провести в интересах банка «Светоч» и на самом деле – на его деньги. Но разница в том, что здесь мы сами ситуацию контролируем – я, Макс, ты, если с нами. И акции оформлять будем на компанию, вами же созданную. То есть без нас никто ни одного решения провести не сможет. Как говорят в рекламе, почувствуйте разницу. И выбирай. Можешь, пока не поздно, доложить Мельгунову. Он это дело живенько пресечет. Только тогда еще через полгодика и пресекать будет нечего.
    – Хорошо. Я сегодня же скажу Александру Борисовичу, чтоб на меня больше не рассчитывал. Да, собственно, и без того объяснились.
    Забелин удрученно вздохнул.
    – Что-то еще? – зло догадалась она.
    – Понимаешь, Натка, сегодня Петракова отстранят от права подписи. Макс уже поехал к Мельгунову. Ревизию провели. Так вот, наворовал твой Сашок за последний год преизрядно.
    Она отвела взгляд, не удивившись.
    – Но вся загогулина в этом договоре на девять процентов акций. Формально он есть, и Петраков вместе с теми, на кого работает, могут потребовать через суд его зарегистрировать. Можно, конечно, оспаривать, но дело это темное и долгое. Имея эти акции в кармане, «Балчуг», конечно, пойдет на аукцион и любую цену даст, чтобы выиграть. После этого еще чуть взвинтят и два-то процента всегда доберут. И это будет финиш – вы, считай, в чужом кармане. Такой вот расклад.
    – Что ты от меня-то еще хочешь?
    – Надо заставить Петракова отдать договоры.
    – Вот пусть и отдаст.
    – Конечно. Тебе.
    – С чего бы это? Если я сама не раз того же требовала.
    – Ну так и… не требуй больше. – Забелин доверительно принялся поглаживать ее руку. – Скажи, что возмущена отстранением его, поторгуйся и согласись зарегистрировать. А уж когда принесет…
    Не помогла рука. Вырвавшись, Наталья вскочила над ним с выражением гадливости.
    – Похоже, опять за правду пострадаю, – всплакнул Забелин. Но Наталью этим не остановил.
    – Так это все шантаж! Завербовать меня решил. Я, мол, ничего не скажу, а ты будешь доносить. Потом, наверное, и на Максима надо будет стучать. Так вот запомни: от Саши, – она теперь с аппетитом, не убавляя голоса, назвала Петракова по имени, – я видела только хорошее. Деликатнейший, в отличие от вас, горлопанов, человек. Голоса ни на кого не повысил. И если даже… не поддержу его, то честно, в глаза! Потому что любит он меня. Ты-то, импотент нравственный, и забыл, что это такое значит. И платить за это дешевкой… Да за кого ты меня принимаешь?..
    – Сядь, дуреха! – Забелин дернул Наталью так, что она рухнула на скамью.
    К их разговору прислушивалась парочка на соседней скамейке – броско одетые девушки в распахнутых кожаных плащах.
    – Совсем страну детективами запоганили! Я с ней, как с другом. Мог бы – сам сделал. Сказано же – Петраков твой сливает институт. Всех наших с любовью сли-ва-ет! Между прочим, при твоем содействии. И что на самом деле аморально – остаться чистенькой и дать возможность выкинуть всех на улицу или помочь этому же добытчику не сесть в тюрьму? Потому как если я даже институт и не сумею отбить, но уж на нары – это я ему обеспечу! За всех, кого сдаст с твоей помощью!
    – Почему на улицу?
    – А ты и впрямь решила, будто «Балчуг» за бесценок институт скупает, чтоб науку двигать? Здание ему нужно, на котором заработать можно. А всех остальных живо повыкидывают. И Петраков твой тишайший свой выбор сделал.
    – И что ты, наконец, от меня хочешь?
    – То единственное, что, кроме тебя, никто не сделает. – Деланное безразличие улетучилось. – Петраков должен принести договоры тебе. И он принесет, потому что «Балчугу» тоже позарез нужно их зарегистрировать. Пока не зарегистрируют, не смогут ими голосовать. А в твоем кабинете мои люди с ним и встретятся.
    – Да ты с ума сбрендил, Забелин!
    – Никакого смертоубийства. Самое страшное – отберут и при тебе порвут договоры. А скорее деликатненько предъявят доказательства его хищений и сам все отдаст. Главное, чтобы принес.
    – Это все?
    – Почти. Дальше техника. Все эти же договоры перепишем на ваш «Лэнд». Само собой, как ты и хочешь, по цене кредита.
    – А если он договоры вернет, то как с тем, что… ну, украл как бы?
    – Покрою. Договоры эти – его индульгенция.
    Слишком легко и охотно это у него вырвалось. Усмехнувшись, Наталья поднялась, потянулась, демонстрируя по-прежнему изящные очертания.
    – Ладно, пойду. Спасибо, Алексей Павлович, за приятную прогулку. А вы, оказывается, гибким стали.
    – Это уж как дело потребует. Но запомни: ни об этом, ни о том, что за вами «Светоч», никто знать не должен, – поспешно, с тревогой удерживая ее, напомнил Забелин.
    – А какой мне псевдоним положим?
    – То есть?..
    – Давай так: ты – «бугор», я – «регистр».
    – Да полно дурачиться. Постой, куда ты?
    – Чао, – Наталья вгляделась в девиц по соседству, что-то в них определила, сделала волнообразное движение сумочкой и, усиленно вращая бедрами, направилась к выходу из сквера.
    – Так Макс ничего не знает! – крикнул вслед Забелин. – Договорились?!
    Молчание было ему ответом.
    «Будем считать, договорились. Тем более ничего другого и не остается».
    – Закурить не угостите? – перед Забелиным остановились те самые вслушивавшиеся в их разговор девушки. Они стояли подле него, расставив высокие сапоги, так, что короткие юбки натянулись на бедрах.
    – Не заморозите?
    – А ты согрей. – Интересный, в приличном прикиде мужик давно заинтересовал их, и уход его скандальной, судя по всему, бабы показался очень кстати.
    – Нет, девочки, я не по этой части, – огорчил их, поднимаясь, Забелин. – Как-нибудь в другой раз.
    – Будем ждать, – со смехом послышалось из соседней аллеи.
    Он присмотрелся: в темнеющем сквере накапливалась жизнь – недавно министр внутренних дел громогласно объявил, что переселит проституток с Тверской на Котельническую набережную. И теперь, не дожидаясь официального указания, законопослушные проститутки заблаговременно осваивали новую территорию.

Глава 6
Великая сила случайности

    Виктор Николаевич Астахов, все еще не решаясь поверить в удачу, в который раз, в силу привычки к тщательности, прошелся по составленной им компьютерной разграфке. Ошибки не было: только что волею случая он обнаружил документы, не уничтоженные, очевидно, по забывчивости их обладателя. А может, и не по забывчивости? За время знакомства с Александром Борисовичем Петраковым – улыбчивым хозяином этого кабинета – у Астахова составился образ бесконечно петляющего зверя. Кажется, что ни одно предложение в разговоре тот не закончил восклицательным знаком. Зато многоточий было в избытке. Такой человек ничего никогда не выбрасывает. В этом он видит свою силу. Но в этом же, – Астахов еще раз огладил найденную в нижнем ящике стола под пустыми картонными папками пачку векселей, – и его слабость. Приятная, что говорить, оказалась слабость. И дорогая! Он покачал документы на руке, мысленно оценивая их вес в долларах, удовлетворенно потянулся, еще раз глянул на часы, прикидывая, стоит ли немедленно позвонить Забелину или отложить звонок до утра. Выходило, что до утра. Во-первых, на часах оказалось аж около девяти вечера, а во-вторых, Астахов хорошо запомнил последнее совещание, на котором приготовленный им эффект был так беспардонно скомкан тем самым Забелиным. Нет, слишком важна сегодняшняя находка, чтобы суетиться. Да и самому не мешает сначала разобраться: векселя на огромную сумму, выписанные институту, – это ж переворачивает весь баланс. Но незарегистрированные, спрятанные от посторонних глаз. В чем смысл? Надо успокоиться и все проанализировать уже дома.
    Он запустил на принтер распечатку одной копии сенсационной выборки и тут же уничтожил файл. Оставалось решить, куда спрятать обнаруженное. Хорошо бы в сейф к Флоровскому. Но тот еще в семь заходил попрощаться. Вот она, великая сила случайности. Полез искать чистые листы бумаги. А окажись они на столе?
    Астахов услышал звук открывающегося на пустом этаже лифта, быстро сунул векселя в запасной карман пиджака, поскольку времени дотянуться до лежащего на углу стола портфеля не было.
    – Ба! Фининспектор! Все бдите? – В кабинет быстро вошел низкорослый человек, радушная улыбка которого производила впечатление несколько тягостное, глаза за толстыми линзами очков едва угадывались.
    – Извините! Меня тут на сегодня в ваш кабинет определили. – Астахов сделал движение подняться.
    – Да какие меж нами счеты. Пользуйтесь. – Петраков удержал Астахова в кресле. – Тем паче теперь это и не очень мой кабинет. На днях освобожу. Снимают меня, если слышали.
    – Слышал, – поколебавшись, признался Астахов.
    – Вот такие дела. Работаешь, знаете, работаешь. Не жалеешь себя.
    Он прервался, сообразив, что «не жалеешь себя» перед налоговиком, который перед этим выпотрошил твое исподнее, – это перебор. Конечно, не совсем все выпотрошил – о списке запрашиваемых документов ему ежедневно докладывала главбух. Но и упирать на собственную филантропию не приходится. И хоть не рассчитывал застать въедливого налоговика в своем кабинете, да еще так поздно, момент договориться выглядел подходящим.
    – А вы, слышал, вроде тоже закончили? Актиком, должно, быть скоро удивите?
    – Ну, акт еще составить надо.
    – Понимаю, понимаю. Все свести, обсчитать. Определить, что на кого подвесить. – И, заметив некоторое смущение налоговика, Петраков радостно потер ладоши. – На меня-то много, поди, накопали?
    Неудовлетворенный движением плеча, расстроился:
    – Потому что работал много. Кто работает, тот всегда рискует. Согласны?.. Согласны. По глазам вижу. Да и как может быть иное? Другое дело – за риск и плата должна быть рисковая. Вот взять вашу, будем говорить, профессию… Вы позволите?
    Астахов наконец поднялся и, воспользовавшись этим, Петраков незаметно перебрался в освободившееся кресло у стола.
    – Профессия-то у вас непростая. Тут и знания нужны, и сила воли. Я про соблазны всякие. Есть ведь?
    – Есть. – Астахов сконфуженно огладил несуществующий животик. – Я вот сладкое люблю.
    – Сладкое. – Петраков хохотнул. – Ну, скажете. Хотя по большому счету все мы, мужики, сластены. И ничего в этом, к слову, зазорного. Жизнь! Было бы здоровье да мани на сладости. Вам, простите, сколько платят?
    – Немного.
    – То-то что. А ведь задумывались – соответственно ли психоневрологическим, так сказать, затратам? Будем говорить прямо.
    – А будем? – При последнем слове Астахов несколько оживился. Но ненадолго.
    Петраков вновь хохотнул:
    – И так знаю: не по уму платят. Ведь какое усердие вы незаурядное выказали, чтобы всю нашу хозяйственную деятельность, так сказать, поднять. То вскрыли, о чем и сам подзабыл… А что думаете? Слежу. И с уважением. И ведь понимаю дальнейшее. Я о выводах.
    – А чего с выводами? Обсчитаю. Да и заключу.
    – О! Хитрите. – Александр Борисович аж пальчиком потряс. – Тут ведь главное – угол зрения. Есть операция. Есть результат. А есть оценка результата.
    – Ну. Это уже не к ревизору.
    – Ой и лукавый! Как раз к вам. Ведь тут как подать. Как подадите, так и сжуют. Улавливаете?
    – Тонкий вы человек, Александр Борисович. Слушаю, слушаю, каждое слово вроде понятно, а вот общий смысл не могу уловить. Вы со мной как-нибудь попроще. Сделайте скидку на возраст.
    – Работа моя тонкая… была. По краю ходил, чтобы институт тащить. Операции финансовые неоднозначно расценены могут быть… Понимаете? Да понимаете. Иначе б не работали. Потому и важно, как результат подать. А чтобы правильно подать, необходимо мои разъяснения получить.
    – Да, конечно. Как только акт будет готов, я попрошу вас, как и других, дать необходимые письменные…
    – Нет, нет, нет! Именно что не после и именно что не письменные. Ведь согласитесь, я ту подоплеку знаю, что, может, и ваш взгляд на предмет, так сказать, описания переменит. Вот в чем штука! А тогда и описание само несколько иначе может повернуться… То есть фактец, он есть. А вот с чем его, простите за каламбурец, съесть, это-то и требует объяснений. А уж последующие, будем говорить, читатели, да мы ли с вами не знаем? Вашу трактовку тиражировать дальше и будут. Как некую, знаете, заданность.
    – Вы, Александр Борисович, что-то мне предложить хотите?
    – Уж сразу и предложить. – Петраков засмущался. – Просто разговор у нас такой добрый вышел. О мотивации.
    – О мотивации?
    – Хочется, знаете, чтобы люди друг друга понимали. А того паче – себя. Предположим, нашли вы в моих действиях нарушения.
    – Если совсем начистоту, нарушения – это мягко сказано. – Разговор продолжался с полчаса и за это время не продвинулся, так что Астахов начал испытывать раздражение. К тому же, разговаривая, Петраков периодически приоткрывал ящик стола, и Астахов уже почти не сомневался, что в кабинет поздно вечером он вернулся именно за теми самыми бумагами, что жгли внутренний карман астаховского пиджака.
    – Да, правы! Был поверхностен. Налоговый кодекс так и не удосужился в текучке беспрерывной проштудировать, – повинился Петраков.
    – Да что налоговый? Пора бы уж и уголовный проштудировать, – не удержался Астахов и тут же перехватил рысий взгляд из-под толстых линз.
    – Ну, уж на это-то время тратить! Когда дело подойдет, сами и статью подберут, сами и огласят. Но вот огласят ли? – тут он поднял палец, призывая собеседника быть внимательным. – Я как раз о том же – о мотивации.
    – О вашей?
    – Можно и о моей. Но это сейчас неконструктивно: когда начинал разгребать здесь, одна была. А теперь…
    – Другая.
    – Увы! И вашу хочу переменить.
    – У меня-то просто. Выявить и максимально объективно описать.
    – Хо-хо! – Петраков аж в ладошки похлопал. – Вот как! А я, простите, ученый и в категориях этих точненько разбираюсь. То, о чем вы сейчас, – цель. А если по мотивации… Вы вот, простите, немолодой, не очень, наверное, здоровый человек. Только без обид, ладно?
    Астахов согласно кивнул, прекрасно понимая, к чему ведет, непрестанно петляя, разговор финансовый директор.
    – Зарплата ваша, будем говорить деликатно, наверняка никудышная. Накоплений тоже негусто. Иначе б не горбатились здесь сутками. А впереди, извините, старость. И вот тут-то как раз к слову о мотивации. Перспектив – никаких. Ну, простите за грубость, замочите вы меня. Подавите, так сказать, принципиальностью. Так?
    С удовольствием огорошившего фокусника он присмотрелся к Астахову, который в свою очередь пытался сообразить, до какой степени информирован собеседник. Знает ли он главное: чьи интересы на самом деле представляет «налоговый инспектор».
    – Ну, положим, – буркнул он.
    – А вот и черта, извините, с два! На самом деле это всего лишь цена вопроса. И информацию, что вы холите, ваш же начальник и сольет. А не он, так его начальник. Потому что, во-первых, вертикаль ваша гнилая, и вы о том знаете. А во-вторых и в-главных, все решит интерпретация. Вот вы, к примеру, аренду нашу неделями прочесывали. В кредитах, векселях рылись.
    Астахов вздрогнул, но, по счастью, увлеченный собственными словесными оборотами, Петраков этого не заметил.
    – Накопали. Знаю, что по аренде, например, на наличку вышли. И уж, должно быть, в мечтах меня арестованным за взяточничество видите. Так?.. Ан опять же не так. Потому что мои объяснения выслушать не соизволили. А я вам, если спросите, подтвержу: да, брал наличными. Только вы полагаете, что в свой карман, а я вам покажу десяток статей в бюджете, которые иначе, как имея наличку, закрыть невозможно. И задокументировать тоже. То есть нарушение-то останется, куда уж? А мотивация иная. И статьи вашей уголовной как не было.
    – Другая найдется.
    – Так и я о том. Все это лишь вопрос оценки, согласования. И согласовать как раз хотелось бы с вами. Для всех полезней. И начальство ваше налоговое беспокоить соблазнами не придется.
    – То есть, если я правильно понял…
    – Вы правильно поняли. Почти правильно. Потому что словечко это мерзкое, что у вас на языке вертится – взятка, да? – я и знать не знаю. Другое дело – коллективное соавторство.
    – Коллективное – чего? – От такого зигзага привычный вроде ко всему Астахов даже поперхнулся.
    – Есть у нас, у ученых, форма такая. Один пишет, а другой как бы подправляет, придавая творению некую новизну. А в результате – совместный труд, гонорар.
    – И велик гонорар?
    – Да уж побольше зарплаты вашей. Полагаю, на десяток тысяч долларов потянуло бы.
    – Пора мне. Засиделся. – Астахов взялся за портфель. – Завтра с утра за акт сажусь.
    – Так и… время как раз есть поразмыслить. В самом-то деле, Виктор Николаевич, взвесьте. Что впустую такой материалец перемалывать, когда можно с пользой?
    – Взаимной?
    – Совместной.
    – Ну. – Астахов остановился возле двери, с беспокойством косясь на Петракова, который не в первый раз, разговаривая, запускал руку на дно ящика и, стараясь делать это незаметно, быстро обшаривал. – До завтра.
    Петраков поднялся попрощаться.
    – Да! Что я хотел-то? Виктор Николаевич, вы здесь документы?.. Знаете, были. Не…
    – Документы? Так вот все, на столе.
    – А?..
    – Другие вернул в бухгалтерию.
    – Ну, да, да… Да ничего, впрочем. С утра загляну. И начнем дружить. Так?
    – До завтра.
    – До доброго завтра.

    Астахов неспешно шел вдоль остывающей после жаркого дня Садовой. Этот путь в пять километров до дома он проделывал ежедневно – врачи рекомендовали разрабатывать сломанную в прошлом году ногу. Да и торопиться сегодня, хоть и поздно, было некуда: жене пришлось неожиданно, сорвавшись с работы, умчаться за семьдесят километров от Москвы в деревню к заболевшему деду.
    При воспоминании о любимой жене ему стало чуть теплее: эта ее удивительная готовность броситься на помощь, даже не дожидаясь зова, поразившая его десять лет назад при знакомстве, все эти годы согревала их дом. «Коммунальный дом», припомнил он, и умиление смешалось с чувством вины, не покидавшим его при мысли о собственной квартире. «Да если бы собственной». Через месяц после знакомства он оставил первой жене квартиру и перебрался в комнату новой супруги. Думал – временно, а вышло – десять лет скоро. Она дала ему все: нежность, молодость, надежность. А что получила взамен? Старый больной муж, оказавшийся неспособным даже добыть отдельное жилье. Правда, присмирил нагловатого алкаша-соседа. Сосед им, надо сказать, выдался незаурядный. В первую же ночь заявился без стука в их комнату в трусах и с четвертинкой в руке на предмет знакомства, но тут же был выставлен без излишних церемоний сначала из комнаты, а когда забузил – и вовсе из квартиры. В квартиру он вернулся на другой день совершенно осоловевший и в компании дружков, которым прямо в коридоре принялся разъяснять свои взгляды на брак молодой кобылы и старого замшелого кобеля. Но кобель оказался хоть и не молод, но могуч. Без лишних препирательств Астахов сначала выпроводил дружков, а потом без особых усилий приподнял над полом и самого краснобая.
    – Если еще раз… – начал он с чувством.
    – Понял.
    Что он на самом деле понял, стало ясно через короткое время, когда Астахов принялся подыскивать варианты обмена. И всякий раз, когда оставалось лишь получить согласие соседа, тот под любым предлогом отказывался. «Мне родной завод выделит», – проникновенно уверял он даже после того, как родной завод окончательно прекратил свое существование. Но, напившись, дожидался, когда Нина будет проходить мимо его комнаты, и быстро шептал: «Во вам квартира. Сгниете у меня здесь. Мучители». Самого соседа коммунальные неудобства абсолютно не тревожили. Напротив, в этом виделось преимущество. Во-первых, чистоплотная Нина постоянно убирала квартиру, а во-вторых, при некоторой доле удачи ему иногда удавалось разжиться в соседском холодильнике. Устраивать дебоши он, само собой, перестал, но и обмен блокировал насмерть. Правда, в последнее время он нашел какую-то сожительницу и в доме появлялся нечасто.

    Да, слова Петракова опять разбередили в нем непроходящую боль, которую он старался не выказывать никому, тем более любимой жене. Но которая мучила и разрушала его сильнее периодических приступов панкреотита. Мало кто помнил, что в семидесятые – восьмидесятые годы был Виктор Николаевич Астахов одним из лучших ревизоров КРУ. Заполучить его в бригаду считалось меж следователями важняками из Генеральной прокуратуры за огромную, часто решающую удачу. И как же работали они – зло, напористо. Сейчас в это с трудом верится, но нередко прозрения приходили к нему во сне. Бывало, чтоб проверить догадку, не в силах дотерпеть до утра, мчался он к документам, чтобы на другой день небрежно бросить отчаявшемуся следователю: «Помочь разве? Ладно, гони, следопут, за бутылкой». Да, иных уж нет, а те далече. Собственно, азарта он не потерял до сих пор и, разматывая петраковские финансовые клубки, испытывал прежнее удовольствие шахматиста, решающего изящный этюд. А вот главное – ощущение полета, когда ты член могучей команды, носитель возмездия и на твоих плечах грядет будущее наказание за преступление, – вот это и впрямь утрачено. И прав по большому счету Петраков – его акты давно перестали быть основой обвинения, а превратились в аргумент при торге. В нужную минуту их бросали на весы, заставляя противника уступить. И никого уж не волновали такие дремучие, допотопные слова, как «хищение», «взяточничество». Да и наказание понималось иначе: попался – плати. На этот раз заплатить придется Петракову и банку «Балчуг».
    Недвусмысленное предложение Петракова не вызвало в нем особых эмоций. Оно не было первым, от которого Астахов откажется, испытывая при этом – что самое смешное – невольную неловкость. Потому что для многих из тех, среди которых теперь находился, поступок его выглядел странноватым. Никто, конечно, ничего не скажет. Так же как никогда сам он не упрекал при встречах прежних своих соратников по борьбе с коррупцией. Хоть и знал об источниках нынешнего их преуспевания. Не упрекал, не обсуждал и даже старался не осуждать в душе. Но и с собой ничего не мог поделать. Да и не хотел. Хотя бы потому, что точно знал, что, отступив один раз, утратит то главное, на чем держалась преданность его молодой жены, – себя. Ниночка! Как билась она с ее врожденным пороком сердца, желая в тридцать родить ребенка. Хорошо еще, гинеколог молодчага оказался: не побоялся выдать справку, что в случае родов шансов выжить матери ноль целых фиг десятых. Да и то, если б не мольбы самого Астахова, не отступилась бы. Теперь Ниночка озарилась новой идеей – усыновить мальчика. Астахов, конечно, не возражал. Но растить ребенка, когда тебе далеко за пятьдесят, – на это опять же нужны хорошие деньги.
    Со «Светочем», куда его взяли полтора года назад, ему наконец повезло – совсем другая зарплата. Но скопить таким путем средства на покупку новой квартиры тоже малореально. Предложение Забелина меняло все. Перспектива честно заработать аж пятьдесят тысяч долларов – он даже про себя старался не произносить эту цифру, чтоб не сглазить, – разом решила бы все его проблемы. И сегодняшняя находка нешуточно приблизит развязку. Да, надо будет дома еще раз крепко подумать.
    Он резко остановился в холодящем предчувствии допущенного крупного промаха. Что-то он только что забыл. Что-то очень важное.

    Петраков в очередной раз ожесточенно перетряхивал опустошенные ящики: векселей не было. Он точно помнил, что положил их под коробки внизу. Или неточно? Но и в других ящиках оказалось пусто. В другом кабинете? Теоретически возможно, но там этаж заперт, и проверить это можно будет только завтра. А если все-таки этот долговязый инспектор? Тоже не простофиля. Но и не из тех, кто роется в чужом белье. Да даже подумать, что такие документы могли попасть в руки налоговиков, не хотелось. Тогда где? Черт, ведь векселя эти он должен был уничтожить еще с месяц назад. И ведь сказал, что уничтожил. Чертова привычка перестраховываться. Привычка, впрочем, нелишняя – тоже знает, с кем дело имеет. Тут без страховки нельзя. Но ведь собирался положить на хранение в какую-нибудь банковскую ячейку. Прособирался…
    Петраков с легким ознобом представил, что завтра, если не обнаружатся договоры в другом кабинете, придется признаваться седоволосому председателю правления «Балчуга», что обманул, не уничтожил, векселя существуют и теперь кем-то похищены. А может, по недомыслию выбросила уборщица?
    Он поднялся, откладывая поиск до завтра. Повернул выключатель у двери, но возле стола продолжал гореть тусклый огонек – фининспектор забыл отключить принтер. Петраков вернулся, повернул рычаг на «Off». Увидел три лежащих сверху, вышедших из принтера листа, с любопытством перевернул и медленно осел в кресло. Перед ним лежал разграфленный и обсчитанный перечень задолженностей института за последние два года. Цифры шли нарастающим итогом по двум колонкам: «получено формально», «получено фактически». Ну, это ты еще замучишься доказывать! Стоп! А вот это уже – за что боролись, на то и напоролись. Тело его перетряхнуло в ознобе, – в разделе "Задолженность перед банком «Балчуг» была проставлена дополнительная графа – «встречные незарегистрированные векселя». Абсолютно точная цифра!
    Сомнений не было – Астахов нашел и только что при нем выкрал документы. Петраков вспомнил, как закрывал он замки своего портфеля, куда перед этим наверняка их засунул. Что же делать? Не признаваться же в самом деле в обмане? Об этом не хотелось и думать. Но думать-то надо. Петраков еще раз скользнул взглядом по списку арендаторов. Четвертым сверху значилось кафе «Улыбка». Кафе это открылось в полуподвальном помещении с год назад. С трудом тогда удалось обломать Мельгунова. И только сам Петраков знал, что невинное это кафе – один из способов отмывки денег влиятельной группировки. Они даже пытались предложить институту свою «крышу». Ну что ж, ни одно доброе дело, как говорится, не остается безнаказанным. Настала пора отработать. Да, адрес Астахова? Это-то установят через свои каналы. Уже набирая телефонный номер, он с некоторым даже сочувствием подумал о налоговом инспекторишке, по неразумию ввязавшемся в мужскую игру.

    Войдя во двор, Астахов увидел, что окна квартиры освещены. Похоже, опять появился сосед и, воспользовавшись отсутствием хозяев, влез в их комнату. Может, тряхнуть его как следует, пока нет Нины? Возле обшарпанного подъезда странно выглядели две иномарки, около которых бродили трое качков, заинтересованно на него посмотревших. Астахов прошел мимо и натруженно принялся подниматься на четвертый этаж. Сломавшийся лифт с месяц как не могли починить: в лифтоуправлении проходила какая-то реорганизация. Возле двери, разыскивая ключи, он замешкался.
    – Помочь, папаша?
    Сзади стояли поднявшиеся следом качки. Один из них лениво нажал пальчиками на незапертую дверь.
    – До сих пор обходился, – догадка пронзила Астахова, и в тот же миг его с силой втолкнули внутрь квартиры.
    Едва устояв, Виктор Николаевич обернулся к грубияну – розовощекому здоровяку с родинкой.
    – А если я так?
    – А если ты так попробуешь, так я тебя раком поставлю, – пообещал тот. – И вообще – въезжай в ситуацию. С людьми вон поздоровайся, когда входишь.
    В комнате, у стола, сидел плечистый, лет тридцати мужчина и с интересом разглядывал вошедшего. Боковым зрением Астахов углядел и приоткрытую дверь подслушивавшего соседа.
    – Садись, отец, в ногах, как говорят, правды нет. – Сидящий приглашающе отодвинул стул подле себя. – Хотя если по правде, так ее и вовсе нет… Меня можешь называть Гордей.
    – Чему обязан?
    – Ну, что уж так официально. Сам все знаешь. Должок за тобой.
    – Не помню. – Астахов поискал глазами, куда отложить портфель, но тут же почувствовал, как портфель этот из его руки вынимают. Он оглянулся, неохотно разжал пальцы.
    – Да не кочевряжься, – успокоил его, принимая портфель, Гордей. – Сейчас векселечки изымем и – разбежимся по-доброму. Как говорится, делов-то.
    Он перелистал вынутые документы, вопросительно посмотрел на одного из сопровождающих.
    – Сказано было – в портфеле, – заверил тот.
    – Может, я могу помочь? – полюбопытствовал Астахов.
    – Можешь. И должен. Для твоей же пользы. Где векселя?
    – Векселей много. Что вам-то нужно? И вообще кто вы собственно?..
    – Не мельтеши, налоговичок. Если пожить хочешь. А пожить хочешь. С молодой-то жинкой, а? В деревню, говоришь, укатила? К больному деду?
    – Так вот же он! – показывая на Астахова, загоготал здоровячок.
    – Шутит он неудачно, – извинился Гордей. – Так как эту деревеньку-то сосед назвал?.. Нашли на карте?
    – Веденеево, – подсказали ему. – Семьдесят километров.
    – Можно и съездить. Не велики концы. А можно и договориться. Так что, отец?.. Ау, папик, очнись! В векселях этих уворованных тебе пользы нет. Ну, примчишься к начальству. Ну, погладят по головке по лысой. И вся любовь. А вот в их исчезновении очень даже большая польза приключиться может. Улавливаешь? Заинтересованные люди… догадываешься о ком?
    – Боюсь, что да… Петраков?
    – А ты не бойся, – засмеялся Гордей. – Потому что на самом деле удача это твоя. За векселя эти вшивые тебе десять тысяч баксов обломилось. С воздуха, можно сказать. Ты в своей вшивой налоговичке за год столько в лапу не получишь. И главное – безвредно. Потому как никто о них не знает и знать-то не будет. Каково? Круто?
    И Гордей засмеялся. В смехе его не было издевки. Наоборот, редко удавались такие удачные разборки: без крови, без ругани. Да еще и мужику, в общем-то симпатичному, нежданный гостинчик.
    – Вот так-то. Въехал в тему?
    – Въехал.
    – Тогда пошли в закрома. Где векселя?
    – В институте. Чего уставились? Или думали, что я такие документы при себе таскаю?
    – А это? – Гордей ткнул на вываленные на стол записи.
    – Черновики. А серьезные бумаги, они и требуют серьезности… Ну, ты сам-то потащишь разве на дом улику?
    – Да, подстава. Ну что ж, тогда гоним в институт.
    – Что ж, поехали, – с деланной неохотой согласился Астахов, прикидывая, что при входе главное рывком перескочить через вертушку, а дальше при помощи вооруженной охраны можно будет отбиться. Особенно чесалась рука на ухмыляющегося грубияна здоровячка.
    Но надежда угасла так же быстро, как и появилась.
    – Да не, Гордей, – вмешался сидящий рядом. – Петраков говорил, что вечером институт перекрывают. Туда теперь до утра не попасть.
    – Так? – зловеще поинтересовался Гордей.
    – Может, и так, – вынужден был подтвердить Астахов.
    – Чего ж тогда прикидывался? Иль наколоть думал?.. А ты, налоговичок, как погляжу, штучка.
    – Да нет, ребята. Просто забыл. Я-то к ним по ночам не хожу, порядки не очень знаю. Мое дело – проверка. Так что подъезжайте с утра. Сядем, доедем. Там и отдам. Подходит?
    – Почти, – улыбнулся Гордей, но теперь от улыбки его Астахову стало неуютно. – Стало быть, делаем так. Мы тут с тобой до утра покантуемся, чаек погоняем, в буру перекинемся. Ну, чтоб тебе не больно скучно было. А ребятки мои трое как раз пока в Веденеево сгоняют. Бабу твою прихватят. А чего? И ей потом на автобусах тащиться не придется, и тебе спокойней. А уж как сигнал от Петракова получим, что векселя на базе, так и твою – гуляй – не хочу. Нет возражений?
    – Этого нельзя, мужики! – Астахов почувствовал, как пот прорвал его поры и он разом слипся с рубахой. – Женщина ни при чем. Я-то у вас здесь. Я вам нужен, не она. Сами поутру и разберемся. Ну, мужики?
    – Так бы так, – сморщился Гордей, – и нам тащиться не в цвет. Но надежней. Да ты не дрейфь так, отец, мы ж тоже при понятии: никто ее не обидит. Ну, если ты, конечно, чего не выкинешь.
    – Мужики! – Астахов поперхнулся. – Вы поймите – нельзя ее пугать. Порок сердца у нее. Она… Нельзя этого.
    Сзади раздался хлюпающий звук, на который все быстро обернулись, но увидели лишь захлопнувшуюся дверь соседа.
    – Нельзя, – умоляюще повторил Астахов. – Даже если не скажете, но ночью, чужие. Да если что с женой, разве я вам потом чего отдам?.. Я ж зубами рвать буду!
    – Гордей, может, ему зубки-то сразу и проредить, чтоб после чего не вышло? – лениво пошутил все тот же здоровяк, и Астахов не шутя принялся примериваться допрыгнуть до него.
    – Не пугай человека, – охолодил подчиненного Гордей. – А за женой сгонять все-таки придется. Через часик. Как раз ближе к утру возьмем. К восьми доставим. Ну а дальше – по результату. Вот так и порешим! Или, – он присмотрелся к хозяину, – есть другой вариант? А, отец?..
    Астахов тяжело покачал головой.
    – Стало быть, утверждаем этот. На том и подписались. А теперь дуй на кухню, чайку завари. Гости у тебя все-таки.
    С трудом передвигаясь на сделавшихся непослушными ногах, Астахов поднялся, прошел мимо входной двери, возле которой на табурете расположился один из пришельцев. Едва не ударившись о косяк, повернул на кухню.
    «Ниночка! Ниночка моя! – билось в голове. – Что ж делать-то?.. Ну, Мишка, соседина падлючий, перебрал ты. Если что, ноги вырву».
    – Николаич! – послышалось ему.
    – Николаич! Это я, Мишка! – горячий шепот доносился из-за буфета. Там, заколоченная когда-то фанерой, выходила на кухню вторая дверь из комнаты соседа. – Ты прости, не хотел я так-то. Не думал. Я ж не по злобе! Просто из мести. А потом, они мне тоже в глаз закатали. Даже за пузырем не отпустили. Может, сделать чего?
    – Из дома выбраться сможешь? – стараясь шептать одними губами, поинтересовался Астахов.
    – Так и… делов-то. Сколь раз через балкон. Как ключи, значит, по газу посею, так и…
    – Тогда слушай. Я сейчас в туалете за бачком телефон запишу и фамилию. Сходишь после меня. Ну и…
    – Да понял, сделаю. Николаич, ты не думай! Я все как скажешь! Я и на обмен, если чего. Не по злобе же получилось. Так – мстительство.
    – Не слышны в саду даже шорохи!.. – нещадно фальшивя, забасил вдруг Астахов.
    – Ты что это завыл? Соседей, что ли, собрать решил? – поинтересовался входящий на кухню Гордей. – Иль крыша пошла?
    – Пойдет с вами. Давай кого-нибудь из своих подручных в помощь. Стол накрыть поможет. А я пока в сортир.
    – Обдристался дедок, – загоготал здоровяк. – Теперь все сдаст.

    Подлесный, рассекая фарами проселочную дорогу, мчался в темноте, нещадно гробя об ухабы недавно купленный «жигуль». На панели потряхивался прикрепленный мобильный телефон, на соседнем сиденье подпрыгивал приготовленный пистолет «Макаров». Времени было в обрез.
    Из суматошного ночного звонка соседа он сумел понять две вещи: во-первых, Астахов захвачен на квартире неизвестной бригадой, скорей всего из-под «Балчуга», которая пытается вытряхнуть из него какие-то добытые документы. И во-вторых, что часть этой группы вот-вот выедет за семьдесят километров от Москвы за женой Астахова, которую собирались использовать в качестве заложницы. Сам Астахов о семье особо не распространялся, но из разговора с Дерясиным Подлесный помнил, что жена Астахова, над которой он трясется, страдает врожденным пороком сердца. А потому, представив возможные последствия, отзвонился в службу безопасности банка, направив группу на выручку Астахову. Сам же, не имея времени захватить подкрепление, рванул на Веденеево по хорошо известной ему короткой, но, увы, вдребезги раздолбанной дороге. Варианты были просты: постараться приехать первым и вывезти семью Астахова до подъезда бандитов. Ну а если не удастся успеть… – Подлесный скосился на «Макаров». Кажется, сосед сказал, что поедут трое. Трое против одного. Но он о них знает, а они про него нет. Нормальная математика. Как всегда, в преддверии опасности Подлесный почувствовал нарастающее злое веселье.
    Он уже подлетал к окраине деревни, когда затрезвонил мобильник.
    – Вячеслав Иванович? Группа захвата на проводе. Мы в квартире Астахова. Все без конфликта.
    – Лежат?
    – Как миленькие.
    – Что Астахов?
    – В порядке вроде. О жене беспокоился.
    – Там из их числа группа одна за ней выехала…
    – Уже порешали. Объяснили главному ихнему, Гордей – кличка, что к чему. Оказался понятливым. При нас отзвонил, дал отбой. Чего дальше?
    – Шпану заберите. А Гордея этого придержите до меня. Через час буду.
    Пока шел разговор, Подлесный успел развернуть машину, на этот раз с удовольствием направив ее в сторону ухоженной трассы.

    Мимо караулящих у двери секьюрити Подлесный быстро прошел в комнату, где в кресле откинулся Астахов.
    – Чего так долго? – поднялся тот навстречу.
    – Да так. По делам заскочил. Встреча одна… сорвалась. Как сам?
    – Уже лучше, – рядом стоял опорожненный наполовину флакончик валидола.
    – А где?.. – еще не договорив, Подлесный обнаружил нахохлившегося в углу крепкого мужчину. Всмотрелся.
    – Гордей, говоришь? – громко уточнил он. При звуке его голоса мужчина в свою очередь быстро вскинул голову.
    – Вячеслав Иванович? – Он сделал было невольное движение приподняться. – Не ожидал.
    – Да и я. Слышал, что уволился. Что «крышуешь» на каком-то рынке. Но чтоб рэкетом промышлял…
    – За что платят, тем и занимаемся. Вы-то тоже, как понимаю, больше не при погонах.
    – Да. Я сейчас в «Светоче». А как ты под «Балчугом» оказался?
    – Под «Балчугом»? Почему это? – удивился Гордей. – Я вот тут… – в свою очередь, покопавшись, он выложил визитку. – В курсе, кто за этим?
    – Да, слышал. Серьезные братки. Ну, блин, дожилась страна!
    – Чегой-то вы? – заинтересовался Гордей.
    – Да так, лейтенант. Песню припомнил хорошую – «Служили два товарища в одном и том полке»… Ну и что у вашей братвы за интерес к институту?
    – Да нет особенно интереса. Просто кафешку арендуем отмывочную. Ну и мужичок один, дело это организовавший, попросил налоговичка укоротить. Отобрать у него какие-то векселя изъятые.
    – Важные документы? – Подлесный повернулся к Астахову.
    – Не то слово.
    – И где они?
    – Да вот, – и Астахов преспокойно вытащил из запасного кармана пиджака несколько свернутых бумаг.
    Глаза Гордея расширились.
    – Ну, блин, всякое было. Но чтоб так лопухнуться. – Он сокрушенно помотал головой. – Хорошо хоть моих убрали. А вы, отец, железный человек… Только какие дела у «Светоча» с налоговой?
    – А такие, что инспектор этот на банк работает. Мы эту проверку и навели.
    – Стало быть, в чужие разборки влезли, – расстроенно констатировал Гордей. – Втемную, значит, с нами сыграть решил сучок этот. Вроде делов-то всего: налоговичка опустить? А если б знали, что банк, – нахрен бы нам этот базар?
    Он разглядел ухмылку Подлесного, осекся:
    – Въелось уже. Сами знаете, с кем поведешься… В общем, если надо чем ответить…
    – То есть у ваших интереса здесь нет?
    – И не будет. Кроме одного. Я этой змее очкастой за подставу лично яйца поотрываю.
    – Это ваши проблемы. Виктор Николаевич, у вас претензии есть?
    – Да нет. Обошлось вроде. – Астахов огладил сердце.
    – Тогда – разбежались, – Подлесный поднялся. – Ну, бывай… лейтенант Гордей.
    – До встречи, Вячеслав Иванович.
    – Да лучше б не встречаться. Здоровей будет, – и Подлесный пожал на прощанье протянутую руку.
    Грохнула входная дверь. Застучали по лестнице кованые башмаки. Завелся в ночном дворе мотор.
    – Надо же – Гордей. А неплохой когда-то опер намечался.
    – Документы быстрей Забелину. – Астахов вернул векселя туда, куда не успел положить в институте, – в портфель.
    – Быстрей не получится. Забелин на пару дней вылетел в загранку. Так что завтра утром заскочим в офис, кинем пока в мой сейф… Ты не возражаешь, если я у тебя до утра на диванчике перекантуюсь? Тем более… – Он посмотрел на часы. – Мать честная! Около шести! Веселая получилась ночка. Каково, Виктор?
    – Слава! – Астахов меж тем налил пару стаканов водки, подошел вплотную. – Спасибо тебе! Ты ведь даже не знаешь, чем могло все закончиться. У жены моей, у Ниночки… – Голос его прервался.
    – А зачем мне это знать? – Подлесный с удовольствием перехватил один стакан. – Я знаю главное: у тебя беда, моя обязанность – подпереть. Это нормально. Мы ж – команда!

Глава 7
Трудное счастье

    – Господин Саррис поздравляет вас с регистрацией вашей офшорной компании, – сидящая подле Юля вернулась к роли переводчика. – Он выражает надежду на длительное сотрудничество и сожалеет, что не может пригласить на обед, – через три часа у него начинается процесс в Никосии.
    – Ноу проблем. – Забелин, который, по правде, тоже притомился от жаркого обмена любезностями, охотно поднялся. – В следующий раз. Скажи ему, что я благодарю и прочая, прочая…
    Они спустились на улицу, где на самом солнцепеке вот уж более часа, равнодушный к жаре, дремал привезший их из аэропорта кипрский таксист.
    – Ну-с, довольны вы своим приобретением?
    – Приобретением? – Забелин пристально всмотрелся в ее легонькое платьице, делая вид, что не понял вопроса и испытывая томительное удовольствие при виде ее нарастающей растерянности.
    – Я имею в виду компанию.
    – Ах, только компанию?
    – Душно. – Юля насупилась.
    – Да, скверный городишко. – Лимассол, низкорослый, покрытый, будто коростой, парящим вспученным асфальтом, Забелин не любил. – Хотя есть одно место. Ты купальник захватила?
    Он незаметно перешел на «ты». За несколько тысяч километров от Москвы к нему пришло наконец легкое, дурашливое настроение.
    – Конечно. Я же не в тундру летела.
    – А… то есть не в тундру.
    Они забрались на заднее сиденье. Водитель при этом не сделал ни малейшего движения. Только один глаз его раскрылся и выжидающе смотрел на пассажиров через салонное зеркало.
    В него развеселившийся Забелин и подмигнул.
    – Тогда скажи этому аборигену, пусть гонит в аквапарк.
    – В аквапарк?! Но мы еще даже не разместились.
    – Ты что, была в аквапарке?
    Она чуть мотнула головой.
    – Вот видишь. А споришь!
    Посреди изнуряющего асфальтового зноя змеевиком переплелись витые разноцветные трубы – здесь разместился аквапарк, наполненный свежестью, плеском воды и беззаботными людскими криками оазис.
    В ожидании ушедшей переодеться Юли Забелин подтащил к бассейну два шезлонга и стал озираться, с самодовольством предвкушая ее удивление при виде его мускулистого, не расплывшегося пока тела. Но появившаяся наконец из кабинки щупленькая фигурка привела его в уныние. «Забелин, Забелин, старый ты Забелин! Куда тебя понесло? – уговаривал он себя, глядя, как по привычке, выработавшейся на подмосковных пляжах, высоко поднимает она белые, будто лишенные пигмента, ноги, осторожно, не отрывая глаз от песка, опуская ступни. – Ну, мозги на жаре расплавились, но чувство вкуса-то?» – Что-то не так? – чутко угадала она, неловко остановившись перед ним с одеждой, стеснительно прижатой к маленькой грудке.
    – Еще как так.
    В лице ее проявились такая беззащитность и ожидание обиды, что что-то дрогнуло в нем, как тогда, у церкви. Решительно отобрав одежду, он повлек ее к ближайшему аттракциону.
    – Расслабьтесь, сударыня. Мы на отдыхе, и нас ждут великие дела.
    – Но я боюсь, – беспомощно пролепетала она.
    Они остановились перед двумя широкими жерлами, откуда то и дело с воплями вылетали на кругах и с брызгами погружались в бассейн люди.
    – Боюсь, – убежденно повторила Юля.
    – Но ты же со мной! – Он подхватил освободившийся двухсекционный баллон, поднял его над головой и, увлекая другой рукой упирающуюся девушку, начал подниматься.
    Наверху он, сперва приподняв, усадил в круг Юлю, затем уселся сзади.
    Их подтолкнули, и круг вошел внутрь черной, наполненной стремительной водой трубы.
    – О Боже! – в страхе от темноты вскрикнула девушка. Она изо всех сил вцепилась в веревки. Круг завертело и повлекло вниз, разгоняя. На каком-то повороте их занесло.
    – А-а! – в томительном страхе закричала Юля.
    – А-аа! – млея от восторга, заорал во всю силу легких Забелин. Крик их, соединенный с криками других, наполнил трубу гулом.
    – Я боюсь! Алешенька, родной, боюсь! – послышалось ему среди гула, и в следующую секунду их вынесло на финишную прямую и выплюнуло в бассейн, в который, не переставая кричать, и погрузились они с головой.
    Мокрый Алексей поймал и развернул к себе Юлю.
    – Ты что сказала? Что ты сейчас сказала? – Он обхватил ее плечи. Но девушка, беспрерывно моргая от набегающей на глаза воды и жмурясь на солнце, лишь чему-то улыбалась. – Стало быть, послышалось, – огорчился Забелин и в азарте показал на возвышающийся в стороне высоченный, словно лыжный трамплин, желоб. – А туда слабо?
    – О нет! Ну нет же.
    – Что хочет женщина, то хочет бог.
    Через несколько минут они стояли на высоченной горе перед началом спуска. Далеко внизу среди бассейнов копошились презренные букашки. При виде их Забелин понял трех нерешительно топтавшихся подле и матерящихся по-русски мужиков.
    – Давай сойдем, – прижалась к нему подрагивающая Юля.
    Может, он бы и сам сошел, если бы не прижалась да и мужики если б не с таким сочувствием глядели. А потому, отстранив девушку, шагнул к желобу.
    Смуглый от въевшегося загара киприот что-то сказал.
    – Чего ему надо?
    – Он говорит, – перевела девушка, – что надо лечь на спину ногами вперед, ноги перекрестить и руки сложить на груди.
    – Точно. Чтоб потом в морге не перекладывать, – мрачно прокомментировал один из колеблющихся. И похоже, окончательно себя запугал, потому что решительно сплюнул: – А ну его нахрен, что я вам, Ариэль какой? Пошли отсюда, мужики. Тем более что не допили. Заодно и этого внизу подберем.
    Сопровождаемый этой ласковой напутственной речью, Забелин улегся на спину, с нарочитой бодростью помахал пальчиками Юле и, как учили, сложил руки. Его подтолкнули, так что он едва успел скрестить ноги, и тело его с нарастающей скоростью понеслось по желобу. В какой-то момент оно даже оторвалось от него. Забелин замер, пытаясь сохранить остатки самообладания, поспешно сделал глубокий вдох и в следующее мгновение с шумом погрузился под воду.
    Гордый и взъерошенный, вылез он из желоба. Высоко наверху стояла малюсенькая фигурка со сложенными на груди руками.
    – Воздуха, воздуха набери! – попытался докрикнуть он.
    Она вяло махнула и опустилась в желоб. А еще через секунду безмолвно пронеслась вниз и погрузилась под воду. Увидев, как беспомощно она барахтается, в панике потеряв ориентацию, Забелин бросился к желобу и, выхватив, поспешно поставил на ноги.
    Рот ее был широко открыт, она хрипела, глаза были полны ужаса.
    – Я ж кричал, чтоб не дышала, – прижимая к себе содрогающуюся от непрерывного озноба девушку, бормотал Забелин. Так и стояли они на глазах у сидящих подле посетителей кафе – она, вздрагивающая у него на груди, и он, то и дело неловко поглаживающий ее влажные волосы, бессмысленно повторяя одно и то же: – Ну что ж ты так-то? Это ж всего только аттракцион.

    Вот уже несколько часов, не в силах ничем заняться, Наталья крутилась непрестанно в кресле, выкуривала одну за другой сигареты и неприязненно косилась на застывшие усики настенных часов.
    Появление Максима – без стука – ее испугало.
    – Чему обязана?
    – Красоте собственной. Сразу – «чему обязана?» Имей в виду – казенщина красивой женщине идет, как кирза под мини-юбку. Может человек просто зайти поплакаться?
    – Ты ничего не перепутал? Местком – это через две двери.
    – Да будет тебе, Натка, выеживаться. Вижу ведь, что тоже не в себе. Может, объяснимся? Хочу позволить тебе меня простить.
    Ответ напрашивался сам собой, и Наталья не удержалась:
    – Позвольте вам этого не позволить.
    Но тем самым и поломала дистанцию, на которой старательно удерживала его вот уже несколько дней.
    – Пошто своего верного холопа мучишь, боярыня? То вроде приближаешь. Вот-вот оттепель. Я по простоте сразу душу нараспашку. И тут опять – бац морозцем! А у меня, между прочим, бронхит хронический.
    – Специально готовился, чтоб покрасивше?
    – Ну и готовился. – Максим вспрыгнул на крышку стола, поерзал, поудобней усаживаясь. – Виноват я перед тобой, многажды уже каялся. Так сам себя за все эти годы потерянные и выпорол. Но жизнь-то не кончилась, Натаха. Ну не можем мы друг без друга. Так чего, так и будем кичиться, пока импотенция не одолеет? Знаю, недостоин. Но тогда кто тебя вообще достоин? Через всю эту грязь…
    – Господи, опять за свое?.. Да слезь ты со стола, к чертовой матери!
    – Уже. Ну что ты глазищи свои немыслимые округлила? Любишь ведь. А меня знаешь как при виде тебя прихватывает? Я ведь по утрам специально пораньше приезжаю, просто чтобы увидеть, как ты над асфальтом летишь.
    – У-у! – завыла Наталья. – Эва куда тебя! Очнись же. Не летаю я уже давно. Кончилось топливо! Ты мне бесконечно рассказываешь, как жил. Но я-то эти годы тоже жила. Выживала. Почему не спросишь как, – она сделала усилие, – с кем! Так вот, будешь премного удивлен…
    – Не надо, – поспешно попросил сникший Максим. – Не надо меня удивлять. Думаешь, сам не понимаю, что не могла такая, извини, телка столько лет одна? И с кем, нашептали. Но только ничего это не меняет. И хочу, чтоб ты это знала. Я, собственно, зачем зашел? На день рождения пригласить.
    – День?.. – Наталья изумленно перевела взгляд на висящий календарь, на котором сегодняшнее число выделялось, разрисованное пастой, будто проволокой обмотанное. – Ой, Максик! Прости…
    – Ничего, старик Макс привык к невниманью. Я тебя вечером в шесть часов у себя жду. И не делай такую ужасную нюню.
    – Увы, не судьба. Поверь, мне правда жаль, но у меня встреча на семь назначена. Чисто деловая.
    – А я с шести ждать буду. Поставлю «Абрау-Дюрсо», торт, цветы, свечу потолще зажгу…
    – Не могу обещать…
    – А я жду. Учти, кстати, свеча церковная, на сутки рассчитана.
    И, не давая ей ответить, Максим быстро выбежал в коридор, откуда тотчас послышался его распекающий кого-то голос.
    Решившись, Наталья подняла трубку.
    – Алло, охрана? Я на восемнадцать тридцать заказывала три пропуска: Подлесный Вячеслав Иванович и с ним еще двое… Да. Аннулируйте, и не пропускать. Спасибо.
    И решительно вышла из кабинета.
    Как и всегда, все в коридоре с облупленными стенами и скрипучим полом дышало деловитостью – вокруг сновали озабоченные люди в потертых синих халатах. Она бы, пожалуй, не решилась на пари утверждать, что именно с оживленной озабоченностью обсуждают сейчас в каждой из бесчисленных курящих группок. Зато безошибочно могла определить, о чем не говорят, – о работе. Тех немногих, кто, собственно, и двигал эту пресловутую науку, в коридорах увидишь нечасто.
    На лифте Наталья поднялась на десятый этаж и будто во времени переместилась, оказавшись в том коридоре, но покрытом ковром, сияющим свежестью и оптимизмом, с множеством дубовых дверей с кодовыми замками и витиеватыми вывесками. В холлах для приглашенных гостей среди кожаной мебели стояли вазоны с цветами и импортные телевизоры. В дальнем углу перед витой лесенкой наверх висела табличка – «PRIVATE», вход в Зимний сад".
    – Что-то ищем? – возле Власовой возник секьюрити в сшитой по фигуре форме.
    – Да, Александра Борисовича, – и, не дожидаясь реакции, толкнула знакомую дверь – финансовый директор имел запасную резиденцию на этаже арендаторов.
    При виде входящей на хмуром, скрытом огромными очками узком, испещренном морщинками лице Петракова появилась радостная и вместе с тем озадаченная улыбка.
    – Наташенька моя пришла! А я тут, понимаешь, последние бумаженции разбираю. Не чаял. Мы вроде договорились на семь у тебя с договорами. Или… передумала?
    – Передумала. Надо поговорить, Саша.

    Забелин стоял в лоджии, раздраженно вслушиваясь в ночной плеск моря и пытаясь разобраться в новых для себя ощущениях.
    После аквапарка, разместившись, они спустились в вечерний ресторан. Лицо Юли, с интересом всматривающейся в бокал сухого, светилось от несходящей задумчивой улыбки.
    – Юлочка. – Они только что вернулись после очередного танца. – Как же мне хорошо с тобой.
    – У? – Она отвлеклась от бокала. – Это не со мной. Это местный воздух.
    – Чепуха. Полная чепуха. Хоть в эскимосском чуме, но – ты!
    – Но я не хочу в чум.– Она хихикнула. – Хорошее вино. Я, вообще-то, не пью. Но это хорошее.
    От дневного страха не осталось и следа. Забелин сидел напротив, глядел на чудное ее лицо и утопал в нежности.
    – А ты помнишь, что сказала мне там, в трубе?
    – В трубе? Разве там можно было еще и говорить?
    – Значит, послышалось? Жаль. Это было так здорово.
    – В самом деле? Тогда, может, не послышалось.
    – Но тогда… Должен ли я понять…
    – Очень может быть. Ты только не торопи, ладно?
    – Ладно, – охотно согласился он. – Десять минут молчу как партизан. А потом поднимаемся ко мне.
    Но потом произошло что-то непонятное. Без видимой причины она сделалась той вялой, ушедшей в себя «плохушкой», какой была при их знакомстве. Поднявшись на этаж, кивнула без выражения и, даже не попрощавшись, быстро заперлась в своем номере.
    – Да на кой черт мне все это, – выругался вслед Забелин. И теперь, озлобленный, он поверял равнодушному к нему морю все, что он думал по поводу себя и своего неуклюжего, к тому же неслучившегося романчика.
    В дверь постучали. На пороге, переодетая в халат, но с тем же мрачно-углубленным видом, стояла Юля.
    – Что случилось? – Он не смог преодолеть неприязнь, и она отшатнулась было, но решилась.
    – Можно я у вас побуду? Недолго. Как-то мне одной неуютно. Я бы выпила чего-нибудь, – поежившись, девушка прошла к ближайшему креслу.
    – Шампанское всунули теплое. – Забелин все-таки захватил бутылку из ресторана. – Пойду подержу под водой.
    Но едва он скрылся в ванной, как из гостиной донесся придушенный вскрик.
    Он выскочил стремительно.
    Юля, свесившись в кресле, хрипела. Лицо ее, с выпученными глазами и перекошенным ртом, сделалось отталкивающим, из угла губ обильно вытекала слюна. Трясущееся в конвульсиях тело сползало на пол. На долю секунды зрелище это вызвало в нем невольное отвращение, но надо было помочь. Стряхнув оцепенение, он подхватил ее, падающую, и изо всей силы прижал к себе колотящееся тело. Он услышал скрежет перетираемых друг о друга зубов и резким, сильным движением разжал их. Рукав его рубахи стал мокрым от непрерывно льющейся слюны. Она еще продолжала хрипеть и извиваться в его тесных объятиях. Потом постепенно затихла. Открытые глаза ее застыли, с мольбой глядя на него.
    – Все хорошо, все хорошо, – произнес он. – Уже хорошо.
    Забелин поднялся, перенес маленькое тельце на кровать, пытаясь ее успокоить. А она, неподвижная, все так же умоляюще смотрела на него. И наконец Алексей понял: она его не видит и не слышит. Лишь инстинктивно ручкой уцепилась за рубаху, словно моля о помощи. И тогда на месте появившегося было невольного отвращения к уродству в нем возникла и стала разрастаться волна бесконечной нежности к несчастной девочке и страх при мысли, что она может умереть.
    – Так вот оно! – бормотал Алексей, с силой встряхивая ее за плечи и судорожно прикидывая, как, не зная языка, вызвать врача. – Вот оно что!
    – Что «оно»? – прозвучал слабый голос.
    Лежа на кровати, Юля оглядывалась в сильном беспокойстве:
    – Как я здесь?.. Со мной что-то было.
    Забелин кивнул.
    – Опять! Господи, опять. – По ее лицу потекли слезы. – И как же стыдно. Ты… вы уж простите!
    – Ты! Ты! Что еще за «вы»? Только «ты». И все ерунда, все отступит.
    Юля благодарно провела по его запястью:
    – Я полежу чуть-чуть.
    Поспешно кивнув, он вышел в гостиную.
    – Дверь! Только не закрывайте дверь!
    Он подошел к мини-бару, выгреб миниатюрные бутылочки с коньяком, виски, водкой и, беспрерывно свинчивая головки, влил все во вместительный стакан и одним махом выпил.
    Спустя некоторое время тихо вышла и Юля. Удрученная, села в то же кресло.
    – Напугала?
    – Без проблем… Разве что чуть-чуть.
    – Можно выпить? – Давясь, она сделала большой глоток шампанского, закашлялась. – Это эпилепсия, – безысходно объяснила Юля.
    Чуть помолчала.
    – Хотя я надеялась. Я сделала томограмму, и мне сказали, что очага нет. Как же я обрадовалась.
    Забелин вспомнил вспыхнувшее жизнью лицо после того телефонного звонка.
    – Наверное, снимок не получился. Это года три назад началось. Сначала во сне. Я-то не помню – муж заметил. Я замужем была.
    – Удрал?
    – Он ребенка хотел. А я стала бояться. Врачи, правда, говорили, что можно.
    – А что еще говорили врачи?
    – Много. Что это родовая травма. Оказывается, так бывает – может двадцать, тридцать лет не проявляться. И что надо… – Она замялась.
    – Что надо?
    – К психиатру на учет. Чтобы психотропными все время давил. А иначе – эпилептический синдром.
    – Эпилептический… чего? – Забелин изо всех сил пытался выглядеть ироничным.
    – Синдром. Это когда вроде комы. Я не хотела. Лечилась как могла. К знахарям ездила. Даже решилась на операцию – мне сказали, что за границей за сто двадцать тысяч очаг можно вырезать. После томограммы думала – пронесло, месяц ведь приступов не было. И вдруг – очень я сегодня испугалась под водой – будто голос какой-то говорит: «А теперь я тебя утоплю». И я впрямь тонуть начала.
    – Тоже – тонуть. Так, хлебнула чуток. Сильный же ты человек, Юля. Столько страха – и одна. Все в себе.
    – У каждого своих забот хватает. А мне это наказание Божье. Хотя был момент, размечталась. Не поверите – о вас. Но Бог напомнил. Вы не бойтесь, я сейчас уйду.
    – Опять двадцать пять. Это тебе пора перестать бояться. Мы ведь теперь вдвоем, так?
    Почувствовал, как притихла она.
    – Так! Нет ничего неизлечимого, кроме смерти. И гробить тебя психотропными мы не станем. Тут главное, чтобы вместе. Между прочим, я классный массажист, особенно на позвоночнике. Зря улыбаешься, это все связано. И насчет толковых врачей, так тоже, знаешь, связями оброс. И вообще – сразу из аэропорта заедем к тебе. – Отвечая на безмолвный вопрос, сердито добавил: – Вещички заберем. Раз уж ты под мой медицинский присмотр переходишь, то и жить у меня будешь. Не сердись. Это я тебе так неуклюже в любви объясняюсь.
    – Но зачем тебе это? Увидел же…
    – А не твое дело. Разговорилась больно.
    Он прервался, потому что Юля, поднявшись, обхватила его за шею.
    – Алеша, я там, в трубе, только половину, но… я тебя очень, очень. Только ты знай, знай только. Ты ничем, ничем! Если что… Если не получится, ты не обязан. Я сама уйду тут же, как увижу. Потому что это за грехи.
    – Молчи же!
    – Нет, нет, это важно! Я поняла – нельзя становиться рабом денег. Они – инструмент. Но когда они цель, то тогда приходит беда. Ты понимаешь, да?
    – Успокойся. Нашла время.
    – Но ты дослушай! Деньги либо приносят благо, либо разрушают. Главное, что в душе. Мы не должны погружаться в корысть!
    – Ну, хорошо, не погружайся. Тебе причитаются сто двадцать тысяч. Раздай их своим монастырям, церквам, если тебя это успокоит. Только помни, что кто-то их же и разворует.
    – Не милостыню, нет! – Юля возбужденно приподнялась на кровати. – Я все придумала: надо создать фонд детских домов. Сначала на мои деньги. Я буду их вкладывать – я это умею, а прибыль штучно распределять. Это и будет благо. И тогда Бог меня простит.
    – Хотел бы я знать, за что. Спи же, наконец! Вот уж не подозревал, что такая болтунья.
    Через десять минут, утомленная приступом, Юля спала на боку, жадно обхватив его руку, а Забелин, сидя подле, недоуменно рассматривал затянутое первым загаром личико зачем-то входящей в его жизнь девочки. Положительно, чем больше он ее узнавал, тем большей загадкой она становилась.
    Требовательный телефонный звонок заставил быстро схватить трубку.
    – Да, – пробормотал он.
    – Докладаюсь. Подлец Петруччио действиями войск под моим руководством разбит и повержен. Сдал-таки Наталье договоры. Потрясен?
    – Ну.
    – Что за бестактное «ну»? Я ему на блюдечке институт подношу, а он нукает. Завтра начинаем скупку. Не слышу фанфар. Где ласкающий мое старческое ухо звук бубна? Эй, чего ты там бормочешь?
    – Это я тебя так поздравляю. Только тихо.
    – Что значит «тихо»? Нет уж, изволь благодарить азартно и с подобающим умилением.
    – Пошел к черту.
    – Меня-то за что? – расстроился на том конце женский голос.
    – Наталка? Погоди, откуда вы вдвоем в два ночи?
    – А ты догадайся, недоумок, – выкрикнул издалека Макс. В трубке слышалась борьба.
    – Стар! – Аппаратом овладел-таки сильнейший. – Стар, я тебе одному большую тайну скажу – я в нее просто фантастически… Просто!
    – Дай же мне, дурашка! – Что-то щелкнуло, и Москва отключилась.

    В то время как притихшая Юля бесцельно бродила по неуютной, чужой квартире на Ленинском проспекте, все не решаясь заняться обустройством своего нового жилища, Забелин отправился на окраину Москвы, в образованный хрущевскими пятиэтажками дворик.
    В одной из пятиэтажек размещалась районная поликлиника. Со всеми атрибутами зачуханной районной поликлиники – сбитой набекрень надколотой вывеской, вытертым дерматином на распахнутой, прижатой кирпичиком входной двери, пустой урной, пространство вокруг которой было густо усеяно окурками, огрызками фруктов и пропитанными кровью кусочками ватки.
    Мимо безликих, безысходно затихших вдоль стен людей Забелин добрался до кабинета с табличкой «Главный врач Сидоренко А.И.». При этом фамилия главврача была выведена от руки на пожелтевшем листочке, когда-то наспех втиснутом под оргстекло.
    За столом расположился коротковолосый здоровяк в белом халате, с интересом смотревший на размещенные напротив стеллажи медицинской литературы. В лице его была просветленная задумчивость мыслителя.
    – Ба, какие люди! – При скрипе двери он поспешно нажал на лежащий под рукой пульт – посреди стеллажей меж книгами оказался втиснут цветной телевизор. – Вот уж редкий гость.
    – Похоже, нет ничего более постоянного, чем временное. – Забелин показал на табличку.
    – Тоже помнишь? Два года, почитай, как сюда заманили отсидеться после… ну ты в курсе, как меня тогда подставили. – Главврач увлек гостя рядом с собой на диван. – Такие сволочи. Обещаниями искормили. Евтух лично чуть не каждую неделю в грудь себя бьет, завздрав еще с полгода как поклялся отдать мне наркологическую больницу и…
    – Так и клянется.
    – Да уж и не так даже. К нему недавно просто пришли мужики из вашего, банкирского брата, я одному из них дочь из наркоты вытащил, и по-простому так спросили: «Чего хочешь?» – В смысле – сколько?
    – Да вообще. Просто – чего, мол, хочешь? Чего мужика в запаснике держишь? Когда больницу дашь? И ни с места. То у него симпозиум, то жена заболевает.
    – Веришь?
    – Выжидает, паскуда. Меня ведь человеком Евтуха числят. А сейчас ходят слухи, что влияние его на Лужка падает. Что тот вроде бы как другой кошелек завести собирается. Вот и затаились. Никто из говнюков этих добра не помнит. Забыли, как в приемной у меня толклись. Теперь решили, что навсегда рухнул. Торопятся, расфасовывают бездарный блатняк по хлебным местам. А я доктор наук – и сижу в этом сраче. Главное, какую команду подобрал. Огурец к огурцу. Все направления можем перекрыть, причем на уровне – супер! И ждут. Ни один не уходит. Мы им деньги копеечные задерживаем… – Он в сердцах ткнул на распластавшуюся на столе ведомость на зарплату. – А они ждут.
    Дверь без стука открылась, и вошел один из «огурцов» – худощавый пожилой врач с блестящими быстрыми глазами.
    – Ну, ты чего? – игнорируя посетителя, обратился он к Сидоренко. – Пить-то будешь? Все собрались. И водка стынет.
    – Васильич! Ты б хоть гостя постеснялся. Вваливаешься промежду прочим. И вообще… Иди отсюда!
    – Не будешь, стало быть! А я огурчиков маринованных присовокупил, – и, не скрывая расстройства, странный гость удалился.
    – И не лезь ко мне! – крикнул вслед Сидоренко. – Понадобится – сам приду!.. Упала, упала дисциплина. Это как на войне, когда боя нет. Кстати, сам-то не хочешь коньячку? Или, как всегда, за рулем?
    – Как всегда. Я к тебе за советом.
    – Ну, этого добра навалом.
    – Проблема у меня. И серьезная.
    – Тоже понятно. Было б что попроще, сподобился бы я разве тебя увидеть? Сейчас бы в Минздраве околачивался.
    – Понимаешь, есть некий человек, есть болезнь.
    – Некий или некая? – прозорливо уточнил Сидоренко. – Не мнись, сыпь по тексту.
    – Тогда некая. И выяснилось… очень дорогая некая.
    Слушал Сидоренко с не сходящим с круглого лица выражением понимания. Когда Забелин умолк, ушел с дивана и, водрузившись на привычном месте, некоторое время молчал, неприязненно поглядывая на ведомость.
    – Собственно, по описанию – моя больная. Я лично все эти эпилептические очаги в принципе отрицаю. Психиатры, они ведь вообще никого никогда не вылечили. Метода простая – глушат психотропными, пока человек или не сшизуется от таблеток, или в эпилептический статус не впадет. Тогда прямая дорога на погост. Я считаю, причина в другом: за счет искривлений позвонков периодически перекрывается доступ кислорода в головной мозг. Если позвоночник точно восстановить, то и причина приступов уйдет. Есть у меня пара толковых врачей мануальщиков: массажи, иглоукалывание, бешафит. Лекарства исключительно на травах. На самый край – аккуратненько депакинчика подпустим.
    Он задумался.
    – Я заплачу, – по-своему понял его молчание Забелин.
    – Да о чем речь? Сейчас медицина, как проститутка на панели, дешевеет. Так что не обанкротишься. Просто делаем на свой страх и риск. Гарантировать ничего нельзя. Методом, так сказать, проб и ошибок. Конечно, аккуратненько, но…
    – Когда начнем?
    – Так я и говорю, начать можно. Но и ты понимать должен – помочь мы поможем в любом случае. Настроение, общий тонус, прочее. Но – вылечим ли? Все ведь на ощупь. А болезнь серьезная, с такими перепадами настроения, что мало не покажется. Такой человек подле тебя – это, доложу, тот еще подарочек. Так вот – тебе это нужно?
    – Нужно! – Забелин, заканчивая разговор, поднялся.

Глава 8
Аукцион

    В поднявшемся навстречу с дивана человеке с подрагивающим лицом и впрямь ощущалась какая-то старящая его безысходность. Поблескивающие из-под квадратных очков глаза были Забелину смутно знакомы.
    – Не признаете, – не удивился посетитель. – А ведь было время, вы мне спуску не давали. Отчаянным были полемистом.
    – Александр Борисович, – изумился Забелин, – вот уж не ждал. Прошу. Чай? Кофе?.. Или коньячку?
    – Да. Именно. – Петраков с плохо скрываемым нетерпением дождался, когда ему наполнят бокал. – Ну, прозит.
    – Мы же с вами лет десять не сталкивались.
    – Десять лет не виделись. А сталкиваемся в последнее время постоянно.
    Забелин внимательно пригляделся к хитренько улыбающемуся Петракову.
    – Знаю, кто на самом деле институтик наш обхаживает, – и Петраков намекающе кивнул на логотип «Светоча», одновременно многозначительно повертев опустевший бокал. – Да не скажу никому, не бойтесь. М-да… – ностальгически припомнил он, – настрадался я от вас в свое время. Злым вы были, гордым. И очень отчего-то мои работы любили резать.
    – Так подставлялись. Больно писучим были. Но и у вас, сколь помню, аргумент на все случаи жизни имелся. Как это?.. Сейчас, сейчас. – Он постарался воспроизвести петраковский фальцет. – «Вы меня не учите, юноша. За мной семнадцать лет в науке».
    – Теперь уже больше. – Петраков зарделся, будто от комплимента. Но глаза за очками не радовались.
    Вид его, потерянный, какой-то безразличный, все больше тревожил Забелина.
    – Сказать по правде, доволен теперь, что по-доброму разошлись. Надеюсь, наши вас не сильно обидели? – Подлесного после возвращения он еще не видел.
    – Ваши? Почему, собственно?
    – Я имею в виду договоры по продаже акций. Но и вы хороши. Такого наподписывали… Понимаю, захотелось быстро денег срубить. Но нельзя так-то уж, без разбора в средствах. Ведь институт и вам не чужой. Так что еще и поблагодарите со временем… Хотя я строго-настрого предупреждал, чтоб никакого насилия. Или все-таки?..
    – Не понимаю. Погодите. Да неужто вы Наташеньку обидели?
    – То есть?!
    – Договоры-то эти я ей отдал.
    – Ну да. Так и я о том. Присутствующие вели себя подобающе?
    – Какие еще присутствующие? Мы вдвоем были.
    – А… наши?
    – Не знаю, о чем вы. Наташенька мне рассказала о вашем разговоре и попросила вернуть. Я и вернул. Раз уж она сама, раз уж ей это не нужно…
    Он пригляделся к потрясенному собеседнику и понимающе захихикал:
    – А! То есть вы силой хотели? Вот оно ведь как! А я, выходит, ротозей, сам и отдался. – Он опять хохотнул. – Наташечке моей отдал. Хотя уж и не моей. Ничего, если еще?
    – И мне за компанию плесните. Как же вы теперь в «Балчуге» объяснитесь?
    – А уже объяснился. Пошло оно все. Чем меня теперь запугать-то можно?
    – Но тогда почему? Ведь, строго говоря, на выигрыш стояли? Хотя с другой стороны, правы: факты преступлений налицо. В ваши-то годы – и под следствие.
    – Плевал я и на следствие ваше купленное, и на вас, уж извините. Просто кончилось у нас с Наташенькой-то.
    – Примите мои, как полагается… Но ничто не вечно. Жизнь-то на этом не кончилась.
    – Эва как запросто. Это вы молодые да резвые. Начал, кончил. А я ведь ее, еще только в институте появилась, заприметил. Но не подступиться. Куда рядом с вами-то было. Таланты! А я неброского дара человек. А потом вот вернулся. По правде сказать, к ней вернулся. Тут все и сошлось. Не сразу, правда. Но терпением-то не обижен. Ведь сколько лет в науке.
    Забелин невольно улыбнулся.
    – Жениться мне на ней надо было. Это бы уже накрепко. Да как Танечку, нынешнюю мою, бросить? Все думал – подомнем институт вдвоем. Куда уж крепче? А тут вы опять, весельчаки-балагуры. Чик-брык. И девку мою по-новой охмурили. Только и видел. Науку заново поднимать загорелась. А что ей эта наука, если по совести? Виртуальность сплошная. Я ведь тоже подергался сперва, но быстро понял: во имя кого, собственно? Всякий поганец себя гением мнит. Это ж сколько нервов надо, когда вокруг сплошные гении? Чего разглядываете? Плесните-ка лучше гостю.
    – Совет хотите? Вы бы из «Балчуга» деньги перевели. А то как бы они вам в отместку…
    – Да это ладушки. Кое-что припас в кубышке. Да и много ли нам с Танечкой-то надо? Ей на лекарства да мне на бутылку. Дело наше теперь… – Он бросил на стол конверт. – Я тут на Наташеньку счетец один переписал. Позаботьтесь сохранить. И Максиму Юрьевичу подскажите, чтобы не обижал ее. Уж перед ним-то она никак не виновата.
    – Подскажу. Но только и вы мне тогда – услуга за услугу, – Забелин открыл сейф. – Вот у меня в левой руке ксерокопии векселей, что институт выписал банку «Балчуг». А в правой – подлинники векселей на ту же сумму и от тех же дат, что банк «Балчуг» выписал институту. И что сие означает?
    При виде «астаховских» векселей Петраков снял с повлажневшего лица огромные свои очки и принялся протирать, не замечая, что делает это прямо потными пальцами.
    – Так вот оно, значит, где вскрылось. Выходит, ваш был налоговичок. Мог бы и сообразить. Уж больно лихо от десяти тысяч отказался.
    – Так что насчет векселей? Расскажете или мне догадаться?
    – Да чего уж теперь? Теперь запросто. – Петраков водрузил было очки на место, но тотчас, заморгав, полез за платком. – Словом, когда Наташенька отказалась зарегистрировать договор на эти девять процентов, мы с «Балчугом» и решили, что если через акции институт взять не удастся, то возьмем через банкротство. Для этого я выписал векселя. Фиктивные, само собой, – вот их ксерокопии. А эти, встречные, сделали на время. Ну, если бы Мельгунов узнал, я бы ему показал их и объяснил, что это просто налоговая махинация. Чтобы лишнего не платить.
    – Допустим. Но почему не уничтожили, когда уволили вас?
    – Не успел. Астахов ваш больно прытким оказался. Не ожидал, что он по столам шарить такой мастер. Вот и – провис… Задницу потому что свою прикрыть хотел. Знал, с кем дело имею.
    – В «Балчуге» знают?
    – Откуда? Я им еще с месяц назад сказал, что все уничтожил.
    – Сочувствую. Но решить эту проблему придется вам. Потому что если они сунутся, я разложу эти бумаги перед прокурором. И, как вы предполагаете, что он подумает, посмотрев направо, а потом налево?
    – Так вы ж ему подскажете, что надо думать?
    – Именно. Но при этом о «Светоче» никому ни слова. Это условие, на котором и я глаза на ваши финансовые художества закрою. Так как?
    – Да и хрен с ним. Махнем еще?
    – Наливайте. – Забелина охватил озноб человека, который избежал опасности и лишь много позже осознал грозившую ему угрозу.
    – Стало быть, если бы Астахов случайно не обнаружил эти встречные векселя, сегодняшняя задолженность института была бы на порядок больше. И институт в любую минуту можно было бы за здорово живешь обанкротить. И все это с помощью фиктивных бумажек.
    – Ваше здоровье!
    – Да как решились-то? Ведь он и вам не чужой. Как же вот так, без разбора в средствах?
    – Потому что о себе думал да о Наташеньке. Ведь это теперь так вышло, что вроде подставился. А могло бы и по-иному совсем статься. А тогда кто бы с меня что спросил? И не кривитесь. Небось местами бы поменяться, так то же самое и сделали бы. Не так разве? Я институт под один банк подкладывал, вы – под другой. Так какая меж нами разница?.. Да только в том, что вы сейчас наверху оказались. Потому и имеете право судить. Я вот Астахова вашего едва не порешил. А вы со мной торгуетесь. Потому что интересы совпали. Так-то. А то моралистов развелось, как грязи…
    – Жалко, что так получилось, Александр Борисович, – от обсуждения этической стороны сделки Забелин уклонился.
    – О как! Уж и расчувствовались. Правильно вас тогда, в девяносто первом, завлабом не сделали. Не готовы были. Да и теперь глядите, не сгореть бы. Э, не надо бы говорить. Да больно коньяк хорош. Повиниться хочу.
    – Да повинились уже. Я же обещал прикрыть.
    – Я и говорю, не по должности добренький. Помните, может, из института вас турнули?
    – Ну?
    – Так это я вас тогда сработал. Когда новое партбюро выбирали. И вы тогда едко так против Шишаева выступили.
    – Да какой из него парторг? Он бы и на партбюро либретто свои писал.
    – То-то что. А Мельгунов как раз его и проталкивал. Потому что зашатался Юрий Игнатьевич в тот момент и нужна ему была в институте своя спина.
    – Я в эти игрища посвящен не был. Не тот уровень.
    – Опять правда. А того вы не знаете, что Юрий Игнатьевич меня перед собранием как раз и попросил с доверенными людишками переговорить, подсказать. А вы мало что не поддержали, так еще цицеронством своим чуть и вовсе планы его не порушили. Ну а я уж, извините великодушно, подал это соответственно… Потому что завлабом стать хотел. И рисковать шансом не мог. Я ведь так и рассчитал тогда: не станет Мельгунов, с его амбициями, объясняться. Вычеркнет вас, по своему обыкновению, да и разотрет. Да и вы с тем еще петушиным гонорком были… Вот и выходит, что хоть вы все там из себя и таланты, а развести вас умному человеку – делать нечего.
    – Колоритная вы, оказывается, фигура, Александр Борисович.
    – А вы думали? Я к чему это? К тому, что насквозь вас со всеми вашими подходцами читаю. Только беда моя, а ваша удача, что во всей этой сваре у меня один интерес был – Наташенька. И если б не она, во бы вам чего выгорело! Так что за нее, если обидите, вам взыщется. Вот теперь и посошок можно.
    Он поднялся, посмотрел насмешливо на обескураженного Забелина:
    – Ничего, оправитесь. Жизнь – она такая. Вчера при персональной машине, а сегодня, глядь, и мусор по утрам выносить.
    И, энергично вскинув руку, бывший финансовый директор НИИ «Информтехнология» Александр Борисович Петраков пьяненькой походкой удалился.

    Звонок под утро показался тревожным. То ли попал на самое томное время сна, то ли и впрямь в неприятностях есть свойство передаваться во внешних звуках, но даже Юля, заснувшая лишь под утро, беспокойно задвигалась.
    Телефон пронзительно зазвонил вновь, и, оберегая ее сон, он схватил трубку.
    – Д-да, – прошептал Забелин, но вслед за тем взметнулся: – Когда?!
    – Ночью, – голос Чугунова был взволнован. – Через пару часов грузим на самолет и – в Испанию. А там – сразу готовить к операции. Заседание правления назначено на два.
    – Я не член… – напомнил было Забелин, но Чугунов поспешно прервал:
    – Рублев просил собрать всю старую гвардию, – и вопреки обыкновению, не появилось при этих словах в голосе Чугунова сарказма. Стало быть, положение Второва и впрямь критическое.
    – У Второва почка отказывает, – удрученно объяснил Забелин приподнявшейся Юле. С приспустившейся бретелькой, с моргающими со сна глазами, она выглядела испугавшейся дурного сна девочкой. – Рублев трубит сбор. Похоже, большая драчка над телом Патрокла предстоит. А ты спи, лапочка. У тебя сегодня тоже трудный день.
    Забелин подошел к балкону, глотнул густого воздуха – внизу лениво шумел июньский Нескучный сад.
    Даже тяжелое известие не отвлекло его от тягостных, непроходящих мыслей о Юлочке. Скупка акций была в разгаре, и рабочее место ее было в институте. Уже больше месяца она ежедневно посещала доктора Сидоренко, и результат поначалу обнадеживал – на лице ее все чаще задерживалась мягкая, томящая улыбка. Сон из беспокойного, дерганого, когда среди ночи она вскрикивала, сделался тихим, расслабленным. А однажды он и вовсе с умилением увидел огромный пузырь, образовавшийся в углу расслабленного по-детски рта.
    Удивительно нежное, взволнованное единение установилось меж Юлей и Наташей – такими, казалось, разными и по возрасту, и в проявлении эмоций. Зарождающиеся эти отношения старательно поддерживали и мужчины – в самом деле, ничто так не крепит мужскую дружбу, как взаимное тяготение женщин. И напротив, самые крепкие связи лопались, если отношения принимались выяснять «половины».
    Казалось, худшее позади. Юля порхала по квартире, то бесконечно задирая восхищенного ею Алексея, то ласкаясь к нему. По вечерам он тащил ее в какой-нибудь клуб и с удовольствием ловил на себе завистливые взгляды. Но ничто счастливое не вечно – однажды внезапно накатил приступ. И хоть предупреждал о возможности рецидивов Сидоренко, приступ словно надломил ее веру – она притихла, около губ установилась жесткая складка. Вечерами все чаще сидела в углу, сосредоточенная на каких-то своих глодавших ее мыслях, или часами, уединившись, коленопреклоненно молилась. Порой он останавливался перед закрытой дверью и тут же отходил, пугаясь непрерывного истового «старушечьего» бормотания.
    Перепады эти заметил и Максим, который сам теперь пребывал в состоянии непрерывной эйфории, захлебываясь переполнявшей его любовью. И требовательно искал радости во всех окружающих.
    – Понимаешь, Стар, – как-то решился он, – девка, конечно, супер. Как профи она, так это без вопросов, прямо тащусь. Но ведь и женщина редкая. Такая, знаешь, прелюсенькая грустиночка. Но то прямо лучик от нее, и все подзаряжаются. А на другой день пришла – и просто-таки «не подходи – убью». Трудное отхватил счастье, Стар.
    «Трудное, – соглашался Алексей про себя. – Но счастье». И, найдя с трудом, отступать был не намерен. Часами по вечерам сидел, прижав к себе настороженную Юлю, говоря ей о своей любви и о том, что вдвоем они все преодолеют. Надо только верить друг в друга. Порой, когда под воздействием его слов угрюмость ее рассеивалась, она кидалась к нему, благодарная, восторженная. Но даже в эти редкие теперь минуты в ней, не переставая, работали внутренние силы. И они подготавливали в ней какое-то независимое от его стараний, а потому пугающее решение. И от ощущения бессилия накапливалась безысходность, а от нее – бесконечная, едва сдерживаемая усталость.
    Он обернулся на шум. Быстро поднявшаяся Юля выходила уже из спальни.
    – Завтрак тебе приготовлю.

    Зал ожидания бурлил. В Москве установился зной, и, несмотря на работающие кондиционеры и истекающий теплой влагой фонтанчик, лица заполнивших залу легко одетых людей выглядели скользкими. Впрочем, скорее тому причиной было возбуждение, охватившее беспрерывно двигающийся и жестикулирующий «высший менеджмент». Должно быть, такая суета устанавливалась среди придворных подле постели умирающего монарха.
    Люди беспрерывно переходили от группы к группе, что-то выслушивали, потом переходили к следующей группе и там принимались энергично разъяснять то, что сами перед этим услышали. При звуке более громкого голоса вновь затихали и устремлялись поспешно вслед за остальными туда. Нервозность владела собравшимися. Каждый искал уверенности в другом, но не находил.
    Единственным оплотом спокойствия виделся угловой диван у входа в зал заседаний. Здесь парил над окружившими его Вадим Вадимович Покровский. Хорошо поставленным голосом он доводил до сведения присутствующих о совместном их с Владимиром Викторовичем ключевом решении, принятом как раз накануне приступа, – о необходимости резкой смены приоритетов, о срочном формировании блока «Ритэйл» в рамках дочернего холдинга. А главное – смелее, объемнее следует использовать биржевые инструменты. И форсировать, форсировать зарубежные займы. Рваться на европейские рынки. Не во всем понятные, но решительные слова привлекали своим таинственным магнетизмом и собирали вокруг него все больше томящихся в безвестности людей.
    Другим центром сосредоточения «страждущих успокоения» оказался кабинет Керзона. Вопреки обыкновению последних месяцев, сегодня он был полон народу. Несколько раз с озабоченным видом туда проходил Чугунов с лицом, сведенным непривычной, мучительной, устремленной на всех улыбкой. Это было знаком, и всякий раз, как исчезал он в кабинете Керзона, число людей около вещающего Покровского слегка уменьшалось.
    Ждали опаздывающего Рублева. По слухам, с утра он был приглашен в Центробанк.
    Вышел наконец и сам Керзон. Рассеянно и благосклонно кивая вокруг, прошел вплотную от сидящего перед чашкой какао Забелина.
    – Не узнаешь, Александр Павлович? – окликнул тот.
    Керзон скосился, кивнул и устремился дальше, к насупившейся в стороне над очередным балансом Файзулиной.
    Демонстративную сухость кандидата в президенты компенсировал бодрый бас слева – к Забелину приближался краснолицый Баландин. Сегодня полнокровный Юрий Павлович был пигментирован сверх обыкновенного.
    – Здорово, Палыч, друг старинный, же вуз ан при, бокал клико, – продекламировал Баландин отрывок из порнографического варианта «Евгения Онегина», который за давностью употребления давно уже путал с оригиналом. Поэтому когда на высоких тусовках он при случае сообщал, что знает наизусть «Евгения Онегина», то не больно-то рисковал, – кто додумается уточнить какого.
    – И что? Портвешок на жаре помогает?
    – А ништяк. Тут, главное, в нужной пропорции холодной минералочкой разбавить. И непременно чтоб «Святой источник». Святое дело святых напитков требует.
    – Как сам?
    – А чего мне? Где поставили, там и служим – кредитуем потихоньку. Размещаем денежки. Дружку твоему Курдыгову на днях пролонгировали. Не надо бы – да надрывается мужик, поднимает промышленность. Не люди разве, чтобы не помочь?
    Забелин сдержал улыбку – подобрала-таки чеченская диаспора ключик к горячему комсомольскому сердцу.
    – Папа-то, похоже, совсем плох. Как думаешь, выкарабкается?
    Забелин пожал плечами.
    – То-то и оно. Тебе хорошо. Из правления исключен. Теперь без права голоса, – позавидовал Баландин. – А тут такой мордобой образуется. И главное – все непросто.
    Взгляд его тоскливо метался меж Керзоном и Покровским.
    – Сигареткой угостите? – К ним подошла Файзулина. Следуя поветрию, введенному Второвым, она добросовестно пыталась бросить курить и перестала покупать сигареты. Теперь ежедневно работники бухгалтерии сбрасывались на лишнюю пачку. Файзулина затянулась благодарно, кивнула насмешливо на угол, где оживленно жестикулировал Покровский: – Как вам картина? Сталин, вспоминающий перед пионерами о последних уединенных мечтаниях с тяжелобольным Ильичом. Примеряется, сука. – Она глянула в лицо Забелина, не увидела достаточно живой реакции, что-то припомнила, насупилась и неловко отошла.
    Забелин горько про себя усмехнулся – похоже, водораздел меж присутствующими был проведен.
    – Алексей Павлович, – к ним подошел охранник, – там вас сотрудник просит выйти. Говорит, очень срочно.
    Забелин посмотрел на настенные часы: двадцать минут третьего, до истечения срока подачи заявки на аукцион оставалось два часа сорок минут. Должно быть, это Клыня. Прознал, что правление откладывается.
    – Все дела, – неохотно отпустил его Баландин, вслед за Забелиным глянув на часы, словно надеясь увидеть на циферблате ответ на мучившие его сейчас вопросы.
    Клыня сидел за столиком в эркере, обустроенном на площадке между этажами. При приближении руководителя он нервно вскочил. На столе лежали два приготовленных конверта – побольше и поменьше, листок бумаги, ручка.
    – Переживаешь?
    – Не каждый ведь день. – Клыня утер пот большим платком. – А вдруг да где прокололись?
    – Не дрейфь, Юра, пробьемся, – Забелин вернул ему лежащую ручку, вытащил свою. – Счастливая.
    Кивнув понимающе, Клыня демонстративно отошел к лестнице.
    Забелин, готовый вывести задуманную цифру, задержался.
    Вчера перед сном он в последний раз разговаривал с Жуковичем. Тот звонил из ресторана, был шумен. По заверению Жуковича, «ФДН» хоть с аукциона и не снимается, но максимальная сумма, на которую собирается пойти, два миллиона рублей.
    – И то, – заверил он, – это с огромным запасом. На самом деле рассчитывают взять халявно – как и мы, второй компанией – за триста тысяч. Информация точная и свежая. – Он сделал многозначительную паузу, одновременно намекающую и на источник, и на то, что доносящийся в трубку шум – это не какая-то богемная пьянка, а гул рабочего места, где, собственно, и бдит он, Жукович. – Хотя я бы все-таки чуть подстраховался, – добавил он. – Для полной, так сказать уверенности, накинь еще сто-двести тысяч. Может, даже до двух с половиной. Просто чтоб в голове не держать.
    Забелин все мешкал. «ФДН» работает на «Балчуг». А «Балчуг» сидит на площадях института и спит и видит, как бы побыстрей его сжевать. Даже на чистый криминал идут. Вспомнил и горячий шепот подозрительного потомка железного Феликса: «Только не вздумай передовериться».
    Внизу, у входной двери, возникло оживление – приехал Рублев. Следовало поторопиться.
    Поколебавшись, он поспешно вывел «шесть миллионов», подумав, добавил «пять тысяч». (В конце концов, миллион долларов за сорок процентов – это невесть что. А там, глядишь, удастся второй компанией подешевле взять.) Вложил листок в маленький конверт, заклеил языком, вложил в больший, заклеил и его, расписавшись поспешно в трех местах по линии склейки.
    – Юра, – Клыня подошел, принял переданный конверт и, торопясь, принялся запихивать его в узенький запасной карман, – держи. И дуй к Жуковичу. Да не дрожи ты так. Все по плану. В шестом часу конверты вскрывать будут? Сразу жду звонка о победе – специально мобильный включу. – С Богом, – подтолкнул он нервничающего подчиненного и шагнул навстречу поднимающемуся Рублеву.
    – Пока ничего неизвестно. – Иван Васильевич подхватил Забелина под руку. – Да, неладно у нас.

    …И вот уж свыше трех часов продолжается расширенное заседание. Решался ключевой, по Ленину, вопрос – о власти. Страсти, поначалу приглушенные, кипели теперь вовсю. Выступали уже по второму, по третьему разу, говорили азартно, жестикулируя, стремясь не убедить, а вдолбить в прочих свою позицию. Водораздел образовался, как и слеловало ожидать, по линии Керзон – Покровский. Большинство «свежих выдвиженцев» активно выступали за кандидатуру Покровского. Ослабленные второвской опалой, но сохранившие влияние «чистые банкиры» стояли за Керзона. Причем главным аргументом и у той и у другой стороны сделался президент банка. Его цитировали, на него ссылались.
    В общем усталом гвалте все чаще косились в сторону отмалчивающегося Забелина. Он единственный, устроившись поудобнее, внимательно, без выражения слушал, но так до сих пор не произнес ни слова.
    Если, конечно, не считать Баландина. Через десять минут после начала правления он намекающе попросил у Рублева разрешения выйти на минутку. С тем и пропал.
    Немногословен был и сам ведущий собрание Рублев. Старый проректор, утонувший в бурном потоке раздиравших его надвое слов, давно погрузился в молчание. Во всех стратегических вопросах он привык полагаться на Второва, подпирая его своим авторитетом в самых сложных ситуациях, подобных недавнему «правительственному бунту», и теперь, поставленный перед необходимостью самому принимать решение, колебался.
    – А что у нас Алексей Павлович отмалчивается? – заметил он.
    Похоже, Рублев озвучил общий вопрос – все разом смолкли, повернулись в одну сторону.
    – Я, вообще-то, не член… – но перед сконфуженным жестом Рублева Забелин прервал реверансы, не закончив. – Выскажусь, конечно.
    Он выдержал паузу. Добрую, тягучую паузу.
    – Альтернатива, по-моему, ясна. Покровский больше инвестиционщик. Теоретик, – не удержался он. – Когда Владимир Викторович выздоровеет, он, надо думать, вернется к сложным финансовым проектам и, наверное, сумеет оценить и еще раз взвесить все риски этого начинания. Но сейчас особенно важно, чтоб в отсутствие президента банк не расшатался. Нужна спокойная преемственность. В этой ситуации я, безусловно, высказываюсь за кандидатуру многолетнего заместителя Владимира Викторовича господина Керзона.
    Наступило молчание, оживленное у одних, подавленное у других. Никто больше не требовал слова. Произошел эффект, который Юрий Игнатьевич Мельгунов – большой мастер полемики – определил когда-то как энергию молчания.
    – Ну что ж, логично. – Иван Васильевич, пожевывая губами, ерзающими движениями принялся облегченно выбираться из глубины кресла. – Будем подводить…
    И в этот момент дверь зала заседаний решительно распахнулась, и в нее с прежней озабоченной стремительностью вошел Чугунов, держа перед собой в руке сложенный вдвое лист. На листе этом сосредоточились все взгляды. И не напрасно.
    – Телеграмма от Владимира Викторовича, – не доходя до Рублева, объявил торжествующий Чугунов.
    Рублев принял поднесенный лист, аккуратно разогнул и при общей щемящей тишине погрузился в чтение.
    Напряжение не прервал даже внезапный тихий зуммер мобильного телефона.
    Рублев отодвинул кресло, значительно поднялся.
    – Владимир Викторович настаивает, чтобы обязанности президента банка в его отсутствие исполнял господин Покровский.
    – Полный звездец, – расслышался потрясенный голос. Как ни странно, его обладателем оказался обычно выдержанный Забелин, который таращился на верещащую что-то в его руке трубку.
    – Извините, я о другом. – Он увидел устремленные отовсюду взгляды.
    Рублев меж тем вернул телеграмму Чугунову:
    – Приобщите к сегодняшнему протоколу. Какой человек – за полчаса до сложнейшей операции о банке думает. Глыба, – и уже более прозаически, под нарастающий заново гул, закончил: – Думаю, у нас нет оснований не согласиться с мнением нашего президента. Такого президента!
    Присутствующие поспешно обступили с поздравлениями раскрасневшегося Покровского.
    Забелин же устремился к выходу.
    – Палыч! – догнал его голос поспешившего следом Керзона. – Во-первых, спасибо, не ждал. А потом – ты чего это?
    – Да вот. – Забелин неприязненно потряс телефоном. – Поеду разбираться. Аукцион мы, оказывается, проиграли. Просто фатальное что-то.
    – Что аукцион, Палыч! Мы только что банк продристали.

    Еще с лестницы через приоткрытую дверь приемной Забелин увидел застывшую перед компьютером Яну, которая, презрительно прикусив нижнюю губу, интенсивно водила пилкой по холеным ногтям, будто задалась целью стесать их на нет. Вслед за тем в проеме показалась и притулившаяся подле нее нахохлившаяся фигурка, к которой и была обращена подчеркнутая Янина презрительность, – всхлипывающий Клыня. При виде входящего Забелина Клыня подскочил на месте.
    – Вот… проиграли. – Он захлебнулся в собственных словах.
    Поднялась поспешно и Яна:
    – Алексей Павлович. Там у вас…
    Из-за двери доносились всхрипы.
    – Меня выгнали. Может, милицию вызвать?.. И эта пигалица прорывалась. Совсем обнаглели.
    Только теперь увидел он примостившуюся в уголке, отключенную от происходящего вокруг Юлю. Она вяло поднялась ему навстречу.
    – Что случилось? – не стесняясь присутствием посторонних, пренебрегая ядовитейшей Яниной ухмылкой, он обхватил ее за плечи.
    – Да. То есть ничего нового, – заторможенно произнесла она. Кивнула на дверь. – Там что-то…
    Смотреть на нее такую было тягостно.
    – Ты подожди здесь пока. Пожалуйста…
    Донесся звук рухнувшего стула, а потому, не теряя больше времени, Забелин вбежал в кабинет. И оторопел.
    На подлокотниках кресла тяжело обвис Жукович. Возле него в белой рубахе и сбитом галстуке угрожающе склонился Подлесный.
    – Что происходит?!
    При звуке двери Жукович с надеждой поднял и тут же стыдливо спрятал опухшее лицо со стекающим из губы ручейком крови. Выдержанный обычно Подлесный, напротив, едва сдерживал злобный восторг.
    – Сдал! – торжествующе объявил он. – Я предупреждал, что сдаст.
    И коротко тыльной стороной ладони хлестнул Жуковича по лицу.
    Тот вскрикнул привычно и загородился руками.
    – Чего загораживаешься? Чего загораживаешься, паскуда? Руки! Р-руки вниз.
    Жукович со страхом, медленно, съежившись, принялся опускать руки.
    – Пусть не бьет, – обращаясь в никуда, просипел он. Слова из разбитого рта выходили искаженными.
    – Против старого опера постоять хотел, – указывая на массивную, жалкую сейчас фигуру, насмешливо объяснил Подлесный. – С кулачонками кинулся, дурашка. Но я ему постоял пару раз по печени. Вмиг осекся, сволота! И запомни – это только начало. – Последнее было обращено к сжавшемуся Жуковичу. – Я из тебя все говно по капле выдавлю, пока вовсе ничего не останется. Потому как ничего другого в тебе никогда и не было. Знаете, какой цифрой «ФДН» выиграл? Шесть миллионов десять тысяч! Каково?! Рассказывай, как купился! Такая упрямая сволота попалась – не колется! – пожаловался он, приноравливаясь для нового удара.
    – Отдохни-ка от трудов праведных, – потребовал Забелин.
    – То есть?
    – В угол, говорю, отойди! Иль против меня тоже собираешься старым опером постоять?
    Подлесный затих недоуменно. Затем в глазах его мелькнуло некое просветление.
    – Мягкотелость наша! Говорил, говорил я тебе, Алексей Павлович! – Он брезгливо заметил бурое пятно на правом рукаве безупречной своей рубахи. – Нельзя было падали этой доверяться. Хороший ты мужик, но в людях ни бельмеса не смыслишь. Отодвинул меня, вот – пожинаем. А у него на морде было написано, что сдаст при первом случае. Такое дело загубил! Ох, напрасно в свое время наши его не доработали. Дерьмо, оно во все времена при первом тепле воняет.
    С видимой неохотой Подлесный отошел в сторону.
    Забелин же придвинулся к обмякшему Жуковичу.
    – Так что, Олег? Сдал-таки? – припомнил он.
    – Меня, здорового мужика, и… как ошметка. – Плечи Жуковича задрожали, и из-под пальцев, которыми пытался прикрыть он побитое лицо, потекли грязные слезы.
    – Стало быть, и впрямь не шутил? – То, что Жукович не захотел ответить на прямой вопрос, окончательно сняло все сомнения, и жалости к этому страдающему от унижения человеку Забелин больше не испытывал. – Говорить станешь?
    – А пусть тебе Малюта твой рассказывает. Обложились. У каждой падлы по своему Скуратову. Во вам теперь чего выгорит! – Жукович сформировал увесистый кукиш, и Забелин, за минуту до того сам пораженный происходящим, не контролируя больше себя, взметнул сжатую в кулак руку.
    – Не-ет! – закричали сзади. Вошедшая тихонько Юля с ужасом смотрела на охваченного яростью Алексея. – Он же живой!
    – Пока живой. – Насмешка на лице Подлесного плохо, впрочем, скрывала овладевшее им смущение. – Предатель это нашего общего дела, Юлечка.
    При звуках Юлиного голоса Забелин опомнился, не в силах еще полностью остановиться, схватил Жуковича за ворот, выдернул из кресла, намереваясь дотащить до двери, но не удержал тяжелое тело, и тот рухнул на пол.
    – Пошел вон. Ты мне больше неинтересен, – процедил Забелин.
    – Премного вами благодарен, барин. – Жукович, скосившись на Юлю, поднялся, скривил избитое лицо в усмешке и медленно, на подминающихся ногах, двинулся к двери, с опаской поглядывая в сторону приблизившегося Подлесного, добрался до спасительно выхода. В потухших глазах вспыхнула показная удаль. – Н-на вам! – отчаянно, срывающимся голосом выкрикнул он, ударив себя ребром ладони по сгибу другой руки. И, дернув ручку, выбросился в приемную.
    Подлесный было шагнул следом, но дорогу перегородила хрупкая фигурка. Юля глядела на нависшего перед ней мужчину с необычной в ней неприязнью.
    – Извини, Юль, что при тебе получилось. Но это мужские разборки.
    – Вы человека! Как грязь раздавили. Недоброе вы сотворили.
    – Ты бы лучше нас всех пожалела. – Забелин, совершенно обессиленный, уселся на ближайший стул. – Столько работы. В одном институте шестьсот человек. И один гнус… взял да все и подпалил. Да что теперь говорить? Доброта-то, она тоже должна быть… умной.
    – Предательство это, Юля, – попытался смягчить слова шефа Подлесный. – И тут уж не до антимоний.
    – Страшный вы, Подлесный, – не приняла примирительного тона Юля. С горечью помолчала. – А ты, Алеша. Ты… тоже не божеский.
    – Зато ты вся из себя божеская! Аж исползалась перед ним на карачках. Только что-то не больно Господь твой тебе помогает. И вообще, я этими поповскими проповедями дома закормлен! Так хоть здесь дай отдохнуть!
    Забелин прервался, пугаясь вырвавшихся слов. Вскрикнувшей Юли в кабинете уже не было.
    – Зря так-то. Девочка ведь еще. Не обвыклась, – не одобрил Подлесный.
    – На себя посмотри, миротворец хренов! Кистеня только не хватает да дыбы. Пыточную он в кабинете вице-президента устроил.
    – Просил ведь подвал.
    – Пошути еще.
    Мысли об обиженной им в сердцах Юле непрестанно вращались в голове и мешали вернуться к делу.
    – Ладно. Рассказывай, как Жуковича вычислил.
    – Ну, я его сегодня с утра пас. Хоть т… вы и приказали, но… я так подумал, что для дела.
    – Дальше.
    – Ну, он, правда, верещал поначалу, чтобы не лез. Но потом я его слегка образумил.
    – По печени?
    – Да нет, зачем? Это уже здесь, по факту. Значит, после того как Клыня привез ваш конверт, я его лично принял, хоть этот сучок вновь верещать пустился, но зато убедился ответственно – все было в целости: не надорван, и росписи ваши соответствуют. Не вскрывался, короче. За это отвечаю. Жукович при мне все в новый конверт опечатал. Выходил, правда, пару раз. Вот тут я в сомнении.
    – Не мнись.
    – Без пятнадцати пять приехали на аукцион. Сдали все документы. Из «ФДН» народишко уже крутился. Потом узнал, что они один свой конверт тоже в последний день подменили, но за полтора часа до нас. То есть получается – до того как вы цифру проставили. А после никто не менял. За это поручусь. Ни на шаг не отходил.
    Короче, в семнадцать тридцать объявляют, что участвуют четыре компании (две от них, две от нас), все документы действительны. Начали вскрывать.
    Вскрывают ихний первый конверт – сто двадцать тысяч рублев. То есть на халяву хотели. Наш первый – полтора миллиона. Вскрывают второй наш – ё твое – шесть миллионов и при них пять тысяч. Я еще подумал – ну, дает шеф, швыряет деньги за нефиг делать. И тут вскрывают их последний – шесть миллионов десять тысяч не хочешь? Не две, что нам Жукович по максимуму пророчествовал, а точнехонько шесть. Да еще на нашу пятерочку десяточку аккуратненько положили. В дамки с сортиром. Просто-таки снайперски точно наварили.
    – Как Жукович себя вел?
    – Выступать начал. Мол, никакой протокол подписывать не стану. Де, фальсификация все. Да только пылил он. Подпись его никому и так не нужна, подписывает только победитель. А по форме не придерешься. Ну, я потерпел, пока не закончится. Пока назад ехали. Выслушал, как он по дороге повозбуждался. За пацана, должно, держал. Но старый опер всяких видал. А уж в кабинете – тут от души. Если бы вы раньше времени не объявились, я бы из него всю компру с говном вынул.
    – И это все? – не поверил Забелин. – Так на чем поймал-то? Мордовал-то за что?
    – Колол! Не знаю, правда, как он это, паскуда хитрая, провернул. Тут еще разобраться требуется. Но ведь и каталы на твоих глазах передергивают. А то, что он, – так это к бабке не ходи. Некому больше! Конверт-то ваш он получил опечатанным.
    Забелин, совершенно ошеломленный услышанным, тихо засмеялся.
    – Вы чего это? – под изучающим взглядом шефа Подлесный быстро пробежал взглядом по своему костюму.
    – Я думаю, Подлесный, что из ФСБ тебя по недоразумению поперли. Просто не доехали, какой в тебе палачуга сидит. Выходит, и здесь Юля права оказалась.
    – И вы туда же. Ну, она-то девочка. Но вы – высший менеджер. Не одно поглощение оформили. Дело-то грязное, в общем, делаем – у людей ихнее отнимаем.
    – Не отнимаем, а покупаем.
    – Словеса все. Покупали бы, я и впрямь был бы лишним. А так… одна грязь. Только роли разные – я эту грязь смываю, а потом такие, как вы, объявляетесь – в ослепительно, так сказать, белом фраке. Да и игра немалая – на миллионы долларов. А я, между прочим, еще и экономлю – разведку и контрразведку в одном лице совмещаю.
    – Еще и палач-любитель по совместительству.
    – О! Все вы чистоплюи. Небось когда нужно было акции из Петракова вытрясти, так и не погнушались меня послать? И не виню, потому что в тот момент не до умствований было – дело зависло. А когда ментам платите, чтоб должников ваших трясли, в каталажки кидали, так оно ничего? Вы же про то, как из них деньги ваши выбивают, знать не желаете. Вам результат подай. И опять же – верно! Нормальное распределение труда. Больше того! За каждым переговорщиком при фраке должна быть сзади тень человека с топором. Такая вроде бестелесная. Ан аргумент! Вижу по глазам – выгнать хотите. И не обижаюсь. Потому что прокол на кого-то списать надобно. Только все равно делом этим заниматься кто-то должен… Да и с Жуковичем опять же – единственный это фигурант. Проморгали, конечно. Но колоть надо. Через него на заказчика выйдем.
    – Чего уж теперь суетиться? И так все ясно. Им одиннадцать процентов легче подобрать, чем нам сорок. Мы-то были уверены, что «ФДН», потеряв девять процентов, дальше не пойдет. Нет, мол, перспективы. А они пошли. Да еще и на большие деньги.
    – Но не проплатили.
    – Дело техники. «Балчуг» проплатит.
    – Это вряд ли. «Балчуг», заказчик ихний, окончательно подсел. Вчера Цетробанк лицензию у него отозвал.
    – И молчишь?!
    – Так не спрашивали.
    – Стало быть, – Забелин оживился, – цели завладеть институтом у них больше нет. Просто блефуют? Или хотят заработать на перепродаже? Похоже на то. Телефоны компании «ФДН» есть, конечно? Позвони, пригласи кого-то из руководства на встречу.
    – Может, не стоит торопиться? Раз финансирования нет, то заплатить не смогут. Тогда акции эти к нам и упадут.
    – Может, и так. А может, за десять дней, что им по закону для проплаты выделены, и найдут деньги. И тогда все это удовольствие выйдет нам куда дороже. Нельзя рисковать. Звони.
    Едва вышел Подлесный, как задребезжал телефон в кабинете.
    «Юля», – подбегая к трубке, сообразил он. Все это время у него не выходила из головы выбежавшая девочка. «Ты – не божеский». Надо же было так сорваться. Черт его знает, что у нее теперь в путаной головке составится.
    – Слушай, Стар, мы так не договаривались! – зарокотала трубка. Конечно, это оказался Макс, и Забелин показал палец своему отражению в зеркале: на этот раз сам себе проиграл. – Это не дело, Стар! Мы тут пашем, идем в графике, акции скупаем просто-таки полабораторно, едва деньги успевают подвозить. И тут от вас шило – на аукционе-то, оказывается, полная задница.
    – С работы, конечно, звонишь. – Забелин сделал знак вернувшемуся Подлесному. – Давай ближе к вечеру. И не пыли там при посторонних. Сейчас главное – держать хвост пистолетом. Будь!
    – Пистолет – это да. Это теперь как раз бы кстати.
    Он отключился.
    – Предлагают приехать к ним, – доложил о результатах звонка Подлесный. – Времени у них, видите ли, нет, чтоб к вице-президенту банка «Светоч» подъехать. Каждый карлик от амбиций изнемогает. А может, пошли они?..
    – Поехали. Не до политеса.

    Компания «ФДН» размещалась в пентхаузе свежеотстроенного многоэтажного офиса на правительственной набережной.
    Их проводили в застекленный зимний сад, усадили в нежные кожаные кресла прямо под прозрачным колпаком, за которым начиналось небо.
    – Господин Белковский сейчас будет. – Вошедшая длинноногая секретарша в красном платье в соответствии с дизайнерским замыслом смотрелась в этой оранжерее свежим бутоном, соскочившим с клумбы, дабы обслужить клиентов. – Чай? Кофе?
    – Минералки. – В неизменном темном костюме Подлесный изнемогал от жары.
    – Обратили внимание? Свое «фэ» показывают. – Он крутнул пальцем. – Блистают крутизной. Мы-де при деньгах. Знаю я это, когда все деньги во внешний лоск бухают. А носки небось дырявые носят. Больше ста пятидесяти тысяч отступного и предлагать не надо. Пятьдесят тысяч навара с них довольно. Поломается слегка для порядка, а там и к ручке приложится.
    Они поднялись навстречу входящему сутулому господину с натянутой на щеках кожей.
    – Президент компании Белковский. Имею надлежащие полномочия для ведения переговоров. – Все это было сказано на одной неулыбчивой ноте. – Так чем могу?
    – Вы выиграли аукцион по сорока процентам акций «Техинформа».
    Белковский без выражения склонил голову.
    – К этим акциям есть интерес и у банка «Светоч». Думаю, мы можем договориться. – Забелин замолчал, ожидая ответной реплики, но не дождался.
    Белковский глядел на него все с тем же поторапливающим выражением чрезвычайно занятого человека. Это раздражало.
    – Полагаю, вы и сами теперь не рады выигрышу, – предположил Забелин. – Цена оказалась чересчур высока. Наши, кстати, соболезнования по поводу «Балчуга». А главное – после увольнения Петракова, будем говорить откровенно, нет перспектив на приобретение контроля.
    Белковский продолжал сохранять молчание.
    – Создавшаяся ситуация не выгодна ни вам, ни нам. Мы нацелены на контрольный пакет и, как вы догадываетесь, его получим. А вы такой возможности лишены и, стало быть, входите в невозвратные пустые расходы. И расходы немалые – миллион долларов, по сути, ни за что.
    Он дал возможность собеседнику возразить или согласиться, но тот по-прежнему никоим образом не определял своего отношения к услышанному.
    – Словом, так. – Забелин вынужден был продолжить. – Мы готовы возместить расходы, что вы понесете в связи с отказом от покупки. Ну и, пожалуй, даже предложим вам небольшую премию. Все-таки вы потратили время.
    Теперь он замолчал, решившись молчать основательно.
    Это, похоже, определил и Белковский. Потому что неспешно удивился:
    – Я что-то не понял. Мы выиграли аукцион. Это так?
    На этот раз уже он не дождался реакции и сам ответил себе:
    – Это так. У нас сорок процентов акций. Так почему мы должны от них отказываться?
    – Да потому, что денег у вас нет, – не сдержался Подлесный. – И контроля нет и не будет! Потому как все остальные акции подберем мы. Чего уж тут непонятного?
    Белковский неодобрительно почмокал губами:
    – Я же не считаю ваши деньги. Да и о каких деньгах речь? Всего-то миллион. Эту позицию мы в состоянии держать сколь угодно долго.
    – Но цель?! – напомнил Забелин. – Зарыть миллион долларов просто так?
    – Почему зарыть? Сорок процентов – это почти половина института. Отдайте нам треть площадей – и мы разойдемся.
    Лишь жест Забелина, хоть и не без труда, удержал пораженного этой тихой наглостью Подлесного от комментариев.
    – Мы, похоже, не понимаем друг друга, – расстроился Забелин, и в лице Белковского появилась готовность понять. – Вы не купили площади института. Вы купили лишь миноритарный пакет, то есть часть акций, дающих права на дивиденды. Насчет участия в управлении – я бы предложил не обольщаться. Вы даже не получите мест в совете директоров. Прежде чем ваши акции будут зарегистрированы в реестре, мы проведем собрание и изменим соответственно устав. Да и относительно дивидендов, господин Белковский, – мы же взрослые люди – не думаете ли вы впрямь, что мы собираемся их выплачивать, – все прибыли будут направляться на финансирование исследований. Ну, так и после этого – «что он Гекубе, что ему Гекуба?».
    – Да, я так и полагал, – разочарованно кивнул Белковский. – Так и полагал. Поэтому пойдем вам навстречу.
    Выражение лица Подлесного вроде не изменилось, но в нем проступило торжество.
    – Да, пожалуй, надо пойти, – решился Белковский. – Шесть миллионов будет достаточно.
    – Шесть миллионов рублей за отказ? – Подлесный посмотрел на Забелина, словно надеясь, что ослышался.
    – Каких рублей? – в свою очередь удивился Белковский. – При чем тут? Долларов, само собой.
    – Изволите шутить, – догадался Забелин. – Шесть миллионов долларов – да это треть цены здания.
    – Так я и говорю, – вяло обрадовался Белковский. – Чужого нам не надо. Да и вам, господа. У нас ведь большой судебный опыт. Любые ваши решения будем обжаловать в судах. Шум, пресса, проверки – разве большому банку это надо? Такие вещи делаются, – он доверительно убрал голос, – интимно.
    – Тогда, пожалуй, можно завершать. – Забелин, а вслед за ним и опешивший Подлесный поднялись. Поднялся и хозяин. – Думаю, что вы в силу каких-то причин пребываете в неких иллюзиях, – закончил встречу Забелин. – Надеюсь, они рассеются не слишком поздно. Во всяком случае пока открыт для обсуждения.
    Сопровождаемые бесстрастным хозяином, они направились к лифту.
    – Черт с ним, – решился при входе в лифт Забелин. – Возьму на себя – если примете решение, готовы заплатить вам пятьсот тысяч долларов. И то иду на бешеный перерасход.
    Он вступил в лифт.
    – Меньше чем на пять разговора быть не может, – услышали они через закрывающуюся дверь. – Да и то больше из уважения.
    – Сволочь, – коротко возмутился Подлесный. – Какая ж гнида скользкая.
    – М-да. Что-то я не почувствовал топора за спиной.
    – Да врет он все, нет у них таких денег. Понтит! Они на контроль шли. Контроля нет. Так что отступят. Поторгуется еще для порядка – и сдаст. Помяните.
    – А если не сдаст? – Они вышли из здания. – Он же дал понять, как будут действовать. Начнется шум в прессе, арбитражные процессы, Мельгунов узнает о роли банка и – все.
    – Все равно нет у них денег. Нет «Балчуга», нет денег. Могут, правда, закусить удила и попытаться найти, но кто даст?
    – Тогда бди. Днем и ночью по следу ходи, паутиной облепи так, чтобы от малейшего поступившего центика цепь прозванивалась. Огороди, чтоб со всех сторон плотина. Прессингуй как можешь. Но имей в виду, Подлесный, Жуковича рядом нет. Если что, свалить прокол будет не на кого. Устал я что-то от пророков.
    И, с трудом сдержав накопившееся за трудный этот день раздражение, повернулся, не предложив даже подвести брошенного подчиненного, нажал на газ.

    …Он еще только входил в квартиру, но уже понял, что Юли нет. И не то что в эту минуту. А вовсе нет. Приоткрыты были коридорные шкафы, опустел уставленный нехитрой Юлиной косметикой столик в гостиной.
    Как и опасался, на столе, придавленная вазой, лежала записка. Сел, посидел, не читая. Наконец открыл: «Алешенька, ты прости меня. Как же ты со мной устал! Я не из-за сегодняшнего, хотя… ради бога, что ведет нас, – будь добрее. Всегда – добрее! Ведь сколько зла кругом. Вижу, уже сердишься. Ты так много для меня сделал. Даже не представляешь, как много. С тобой я была женщиной, и я узнала счастье любить. Недолгое счастье. Потому что сегодня поняла то, о чем предполагала, – болезнь моя есть отметка Божья, предначертавшая судьбу. И бороться с этим, делая несчастными тех, кого люблю, я не имею права. Я прощаюсь с тобой, и целую все, все. И знай, ты живешь во мне, и всякий день, что живу, буду молиться за тебя. Прощай, родной! Юла».
    Забелин еще раз перечитал записку и потянулся к телефону.
    – Доктор Сидоренко слушает, – даже в домашних тапочках Сидоренко ощущал себя врачом.
    – У тебя Юля сегодня была?
    – А, это ты, банкир. Поздравь, мне больницу дают. Не наркологию, правда, но тоже кое-что. Я так подумал – не удается вспрыгнуть, так я по лесенке взойду. А потом уже со всеми этими мормудонами в царь-горы сыграю. Ох сыграю!
    – Я спрашиваю: ты чего Юле сегодня нагородил?
    – Да ты за кого меня держишь? У нее сегодня приступ прямо в больнице случился. Пришлось побеседовать, разъяснить. Ну не просто ведь такого червяка в организме придавить!
    – И ты ей это сказал?
    – Ну не так. Здесь терпение надо, вера во врачей. Врачи ведь не кудесники. А она зациклилась на чем-то и никому уж не верит. Какой-то бред понесла насчет Божьей отметки. А вера больного в нашем деле – она разве что патологоанатому не нужна.
    Забелин повесил трубку, вновь набрал номер, долго ждал, пока послышался заспанный голос.
    – Подлесный? Молодец, быстро засыпаешь – что значит здоровая психика. Жукович во сне не приходил? Шучу. Ты вот чего! Юлю найти сможешь?
    – Стало быть?.. М-да, чувствительная оказалась натура. Ладно, найду, Алексей Павлович. Даже в голове не держите, – смущенно прервался, подметив, что говорит словами недруга своего Жуковича, и закончил как обрубил: – Найду.

Глава 9
Концерт для высшего менеджмента

    Каждое утро теперь начиналось одинаково. Забелин первым делом заходил в комнатку, занимаемую Клыней, и задавал один и тот же сакраментальный вопрос: «Проплатили?» После изгнания Жуковича Клыня поддерживал сношения с устроителями аукциона. И всякий раз при виде руководителя Клыня лишь судорожно мотал головой. Вообще вся эта история очень повлияла на молодого парня: и раньше неговорливый, теперь он и вовсе замкнулся, переживая происшедшее. И даже в приемной не появлялся.
    Зато Яна в последние недели сделалась просто монументальной. Если прежде она одолевала Забелина своей настойчивой опекой, затем изо всех сил демонстрировала свое безразличие, то теперь за нейтральной аккуратностью едва скрывала злорадную неприязнь – о бегстве Юли Лагацкой знали все. Не знали только, где она. Не узнал этого, увы, и Подлесный. На безмолвный ежедневный вопрос Забелина он лишь сконфуженно разводил руками. «Все прошерстили. Всех знакомых, начиная со школы и института, вычислили. Мужа бывшего на рога поставили. Как в воду. Вот ведь конспиратор девка», – с оттенком восхищения констатировал он. Но от сомнительных его комплиментов легче не становилось.
    Прошли первые дни, но боль не утихала. Напротив, она разрослась. Любое случайное обнаружение забытой Юлей пустяковой вещицы отзывалось в нем. Возвращаясь домой, он слонялся по пустой квартире и не мог ни на чем сосредоточиться. А потому старался приходить как можно позже, привычно пытаясь забыться в работе. Но и здесь в эти дни главное было ждать.
    Вот и в это утро, спустя неделю после аукциона, акции все еще не были проплачены. Впрочем, и успокаиваться не приходилось – на переговоры «ФДН» так и не выходил и, более того, по информации Подлесного, продолжал активный поиск средств для проплаты. Хотя покупка эта для него с каждым днем делалась все менее рентабельной – команда Флоровского развернула ударническую скупку акций у сотрудников, причем о результатах этого аккуратненько всякий день доводилась очередная сводка до Белковского.
    С учетом переоформленных раньше девяти процентов в их распоряжении находилось уже свыше сорока процентов. Но при всей приятности этого факта была ситуация чревата и крупными финансовыми потерями. Дело в том, что если «ФДН» все-таки отступится, то с учетом сорока процентов, которые перешли бы в результате к «Лэнду», уже существовал перебор – восемьдесят против необходимых для абсолютного контроля семидесяти пяти процентов. Если «ФДН» удастся все-таки найти средства и выкупить эти злосчастные сорок процентов, тогда, чтобы иметь большинство, следовало сформировать хотя бы пятьдесят один процент, а для этого необходимо докупать аж целых одиннадцать. Причем сделать это следовало срочно – и так уже многие, прознав о неожиданной конкуренции, начали отказываться продавать акции по прежней, еще вчера казавшейся им невиданной цене.
    В этой ситуации Забелин дал команду скупку не приостанавливать. Сам он в институте, само собой, не появлялся, а всю работу там после исчезновения Юли вели теперь Астахов и Власова, само собой под неуемным контролем вездесущего Макса. Он даже оборудовал ночлег в кабинете. Судя по всему, вместе с Натальей.
    Со сделавшимся нелюдимым Забелиным они теперь общались больше по телефону. Правда, Макс с Натальей то и дело порывались навестить его или куда-нибудь выдернуть, но попытки эти он под разными предлогами пресекал. Но сегодня Алексей получил от Натальи приглашение, от которого не смог отбиться, – на ее день рождения. Причем приглашение оказалось нетривиальным – на концерт. Это порадовало – значит, не придется мелькать среди раздражающих лиц. Но – и это сразило – на концерт Большого симфонического оркестра! В классической музыке Забелин разбирался немногим лучше, чем в иконописи. Единственное преимущество его как меломана состояло в знании самого начала Первого концерта для фортепьяно с оркестром Чайковского, под который они студентами несколько лет чокались, встречая Новый год. Живо предугадывая три часа муки, вечера он ждал с еще большей неприязнью, чем обычно.

    Стремительные перемены происходили и в банке. Подала заявление об уходе бессменный банковский главбух Файзулина – в отсутствие отходившего в реанимации после пересадки почки Второва Покровский, не теряя времени, заложил крутой галс – подписал приказ о создании финансового блока, куда наряду с бухгалтерией вошли новые, мудреные для старослужащих названия типа «Управление формирования учетной политики банка», «Управление планирования и оптимизации структуры баланса», «Группа координационных работ подпроекта финансового контроллинга». Когда Файзулина заподозрила, что нормальный человек попросту в этих названиях потеряется, Покровский, стараясь быть терпеливым, разъяснил, что время допотопных методов прошло. Следует активнее интегрироваться в международный финансовый рынок. После этого не интегрированная в мировую экономику Файзулина в духе прежних, допотопных традиций попросту перестала с ним разговаривать, и в последние дни общались и.о. президента с главным бухгалтером исключительно через секретарей.
    Следовало, впрочем, отдать должное энергии Покровского. С его утверждением в должности резко активизировались переговоры с западными компаниями об инвестиционных кредитах, началась подготовка к новой эмиссии для реализации акций в Америке. Диковинное словечко «американские депозитарные расписки» становилось обиходным.
    Правда, Керзон на все замечания о том, что банк при Покровском готовится рвануться вперед, отвечал коротко: «Ну да. Как корабль, который в бурю выставляет все паруса». Впрочем, Керзон и при Папе был неизменным скептиком. К тому же следовало сделать скидку на уязвленное самолюбие проигравшего фаворита.
    В половине второго в кабинет Забелина ворвался взволнованный Дерясин.
    – Нам перекрыли кредитование, – с порога огорошил он.
    – Остынь. Кто?
    – Только что на кредитном комитете мне отказали в выдаче очередного миллионного транша. Баландин потребовал отчитаться за предыдущие расходы.
    – Отчитаться? Но с чего бы у него неясности?
    – Не ко мне вопрос, Алексей Павлович. Вы, говорит, аукцион проиграли. Стало быть, цели – семидесяти пяти процентов уже не достигнете. Нечего больше деньги тратить. У нас, мол, ресурсы ограничены. Да чего там ограничены?! Вы гляньте только, кому дают. Вот – у Инги выклянчил.
    И он бросил через стол ксерокопию протокола закончившегося заседания кредитного комитета.
    – Сноровисто. – Забелин пробежал глазами по списку. И прервался, не веря глазам.
    Он даже посмотрел вопрошающе на Дерясина, который быстро подтверждающе закивал: «Он самый, не сомневайтесь. Нам, стало быть, отказывают, а другой рукой противников наших подкрепляют. И цифра тютелька в тютельку».
    Забелин еще раз вчитался. Ошибки не было – «Кредитовать ЗАО „ФДН консалтинг групп“ в размере 6 миллионов 500 тысяч рублей – под пополнение оборотных средств».
    – Стало быть, акции оборонного института – это теперь оборотные средства. А пятьсот для кого?
    Дерясин лишь понимающе усмехнулся. Забелин схватился за телефон.
    – Послушай, Чугунов, – без предисловия, в манере самого руководителя аппарата, произнес он. – Ты знаешь, что нам отказали в кредитовании на скупку акций?
    – Да, но ничего не могу сделать. Все решения Баландин согласует с Покровским, а тот поставлен Папой, – сомнения рокового дня миновали, и теперь во вновь утвердившемся мире с ясными ориентирами Чугунов сделался прежним.
    – Но речь идет как раз о приоритетном проекте, который Второв лично инициировал. Что ты отмалчиваешься?
    – Папе доложили о результатах аукциона, – неохотно признался Чугунов.
    – А ему доложили, что аукцион – это еще не конец света? Что задача наша объемней – взять институт под контроль. Что он сказал?
    – Повторить дословно?
    – Не стоит. – Забелин бросил трубку и поднял вновь. – Какой у Баландина? Не помнишь?
    – Так бесполезняк. Нет его. С Яной нашей укатил.
    Он присмотрелся к ошарашенному шефу:
    – Что? Впрямь ничего не знаете? Ну, вы чисто голубь. Про то, что она вам на хвост сесть пыталась, это не тайна. Потом увидела, что у вас не забалуешь. Вот и… А тут как раз Баландин на нее глаз и положил.
    – А ей-то зачем? Лет тридцать меж ними?
    – Да дура же она, Алексей Палыч. – Для Дерясина это была аксиома, доказательств, как известно, не требующая. – Ей всегда хотелось много и сразу. Он, видно, наобещал с три короба. Теперь ходит треплет по банку, что вот-вот машину себе купит. Тоже хрустальная мечта у человека. Чтобы вынь да положь – машина, квартира, счет в банке. Ну пустота!
    – Где она, кстати? Вроде в университет отпрашивалась.
    – Ну да, как же, университет. – Дерясин сверился с часами. – Школа жизни. Он ее в это время всегда на хату возит.
    – Ты-то откуда?.. – усомнился было Забелин. Потом сообразил: – Ах да, от Инги.
    – Юрку вот жалко, – напомнил Дерясин.
    – Да, неудачно влюбился парень. – Забелин напрягся, томительно восстанавливая день аукциона. Что-то было совсем рядом. Еще чуть-чуть…
    – Да что втюрился? Полдела, – в полном расстройстве произнес Дерясин. – Жениться на ней собрался. И женится ведь, дурачок. Она ему неделю назад пообещала. И не расскажешь. Ну как тут скажешь? Да и не в себе он. А последние дни и вовсе…
    – Иди, Андрей, – вскочил Забелин. – И Подлесного ко мне. Живо!
    Дерясин поднялся, дивясь внезапной перемене в начальнике.
    – Иди, иди. А кредитование будет. Много не обещаю, а миллион будет.
    – Так…
    – Живо.
    В возбуждении заходил он по кабинету. Все, что мучило его с того непонятного аукционного дня, разом срослось. Загадка разрешилась. И это было важно, но и горько.
    Втиснулся Подлесный. После последнего инцидента, а особенно в связи с неудавшимся поиском Юли руководителя он старался обходить стороной.
    – Вваливай, – разрешил Забелин. – «Головку» «ФДН» хорошо изучил?
    – В основном. – Подлесный полез было в папку, но Забелин нетерпеливо отмахнулся:
    – До вечера через любые каналы выясни, кто и когда из них пересекался с нашим Баландиным. – Он говорил быстро, напористо, и смышленый Подлесный подобрался охотником, учуявшим, что на него гонят близкую дичь.
    – Главная замазка, где стоит искать, – звонкое комсомольское прошлое. На БАМ, на целину можешь не заглядывать. Полагаю, их Юрий Палыч не больно своим присутствием баловал. Скорее что-то на проезде Серова.
    – Понял, – по-военному четко отрапортовал Подлесный, преисполняясь нетерпением. – Разрешите?..
    – И еще. Скажи-ка, если в конверт вложить записку? Потом все это в другой плотный конверт. Просветить можно?
    – Ну если не спецсостав… Клыня все-таки?! – всполохнулся он. – Ах, дьявольщина! Разрешите?!
    – Заткнись, ты свое подлое дело один раз сделал. Еще аукнется, – зло припомнил Забелин. – Выполняй, что велел. И о Клыне никому ни слова. Без тебя разберусь. Это не Жукович. Этот от твоей методы колоть и вовсе пополам развалится. Потом не соберем.
    – А чего дерьмо всякое собирать?
    – Потому и не лезь, – обосновал приказ Забелин.
    Но загоревшиеся глаза Подлесного ему не понравились. От этой бодрой готовности найти и затравить врага делалось не по себе. Причем, обнаружив, что затравил не того, Подлесный лишь слегка огорчился. Больше – зря истраченному заряду. И тотчас, забыв об оплошности, был готов рвануть по свежему следу. А потому, не откладывая, мимо пустующего, сияющего девственной чистотой Яниного стола быстро прошел в угловой кабинетик, где обосновался Клыня.
    При звуке двери Клыня поспешно, но запоздало нажал на гасящую экран кнопку – Забелин успел разглядеть, что за белых на шахматной доске стояла проигрышная позиция.
    – Просадил?
    Клыня кивнул. Кончики прозрачных ушей его зарделись сигнальными лампочками.
    – Как же это получилось все, Юра?
    – Что – как? – нервозно, не поднимая головы, переспросил Клыня.
    – Да с Жуковичем эта история из головы не выходит. Ведь на всю жизнь человек себя обложал. Чтобы на такое пойти – ой какие причины нужны. И главное – все улики, так сказать, на лице.
    – Так он признался? – вскинулся Клыня, впервые на короткое время подняв глаза, но сразу и отвел.
    – Не признался. Но и не отпирался. Из головы не выходит. Для чего ему было? А вы-то всегда вдвоем. Может, замечал что?
    Он тяжело помолчал, глядя на склоненный мальчишеский затылок.
    – Так и полагал, – огорчился он. – Да, брат Юра, тяжелая у мужика жизнь теперь начнется. Жить с клеймом предателя – это, доложу, куда как не просто. Если, конечно, есть чуток совести. Иные богатенькие и то в петлю лезут. Вот только стоят ли наши игры жизни человеческой, да не жизни даже – судьбы сломанной?
    – А может, случайно?.. Просто получилось так. Обстоятельства.
    – Обстоятельства – это конечно. На обстоятельства свалить – это мы любим. Они у нас как костыли: чуть что – и подопрут. Бывают и счастливые обстоятельства. Слышал, жениться собираешься.
    – Да, – без энтузиазма подтвердил Клыня. – Алексей Павлович, – решился он. – Отпустите меня назад в кредитное управление. Здесь-то мне все равно теперь делать нечего. А?
    – Баландин возьмет?
    – Возьмет! – обрадовался Клыня и осекся, поняв, что проговорился. – Он сам предложил.
    – Возьмет, конечно!
    Клыня сжался.
    – Какая судьба, – подивился, предлагая и подчиненному подивиться вместе с ним, Забелин. – Один в небытии, можно сказать, пребывает. Другому – и повышение, и невеста любимая.
    – Повышение? – тоскливо переспросил Клыня.
    – Ну а как же! Как не поощрить? Аж завидно – какая фортуна тебе сразу обломилась. – Он убавил голос. – И всего-то за какой-то час.
    – К-какой час? – Клыню передернуло. Он посмотрел недоуменно, но под насмешливым взглядом суетливо повернулся к компьютеру, взялся за какую-то книгу.
    Рывком Забелин развернул его кресло так, что оба оказались сидящими вплотную, колени в колени.
    – В глаза! – потребовал он. – Я передал тебе пакет в четырнадцать двадцать. Не в половине четвертого, как должен был, а в четырнадцать двадцать, потому что начало правления откладывалось. Помнишь? А помнишь, что приказал, – тотчас идти к Жуковичу? Это пятнадцать минут ходьбы. А ты пришел лишь в пятнадцать сорок. То есть больше чем через час. А в пятнадцать тридцать «ФДН» поменял заявку. Такой вот сюрпризец. И где ты провел время?
    – Я… прогулялся.
    – Отличненько. Это с таким-то конвертом в кармане.
    – Я с Яной встречался. Мы как раз насчет свадьбы договаривались.
    – Еще раз отличненько. Именно что о свадьбе. Кому ты давал конверт, Юра?
    – Я?! Да вы…
    – Молчи. Не гневи лучше. Просто – кому?
    – Но зачем мне?! – отчаянно выкрикнул Клыня.
    – Вот именно. Ты же не сволочь, Юра. Ты же помнишь, что товарищ твой дерьмом обмазан. Ты хоть представляешь, в каком он дерьме останется, если не отмыть?
    – А я?
    – Ты? – Забелин неожиданно подмигнул, отчего Клыня смешался. – Есть еще шанец переиграть итоги аукциона. От тебя зависит. И если переиграем, то обещаю, все между нами останется. Но факты нужны сейчас. Да и отец…
    – Что отец?!
    – Вот именно. Нельзя Николаю Николаевичу про это узнать. Так куда конверт носил – в «ФДН»?
    – В «ФДН»? – поразился в свою очередь Клыня. – Да за кого вы меня, Алексей Павлович, держите?
    – Тогда что? Но быстро, Юра! Неужто Баландин? Ну?
    Клыня удивленно посмотрел, шмыгнув носом, кивнул:
    – Наверное.
    – Что еще за «наверное»? Ты по порядку можешь?
    – Угу. – Он высморкался и сначала с трудом, потом все быстрее, как человек, измаявшийся давящей его тайной, принялся сбивчиво рассказывать: – Я тогда к вам с Яной приезжал. Она внизу ждала. Перед этим она как раз согласилась. Ну – замуж.
    – Понятно.
    – Она сказала, что мне нужна другая должность. Чтоб…
    – Тоже понятно.
    – В общем, кто-то там поговорил с Баландиным насчет меня, и он вроде как…
    На какое-то время Забелин, видно, забыл контролировать себя, потому что Клыня прервался укоризненно:
    – Я знаю, вы не любите Яну. Но она хорошая. Это внешнее только.
    – Так что произошло после? – от обсуждения Яны Забелин уклонился.
    – Я спустился. А Яна как раз перед тем увидела, случайно увидела Баландина и сказала, что он меня ждет, чтобы поговорить. Я хотел позже, но…
    – Ну, понятно. «Место уйдет», «лови момент».
    – Мы посидели в приемной, и как раз он подошел.
    – Ну да, в сортир ходил, – пробормотал Забелин и тут же кивнул: – Не обращай внимания.
    – Ну, пригласил. Жарко было. Он в рубашке. Ну… это я уж потом допер-то, Алексей Павлович, – давай поговорим по-мужски, мол, без пиджаков. Повесил мой на стул. Предложил должность. Потом повел в кадры анкету писать.
    – Без пиджака?
    – Я хотел взять, но Юрий Павлович сказал, что здесь не возьмут и пусть повисит. Еще пошутил – пусть, мол, к месту привыкает. Я же тогда не думал. Написал анкету, заявление. Еще все боялся, как вам потом скажу насчет ухода. Вернулся минут через пятнадцать, Яны уже не было. И Баландина тоже. Секретарша сказала, что он опять на правление ушел.
    «Ну да, видели его на правлении, как же».
    – Зашел, пиджак там же, конверт на месте. И поехал сюда. Я поначалу не думал. Это уже когда вечером цифры объявили, то…
    – Почему тогда же не доложил?
    – Сначала как-то опешил. А потом, когда Олега избили… Я через дверь видел, как Подлесный его бил. Тот ползает, а этот ногами по бокам. Жутко. – Его передернуло. – Хотел к Баландину пойти поговорить. Да как скажешь? Не вы ли нас сдали? Да и Яна отговорила. Что, мол, дурак и сам свое счастье обрушу. Что это просто совпадение. Доверчивая она.
    – А сам?
    – Н-не знаю. Чтобы так точно угадать…
    – Не знаешь? – Забелин не сдержал злой иронии, и Клыня съежился, точно под хлыстом. – На-ка прочти.
    Он отчеркнул пальцем строку и протянул Клыне копию сегодняшнего протокола.
    – Вот то-то. А ты говоришь.
    – У отца опять криз был гипертонический. Врачи сказали – надо с работы уходить, нервничать нельзя.
    – И не будет. Из-за нас с тобой, во всяком случае.
    – Что мне теперь делать?
    – Тебе? Может, возвращайся в самом деле в кредитное. А пока в отпуск. В Египет, например. Отойди от трудов праведных.
    Вопреки желанию Забелина намек получился неприкрытым.
    – Уйду я из банка.
    – Из банка-то можно. От себя труднее. Да и потом, все, как теперь выясняется, не так уж сумрачно вблизи. Жизнь, Юра, по моим наблюдениям, человека несколько раз на излом неожиданно берет. Вроде рулишь беззаботно по проторенной дороге, и бац – развилка. А тут ведь как в лабиринте – один раз не туда свернул – с концами! И времени на раздумье нет. Вот тут и решается, кем ты сюда подошел. Есть ли в тебе нить эта. А ошибся – и тогда до самого конца не туда. Ты сейчас налево махнул. А там тупик. И, не останови я тебя, в него бы и уперся. Но притормозил ведь.
    В коридоре послышался требовательный голос:
    – Шефа кто видел?
    И Клыня, вздрогнув, уставился в дверь взглядом бандерлога при приближении удава Каа.
    Дверь распахнулась.
    – Алексей Павлович! – Подлесный пытливо обозрел представшую картину. – Все срастается.
    Он не отводил разгоревшихся огнем глаз от сжавшегося в панике Клыни.
    – А мы во всем разобрались. С помощью Юры.
    – Так?..
    – Нет. Юра как раз и помог разобраться. По-мог! – требовательно, остужая страстного подчиненного, повторил он. – Давай докладывай.
    – Помог, стало быть? Больно помощников много. Потом не пересчитаешь.
    – Ты что, не слышал?! Здесь чужих нет.
    Но слова эти оказались напрасны – ни Подлесный не поверил им, ни Клыня не вышел из состояния прострации.
    – Словом, Баландин действительно как секретарь ЦК комсомола курировал Московский областной комитет на Колпачном, когда Белковский был там замзаворга. Корешковали, говорят, крепко – в свое время в «Олимпийце» – база комсомольская в Химках – всех баб покрыли. Поставлял, само собой, Белковский.
    – А теперь, выходит, и Баландин отрабатывает. – Забелин, демонстрируя веселье, подтолкнул оглушенного Клыню – «вот оно, брат, как». – Ну, пошли разыщем энтузиаста нашего. Самое время.
    – Уже нашел, – доложил, будто на подносе поднес, Подлесный. – В Бурыкинских палатах он. Какого-то губернатора обхаживает.
    – Вот там и возьмем. Тепленького.
    Поза Клыни, когда закрывали, не изменилась.
***
    Если по Басманной проскочить со стороны Садового кольца, оставив слева Елоховскую церковь, то по правой стороне за ней открывается укрывшийся за ажурной решеткой выложенный из красного кирпича двухэтажный теремок, зарегистрированный среди памятников старины как «Бурыкинские палаты».
    Как-то проезжая мимо полуразрушенного, обросшего мхом и готового, казалось, к единственному – к сносу – здания, Второв ткнул в него пальцем и в очередной раз оказался прозорлив – нигде не совершалось столько удачных для банка сделок, как в прохладных Бурыкинских палатах: губернаторы и даже развязные депутаты, оказавшись за отделанными под старину дубовыми столами под иконами, приосанивались и делались на удивление сговорчивыми.
    Узнав забелинский «БМВ», охрана открыла ворота без промедления. Среди стоящих во дворике машин увидел он, к своему облегчению, и баландинский «Мерседес».
    Забелин быстро зашел внутрь и, ответив на кивок пожилого человека в смокинге, в прошлом одного из известнейших в Москве метрдотелей, только спросил:
    – Где накрыли?
    – В подвале, – в спину доложил метрдотель. Но это было излишним – густой бас тостующего Баландина резонировал по прохладному, наполненному гулом дуба и железа, зданию.
    Мимо барной стойки по винтовой лестнице Забелин устремился вниз.
    Под сводчатыми колоннами вошел он, согнувшись, в залу, в которой вокруг массивного, уставленного снедью стола сидели по четырем его сторонам четыре человека и слушали пятого – раскрасневшегося Юрия Павловича Баландина. Сзади в готовности застыли двое официантов в белых перчатках – сервис в «Бурыкинских палатах» был образцовым.
    – Хо, какие люди! Ну-ка еще прибор, – неприятно поразился обернувшийся вместе с остальными на шум Баландин. – Позвольте представить…
    – Алексей Павлович, как удачно, – поднялся, отбрасывая салфетку, маленький полный человек – губернатор одной из черноземных областей, где банк планировал открыть новый филиал. – А я все огорчался, что уеду, не повидавшись. Но теперь уж…
    Со страдающей улыбкой Забелин приложил руки к груди:
    – Прошу простить, но… Никогда не позволил бы себе ворваться, если б не чрезвычайные обстоятельства. Вы сами человек дела, и прошу понять… Позвольте украсть у вас Юрия Павловича, всего на пятнадцать минут.
    Губернатор сожалеюще, но и с пониманием поднял ладони.
    – Ну, словом, за смычку! – поспешно закончил Баландин какой-то длинный тост и первым опрокинул в себя запотевшую рюмку.
    Он потянулся было за куском севрюги, но Забелин все с той же извиняющейся улыбкой не шутя ухватил его за руку, и Баландину пришлось подчиниться.
    – Мог бы и выпить рюмку. Немаленькие все-таки люди, – пробурчал он, увлекаемый по винтовой лестнице молчаливым сослуживцем. – Да что ты меня, как девку, тянешь? – разозлился он, когда Забелин, миновав холл, устремился на второй этаж.
    – За нами никому не ходить, – потребовал Забелин от сгрудившейся обслуги, и Баландин перестал вырываться.
    Мимо кованой сундучной они прошли в увешанную картинами залу, посреди которой стоял диван.
    – Скажешь наконец толком?
    – Ты что ж, паскуда, банк продаешь? – залепил в ответ Забелин и, не дожидаясь, когда ставшее багровым лицо Баландина разразится матом, сунул ему копию протокола.
    Едва, впрочем, глянув, Баландин отбросил лист в сторону, так что он, спланировав, бессильно завис на самом углу журнального столика.
    – Во-первых, подбери губы. Я, имей в виду, всякого крутивья в жизни повидал. А во-вторых, или говори толком, или завтра будем у Покровского объясняться.
    – А вот уж хрен, – не согласился нимало не сметенный жестким отпором Забелин. – Если сейчас не договоримся, я сегодня же к Папе вылечу. И прорвусь.
    – В реанимацию-то?
    – А хоть в морг! Он и мертвый восстанет, если узнает, как банк сдают.
    – Да кто сдает? Что ты мельтешишь? – нажал на голос и Баландин. – Насчет скупки, так Папа ее прикрыл, как узнал, что аукцион ты пропердел. А этих кредитовали – так чего ж деньгам пропадать? Не выиграли, так хоть на процентах заработаем. Некогда мне.
    – Ишь как ловко! А то ты, когда Папе докладывал, не знал, что если они денег не найдут, так победителями мы становимся? Все знал. Так сам же им деньжат преподносишь, чтобы, не дай бог, не обломилось. Лихо!
    – Пустое. Продристал, теперь пылишь. А мне так один хрен кого кредитовать, лишь бы доход банку.
    – Да. Много ты о банке думал, когда Белковскому денежки подписывал.
    Баландин двинулся было демонстративно к двери, но при фамилии «Белковский» вернулся.
    – Белковский? Белковский?
    – Да, тот самый. Твой корешок по «Олимпийцу», – освежил ему память Забелин. – Или тоже совпадение?
    – Все мы работаем с теми, кому доверяем. Для банка надежней, – прорычал Баландин.
    – Особенно если можно навар поиметь.
    – Ну ты не заговаривайся. А то ведь тоже не посмотрю…
    – В склочку обратить хочешь? Может, и обратилось бы, если бы не…
    Он сделал паузу. И Баландин на паузу эту купился.
    – Если бы что? – не выдержал он.
    – Именно. Пиджачишко Клынин.
    – Какой еще?.. Что ты здесь? Пришел, сорвал встречу, пылишь что-то. Может, не в себе? – заподозрил он. – Какая-то бессвязность.
    – Может, и прошел бы у тебя этот номер, если б не Клынин пиджачишко, – со своей стороны посочувствовал собеседнику Забелин. – А так элементарное служебное расследование – и все срастется: отказ в кредите, тут же кредит «ФДН», странная победа, докладная Клыни и моя, само собой. Да и лишние пятьсот тысяч рублев и в кредите – тоже та еще бородавочка.
    – Бездоказательно.
    – Окстись, милый, – охолодил Забелин. – Этого-то не достаточно? Сам знаешь, Папа многое любимцам прощает. Даже воровство.
    С удовольствием ощутил, как дернулся Баландин.
    – Но не предательство. Тут он строг. Да и смысла теперь нет.
    И в ответ на вопрошающий взгляд Баландина пояснил чуть ли не беззаботно:
    – Контрольный пакет, по существу, у нас сформирован. И к управлению, а тем паче к дивидендам никакой «ФДН» я на дух не подпущу. Пусть он хоть усрется, – усилил он впечатление на языке, близком собеседнику. – А значит, и интереса нет. Со всех позиций бессмыслица. И из банка со скандалом…
    – Не пугай – пуганый. -…И денег тю-тю, – не обратил внимания на квелую реплику Забелин. – Так что выбором можно не мучиться. Ну, как, договоримся? Кстати, я твоему Белковскому пообещал за отказ пятьсот тысяч долларов. Пока в силе. Там на всех вас хватит. Вот так, Палыч.
    – Ай ты, черт. – Баландин, заглядевшийся на что-то через стрельчатое окошко, хлопнул себя по ляжкам. – Дурацкий какой-то разговор. Еще и разругаться не хватало. Будто и впрямь не одно дело делаем! Влип ты, конечно, Палыч, но не чужие мы. И даже обвинения твои дурацкие прощаю – вижу, что не в себе. Попробую помочь.
    – Вот и спасибочки. – Забелин придвинул ему телефон.
    – Ты меня совсем за ссученного держишь. Подождешь до завтра.
    – И так заждался.
    – Сказано – до конца дня, – решительно объявил Баландин. – Бывай!
    – Бывай, – согласился Забелин. – Я пока здесь побуду. Но если через час мне не сообщат, я для начала к вам спущусь. А потом… в общем, отсюда в Шереметьево.
    Баландин развернулся, уперся взглядом в тихонько поднявшегося метрдотеля.
    – Тебе чего здесь?!
    – Там… гости нервничают, – растерялся старик.
    – Пошел. Скажи – иду.
    – А мне – кофе, плиз, – попросил беззаботно развалившийся на диване Забелин. – Если не трудно, конечно… И Яну чтоб завтра же забрал, – добил он.
    – Плохо ты кончишь, Палыч, – заверил Баландин.
    В ответ Забелин растекся в обаятельной, под Макса, улыбочке.

    Прошло сорок минут, когда раздался зуммер мобильного телефона.
    – Алешенька! – услышал он радостный голос Наташи и тотчас понял – сработало. – Тут Максим вырывает. Ну, я сама бы…
    – Стар! Ты слышишь? – трубкой опять овладел сильнейший. – Только не падай там – сдался Белковский. Только что позвонил. Полная виктория! Вот так. Пока ты там груши околачиваешь, я подработал. Цени!
    – Ценю!
    – Алешенька! – Это опять была Наталья. – Я так за нас рада. Это так здорово. Но ты бы слышал – Максим разговаривал ну как король. Я даже боялась, что Белковский трубку бросит. Но ничего!.. Да, ты не забыл насчет вечера?
    – Помню, помню, – погрустнел Забелин. – Жду у входа.

    Зажатый меж неестественно оживленными любовниками Забелин терпеливо скучал под грохочущий на сцене симфонический оркестр. Потом, поняв, что несколько часов этого времяпрепровождения ему не выдержать, взял программку и принялся развлекаться, пытаясь разобраться, чем отличаются друг от друга бесчисленные тромбоны, валторны, габои.
    Из транса его вывел Максим, энергично ткнувший приятеля локтем.
    – Полагаешь, в буфет пора? – по-своему понял жест обнадеженный Забелин. Но, посмотрев в направлении, куда указывал Максим, замер в изумлении.
    Двумя рядами ниже, чуть в стороне, рядом с полной женщиной находился – ошибки быть не могло – Жукович. Нельзя было сказать, что он сидел рядом. С отсутствующим, благодатным каким-то лицом он подался вперед, привстав над сиденьем. Губы его были в движении. Исполнялся «Полет шмеля», и Жукович летал вместе со шмелем, двигая вслед ему головой и руками, губами воспроизводя звуки музыки. Соседка, несомненно жена, с трудом удерживала его руку в своей ладошке, привычно успокоительно поглаживая. Когда оркестр замолк, Жукович с утомленным видом откинулся в кресле.
    – Никогда бы не подумал, – признал Забелин. Развязный, хамоватый Жукович и – восторженный меломан, которого он увидел. Это не мог быть один человек. Но это был он.
    – Как говорится, на ловца и зверь… – Едва дождавшись перерыва, Забелин стремительно поднялся, стремясь не упустить Жуковича из виду. Но в сутолоке выхода упустил-таки и нашел лишь когда прозвучал второй звонок и Максим с Натальей, обозленные бездарно проведенным антрактом, едва волоклись следом. Нашел в самом уголке, среди группки людей, столпившихся подле служительницы зала, которая, прохаживаясь вдоль старых фотографий, рассказывала что-то о Чайковском. Жукович навис рядом, благоговейно внимая.
    – Олег! – позвал Забелин.
    Тот удивленно оглянулся.
    – Здравствуй, Олег. – Забелин проигнорировал негодующие взгляды. – Может, отойдем?
    – А мне и здесь хорошо. Говори.
    – Да. Мир и впрямь тесен. Не ждал.
    – Вижу. Мешаешь, между прочим.
    – Я хотел сказать. Тут такое дело вскрылось. В общем, виноват я перед тобой, Олег. Нашли мы виновных. Получается, подставили тебя тогда. Но и ты хорош – тоже толстовец нашелся. Не погнушался бы объясниться, давно бы разобрались.
    Собравшиеся, перед тем недовольные, теперь заинтересованно ждали продолжения.
    – Вот видишь, видишь, – обрадованно затеребила Жуковича жена. – Я же говорила – все разъяснится. Не может не раскрыться. Просто ошиблись люди.
    – Ошибочка вышла, – прошипел Жукович. – По суставам-то по моим. По нерву! Как тогда, в восьмидесятых.
    – Только не нервничай! – вскрикнула успокоительно жена.
    – Подлесного выпер?
    – Нет. Нужен он. Дело – оно наших с тобой амбиций важней.
    – Вот как?! Стало быть, ошибочка опять?! – Жукович вырвался из слабых женских рук. – Суки! Суки вы все гэбэшные! Какие были, такие остались! Поглотители херовы! – не модулируя больше голос, закричал он.
    Заинтригованная было толпа меломанов при первых признаках бузы брызнула врассыпную.
    Лишь утонченный экскурсовод оставалась на месте, восторженно впитывая в себя редкий в ее жизни скандал.
    – Ну, чего пылить-то, мужик? – вмешался Максим. – Жизнь ведь. Давай встретимся, спокойно поговорим.
    – Встретиться? Ишь – встретиться! Я встречусь. Я с вами в другом месте встречусь. В суде! – увлекаемый женой, не унимался Жукович. – И денежки, что мне причитаются, до копеечки выплатите. До центика!
    – Заплачу, – тихо подтвердил обескураженный Забелин.
    Он встретился с требовательными глазами экскурсовода и почему-то ей пообещал:
    – За все заплачу!
    И женщина согласно закивала.
    – Еще с Мельгуновым объясняться, – тоскливо, прижав обмершую Наталью, припомнил Максим. – Эк как все зашкалило.

Глава 10
Дефолт

    Семнадцатого августа 1998 года премьер-министр России объявил о «реструктуризации долгов по государственным казначейским обязательствам». Диковинная эта фраза была расшифрована просто и без затей – «всем, кому должно, государство простило».
    С утра Забелину позвонил кипящий возмущением Максим.
    – Стар, ну ты скажи – разве не твари? Вот чего более всего боялся, когда сюда ехал, то и сотворили. Что же теперь делать станем? – волнение, которое он безуспешно пытался подавить, прорывалось в каждой нотке. Почувствовал это и сам Максим. – Извини, но так взвинтился. Немалую все-таки работу провернули. Мне тут позвонили – биржа парализована, авиакомпании захлебнулись заказами – все «портфельщики» рванули в Шереметьево. Ты хоть понимаешь, что здесь через пару недель будет? Пустыня. Что молчишь? Послушал бы, как наши старики костерят.
    – Старики наши – аргумент, конечно, могучий. Очень продвинутые экономисты. Только не самые вменяемые. Кстати, штука заразная, так что ты рядом с ними не замельтеши, ладно? – Забелин, сам удрученный случившимся, не стал скрывать раздражения.
    – Нет, но ты мне хотя бы скажи, что такое ваше правительство? Возбуждают дела против Мавроди и сами делают то же самое. Получается, что тот из «пирамидщиков», кто к власти пробился, и есть государство.
    – Знаешь, Максик, давай прервем плач Ярославны на Путивле. Все это, конечно, не то чтоб блеск. Но у нас с тобой есть свое дело и его доводить надо.
    – Вот за что тебя люблю я. Цельный, как кусок кирпича. А если я завтра узнаю, что штурмуют Кремль, тебя тоже пустяками не отвлекать?
    – Только если двинутся на институт. Что Юрий Игнатьевич?
    – Пока никак не подберусь. Духу поговорить не хватает. А может, вместе?.. На днях, кстати, напоминал, что сотрудникам за часть акций не выплатили.
    – Сколько осталось?
    – Сам знаешь. По опциону еще с полмиллиона долларов. А мы, между прочим, иссякли. Погоди, Стар, ты что, на полном серьезе? Собираешься проплачивать?!
    – Ну не бросать же. Тем более Юрий Игнатьевич попенял.
    – Ты сам невменяемый, – озарило Максима. – В такое-то время. А если банк теперь не захочет акции забирать? Давай хоть переждем, пока Второв твой возвернется.
    – Ждать не станем. И не паникуй. Банк стоит твердо и основательно. Не для того мы его годами на дубовых лапах выстраивали, чтоб от первой же бури свалился.
    – Что еще за лапы? Хохмишь?
    – Короче, через пару дней деньги будут.
***
    – …Так что? Говоришь, опять отказали?
    Дерясин лишь удрученно кивнул.
    – Тогда попробуем из тяжелого калибра. Какой у Баландина номер?
    – Попробовать, конечно, не вредно, но…
    – Юрий Павлович, – Забелин поднял палец, придав одновременно голосу предельно допустимую беззаботность, – а у меня махонькая просьбишка. Больше так, для подстраховки. Ты о моей кредитной линии не позабыл, часом? Пора еще миллион выделять.
    В трубке что-то заурчало. Было слышно, как по-утреннему прокашливается Баландин.
    – Ты что, всерьез, что ли? – не сразу поверил он. – Жизнью банка не интересуешься, вот что я тебе скажу. Сидишь там в своем болоте, как кулик. И ни о чем другом думы нет. Какая нахрен линия? Мы еще вчера кредитование свернули. Принято решение – все активы возвращать на «базу».
    – Но ты же знаешь мою программу. И главное, осталось-то всего ничего. Хоть полмиллиончика «выгони».
    – Не могу! – с видимым удовольствием отказал Баландин и повесил трубку.
    – Говорил же! – констатировал Дерясин. – В банке как с похмелья. Носятся все в очумении. Слух ходит – сокращение готовится. А у нас Клыня вот на увольнение подал. Ну да вы знаете?
    Забелин неохотно кивнул.
    – Пытался поговорить. Ни в какую. Вообще очумел парень. От всех шарахается. Хорошо хоть, свадьба эта дурацкая расстроилась. Сказал я ему все-таки насчет этой мочалки и Баландина. Ну а что, думаю, молчать? Женится, потом узнает – разве легче?
    – А где она сама теперь? Ездит на машине, как собиралась?
    – На самокате не хотите? – мстительно съязвил Дерясин. – Баландин ее, похоже, по кругу запустил. Никогда ей Юрку не прощу! И с институтом жалко. Считай, на финише стояли.
    – Да, жалко.
    Забелин задумался о чем-то. Решительно достал блокнот:
    – В конце концов, всему есть цена. Так, Андрей?
    – Так это конечно.
    – Тогда держи. – Он быстро списал цифры и протянул записку Дерясину. – Вот номер моего счета, там у меня как раз тысяч пятьсот. Уточнишь. Реквизиты кипрской компании знаешь. В общем, оформляй платеж на все, я подпишу. Прямо сейчас. И, как обычно, в одно касание – на «Лэнд». Надо, чтобы послезавтра деньги были в институте.
    – Оформлю, конечно, – пробасил потрясенный Дерясин. – Только вы б подумали, Алексей Павлович. Такие деньги бухать. Не чужое как бы. Трудом заработали. А ну как банк не выправится?
    – И думать не моги. Вот если мы с тобой вместо работы начнем об этом рассуждать, тогда и впрямь…
    – И все-таки… Ну хоть сотню тысяч оставьте на атасе… – Он натолкнулся на нетерпеливый взгляд. – Ну, да воля ваша.
    Еще через два часа Забелина разыскал референт Керзона.
    – Соединяю, – коротко произнес он.
    – Палыч, – услышал он голос первого зама. – Ты с чего это деньги со своего счета решил снять?
    – Уж и тебе доложили. Надо завершать скупку института, а Баландин уперся. Может, ты посодействуешь?
    – Не посодействую в этот раз. Кредитование мы в самом деле прикрыли. Сейчас, наоборот, главное – подтягивать активы отовсюду.
    – Неужто в самом деле так плохо? Как в девяносто пятом? Помнишь, банковский кризис?
    – Много хуже, Палыч.
    – Но как же это? – поразился Забелин. Если бы услышал это от кого другого, он бы просто бросил трубку – паникеров всегда хватало. Но Керзон, взвешенный, весомый в словах и поступках. – Да, налетели на ГКО. Но мы ж всегда понимали объем этих рисков и ограничивали. Неприятно, конечно…
    – Да что ГКО, Палыч? Мелочь ГКО. На этом как раз не мы одни подсядем. Расшатали банк, паскуды. Мину подложили. На форвардах заигрались. Сейчас выяснилось, что за последние три месяца мы с Западом кучу сделок назаключали, – и, видимо, по-своему поняв недоуменное молчание Забелина, разъяснил: – Пари, видишь ли, эти джентльмены англицкое держали, что доллар в пределах шести рублей будет. А он теперь аж к двадцати выстрелил. Представляешь? А поскольку операции забалансовые, никто толком про них и не знал. Да еще и назанимали по самую корму.
    – И что? Так много?
    – Отвечу так: пробоина, от которой «Титаник» затонул, была, полагаю, много меньше нашей.
    – А?..
    – Почему, спрашиваешь, только теперь узнали? А потому, что с сегодняшнего дня я исполняю обязанности президента.
    – Ты?!
    – Да. Профессор Покровский со всей своей шоблой вчера деру дал.
    – То есть как?
    – То есть так. Положил Рублеву заявление на стол, объяснил, что в таких нелигитимных условиях, когда государство-де нормальных европейских правил не соблюдает, он работать не может.
    – А когда он все эти форварды заключал, оно что, их соблюдало?
    – Так мало что сбежали. Они вчера все свои деньги поснимали – аж под пять миллионов. Понимаешь, первыми, когда еще, кроме них, никто ничего. Расшатали корабль по самое некуда – да и сиганули с золотишком. Вот с тех пор я все крупные остатки на контроле держу.
    – Набрал Второв крыс.
    – Через три дня возвращается… Прерывает лечение.
    – Слава богу…
    – Да что в том? Похоже, на разборки едет. Тут банк в кулак собирать надо, команду надежную ставить. А он… все происки врагов усматривает. Такого наговорил по телефону. Ну и пусть разбирается со своими пятьюдесятью «вицами». Правда, теперь поменьше. Семеро уже успели заявления положить. Полагаю, и остальные не задержатся. Я и тебе позвонил – думал, тоже… торопишься. А раз на скупку, то отпущу. Хотя…
    – Это нужно, Палыч. Вот увидишь, Второв приедет, одобрит. Жизнь не останавливается. А в институте – большая наука.
    – Наука. Слова одни. Взяли да махнули указ, от которого у всего мира матка опустилась, – и вся наука. Где она по жизни? Классный ты специалист, Алексей. Надежный. Но откуда такой наивняк сохранил?
    – А науку, между прочим, чтобы грамотно использовать, тоже мозги требуются. Ты хоть знаешь, какой там потенциал заложен?
    – Не найдешь ты во мне здесь поддержки, не ко времени все. Но и мешать не буду. Словом, сегодня твои деньги уйдут.
    И, не дожидаясь благодарности, отключился.

    Все оказалось много хуже, чем предполагал даже прозорливый первый вице-президент. Деньги Забелина оказались едва ли не последними, ушедшими со счетов. К вечеру от Второва пришло категорическое требование деньги с частных вкладов сотрудников не отпускать. Тотчас среди сотрудников, а вслед за тем и среди клиентов распространилась паника. Уже к следующему утру филиальские кассы подверглись первому, пробному пока набегу вкладчиков – предвестнику массированного штурма.
    Обстановка стремительно сгущалась. Филиалы теперь вовсю штурмовались «частниками», «писались» списки, активисты ночевали на асфальте. Несколько раз приходилось подтягивать ОМОН, чтобы отбиться от обезумевших, теряющих нажитое людей. Многие приносили детей, привозили в колясках разбитых стариков, пытаясь ими, словно тараном, пробить души банковского персонала. Сам персонал, преимущественно женский, после каждой такой атаки нервно рыдал за задраенными дверьми филиалов. Уже было зарегистрировано два сердечных приступа и попытка самосожжения. И все-таки было похоже, что это лишь начало. Наличные деньги хотя бы для частичной расплаты стремительно иссякали – заемщики дружно перестали возвращать кредиты.
    Накануне к Забелину внезапно приехал Клыня-старший. Был Николай Николаевич неухожен сверх обычного, губы его нервно подергивались. Но вопреки ожиданиям заговорил не о сыне, мысли о котором, несомненно, тревожили старика.
    – Надо спасать банк, Алексей Павлович, – чуть не с порога, забыв поздороваться, объявил он. Услышав такое от начисто лишенного патетики, слова этого не знающего Николая Николаевича, Забелин выставил посторонних.
    – Поразительное головотяпство! – решительно произнес Клыня. Испугавшись собственной смелости, принялся было озираться, но вновь решился: -Через меня, как вы знаете, идет вся инкассация.
    – А поступление наличности – это банковский пульс, – напомнил о предыдущем разговоре Забелин. – И он, видимо, частит?
    – Если б частил. Да там предынфарктные перебои. И что обидно, сами же провоцируем! Ну вы мне скажите. Не как банкир даже. Просто как разумный человек скажите. Что сейчас, чтобы сбить панику у клиентов, может быть важнее наличности?
    – Ничего, – услышал он очевидное.
    – А мы кур золотоносных режем! Сами режем! У нас есть стабильные клиенты – крупные торговые предприятия. Они ежедневно сдают выручку – до полумиллиона долларов. Одного этого хватит, сутки выплачивать вкладчикам. Это очевидно. – Он искательно заглянул Забелину в глаза. – Очевидно же?
    И, разгоряченный подтверждающим кивком, зачастил, проглатывая окончания слов:
    – Они сегодня приносят наличку, а завтра – платежку тысяч на двести. Разве не надо для них ее провести? Ну, конечно же надо! Ведь иначе они больше не принесут наличность.
    – Не отправляем? – без труда догадался Забелин. – А что Звонарева?
    – Наотрез. Как началось – омертвела. Ни одного решения не принимает. Твердит – есть распоряжение по банку никому деньги не отпускать. Но это ж штучное дело. Тут особый подход нужен! В колокол бить! Ведь еще день-два – и окончательно иссякнет. Что делать-то станем? И так уже какие сутки без сна – кроим по ночам, чтоб в каждый филиал хоть по чуть-чуть подвезти. Вчера к Керзону пытался попасть, соединить раз пять просил. Но там без меня такое!
    – С этим-то помогу!
    В тот же день по банку было издано распоряжение: «Предприятиям, инкассирующим наличные деньги, обеспечить отпуск средств со счетов в пределах инкассируемых сумм».
    Но оказалось поздно: поступление в банк наличных денег прекратилось.
    В центральном офисе царила паника, которую не смогли сбить самые строгие директивы Керзона. Люди встревоженно ходили меж кабинетами, неутолимо пытаясь насытиться все новыми слухами. Но не было среди них свежей, бодрящей, несущей успокоение информации. В помещениях теперь можно было увидеть все больше небанковского вида людей, которые жали по углам сотрудников, горячо что-то нашептывая. Глаза слушающих при этом загорались восторженным, смущенным огнем, – банк облипала первая паутинка скупщиков долгов.

    Наконец случилось нетерпеливо ожидаемое – из Испании прилетел Второв. Накануне Чугунов подтвердил Забелину, что он вместе с заместителем директора института Флоровским значится среди приглашенных.
    За полчаса до назначенного времени Забелин с Максимом поднялись на президентский этаж, бурливший от собравшихся, полных взвинченного ожидания людей, и укрылись в межэтажном эркере – том самом, где Забелин заполнял некогда заявку на злосчастный аукцион. Вспомнив об аукционе, Забелин с саднящим чувством припомнил и о Жуковиче, шумная, пошловатая, вызывавшая раздражение нахрапистость которого оказалась обычной мимикрией – за всем этим скрывался надломленный, ранимый человек. А теперь им же, Забелиным, сломленный окончательно – на звонки он не отвечал, а из установки, проведенной по просьбе Подлесного участковым милиционером, обнаружилось, что жену он выгнал, а сам вот уже второй месяц беспробудно пьет – почему-то исключительно под классическую музыку.
    – Пересидим здесь, – предложил Забелин. – Не хочется быть среди погорельцев.
    Максим безразлично кивнул. Он и сам теперь смахивал на погорельца, так угнетенно переживал происходящее в стране.
    Но и в облюбованном приятелями укрытии им не сужден был покой – с третьего этажа стремительно спускалась Леночка Звонарева. На чем-то сосредоточенная, она смотрела строго перед собой, совершенно не отвлекаясь по сторонам, и всякий другой, желающий укрыться от посторонних встреч, на месте Забелина вздохнул бы с облегчением – «пронесло». Но не Забелин – он, как никто, знал, что за монументальными стеклами-хамелеонами скрывается врожденное косоглазие. И, увы, не ошибся. Даже не повернув в сторону головы, Звонарева сделала пируэт и стремительно вошла в эркер.
    – Алеша! Ну, как же так? Ну, ты-то? – не тратя времени на приветствия и совершенно игнорируя присутствие постороннего, страстно запричитала она. – Ну не помнишь прошлого, кто здесь вообще что доброе помнит? Но разве друзьями не остались?
    – О чем ты?
    – Ну что хитрить? Что теперь-то хитрить? Ведь знал же! Ну хоть бы намеком. Господи! – Она уселась на диван, закрыла ладошками лицо. И плечи ее привычно задергались. – Столько лет труда и… никому, никому нет дела.
    – Много «зависло»? – участливо сообразил Забелин.
    – Много. Очень. Миллион почти. Да все, считай. Но ты-то какой умненький оказался – свои-то вывел.
    – Лена! Я – на скупку акций. Поверь, сам не думал.
    – Акций! – Она фыркнула. – Придумывают кто во что горазд. Правду про нас говорили: «Террариум единомышленников». Серпентарий и есть. Глотку драть за банк все сильны были, а как до денежек – так каждый за свой карман уцепился.
    – Хоть что-то осталось?
    – Да что там осталось? Ничего, считай. Нищая. Ну, может, тысяч сто пятьдесят. Да и того нет. А у меня сын в Канаде. Дом в Коста-Браво – до сих пор не рассчиталась. – От свежих воспоминаний плечи Леночки вздрогнули, и она поспешно, отработанным движением просунула под очки носовой платок. Поднялась, пошатнувшись.
    – Потерпи. Второв приехал – теперь выправимся.
    – Ну что ты говоришь, право? Или смеешься? Кто выправится? Погляди лучше, что делается. Тут как при пожаре – кто спас, тот и спасся. Упаду к Папе в ноги. Все-таки для банка много сделала. Как думаешь, может, хоть половину вернет. А?
    Посмотрела на виновато молчащего Забелина:
    – Попробую все-таки.
    И, едва кивнув, отправилась дальше, к залу ожидания.
    – Это называется – «богатые тоже плачут!» – не удержался Максим. – Погоди-ка! Погоди. Так это что? Стало быть, деньги, которыми мы опционы закрыли?.. Я-то думал – и впрямь банковские.
    Глаза его недобро сузились.
    – Так я тебе скажу, кто ты после этого есть на этом свете! Юродивый ты, вот кто. И это еще мягко.
    Максим набрал воздуху, и Леночкины причитания показались бы тихим погребальным плачем по сравнению с предстоящим. Но внизу забегали, что-то хлопнуло, кто-то вскрикнул.
    Только один человек своим появлением вызывал такие одновременно громкие и трепещущие звуки.
    Они подошли к перилам и глянули в проем.
    У Забелина запершило в горле.
    Второв как раз начал подъем по лестнице следом за прокладывающим путь автоматчиком. Покачивающаяся при ходьбе голова его на истонченной шее была старательно вытянута вперед и будто увлекала за собой рыхлое, нетвердое в ногах тело. Бородавка на истончившемся лице, казалось, выросла и теперь напоминала огромного, впившегося в губу слепня. Опасаясь упасть, он неотрывно смотрел себе под ноги. Сзади, закинув за спину автомат и раздвинув в готовности локти, след в след поднимался второй охранник.
    На последней ступеньке перед президентским этажом Второв приподнял голову и исподлобья зыркнул на стоящих людей.
    При этом взгляде у Забелина чуть отлегло. Смотрел Второв по-прежнему – зло и требовательно. Маленькие усики на припухлой верхней губе мелко подрагивали. Разве что не чувствовалось в этом взгляде прежнего жара – когда ты словно находишься близ мартеновской печи – чуть не по нему, откинет заслонку и полыхнет так, что мало не покажется.
    – А, Алексей Павлович! – Второв перевел дыхание.
    – С выздоровлением, Владимир Викторович. Познакомьтесь – замдиректора «Информтеха» Флоровский.
    – Помню. – Второв постоял, выравнивая дыхание. – Ну что? Профукали без меня банк?
    – Ну, вы в своем стиле – сразу с претензий.
    – Претензий к нему не предъяви! – Второв с видимым удовольствием прислушивался к суете, поднявшейся за застекленными дверьми зала ожидания. – Цацы какие! Пахать надо было, а не интриги плести.
    – Это ты мне?! – наполнился прежним, подзабытым раздражением Забелин.
    Но Второв уже шагнул вперед.
    – Ждите. Вызову, – коротко бросил он.
    – Нервный дядька. – Максим задумался.
    Удрученные, они вернулись на прежний НП.
    Отыскали их через сорок минут – из зала на лестничную клетку вылетел Чугунов, стремительно закрутил головой, будто воздух обнюхивал.
    – Не прошло и часу, – буркнул раздосадованный ожиданием Максим. Но едва он обозначил движение, сам Чугунов безошибочно воткнулся взглядом в эркер.
    – Ждет же, ждет, – заторопил он и, не теряя времени, взбежал навстречу.
    – Злой! – радостно сообщил он. – Двоих уже вызвездил. Теперь машину за Покровским послал. Ну, будет дело!
    В оживлении его был азарт застоявшейся без хозяина охотничьей собаки.
    В опустевшем наполовину зале у фонтана навзрыд рыдала Леночка Звонарева. Рядом с бокалом минералки на подносе безучастно застыл официант.
    На идущего за Чугуновым Забелина смотрели со злорадным сочувствием.
    Когда они вошли, Второв, быстро семенивший по кабинету, резко обернулся на звук. При виде вошедших чуть смягчился, показал рукой на стол для приглашенных, присел сам. Но отойти от того, что занимало его перед этим, не мог.
    – Где?! – крикнул он остановившемуся у двери Чугунову.
    – Так поехали.
    – Сразу! Сразу под меня! – напомнил Второв, отпуская его жестом подбородка.
    – За три месяца! За три месяца всего банк порвали. Восемь лет сшивал и – за три месяца! В казино проиграли! – пожаловался он, кивнув на заваленный ворохом справок стол.
    Забелин сдержал тяжелую усмешку. Второв не увидел ее – почувствовал.
    – Злорадствуешь? Теперь все задним умом крепки. Раньше-то где были?
    Помолчал, вспоминая, быть может, где был раньше Забелин. И, похоже, припомнил.
    – Хотя – молодец! В таких условиях проект до результата довел. Слышал, как аукцион профукал. Но – дожал. За это ценю.
    – Мы вдвоем, – напомнил о друге Забелин.
    – Да-да. – Второв изобразил подобие улыбки. – И своими деньгами рискнул. Вот что – сила! Не как другие! – Его опять перетряхнуло от свежей ярости. – Силен? – спросил он у Флоровского.
    – Во! – Максим лучезарно взметнул большой палец.
    – Оба вы – «во»! Сколь по смете-то?
    Забелин достал и повернул к президенту приготовленную справку.
    – Уложились в четыре пятьсот за все про все, – сообщил Максим. И тотчас напомнил: – Планировалось восемь.
    – Планировалось, – помрачнел, отодвигая справку, Второв. – Много чего планировалось. Помню, сколько обещал. И изыщу. Но только полтора миллиона. Полмиллиона твои, Алексей. И миллион вам премиальный. – Он провел рукой меж сидящих. – А больше не могу. И так по сусекам. Из резерва, можно сказать, Ставки Верховного Главнокомандования. Так что…
    Забелин тревожно скосился на щепетильного до мнительности относительно соблюдения договоренностей Максима. Но, к успокоению своему, увидел, что тот понимающе кивает.
    – Потерпим. Предлагаю считать, что остаток за вами, когда банк восстановится. Есть истинные ценности и помимо денег, – и Максим кивнул на лежащий банковский буклет со знаменитым слоганом.
    Второв с удовольствием всматривался в сидящего перед ним человека, только что небрежно сделавшего красивый жест, стремительно проникаясь к нему, как часто у него бывало, симпатией и доверием.
    – Как выпрямимся, работать ко мне пойдете?
    – Вот выправимся, тогда и… – лучезарно растекся Максим. Улыбка его – открытая, по-доброму хитрая – понравилась Второву. И в свою очередь лицо его начало смягчаться.
    В этот момент заглянул Чугунов.
    – Привезли.
    – Так введите! – Второв вскочил. Отбежал к своему столу, обернулся в нетерпении, как раз когда в кабинет входил Вадим Вадимович Покровский. Похоже, одевался он в спешке, потому что все еще судорожно пытался запихнуть под рукав пиджака манжет рубахи с отсутствующей запонкой.
    – С приездом, Владимир Викторович. – Он остановился с натянутой улыбкой под взором страстно пожиравшего его глазами Второва.
    – Сдал, – коротко констатировал тот. – Но почему?
    – Я понимаю твои чувства, но при чем тут тюремный жаргон? Надо ли, не разобравшись, обострять? – Покровский намекающе кивнул на сидящих в углу. – Ведь ты получил все мои докладные.
    – Докладные? – встрепенулся Второв. – Это, что ли? – единым взмахом он сбил со стола шапку бумаг. – А где деньги мои?
    – Владимир Викторович, я уверен, что действовали мы единственно правильно, – со всей возможной внушительностью психиатра перед впадающим в буйство больным произнес Покровский. – Готов с диаграммами в руках любому доказать на теоретическом уровне…
    Уж лучше бы молчал – предвидя дальнейшее, Забелин поморщился.
    Лицо Второва, и до того едва сдерживавшегося, исказила ярость.
    – На «тэорэтическом»? А деньги банковские ты на каком уровне на кон поставил?
    – Вспомни, мы же согласовывали все позиции. – Покровский опять отчаянно замотал головой на сидящих в углу. – И потом, согласитесь наконец: и в беспределе должны быть пределы. Правительство объявило, что до конца года держит курс шесть рублей за доллар. Ну объявило же! – умоляюще напомнил он. – Естественно, мы это заложили в график и, соответственно, заключали договоры. Все дальнейшее просто антинаучно. Этого нельзя было просчитать! Да обратитесь к любому мало-мальски грамотному экономисту, он подтвердит.
    – Консультируешь! – хихикнул Второв. – Опять консультируешь. А вот деньжата стибрить не забыл!
    – Я снял свои деньги. Или, по-твоему, если твой банк горит, так все с ним гореть должны?
    – А! – выдавил вскрик из Второва. – Вот оно! Ах ты, погань!
    Глаза его выкатились из орбит, руки забегали по крышке стола. Нащупав массивный прибор, он запустил им в посеревшего Покровского. Пролетев в полуметре, прибор разнес стекло в шкафу у противоположной стены.
    – Опомнись, – пролепетал Покровский.
    В кабинет на звон вбежали охранники в сопровождении азартно глядящего Чугунова.
    – Схватить падлу! – потребовал Второв. – За волосы, за ноги по лестнице и выкинуть из банка. И чтоб на виду у всех! Соберите персонал и – вдоль лестницы.
    – Да вы в самом деле-то! При подчиненных – истерика. Надо взять себя в руки. – Покровский с видом укротителя вблизи хищника сделал было шаг вперед, но тотчас повернулся и сам бросился в спасительные объятия растерянных охранников – рука Второва уже металась по столу в поисках следующего снаряда.
    – Дикий барин! Может, еще и пороть станешь? – крикнул Покровский, но осекся, испугавшись, видно, как бы идея не пришлась по вкусу.
    – Не будет тебе жизни, паскуда, пока не разорю вовсе! За волосы и – сквозь строй! – напомнил Второв в закрывающуюся дверь. Он тяжело опустился.
    Из приемной доносились крики вырывающегося Покровского.
    – А ты говоришь, – почему-то произнес Второв через некоторое время. – «Свои деньги», – передразнил он. – Два с лишним миллиона из них он как раз на этих сделках, что банк разорили, и заработал. Во я вам сдамся! – Второв рубанул по локтю. – Рано хороните. Выплыву! И банк вытащу! А ты что скажешь, Алексей Павлович? Иль тоже мысленно банк потопил?
    – Все как всегда. Крысы бегут. Но старая команда на палубе. Рулите, шеф, – к полному удовольствию, Второва отреагировал Забелин. – Я понимаю, что не до того. Но буквально коротко по институту. – Стремясь не упустить минуту расположения, он вытащил из папки приготовленные документы. – Тут на подпись протокол о порядке управления институтом, что мы с вами по телефону согласовали. Кроме того, мы кратенький бизнес-план накидали – считаем, в первый год финансирование тем полностью обеспечим за счет аренды. Через полгода начнем продавать технологии. ТЭО есть. Так что через годик и кредит банку будет возвращаться. И прибыль, глядишь, пойдет.
    Максим подтолкнул его локтем, и он умолк. Начало фразы Второв, погруженный еще в предыдущий разговор, похоже, и не услышал. Лишь к концу лицо его оживилось изумлением.
    – Какой годик? Ты о чем вообще-то?
    – Ну, ты помнишь, о чем мы договаривались. Чтобы взять в руки информационные технологии.
    – Да ты! – Второв поперхнулся. – У меня банк разваливается. Банк! Вот что спасать я должен. Знаешь ли, сколь здесь труда моего? Денег моих зарыто? А ты мне – с играми этими! Да я сейчас все, что можно, распродавать буду. Душу за лишний день жизни для банка заложу! Вот! – Он выхватил из пачки лист, подбежал к гостевому столику и впечатал его перед сидящими. – Здесь наши долги по форвардам. Если не закрою – все! А вот это видишь?
    Второв отчеркнул пальцем.
    – Пятнадцать миллионов АИСТу. Ровно за неделю до дефолта назаключали, паскуды! Ну ладно с иностранцами! Но с этим! Уж он-то все знает, морда жидовская. Ужом по Белому дому ползает. Раз заключает по семнадцать рублей, так неспроста… Так нет, все подписали, суки. Собственная прибыль глаза застила. Cтратеги хреновы. В общем, встречался я вчера в аэропорту с Онлиевским. Договорились, слава богу. Хоть здесь пробоину закроем. Короче, акции переоформляйте на АИСТа.
    И, предвидя реакцию строптивого своего подчиненного, добавил настойчиво:
    – И то удача, что шестью миллионами, считай, пятнашку отбили.
    – Погоди! – теперь и опешивший поначалу Забелин отошел. – При чем тут… Мы не под АИСТа сделку паковали. Разве забыл о стратегической задаче – информационные технологии доводить и через них подниматься? – Говоря, он косился на сжавшегося недобро Максима.
    – Не ко времени разговоры, Алексей Павлович!
    – Не ко времени?! – вышел из-под управления и Флоровский. – А когда же оно у вас наступит, время это вожделенное? Десять лет науку, как девку по панели, таскает кто ни попадя. Все заплатить обещают. А она-то, бедолажка, и вовсе вся изошла. Осталось два-три живых сперматозоида, так мы и их теперь!
    – Это кто такой речистый? – с холодным интересом уточнил Второв. – Не возьму в банк! – отказался он от прежнего предложения.
    – Как бы самому на панели не оказаться.
    – Заткнись, – пробормотал Забелин. – С ним так нельзя.
    И другим, увещевательным тоном обратился к насупившемуся вновь Второву:
    – Но, Владимир Викторович! Мы-то с тобой знаем, что такое АИСТ. Да ему на все, что карман его не набивает, глубоко наплевать. Через неделю выбросит институт на улицу, наразмещает какие-нибудь интим-шопы и будет стричь аренду. Получается, чтобы сегодня спастись, мы завтрашнее вырываем. Но ты-то не АИСТ! Вспомни, для чего вообще банк затевали! Ведь какая мощь там собрана! Один академик чего стоит.
    – Академики! – слово оказалось некстати. Пребывавший в некотором затупении Второв встрепенулся. – Вот они в работе. – Он ткнул в злосчастную дверь, через которую выволокли перед тем злополучного профессора. – И я для них должен дело жизни губить!
    Он поднялся, отошел за барьер внушительного стола, встал за ним, заставляя тем подняться и посетителей.
    – Словом! Завтра же переоформляйте акции. После этого получите свои полтора миллиона. Выполнять!

    В предбаннике они наткнулись на Керзона.
    – Все знаю, – опередил он встрепенувшегося Забелина. – Но не союзник я тебе. В этом я с Второвым един – банк спасать надо. И тут уже все средства, как понимаешь… А если не понимаешь… – Он многозначительно помолчал. – А металлургия, авиация, кондитерка, наконец? Сколь вложено. И на торги. Все на торги, – горько произнес он.
    Именно Керзон много лет пробивал и лелеял то, что теперь было гордостью банка, – могучий кондитерский холдинг. И завтра начинались первые переговоры о его продаже.
    – Вот ведь как обернулось, – и не прощаясь он вошел во второвский кабинет, как в добрые старые времена, без доклада.

    Едва выйдя из банка, они натолкнулись на подошедших к двери двух гогочущих, раскрасневшихся, неестественно оживленных мужчин, в которых Забелин узнал нового начальника юруправления Кичуя и Женю Снежко. С ним он не сталкивался с того, мартовского совещания. За эти несколько месяцев Женя полностью освоился среди высшего менеджмента новой волны, обрел доверие Второва и недавно, по рекомендации Баландина, был назначен на должность вице-президента.
    При виде Забелина Кичуй сконфузился и, быстренько кивнув, юркнул в дверь. Снежко же, хоть и смущенный, широко развел руки.
    – Держу пари. Сейчас скажет: «Твою мать! Кого я вижу?» – быстренько «забил» Максим.
    – Алексей Павлович! Дорогой! Вот не чаял. Последний, самый ходовой в банке анекдот слышали? Разговаривают голова и задница. Голова спрашивает: «Ну почему так? За мной ухаживают, моют. Я все время на чистых подушках, в холе – и несмотря на это, вся в морщинах, облезлая. А ты на чем только не елозишь – и все такая же гладкая да белая». – «А ты делай как я – сри на все»! Ну как? – Не дожидаясь реакции собеседника, Снежко радостно захохотал.
    – Похоже, на злобу дня? Хорошо рассказываешь. Видно, что от души, – и Забелин, не церемонясь, отодвинул с дороги бывшего подчиненного – раньше пьянок среди рабочего дня в банке не было.
    Выйдя из здания, он оглянулся:
    – Недолго музыка играла…
    – М-да, подставили дружки твои, по полной программе подставили. Чего ж дедам теперь скажем? – Максим удрученно замотал головой: – А Мельгунова кондрашка хватит.
    – Пошли-ка, Макс, подлечимся, – стоять под закрепленным на стене гордым банковским знаком было невыносимо, – в Зеленом доме зеленым змием.

Глава 11
Академики

    – Что у вас еще, Аглая Витальевна? – нарочито сухо поторопил Мельгунов. – Вы уж половину воздуха в этом помещении в себя заглотили.
    – Сюда сейчас… Там, в лифте, Онлиевский. С охраны позвонили. Ну, тот самый!
    – Вот как? И кто ж его пропустил?
    – Говорят, сами это… пропустились.
    В приемной хлопнула дверь, обозначились нарастающие голоса, и вслед за тем в раскрытую дверь вошел человек, в котором трудно было не признать примелькавшегося на телеэкранах олигарха.
    – К сожалению, без звонка. Но проезжал мимо. Не мог не засвидетельствовать. Да и присмотреться, не откладывая, знаете, интересно… Вы свободны, – не прерывая дыхания, кивнул он застывшей секретарше.
    – Юрий Игнатьевич? – оправившаяся от оторопи Аглая демонстративно повернулась к вошедшему спиной. И лишь дождавшись подтверждающего кивка директора, неспешно пошла из кабинета, заставив загораживавшего дорогу Онлиевского посторониться. Дверь закрылась.
    – Хорошо выдрессирована. Одобряю. Вы позволите?.. Чего-то замотался, ноги не держат. – Онлиевский уселся в кресле. Присмотрелся к стоящему по-прежнему возле стола человеку. – Да, я не представился…
    – Считайте, представились. Чему обязан?
    – Очень хотел познакомиться. Да вы б без церемоний, дорогой академик. Присаживайтесь.
    – Спасибо, постою. – Мельгунов плотнее оперся костяшками пальцев о стол. Лицо его приобрело фирменное каменно-неприязненное выражение. – Боюсь показаться невежливым.
    – Ну как угодно. – Онлиевский неохотно выбрался из кресла, подошел к обратной стороне стола. – Можем и с политесом. Вообще-то как проще хотел – ввел в обычай по возможности все новые поглощения сам осматривать. Да и познакомиться с такой масштабной фигурой – это, знаете, даже лестно. Опять же договориться об условиях дружбы нашей тоже лучше сразу. Чтобы, знаете, без недоразумений. Я надеюсь, десяток процентов вам достаточно будет? Ну, пару из них распределите среди своей ученой камарильи.
    Он присмотрелся к хозяину, который под маской холодности тщетно пытался спрятать нарастающее непонимание.
    – Вообще-то предлагаю больше из уважения к вашему имени. Но в конце концов, и у вас есть право на торг. Сколько тогда, по-вашему, вы стоите? Ну, дорогой академик, не смущайтесь, я понимаю, вы человек от науки, но это рынок. Давайте сделаем ставки и побежали вместе. Мы ведь теперь обречены быть вместе.
    – Вы, собственно, почему хамите в чужом доме? – прошелестело навстречу.
    – Я хамлю?! – искренне изумился Онлиевский.
    – Поимейте в виду, я вам не «дорогой», к тому же стар с вами наперегонки бегать. Я руководитель этого института, куда вы ворвались. И впредь, если вам заблагорассудится делать какие-то предложения о покупке, – я так понял, вы с этим здесь, – извольте вести себя менее бесцеремонно. Хотя вынужден вас избавить от лишних хлопот – институт не продается. И за сим, как говорится, честь имею.
    Теперь настал черед поразиться Онлиевскому.
    – Не понял. Почему это я должен еще раз покупать то, что уже купил? Ну, Юрий Иванович…
    – Игнатьевич. А впрочем…
    – Виноват. Я понимаю, что мой визит несколько ошеломителен. Вы, наверное, ориентировались на Второва. Но поверьте, я не меньше его умею отблагодарить своих людей. Так стоит ли терять время, когда все так чудно срослось и осталось обсудить только… технологию. Какую сумму вы позаимствовали на скупку акций?
    – Это, простите, наше внутреннее дело.
    – Да нет, теперь вы меня простите, – с видом человека, которому надоело попусту терять время, потребовал Онлиевский. – Потому что это сугубо НАШЕ дело. Мое и немножко ваше. Я так понял, что Второв до настоящего времени не известил вас, что принадлежавший «Светочу» контрольный пакет института сегодня переоформляется на мою структуру. Тогда, боюсь, я слегка опередил события. Завтра-послезавтра после завершения всех формальностей я подошлю своих людей. И вы уже все тогда с ними обсуждайте.
    – Вы чрезвычайно опередили события, – отчеканил Мельгунов, вместе с тем начиная подозревать, что за путаными словами нежданного визитера скрывается какой-то непонятный для него смысл. – Для начала – акции института покупались на деньги, к «Светочу» отношения не имеющие. Так что, боюсь, у вас скверные информаторы.
    – Это проблемно, академик. Не станет же в самом деле Второв продавать мне то, чем не владеет.
    – Повторяю, ни «Светоч», ни кто другой из вашей братии к институту не будет допущен на пушечный, как говорят, выстрел.
    – Трудный вы, оказывается, человек, Юрий Иванович. Знаете, пожалуй, я вам десяти процентов не дам. До такой степени не владеть обстановкой. Честь имею.
    – Надеюсь как раз, что ни вас, ни ваших людей я не буду иметь чести…
    – Ну полно, в самом деле, кочевряжиться-то, – оборвал рассерженный Онлиевский. – Вижу, что люди вашего склада по-хорошему не понимают. Нравится вам это или нет, но честь такую вам стерпеть придется. Потому что институтец ваш – отныне мой. Так-то, дорогой!
    – Ступайте-ка вон! – гневно потребовал Мельгунов. – Не знаю, что вы там задумали, но имейте в виду, жульничества ваши здесь не пройдут. Мельгунова весь мир знает. И если что – общественность подниму.
    – Вот это называется напугать ежа. Да что общественность! Окститесь – кому сейчас до чего дело есть? – снисходительно остановил разволновавшегося старика Онлиевский. – Ладно, не переживайте так. Дадим вам что-нибудь. И лабораторию какую-нибудь оставим. Паяйте себе.
    – Ну, прощайте. – Он удивленно мотнул головой. – А вот кого я, похоже, точно недооценил, так это Забелина, – как разыграл партию мужик. Вот кто подлинно академик! – И Онлиевский вышел, за ним хлопнула дверь приемной.
    «Забелин?!» – Лицо Мельгунова покрылось потом, вытянутые в струнку губы задрожали. Весь предыдущий, казавшийся нелепицей разговор разом выстроился в логическую цепочку.
    Он нажал на кнопку, ищущим движением нащупал и придвинул под себя кресло.
    – Вызывали? – Вбежавшая секретарша в тревоге всматривалась в директора института: за последний год дважды приходилось вызывать неотложку.
    – Где?! Флоровский где?
    – Максим Юрьевич, он с утра куда-то… Может, Власова знает, она в приемной… Юрий Игнатьевич, вам плохо.
    – Власову сюда.
    Наталья, перепуганная, как и все, неожиданным визитом и через открытую дверь прислушивавшаяся к голосам в кабинете, вбежала тотчас. Вбежала и обмерла.
    – Флоровский – в «Светоч» уехал?
    – Юрий Игнатьевич!
    – Он к Забелину поехал?!
    – Да, но… Это не то, что вы думаете.
    – Стало быть, вот оно что. Ступайте вон. Хочу побыть один.
    – Юрий Игнатьевич, мы как раз собирались объясниться, – вскинулась было Наталья, но потерянно замолчала: сквозь растопыренные пальцы за ней наблюдали страдающие, все понявшие глаза.

    Подвальчик был заполнен чуть на треть – после кризиса контингент резко схлынул.
    – Алексей Павлович! – подбежала с неловкой улыбкой метрдотель. – Не ждали.
    – Вижу! – кивнул Забелин – «персональная» его кабинка была занята, и на стене выделялось свежее пятно от сорванной таблички.
    – Сейчас по соседству накроем.
    – Да мы как-нибудь бочком у стоечки, – гордо отказался Максим. – Реактивные вы наши.
    – По двести коньяку напузырь, – обратился он к бармену.
    – Ну, чин-чин? За несбывшиеся надежды.
    И с меланхолической этой ноты сорвался:
    – Но почему судьба такая несчастливая? Всякий раз, как доброе дело сделать норовлю, тотчас в дерьме оказываюсь. Зарекался уже. И вот опять. Думал, альма-матер, наука – святое дело.
    – Если можно, потише, – попросил бармен. Вскрики Максима нарушили гармонию элитарного ресторана.
    – Что?!
    – Извините! – Бармен успокаивающе поднял ладони – глаза громкого посетителя горели отчаянностью.
    – Но на тебя я не в обиде. Ты как раз свое дело сделал. И банку денежку принес, и себе с полмиллиончика заработал. Выполнил, можно сказать, поставленную социальную задачу… А ты чего глазеешь, абориген? Если уж подслушиваешь, так хоть наливай вовремя. Еще два по двести, – неприязненно скомандовал он бармену. – А вот куда я от себя денусь? А Наталье что скажу? Она-то все победу справляет – уж таких планов насчет института нагородила. Ее да Астахова твоего послушать, так через год мэнээсы по пятьсот долларов получать станут. Будут они теперь получать пособия по безработице.
    – Так что предлагаешь?
    – Чего уж предлагать, когда раком поставили? Теперь как в анекдоте – расслабься и получай удовольствие. Хорошо хоть не задаром. Как там наши с тобой резвушки говорили? Мы не из-за денег. Но лучше дайте.
    – А если не отдаваться? – Забелин увлеченно созерцал блики в бокале.
    – Плесни-ка, браток, еще сотняшку. – Максим сноровисто катнул бокал. – Так вы тут чего-то как будто…
    – Акции на твоей компании. Кредит получен аж на пять лет. За пять лет можно отработать.
    Он глотнул коньяку.
    – И это мне ТЫ предлагаешь? А как же банк? Ты ж для всех там штрейкбрехером становишься. Потому что на пятнадцать миллионов подставу делаешь.
    – Есть, конечно, проблемы. Сказать по правде, и сам колеблюсь. Но все-таки если выбирать: не по-божески это – одних спасать за счет других.
    – Чегой-то?! – поразился услышанному Максим. – Эва как ты до сих пор по Юльке страдаешь.
    – Положим, страдаю. Так что?
    – В другой стране – «да».
    – А здесь?
    – А здесь полный абзац. Я, конечно, отдаю должное твоему порыву. Но по-моему, ты сам не очень в себе. Уж если тебя семнадцатое августа ничему не научило. «Двигать» что-либо в этой стране без мощной «крыши»? Утопия это, Стар. Да еще теперь, когда на нас на прямую наводку вывели АИСТ. Этот, сколь слышал, сантиментами не отягощен – разотрет и скажет, что так и було. Я не камикадзе. И в эти игры отыгрался. Уеду я обратно, – ответил он на безмолвный вопрос. – И теперь уже навечно. Там, конечно, таких завихрений нет, – тупые правильные буржуины сидят. Но может, в том и прелесть, что тупые. Сегодня я окончательно понял: здесь никто и не думает играть по правилам.
    И вдруг всхлипнул.
    – Прости! Нервы ни к черту! Пойду я. Наталью надо еще подготовить. Ладно, не робей, друган! Все на себя возьму.
    – И что ты, любопытно, собираешься взять?
    – А все. Завтра же подписываю договора эти гребаные, получаем денежку и – только меня и видели. Обрати внимание на благородство: тебя в стороне оставляю – в ослепительно, как ты любишь, белом фраке. А то знаешь что? Поедем вместе – здесь все равно нет будущего. Есть у меня мыслишка – не зря полгода в институте отсидел. Я теперь все их наработки знаю. Там на самом деле на реальном подходе две-три темы. Ими занимается пара раскрученных мальчиков. Берем их с собой на Запад. Организуем собственный центр. Да не ухмыляйся – по-настоящему. Чтобы довести темы, хватит пятисот тысяч с запасом! Через полгода, ну год от силы, раскрутимся, сами сможем торговать технологиями. И не смотри на меня так. Для нас стараюсь. Между прочим, и о стариках наших подумал! С каждой продажи сможем тысяч по двадцать баксов каждому передавать. Это ж какие для них деньжищи! Куда лучше, чем здесь у корыта разбитого! А Юрия Игнатьевича попросту с собой перетащим. Под одно его имя, кстати, любые бабки дадут. И по причине хамской твоей натуры можешь не благодарить.
    – Ты ничего не подпишешь. Максимушка, мы взяли на себя ответственность за других.
    – Вот только без соплей! Думаешь, мне не тошно? В очередной раз в дерьмо окунули. Показали, ху из ху. Но кому станет лучше, если завтра мне открутят голову, а их всех все равно «опустят»? Да и потом, не затей мы этой скупки, так институт бы уже раздевал «Балчуг». Я страдаю вместе с тобой. Я страдаю больше тебя, потому что не тебе – мне придется объясняться с Мельгуновым, не тебе – мне придется все это подписывать. И не ты, а я опять теряю, извини за пафос, Родину. Но поймали нас на ловленом мизере. Чего уж теперь? Проигрывать тоже надо уметь. Завтра отойдешь, спасибо скажешь, что я за тебя дерьмо разгребу.
    – Ты ничего не подпишешь, – упрямо повторил Забелин и, придержав нетвердо слезшего с табурета приятеля, внушительно добавил: – Тебе нечего подписывать, мой бедный Макс.
    – То есть? В чем проблемы? Я директор «Лэнда» и подпишу договор о продаже его акций. Кто может мне помешать? Если только ты. Но тогда, раз решил меня под нож подставить, потрудись хотя бы объясниться. – Максим с нарастающим беспокойством вглядывался в неподвижную спину. – Шутки играешь, – облегченно догадался он.
    – Тебя, Флоровский, всегда губило верхоглядство. Не хотел говорить. Но иначе глупостей понаделаешь. Да, ты значишься директором «Лэнда». Но директором материнской компании «Профит», если помнишь, была Лагацкая.
    – Ну и?..
    – Если бы ты удосужился внимательно проштудировать уставные документы, ты увидел бы то, что директор «Профита» по уставу имеет право единолично продавать дочерние компании.
    – Ты хочешь сказать, что «Лэнд»?.. – Флоровский захлебнулся в догадке.
    – Именно. «Лэнд», то есть компания, на которую оформлено восемьдесят процентов институтских акций, давно принадлежит не «Профиту», а некой офшорной кипрской компании, которая, в свою очередь, управляется мною. И сегодня же приказом ты будешь освобожден от должности директора. Считай – свободен.
    – Врешь! – Максим с силой ухватил Забелина за плечо. – Врешь ведь! Скажи, что врешь!
    Забелин досадливо освободился.
    – Еще сто пятьдесят, – катнул он фужер к опасливо прислушивавшемуся к их разговору бармену. – Съезди с утра в регистрационную палату и убедись.
    – Стало быть, все эти месяцы ты водил меня за нос. Меня, своего друга! Так вот почему ты так лихо собственные деньги на акции пустил. Ты же у нас теперь единственный хозяин громадного института. А ты, оказывается, хитрован!
    – Увы, не я. Юлочка – вот великий комбинатор. Все девка предусмотрела. А по жизни – именно своего друга я и страховал на случай сегодняшней ситуации. Не думал, правда, что придется от тебя самого страховаться. Но выходит, Юла еще мудрей была, чем я думал. Представляешь, как тебе теперь комфортно, – прижмут тебя ножами этими жуткими, а ты тут-то и извернулся – меня, мол, подставили. И – как сам говоришь – не при делах.
    – Зато тебя прижмут! – с силой напомнил Максим. – И так, что мало не покажется. А если не подпишешь, башку тебе оторвут. Не знаю только, будет ли мне жалко. Иль впрямь думаешь, что тебе запросто так такое богатство отдадут?
    Он не дождался ответа, «махнул» бокал и, показав на него бармену, склонился над приятелем.
    – Ну, Стар, встряхнись же! Я понимаю твое настроение – Юла сбежала…
    – Ты о чем это?
    – Да чего там? Тебе теперь свет не мил, вот и прешь на рожон. Только не зыркай, я тебе напрямую скажу – она вернется. Тут вопроса нет. А вот на что вернется?
    – Может, заткнешься?
    – Вернется. Но вернется-то на деньги. Бабы всегда на деньги приходят, даже когда сами об этом не догадываются. А их и нету. Бумажки одни остались. Пыль российская. Ей лечиться надо, а у тебя в кошельке – пыль! Да и мне. Я ведь не говорил. Но практически все, что нагреб тогда, семье пришлось оставить. Так что теперь, если у нас не сложится, это же опять с нуля, считай, стартовать. Ну, Стар!
    Он потянулся к набычившемуся Забелину, не дотянулся и рухнул меж табуреток.
    Подбежала метрдотель, плохо уже скрывая недовольство:
    – Алексей Павлович! Здесь приличное заведение.
    – Ба, да у нас, оказывается, туфли из крокодиловой кожи. – Максим, задрав голову, снизу вверх с любопытством разглядывал монументальную фигуру. Добрался до лица. – А крокодильчика, судя по всему, сами и отловили и освежевали.
    – Такси, – коротко попросил Забелин.
    – Линкольн, плиз, – уточнили снизу.

    Зазвонил мобильный телефон.
    – Алло, Алеша! Это Наталья. Только что Юрия Игнатьевича увезли с сердечным приступом. Приезжал Онлиевский! Короче, он все знает! Я буду в больнице!
    Забелин медленно отключился, потянулся к бокалу.
    – Чего там еще? – из-под стойки показалась курчавая голова.
    – Похоже, начали ловить моего мизера.

Глава 12
Террариум единомышленников

    – Может, все-таки ошибка? – Он почти искательно посмотрел на начальника службы технического контроля. – Хотя… совпадает.
    Повернулся к Чугунову:
    – Вызови-ка Снежко и сам заходи. Если Иван Васильевич позвонит, соединить немедленно… А вы пока побудьте в приемной.

    Вот уже который день Второв неустанно колесил по Москве, встречаясь все с новыми и с новыми людьми, многие из которых еще месяц назад сами готовы были прибежать к нему по первому зову. А теперь он с трудом пробивался к ним на прием, нещадно подавляя страдающее самолюбие.
    И, пробившись, снова и снова, со всей данной ему от природы силой убеждения повторял одно и то же:
    – Крах «Светоча» – это удар по всей экономике, которую после августа и без того непрерывно сотрясает. А банк может выстоять! Есть реальные расчеты, люди. Достаточно выделить двести миллионов долларов из резервов Центробанка. То есть всего-навсего часть тех резервов, что создавались именно под «Светоч» и за счет «Светоча». Всего-навсего!
    И замолкал, в очередной раз натолкнувшись на заледеневшие в притворном внимании глаза.
    Ездил Второв и на переговоры с владельцами других банков, которые вели бесконечные консультации о сращивании. Варианты укрупнений, разукрупнений, поглощений стали любимыми темами журналистов. Редкая программа на телевидении не начиналась с анализа последних банковских новостей, подобного смакованию колонки брачных объявлений в светской хронике. Обсуждалось живо, кто и за кого выходит, кто кому и какое предложил приданое, а кто сватался, ан получил отлуп.
    Но за всей этой мишурой скрывалось то, о чем никто не говорил прямо: так называемые системообразующие банки, недавняя гордость страны, при попустительстве правительства, судорожно выискивали быстрые и безопасные способы, чтобы слить на сторону все сколь-нибудь ценное, оставив незадачливых вкладчиков и кредиторов с носом.
    Включаться в эти игры Второв избегал. Его банк еще стоял. Стоял, несмотря на пробоины. Продуманная универсальная конструкция, хоть и раскачивалась сильней и сильней под нестихающими финансовыми порывами, но пока держалась.
    Правда, удерживать ее с каждым днем стоило все больших усилий.
    Средства, необходимые, чтобы хоть как-то поддерживать обескровленный организм, выбивались с боем. Должники или попросту прятались, выжидая, или исподволь скупали обесценивающиеся банковские векселя и всучивали их вместо живых денег.
    Усиливались и центробежные тенденции. В нескольких иногородних филиалах были предприняты попытки «лечь» под чужие банки.
    Пока это еще удавалось пресекать авторитетом Второва, привычным страхом перед ним. Но надолго ли хватит? Тем более, как выясняется, внутри самого банка пышным цветом расцветает коррупция.
    Вот почему с таким нетерпением ждал сегодня Второв возвращения последнего из единомышленников – председателя наблюдательного совета Ивана Васильевича Рублева. Два часа назад Иван Васильевич выехал в Государственную думу к старому своему другу, недавно избранному председателем могущественнейшего думского комитета. Если тот их поддержит перед Центробанком, то деньги будут выданы. И тогда!..
    Боясь сглазить, Второв быстро постучал по столу.

    – Вызывали, Владимир Викторович? – Эдик Снежко, как всегда улыбчивый, остановился посреди кабинета. На его отглаженном пиджаке красовался прикрученный значок с логотипом банка – недавно введенный знак принадлежности к высшему менеджменту. Следом зашел Чугунов.
    – Да. Проходите, Эдуард Анатольевич. Вот в это кресло. Удобно?
    – Мне, Владимир Викторович, там удобно, где банку нужнее.
    – Достойный ответ, – умилился Второв. – Однако не время для комплиментов. К делу. Как с возвратом долгов?
    – Трудно, Владимир Викторович. – Эдик раскрыл приготовленный список, вздохнул. – И с каждым днем все труднее. Большинство выжидает, какую позицию займет Центробанк. Не верят, сволочи, что выплывем.
    – А сами верите?
    – Я, Владимир Викторович, по должности верить обязан.
    – А по чувству?
    – А если по чувству, я в вас верю. Все мы в вас верим.
    – Это хорошо, – удовлетворенно откинулся Второв. – Но все ли?
    – За всех, конечно, не ручаюсь, но в кредитных подразделениях паники нет. – Эдик прямо встретил взгляд шефа.
    – А вот у меня появилась информация, что отдельные сотрудники за спиной руководства ведут работу по развалу банка. Что скажете?
    – А что тут скажешь? Если такие выявлены, то, как раньше говорили, – выжигать каленым железом надо. Чтоб другим неповадно было. Тут жалость неуместна. Речь идет о судьбе банка.
    – Согласен. По моим сведениям, один из кредитников во время переговоров с заемщиками, готовыми платить долги, отговаривает их от этого, уверяя, что банк скоро рухнет.
    – Этого не может быть! – Эдик вскочил. – За тех, кто рядом со мной, я ручаюсь! Думаю, и Юрий Павлович поручится.
    – Это похвально. – Второв жестом усадил его на место. – Давайте-ка, Эдуард Анатольевич, просто немножко помолчим. Хочется иногда, знаете, помолчать с надежным соратником.
    Он кивнул Чугунову.
    И тогда послышался чуть искаженный диктофоном голос:
    "– Так когда вы готовы платить? И сколько?
    – Все сразу не сможем. Но два с половиной миллиона завтра перечислим. Поймите, мы и так вывернулись, чтоб их добыть. А могли бы и не платить, как другие.
    – Почему же решили заплатить?
    – Обижаете. Банк и нам не чужой. Сколько лет вместе. Да и Второва давно знаем. Вы нас выручали, теперь наш черед.
    – Красивый порыв… Но мы вдвоем. Можно прямо? Как старый добрый знакомый старому доброму знакомому?
    – Того и хочу.
    – Банк обречен. Денег ЦБ не выделит. Больше того – не даст подняться. Сведения, к сожалению, надежные.
    – Что делают? Что делают? Ведь это ж сколько людей… А почему вы решили мне это сейчас сказать?
    – А не хочу через полгода от вас претензии выслушивать, что знал-де и не намекнул вовремя. Наоборот, друга хочу сохранить. Так что давайте поиграем в игру: мы вас от имени банка будем прессовать запросами, угрожать там, исками трамбовать, – ну, все как положено. Но, если я лично отмашку не дам, вы не платите. Что скажете?
    – А что тут скажешь? Раз уж внутри самого банка… И во сколько мне такая дружба обойдется, Эдуард Анатольевич?
    – Договоримся. Не чужие, – и говоривший заразительно рассмеялся." Чугунов выключил диктофон, с гадливой ухмылкой подошел вплотную к вжавшемуся в кресло, с распущенными от ужаса губами кредитнику.
    – Кому продался? – прохрипел Второв.
    – Онлиевский, – выдохнул Эдик, чувствуя с омерзением, как организм непроизвольно выплеснул струю мочи, и в то же время не в силах отвести расширившихся глаз от руки начальника аппарата, унизительно медленно потянувшейся к его пиджаку. Добравшись наконец до значка, Чугунов обхватил его и с силой рванул на себя, выдрав вместе с куском дорогого сукна, – будто орден с опозоренного офицера сорвал.

    Размякшего, непрестанно икающего Снежко наконец увели писать объяснительную.
    – Что-то еще, Владимир Викторович? – Чугунов медлил уходить.
    – Еще? Да вот кресло это подмоченное заберите и выкиньте, чтобы не воняло. Или лучше к Баландину в кабинет. Скажете – от меня за успехи в кадровой работе. От Ивана Васильевича?..
    – Звонят непрерывно. Пока телефон отключен.
    – Да, все меньше нас, Гена. Иди пока.
    Второв подошел к окну, затушеванному осенью. Повертел изъятый значок. Красив, ничего не скажешь. Прежде у них таких не было. Теперь есть значки, но нет прежних. И опять закралась мысль, которую отгонял, – так ли прав был, когда бескомпромиссно избавлялся от строптивых «основателей»? Было в них что-то от старой наполеоновской гвардии: ворчливой, но надежнейшей. А новые, вот они. В успехе подметки рвут, в неудаче сдают. Они так воспитаны, «бизнес – это умение оказаться с тем, кто сильнее». А может, собрать «стариков», поклониться, расставить опять на ключе? И тогда можно хотя бы не оглядываться на тылы. Предлагал же Керзон. Настаивал. Вот и донастаивался. Его последним и шуганул. Ни-ко-го! Да нет, поздно на попятный. Время не ждет. Либо теперь же прорвемся…
    О другом «либо» он не позволял себе даже думать.
    В углу подоконника заметил иконку, припрятанную когда-то Решечкиной, усмехнулся, аккуратно провел пальцем, счищая пыль с Божьего лика.
    – Господи! – тихо пробормотал он. – Сделай так, чтоб у Рублева получилось. Ведь не за себя одного прошу. Сколь людей втянуто! Сделай и – уверую. Не так, как раньше, для других. А по-настоящему, без дураков. А?
    И, не в силах больше пребывать в неведении, рванулся в приемную.
    – Да где, наконец?! – закричал он, не дойдя до порога. Дверь распахнулась, и в кабинет прямо в мокром пальто вошел Иван Васильевич Рублев.
    – Мечешься? – неприязненно констатировал он. В неприязненности этой проглядывала неудача. Второв собрался, готовясь встретить новый удар.
    – Что?
    Старый проректор неспешно снял пальто, стряхнул, аккуратно принялся натягивать на вешалку.
    – Говори же, Иван Васильевич!
    – Володя! Ты Библию когда-нибудь читал?
    – Библию? К чему ты это? – Второв недоуменно скосился на подоконник.
    – Там, знаешь, есть не самые тупые заповеди. Например, насчет гордыни. Или это не для тебя писано?
    И вдруг залепил кулаком по крышке стола:
    – Сколько раз?! Сколько раз ты вляпывался с гонором своим петушиным! Сколько раз ноги о людей вытирал, а я потом по всем связям ползал, чтоб банку это боком не вышло! А сколько раз!.. Скажи, был случай, чтобы я тебя хоть раз в серьезном деле не поддержал?
    – Нет.
    – Так что же ты-то на мои просьбы плюешь? Я ведь тоже в этом мире не последний человек и что-то соображаю, чтобы вот так меня между прочим фэйсом об тэйбл.
    – Иван Васильевич, видит бог, ни сном, ни духом! Что случилось-то?
    – Как ты думаешь, к кому я сейчас ездил?
    – В Госдуму, к председателю комитета по…
    – Правильно. Серденко Ивану Петровичу. К тезке моему и старинному дружку еще по профсоюзам Ваньке Серденко. Тебе эта фамилия ничего не говорит?
    – Как это не говорит? Каждый день лицезреем.
    – А больше ты его нигде не лицезрел?
    – Как будто нет.
    – Нет? – Рублев, пытаясь успокоиться, прошелся по кабинету. – В самом деле, откуда? Ты ж его пред свои светлые очи допустить не соизволил.
    – Когда?
    – В марте сего года. Когда он у тебя еще безвестным депутатом Госдумы два дня в приемной проторчал. Не припомните, Владимир Викторович?
    – А, – Второв насупился, начиная понимать, что допустил ужасный прокол. – Коммунистик тот? Который насчет коттеджа. Так я же не знал.
    – А тебе не надо было ничего знать. Ничего! Кроме того, что это я его к тебе послал.
    – Другими словами, отказал.
    – Не совсем.
    – Что значит «не совсем»? – угасшая было надежда вспыхнула слабой искоркой.
    – Согласился посодействовать, если будут приняты его условия.
    – Не так плохо. Это уже диалог. Какие? – Второв схватил лист бумаги, ручку, приготовившись записывать.
    – Да собственно, условие у него на самом деле одно. – Рублев замялся.
    – Так какое?
    – Тебя убрать.
    – И только-то? – Второв раздоса