Скачать fb2
Открытые письма

Открытые письма


Чуковская Лидия Корнеевна Открытые письма

    Лидия Корнеевна Чуковская
    ОТКРЫТЫЕ ПИСЬМА
    Не казнь, но мысль. Но слово
    Ответственность писателя и безответственность "Литературной газеты"
    Гнев народа
    Прорыв немоты
    В газету "Известия"
    НЕ КАЗНЬ, НО МЫСЛЬ. НО СЛОВО (К 15-летию со дня смерти Сталина)
    В наши дни один за другим следуют судебные процессы: под разными предлогами - открыто, прикрыто и полуприкрыто - судят слово, устное и письменное; судят книги, написанные дома и напечатанные за границей; судят журнал, напечатанный на родине, но не в типографии; судят сборник документов, изобличающих беззаконие суда; судят выкрик на площади в защиту аресто-ванных. Слово подвергают гонению как бы для того, чтобы еще раз подтвердить старую истину, полюбившуюся Льву Толстому: "Слово - это поступок". Наверное, слово и в самом деле посту-пок, и притом сокрушительный, если за него дают годы тюрьмы, и лагеря, если целыми годами, а то и десятилетиями, не в силах пробиться в свет, к читателю, великая поэзия и великая проза - романы, поэмы, стихи, повести, - насущно необходимые каждому. Я бы сказала: необходимые как хлеб, но на самом деле своей пронзительной правдой они нужнее, чем хлеб. И быть может, потому, что слово истины не в силах прозвучать, сделаться книгой, а через книгу и душой челове-ческой, что оно насильственно загнано внутрь, остановлено - быть может, потому с такой остротой ощущаешь искусственность, фальшивость, натянутость иных напечатанных, легко достигающих читателя слов.
    Попалось мне недавно в журнале одно маленькое стихотворение. Оно сильно задело меня. Незначительное само по себе, оно выражает строй мыслей и чувств, весьма распространенных сегодня, и при этом глубоко ложных.
    Начинается оно тревожащим сердце вопросом:
    Несчетный счет минувших дней
    Неужто не оплачен?
    а кончается утешающим выводом:
    И он с лихвой, тот длинный счет,
    Оплачен и оплакан.
    Утешительность вывода - она-то и задела меня. Меньше всего нужны нам сейчас утешения и больше всего разбор прошлого, бередящий память и совесть... Если поверить автору, в нашем нравственном балансе, после всего пережитого все, слава Богу, обстоит благополучно: концы сведены с концами. О чем же еще говорить?
    А говорить есть о чем. Отношением к сталинскому периоду нашей истории, вцепившемуся когтями в наше настоящее, определяется сейчас человеческое достоинство писателя и плодотвор-ность его работы.
    Бывают счета неотвратимые - и в то же время неоплатные. Писать об оплаченном счете, когда речь явно идет о нашем недавнем прошлом, кощунство. По какому это прейскуранту могут быть оплачены Норильск и Потьма, Караганда и Магадан, подвалы Лубянки и Шпалерной? Как и чем оплатить муки и гибель каждого из невинных - а их были миллионы! - почем с головы? И кто имеет право сказать: счет оплачен? Пожалуй, уж лучше бы нам не браться за счеты! Оплатить такой счет - это вообще никому не под силу по той простой причине, что человечество не научилось воскрешать мертвых.
    А кто оплатит обманутую веру людей в заветные пять слов: "у нас зря не посадят"? веру: если Иваны Денисовичи сидят за решеткой - стало быть, они в самом деле враги. Надо сознаться, великолепно работала в прошлом машина провокации - радио, собрания, газеты, - столь четко и бесперебойно, что, случалось, даже честные люди становились ожесточенными гонителями невин-ных. Жены отрекались от мужей, дети от отцов, друзья от лучших товарищей. Ведь они, эти обманутые, тоже в своем роде жертвы... Жертвы организованной лжи. Не применимы ли к ним слова, сказанные о других временах:
    - Что ж, мученики догмата,
    Вы тоже - жертвы века.
    Чем же оплатить массовое, организованное душевредительство, разврат пера, распутство слова? Казалось бы, если и можно, то только одним: полнотой, откровенностью правды. Но правда оборвана на полуслове, сталинские палачества вновь искусно прикрываются завесой тумана. Она плотнеет у нас на глазах.
    Жажда самой простой, элементарной справедливости осталась неутоленной. Вдовам погибших выданы справки, что мужья их были арестованы понапрасну, и посмертно реабилитированы за отсутствием состава преступления. Хорошо. Такие же справки - об отсутствии состава - выда-ны тем из заключенных, кому посчастливилось уцелеть. Отлично. Они вернулись. Но где же те, кто был причиной всего пережитого? Те, кто изобрел составы преступлений для миллионов людей? Те, кто фабриковал одну за другой фантастические повести под названием "следственное дело"? Те, кто давал приказ чернить осужденных в газетах? Кто эти люди, где они и чем заняты сегодня? Кто, когда, где подсчитал их преступления, совершавшиеся обеспеченно, спокойно, методически - изо дня в день, из года в год? И им, этим преступникам, какие и кем выданы справки?
    Видимо - никем, никакие, иначе не случилось бы, что изданием стихов ведает человек, повинный в гибели поэтов; что на торжественном заседании в президиуме красуется писатель, который писал преимущественно доносы; что пенсию за труды праведные получает седовласый, почтенный старец, в прошлом - губитель Вавилова и Мейерхольда... Туман, туман!
    Счет оплакан, говорится в стихотворении. Правда, пролились океаны слез. Но лились они украдкой, в подушки... День железнодорожника, День летчика, День танкиста - а где же День Траура по невинно замученным? Где братские могилы, памятники с именами погибших, кладбища, куда родные и друзья могут в поминальный день приходить открыто плакать с венками и букетами цветов? Где, наконец, списки тех, кто заказывал доносы, тех, кто исполнял эти заказы, тех, кто... но довольно. Над могилами уместны тишина и скорбь.
    Нет, не об отмщении речь, я не предлагаю зуб за зуб. Месть не прельщает меня. Я не об уголо-вном, а об общественном суде говорю. Потому что хотя доносчики, палачи, провокаторы вполне заслужили казнь, но народ наш не заслужил, чтобы его питали казнями.
    Пусть из гибели невинных вырастет не новая казнь, а ясная мысль. Точное слово.
    Я хочу, чтобы винтик за винтиком была исследована машина, которая превращала полного жизни, цветущего деятельностью человека в холодный труп. Чтобы ей был вынесен приговор. Во весь голос. Не перечеркнуть надо счет, поставив на нем успокоительный штемпель "уплачено", а распутать клубок причин и следствий, серьезно и тщательно, петля за петлей, его разобрать... Миллионы крестьянских семей, тружеников, выгнанных на гибель, на Север, под рубриками "кулаки" и "подкулачники". Миллионы горожан, отправленных в тюрьмы, в лагеря, а иногда и прямо на тот свет под рубриками "шпионы", "диверсанты", "вредители". Целые народы, обвинен-ные в измене и выгнанные с родных мест на чужбину.
    Что привело нас к этой небывалой беде? К этой совершенной беззащитности людей перед набросившейся на них машиной? К этому невиданному в истории слиянию, сплаву, сращению органов государственной безопасности (ежеминутно, денно и нощно, нарушавших закон) с органами прокуратуры, существующей, чтобы блюсти закон (и угодливо ослепшей на целые годы), - и, наконец, с газетами, призванными защищать справедливость, но вместо этого планомерно, механизированно, однообразно извергавшими клевету на гонимых миллионы миллионов лживых слов о ныне разоблаченных матерых подлых врагах народа, продавшихся иностранным разведкам? Когда и как оно совершилось, это соединение, несомненно самое опасное изо всех химических соединений, ведомых ученым? Почему оно стало возможным? Тут огромная работа для историка, для философа, для социолога. А прежде всего для писателя. Это главная сегодняш-няя работа - и притом безотлагательная. Срочная. Надо звать людей, старых и молодых, на смелый труд осознания прошедшего, тогда и пути в будущее станут ясней. И нынешние суды над словом не состоялись бы, если бы эта работа оказалась проделанной вовремя.
    Убийство правдивого слова - оно ведь тоже идет оттуда, из сталинских окаянных времен. И было одним из самых черных злодейств, совершаемых десятилетиями. Утрата права на самостоя-тельную мысль затворила в сталинские времена дверь для сомнения, вопроса, вопля тревоги и отворила ее для самоуверенной, себя не стыдящейся многотиражной и многорупорной лжи. Ежечасно повторяемая ложь мешала людям узнать, что творится в их родной стране с их сограж-данами, - одни не знали простодушно, по наивности, другие оттого, что им очень уж не хотелось знать. Тот же, кто знал или догадывался, тот обречен был молчать под страхом завтрашней гибели - не каких-нибудь там неприятностей по службе, безработицы или нужды, а обыкновенного физического истребления.
    Вот какой великий почет был в ту пору оказан слову: за него убивали.
    ...На могилах погибших, сказала я, должна вырасти не новая казнь, не казнь их губителей, а ясная мысль. Какая же? Может быть, эта?
    Уж раз мы выжили...
    Ну что ж,
    Судите, виноваты!
    Все наше: истина и ложь,
    Победы и утраты,
    И срам, и горечь, и почет,
    И мрак, и свет из мрака...
    Нет, не эта. Рассуждение соблазнительное, но принять его нельзя. Оно служит запутыванию клубка, а не попытке его распутать. Истина и ложь не близнецы, и никому не удавалось быть мраком и светом зараз. В каждом конкретном жизненном положении кто-то светил, а кто-то гасил свет. И хуже: кто-то был злодеем, а кто-то жертвой.
    Мы были молоды, горды,
    А молодость - из стали,
    И не было такой беды,
    Чтоб мы не устояли,
    И не было такой войны,
    Чтоб мы не победили.
    И нет теперь такой вины,
    Чтоб нам не предъявили.
    Здесь две неправды. Во-первых, такая беда, перед которой мы не устояли и от которой не спасли страну, была. Имя ей - сталинщина. Это раз. Что же касается вин, которые теперь будто бы кто-то, где-то, кому-то предъявляет, то хотелось бы знать: кто, где и кому? О винах, предъяв-ленных сегодня нашему вчера, что-то не слыхать... Приняли, подхватили:
    Да, все, что с нами было,
    Было!
    И глубже ни шагу.
    А между тем изо всего, что "с нами было - было", естественно, растет ясная простая мысль. Она известна всем с изначальных времен, но нам придется воспринять и усвоить ее заново. Столе-тие назад Герцен изо дня в день повторял ее в "Колоколе": без свободного слова нет свободных людей, без независимого слова нет могучей, способной к внутренним преобразованиям страны. "Громкая, открытая речь одна может удовлетворить человека", - писал Герцен. "Только выгово-ренное убеждение свято", - писал Огарев. Молчание же для них - синоним рабства, "склонение головы". Герцен писал о "сообщничестве молчанием". "Немота поддерживает деспотизм".
    Судебные процессы последних лет - и последних месяцев - вызвали среди людей разных возрастов, разных профессий громкий отпор. В нетерпимости к сегодняшним нарушениям закона сказывается наболевшее негодование людей против самих себя, какими они были вчера, и против вчерашних тисков. За молодыми плечами нынешних подсудимых, нам, старшим, видятся верени-цы теней. За строчками рукописи, достойной печати и не идущей в печать, нам мерещатся лица писателей, не доживших до превращения своих рукописей в книги. А за сегодняшними газетными статьями - те, вчерашние, улюлюкающие вестники казней.
    "Освобождение слова от цензуры" - таков был один из девизов "Колокола". В последний раз "Колокол" вышел сто лет назад - в 1868 году. Столетие! С тех пор цензура сделалась менее зримой, но всепроникающей. Она располагает десятками способов, не прибегая к красному карандашу, заживо схоронить неугодную рукопись.
    Пусть же сбудется освобождение слова от всех кандалов, как бы они ни назывались. Пусть сгинет немота - она всегда поддерживала деспотизм.
    А память пусть останется вечной, неистребимой, вопреки будто бы оплаченному счету. Память - драгоценное сокровище человека, без нее не может быть ни совести, ни чести, ни работы ума. Большой поэт - сам воплощенная память. Приведу строки того поэта, который не пожелал расстаться с памятью не только при жизни, но и за порогом смерти:
    Затем, что и в смерти блаженной боюсь
    Забыть громыхание черных марусь,
    Забыть, как постылая хлопала дверь
    И выла старуха, как раненый зверь.
    Память о прошлом - надежный ключ к настоящему. Перечеркнуть счет, дать прошедшему зарасти бурьяном путаницы, недомолвок, недомыслей? Никогда!
    Впрочем, если бы нам и изменила память, сегодняшние суды над словом и сухой треск газетных статей донесли бы до нас знакомый запах прошлого угара.
    Но сегодня - это сегодня, не вчера. "Сообщничество молчанием" кончилось.
    Февраль 1968 года
    ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ПИСАТЕЛЯ И БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ
    "ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ"
    Бывают статьи, которые читаешь с натугой. Пытаешься читать и невольно откладываешь в сторону. Берешь снова, пробуешь что-нибудь извлечь, получить - и опять не удается. Статья сама мешает себя читать. Не оттого, что она предлагает уму и сердцу новую пищу, которая тебе не по зубам. Наоборот, чувство такое, будто жуешь пережеванное. Автор не произвел никакого труда мысли; он лишь механически повторил привычные сцепления слов, а иногда и фраз, а иногда и целых абзацев. Ему было легко писать - вот почему тебе читать затруднительно.
    Статью под названием "Идейная борьба, ответственность писателя", помещенную в "Литера-турной Газете" 26 июня с.г., я несколько раз брала в руки и снова откладывала, не преодолев затруднений. Речь идет о борьбе идей, а идей-то и не ухватишь: не борьба, а скольжение по накатанной дорожке; не идеи, а вереницы слов. Если преданность, то беззаветная, если верность, то безграничная, если волна клеветы, то мутная, если отпор, то достойный. Воображения не хватает, чтобы за этим набором готовых штампов увидеть преданность, верность или обжечься ядом клеветы. Если встречи - то регулярные, если клеветническая кампания - то разнузданная, если отстаивание - то последовательное, а если речь зашла о литераторах, требующих пересмот-ра дела Гинзбурга и Галанскова, - то они, эти литераторы, уж, конечно, отдельные. Не работа мысли, а механическая перестановка значков.
    И я сдалась бы на свое нежелание дочитывать статью до конца. Но дочитала: в середине речь зашла об А.Солженицыне. Все эти пустые словеса вели, оказывается, к обсуждению его работы и жизни.
    Автор взялся изложить биографию А.Солженицына. Но изложил ее без надлежащей точности.
    Помянул письмо к IV Съезду Писателей, "Раковый корпус", "В круге первом" - осудил их, не представив для того оснований.
    Имя А. Солженицына слишком дорогое имя в нашей литературе, чтобы позволительно было оставлять без опровержения малейшую неправду о нем. Тем более что в данном случае читатель вполне беззащитен: книг А.Солженицына и сведений о его жизни взять ему неоткуда.
    Я попытаюсь хоть отчасти восполнить этот пробел и сделать для читателя ясной истинную подоплеку борьбы, завязавшейся вокруг А.Солженицына.
    "Последние годы Великой Отечественной войны, - сообщает газета, Солженицын провел на фронтах в качестве командира зенитной батареи, имеет награды".
    А.Солженицын был призван в армию в 1941 году. Через год, по окончании специального училища, назначен командиром артиллерийской батареи. Артиллерийская батарея, как известно, не зенитная, а 1942 - не один из последних, а напротив, один из первых годов войны. Разумеется, ошибки эти ничтожны, но в статье об ответственности писателя не следовало бы допускать и таких. Журналистика тоже дело ответственное.
    Читаем дальше:
    "Незадолго до окончания войны он был осужден по обвинению в антисоветской деятельности и отбывал наказание в лагерях. В 1957 г. реабилитирован".
    Тут нет фактических неточностей. Но этот абзац нечто гораздо худшее, чем неточность.
    А.Солженицын действительно реабилитирован. Какое же право, моральное и юридическое, имеет "Литературная Газета" публично заговаривать о несовершенном им преступлении? Ведь граждане, реабилитированные после смерти Сталина, это те жертвы ежовского, бериевского, абакумовского короче, сталинского террора, которые не были виновны перед законом и обществом; напротив, общество и учреждения, призванные вершить и охранять закон, оказались виновны перед ними. Зачем же газета бесстрастным голосом и как бы между прочим снова преподносит читателям единожды уже разоблаченную ложь? Оба факта на выбор: хотите - верьте обвинению, хотите реабилитации... Совсем как в известном анекдоте: "Петров? Ах, это тот, с которым что-то случилось, не припомню, что именно: то ли он кого-то обокрал, то ли, наоборот, его обокрали... Во всяком случае будьте осторожны".
    Могу заверить "Литературную Газету": обокрали его. На 8 лет жизни. Украли бы и целую жизнь ("вечная ссылка"), да Сталин оказался не вечен.
    В 1963 году, в предисловии к книге "Один день Ивана Денисовича" было сказано ясно: арестован по ложному политическому доносу. Прошло всего пять лет, и бедная "Литературная Газета" заблудилась в тумане и снова не знает, где истина.
    Реабилитация А.Солженицына ("Определение № 4н- 083/57 Верховного Суда СССР от 6 февраля 1957 г.") составлена, к счастью, очень подробно и дает полное представление о его боевом пути и о причинах обрушившихся на него гонений.
    А.Солженицын "храбро сражался за Родину, - написано в этом документе, - неоднократно проявлял личный героизм и увлекал за собой личный состав подразделения, которым командовал. Подразделение Солженицына было лучшим в части по дисциплине и боевым действиям...", "награжден орденами: Отечественной войны II степени и Красной Звезды".
    За что же этот боевой офицер, прошедший с нашей армией путь до Восточной Пруссии, был в феврале 1945 года арестован, без суда осужден и отправлен в лагерь?
    Тот же документ отвечает на этот вопрос совершенно исчерпывающе:
    "Из материалов дела видно, что Солженицын в своем дневнике и в письмах к своему товарищу (имярек)... высказывался против культа личности Сталина..."
    Вот в чем причина причин; вот где ключ к пониманию судьбы А.Солженицына. Он смолоду, раньше других, разгадал Сталина; возмужав, сделавшись писателем, начал разоблачать сталинщи-ну не только в дневниках и письмах. Вот причина гонений на него в прошлые времена и горест-ных особенностей его литературной биографии - в наши...
    "Литературная Газета" в той же статье об идейной борьбе и ответственности, с полнейшей безответственностью и не утруждая себя доказательствами, называет роман "В круге первом" - клеветническим.
    Не потому ли, что, среди других заплечных дел мастеров, там выведен в том же качестве Сталин?
    "А разве нельзя, - спросит читатель, - разоблачать Сталина?"
    Инструкции такой я не читала, распоряжения такого не слышала, но, судя по всему, оно существует. Судя по тому, хотя бы, что вот уже несколько лет редакции, за редчайшими исклю-чениями, аккуратно вычеркивают из всех статей упоминания о гибели наших соотечественников в сталинских лагерях и тюрьмах. "Нам разъяснили, - любезно сообщил мне один редактор, - что если каждый раз указывать, у читателя может создаться впечатление, будто их было слишком много".
    Их - то есть заключенных. Погибших.
    Ну как же при таких разъяснениях печатать "В круге первом", роман Солженицына, где основное действие происходит в стенах спецтюрьмы в Москве, тюрьмы, куда собрана техничес-кая, инженерная, филологическая интеллигенция из несметных тюрем и лагерей Сибири? У читателя в самом деле может создаться впечатление, что их было много, слишком много! Гораздо естественнее в наши дни звучит хвала Сталину, изделия С.Смирнова. Про это произведение "Литературная Газета" не напишет, что оно клеветническое.
    Вот как изображает С.Смирнов похороны своего героя:
    И тогда,
    возвышенный над каждым,
    Он ушел от нас не одинок:
    Сотни душ растоптанных сограждан
    Траурный составили венок.
    Читатель должен ясно представлять себе, при какой погоде совершаются попытки романа "В круге первом" и повести "Раковый корпус" появиться на свет. Погода такая: можно напечатать в толстом журнале, что растоптанные люди - венок.
    Утром просыпаясь, и вечером, засыпая, мы должны помнить: гениальный "Реквием" Анны Ахматовой, этот плач обо всех замученных и убиенных, до сих пор не напечатан, а кособокие вирши С.Смирнова, этот плач на гробе их мучителя, беспрепятственно опубликован в журнале "Москва", 1967, № 10, с. 29.
    Вот какая у нас нынче погода!
    С точки зрения цензур и редакций в стихах С.Смирнова все обстоит благополучно: они там не упомянуты - те, кого успел растоптать Сталин до своих похорон.
    Рассказав о XX съезде партии ("Мы потом сошлись в Колонном зале Лучший цвет завода и села"), Смирнов мимоходом осуждает культ личности, но, тем не менее, от самой личности продолжает оставаться в восторге:
    Да!
    В таких
    буквально - людях-глыбах,
    До вершин вознесшихся не вдруг,
    Надо
    не замалчивать ошибок,
    Но и не зачеркивать заслуг.
    Вряд ли истребление миллионов неповинных людей С.Смирнов осмеливается считать заслу-гой Сталина. Стало быть, оно в его глазах "ошибка". Не преступление против человечности, за которое должны нести ответственность сообщники сталинских злодейств; не зверство; не самая грандиозная провокация, какую когда-либо знала история, - провокация, едва не сбившая с толку целый народ, - а деликатненько: "ошибка" (со стороны "буквально" человека-"глыбы", до вершин вознесшейся "не вдруг").
    В дальнейших строках С.Смирнов признаётся, что он еще не знает объективной истины о Сталине. Ну уж если до сих пор не знает - тут уж, боюсь, ему не поможешь ничем. Вот разве что: не почитать ли ему Солженицына?
    Я вовсе не намерена сводить все богатство философского, социального, нравственного содержания солженицынских книг к разоблачению сталинщины. Для них это слишком узко. И если я подчеркиваю сейчас антисталинскую направленность произведений А.Солженицына, то лишь потому, что "Литературная Газета" о ней ни слова, а между тем в ней-то и зарыта собака. В ней - и в перемене погоды.
    В 1964 году на роман "В круге первом" с автором заключил договор журнал "Новый мир". Сегодня, в 1968 году "Литературная Газета" сообщает, что роман - это "злостная клевета на наш общественный строй". Что же переменилось? Роман? Нет. Строй? Тоже нет! Наше прошлое? Оно неизменяемо. Изменилась погода, дана новая беззвучная команда: окутать прошедшее туманом. Не расслышав этой беззвучной команды, читатель не поймет, почему не напечатаны до сих пор ни "Раковый корпус", ни "В круге первом". Почему у автора два года назад конфискован архив и до сих пор не возвращен ему. Почему перестали выдавать в библиотеках "Один день Ивана Денисо-вича". (Их там , слишком много!) Почему на специальных инструктажах планомерно, из года в год, распространяются о Солженицыне злобные выдумки: сотрудничал с немцами! был в плену! уголовник, блатной! шизофреник!
    Надо ведь изобрести способ расправиться с писателем, который продолжает разоблачать сталинщину уже после того, как дана команда забыть о ней. Нет, конечно, вспоминать можно, но лишь по-смирновски, вот на такой манер:
    Всенародно,
    в октябре и мае,
    Мы сверяли чувства по нему
    И стоял он, руку поднимая,
    Равный громовержцу самому.
    В повести "Раковый корпус" Сталин не изображен. Это скорее философская, нежели истори-ческая повесть. Тут, как в повести Льва Толстого "Смерть Ивана Ильича", автор ставит своих героев лицом к лицу со смертью и каждого принуждает оглянуться на прожитую жизнь и задуматься над ее смыслом. Над смыслом жизни - своей и общей.
    Материал для таких раздумий богатейший: палата ракового корпуса - это в сущности палата смертников. Но Солженицын не был бы могучим художником, если бы проблемы, в изобилии поднятые им на страницах повести, не воплощались в живых людях, чьи характеры и биографии оглушают своей подлинностью; если бы каждое изображенное им жизненное положение, каждая созданная им страница не преподносила читателю крепчайший настой действительной жизни. (Одно из свойств солженицынской прозы: рядом с нею чуть ли не всякая другая кажется недостаточно правдивой.) Действие в "Раковом корпусе" происходит в 1955 году. Сталин уже умер, носятся слухи о приближающемся падении застенка. Проникают эти слухи и в больницу. А тут, среди больных и здоровых, немало лиц, так или иначе прикосновенных к миру лагерей и тюрем, - Костоглотов, бывший заключенный, ныне ссыльный; уборщица - из ссыльных; бывший лагерный десятник; а также завотделом кадров Русанов, причастный к лагерям, так сказать, с иного конца: он - поставщик свежей человечины в сталинские лагеря смерти. (Попутно, когда ему понадобилась комната с балконом, Русанов упек в лагерь и своего друга, соседа по квартире, написав на него вместе с женой семейный донос.) В туго завязанном жизненном узле переплета-ются не только судьбы - мысли; тут что ни человек - то носитель идеи, завоеванной, выстрадан-ной целой жизнью - накануне конца; повесть совершает то великое дело, которое и должна творить литература: она учит работать мысль читателя.
    Но издана она лишь в Самиздате; восемь глав, сверстанные в "Новом мире", были из журнала вынуты. Вынуты, несмотря на то, что секция прозы обсуждала повесть и все 24 выступавших говорили о необходимости ее напечатать.
    "В идейном отношении, - глубокомысленно заявляет "Литературная Газета", - повесть, как отмечалось на Секретариате, нуждалась в существенной переработке".
    И это в статье - единственная характеристика повести!
    Искусство бюрократического письма в том и состоит, чтобы осудить чью-то мысль - или книгу - не дав читателю ни малейшего представления о ней.
    А любопытно было бы узнать: какая именно идея из проповедуемых автором не устраивает Секретариат? Идея очеловечивания человека? Ненависть к бессмысленной жестокости, пропиты-вающей жизнь до краев? Преклонение автора перед самоотверженной работой врачей? Размышле-ния о том, в какой мере врач имеет право самостоятельно решать судьбу больного? Какая именно?
    На эти вопросы "Литературная Газета" ответить не только не хочет - не может. Тут в самом деле должен совершаться труд мышления, а думать и обосновывать свои мысли это вовсе не то же самое, что переставлять словечки: настойчивый отпор и мутная волна. Тут нужен анализ чужих идей, чужих аргументов, нужны поиски собственных доводов, живая, напряженная, страстная, строгая работа ума. Статья же "Идейная борьба..." поражает своей безыдейностью. Какая уж тут борьба идей, когда свежим и грозным раздумиям Солженицына, скорбным укоризнам Каверина, выступившего в защиту солженицынской повести, всем их мыслям, основанным на целой груде тут же приведенных ими фактов, газета противопоставляет не идеи, не мысли и уж конечно не факты, а либо порочащие ярлыки, либо какие-то пустые придирки, совершенно внешние, не касающиеся сути идущего спора... А.Солженицын, видите ли, отправил письмо IV Съезду "в нарушение общепринятых норм поведения", т.е. не в одном экземпляре, как положено, в Президи-ум, а в сотнях - Президиуму, журналам, делегатам. Да забудьте вы хоть на минуту о способе, каким было послано Письмо, вспомните о самом Письме, напечатайте его или расскажите читателю его содержание, ответьте на него, попробуйте противопоставить мыслям автора собст-венные, если они у вас есть, опрокиньте, опровергните его утверждения в открытом бою - тогда это будет называться идейной борьбой! А до тех пор это бюрократическая придирка. На роман "В круге первом" вы истратили семь слов "содержит злостную клевету на наш обществен-ный строй", - а в романе 35 печатных листов, а в романе десятки героев, а действие происхо-дит в самых разных слоях нашего общества, в разных его этажах, а сумма идей такова, что их хватило бы на десять романов, - где же именно скрывается на этих 35 листах злостная клевета? из чего она складывается? в чем состоит? почему бы вам не вытащить ее наружу и не опроверг-нуть?.. Вы ставите в вину В.Каверину, что он будто бы ежедневно слушает по иностранному радио свое письмо К.Федину (какая богатая осведомленность в домашнем быте писателя!), когда же дело доходит до дела, то есть до содержания письма, вы замечаете: "нет нужды разбирать это письмо в подробностях".
    Нет нужды? если так - не называйте свое выступление идейной борьбой! Это какая-то другая борьба, не идейная.
    У "Литературной Газеты" своя забота: А.Солженицын должен отмежеваться от шумихи, поднятой вокруг его имени на Западе. Вот тогда-то он сделается наконец идейным писателем и может надеяться быть удостоенным упоминания рядом с самой Галиной Серебряковой. (А не отмежуется - пусть пеняет на себя.) Главное, от чего ему следует отмежеваться - это от шумихи, поднятой на Западе вокруг Письма IV Съезду Писателей. (А заодно хорошо бы и от идей письма.)
    Когда я впервые прочитала это необыкновенное Письмо, мне представилось, что сама русская литература оглянулась на пройденный путь, обдумала, взвесила все, что ей довелось пережить, подсчитала утраты и потери - помянула гонимых - тех, кого загубили в тюрьме, и тех, кого загубили на воле, взвесила урон, нанесенный гонениями на писателей духовному богатству страны, и голосом Солженицына произнесла - довольно! больше так нельзя! будем жить по-другому!
    "...позднее издание книг и "разрешение" имен не возмещает ни общественных, ни художест-венных потерь, которые несет наш народ от этих уродливых задержек, от угнетения художест-венного сознания. (В частности, были писатели 20-х годов - Пильняк, Платонов, Мандельштам, которые очень рано указывали и на зарождение культа личности, и на особые свойства Сталина, - однако их уничтожили и заглушили вместо того, чтобы к ним прислушаться.) Литература не может развиваться в категориях "пропустят - не пропустят", "об этом можно - об этом нельзя". Литература, которая не есть воздух современного ей общества, которая не смеет передать общест-ву свою боль и тревогу, в нужную пору предупредить о грозящих нравственных и социальных опасностях, не заслуживает даже названия литературы, а всего лишь - косметики".
    "Я предлагаю съезду принять требование и добиться упразднения всякой явной или скры-той - цензуры над художественными произведениями, освободить издательства от повинности получать разрешение на каждый печатный лист".
    А.Солженицын сделал все возможное, чтобы голос русской литературы раздался на Съезде. Но несмотря на то, что десятки делегатов поддержали его и обратились в Президиум Съезда с требованием обсудить Письмо, - оно ни оглашено, ни обсуждено не было.
    Трудненько, видно, бороться с идеями; гораздо легче замалчивать их и, замалчивая, порочить.
    Голос литературы так и не прозвучал на писательском Съезде.
    И это понятно. Их, проклятых, и в этом Письме слишком много: среди писателей одних лишь реабилитированных 600 человек (180 - посмертно!). Опровергнуть Письмо нельзя ничем - и факты и выводы неопровержимы; гораздо легче сообщить, как сообщила "Литературная Газета", что "западная пропаганда подняла вокруг письма разнузданную антисоветскую шумиху". Шумиха - шумихой, а в чем же дело в Письме? Почему оно не было ни напечатано, ни оглашено с трибуны? В чем его содержание? Почему шум шумихи заглушает для "Литературной Газеты" смысл самого Письма?
    Единственное место, которое газета рискует изложить и на которое пытается ответить, это предложение А.Солженицына внести в Устав Союза Писателей пункт об обязанности Союза защищать неправо гонимых.
    Как? Защищать? Своих членов? Союз?
    В самом деле, развернем это предложение в жизнь, и мы сразу убедимся, что оно - фантастическое.
    Например, дан сигнал травить Пастернака. Выступает т.Семичастный, большой знаток литературы, и публично, с трибуны, объявляет великого поэта свиньей. Да, да, попросту - свиньей - чавкающей или хрюкающей, не помню.
    И тут Союз Писателей - слушайте! слушайте! - вместо того, чтобы, покрыв себя навеки позором, исключить Пастернака, вступается за своего собрата и спокойно, с достоинством объясняет на страницах своей газеты невеждам, кто такой Пастернак.
    Или вот другой пример: Солженицын. Помечтаем! Вместо того, чтобы сообщить в той же статье, что архив, отобранный у него, отобран не в Рязани, а в Москве, и не на квартире у Солже-ницына, а на квартире у его друга - как будто это имеет какую-нибудь важность! - Союз и газета начинают борьбу за возвращение архива. Газета напоминает общественности, что архив писателя - его святая святых, что никто не смеет лезть туда руками, что довольно уже погибло драгоценных писательских архивов в таинственных недрах, что распространять, вопреки воле автора, выкраденную из его архива рукопись, от которой он давно и громогласно отказался - беззаконие и бесстыдство... Увы! Все это лишь в мечтах. А в действительности газета стала соучастницей похитителей: в той же статье пересказала содержание отвергнутой автором пьесы.
    Второго такого случая я в нашей печати не знаю. Умышленно не давать представления читателю о повести и романе, за опубликование которых годами открыто борется автор, - и пересказать во всеуслышание пьесу, никогда ни для печати, ни для распространения не предназначавшуюся, хранившуюся в личном архиве... Это беспримерно. Не выкрасть ли у Солженицына (на этот раз уже из его квартиры в Рязани, а не из квартиры его друга в Москве) дневники или письмо к жене и не пересказать ли в "Литературной Газете"? Это было бы еще интереснее.
    Несмотря на горестный и богатый опыт разнообразных писательских гибелей, газета отвергает необходимость внести в Устав Союза пункт об обязанности Союза защищать своих членов. "Такой пункт, - пишет газета, ставил бы Устав Союза Писателей над общегосударственными законами, обеспечивающими равную для всех советских граждан защиту от клеветы и несправедливости".
    Да почему же непременно ставил бы над?Каждый местком каждого профсоюза имеет такие права - защищать своих членов, и это нисколько не ставит его над судом или прокуратурой, а лишь способствует общей борьбе с произволом и несправедливостью.
    Но "Литературной Газете" столько же дела до справедливости, сколько и до литературы. У нее своя навязчивая идея: добиться, чтобы писатель А.Солженицын, а заодно и писатель В.Каверин, вступившийся за Солженицына, отмежевались от шумихи, поднятой на Западе вокруг их имен. Вокруг их писем: Солженицына - Съезду, Каверина - Федину. В письмах обоих писателей заключена неоспоримая правда, а правда, как известно, не превращается в кривду в зависимости от шумихи или от того, на какой именно волне она передана. Шуми или замалчивай, а правда останется сама собой. И не о шумихе должна думать в первую очередь газета, а о сущности дела: истинно ли то, что вызывает шум?
    Я не спорю - это большое несчастье, большое унижение для нашего народа, для всех нас, получать собственное богатство из чужих рук. Но, чтобы избежать этого, есть одно-единственное средство: значительные произведения советской художественной литературы и советской общест-венной мысли надо печатать дома. И передавать по радиостанциям "Маяк" и "Юность". Тогда и читатель окажется духовно накормлен, и шумихи не будет, и заставлять писателей отрекаться и отмежевываться не станет нужды.
    Упрекая К.Федина в том, что он, именно он, помешал напечатать "Раковый корпус" в "Новом мире", В.Каверин пишет:
    "Это значит, что роман останется в тысячах списков, ходящих по рукам... Это значит, что он будет опубликован за границей. Мы отдадим его читающей публике Италии, Франции, Англии, Западной Германии, то есть произойдет то, против чего энергично и неоднократно протестовал сам Солженицын. Возможно, что в руководстве Союза писателей найдутся люди, которые думают, что они накажут писателя, отдав его зарубежной литературе? Они накажут его мировой славой, которой наши противники воспользуются для политических целей. Или они надеются, что Солженицын "исправится" и станет писать по-другому? Это смешно по отношению к художнику, который представляет собою пример поглощающего призвания, пример, который настоятельно напоминает нам, что мы работаем в литературе Чехова и Толстого".
    Истину этих слов не заглушит ни шумиха на Западе, ни административный окрик "Литератур-ной Газеты".
    "Редкий пример поглощающего призвания"... - точнее об А.Солженицыне не скажешь. Каждая из его вещей - словно свидетельство на каком-то незримом судилище, где он минуту назад принял присягу говорить "правду, одну лишь правду и всю правду".
    Присягнул - собственной прожитой жизни, людям, с которыми вместе шел по жизненным путям.
    Письмо Солженицына кончается так:
    "Я спокоен, конечно, что свою писательскую задачу я выполню при всех обстоятельствах, а из могилы - еще успешнее и неоспоримее, чем живой. Никому не перегородить путей правды, и за движение ее я готов принять и смерть".
    И такого человека "Литературная Газета" вздумала обучать ответственности!..
    Ну разве не смешно?
    27/VI - 4/VII 1968 года
    ГНЕВ НАРОДА
    ...Москва. 1958. 1 ноября. Пастернак только что получил Нобелевскую премию по литературе. Писатели исключили его из Союза. На страницы газет хлынули письма трудящихся. "Правильное решение". "Лягушка в болоте". Экскаваторщики, нефтяники, инженеры, учителя, слесаря.
    Я - в такси. За рулем нескладный мальчик лет девятнадцати. Узкоплечий, узколицый, малорослый, только руки, крутящие баранку, огромны.
    Я сижу рядом с ним, а между нами, на сиденье, газета. Думать я могу только о Пастернаке. Речи писателей, статьи и письма в газетах и мой собственный грех: отсутствие мое там, в Союзе - когда его исключали - моя немота. Пытаюсь укрыться в стихи. В его стихи. Но и из его стихов на память идут только гибельные.
    ...На меня наставлен сумрак ночи
    Тысячью биноклей на оси...
    ------------------------------------------
    Но продуман распорядок действий,
    И неотвратим конец пути...
    Это "Гамлет", чуть более десятилетия назад. А вот и давние, излюбленные мною с юности:
    ...Дай мне подняться над смертью позорной.
    С ночи одень меня в тальник и лед.
    Утром спугни с мочажины озерной.
    Целься, все кончено! Бей меня влет.
    Вот оно и сбылось. Целятся. Влет... Конец это уже или только начало конца?
    И вдруг, как в дурной мелодраме - или, точнее, так, как бывает только в действительной жизни - шофер оборачивает ко мне свое узкое лицо:
    - Читали, гражданочка? - Он скашивает глаза на "Литературную Газету". - Один писатель, Пастер, кажется, фамилие, продался зарубежным врагам и написал такую книгу, что ненавидит советский народ. Миллион долларов получил. Ест наш хлеб, а нам же гадит. Я, вот этими руками, - мы стояли под красным светом, и он на секунду оторвал руки от руля, - я на комбайне. Для него убирал хлеб. А он, гадина...
    Честные рабочие руки снова ухватили баранку. Зеленый. Поехали. Между мною и моим собеседником на сиденье газета: несколько прямоугольных листов. Председатель колхоза имени Ленина из села Гуляй-Борисовка "с радостью встретил сообщение о том, что Пастернак лишен высокого звания советского литератора". Старший машинист экскаватора из Сталинграда тоже доволен: "Нет, я не читал Пастернака, - сообщает он. - Но знаю: в литературе без лягушек лучше". Письмо так и озаглавлено: "Лягушка в болоте".
    Непрочная вещь бумага. Ее можно смять одной рукой и выбросить за окно. Разорвать или сжечь.
    Но она была между мною и моим собеседником как железобетонная стена. В его глазах великий поэт, чью поэзию и прозу я любила с отрочества, был всего лишь тунеядцем, задаром поедающим хлеб.
    - Пастернак, а не Пастер, - сказала я через стену. - Все, что вам о нем говорят и пишут, - неправда. Вас обманывают. Это великий русский писатель. Он никого не предал. Он любит вас. Он сказал о вас в своих стихах:
    ...Превозмогая обожанье,
    Я наблюдал боготворя.
    Здесь были бабы, слобожане,
    Учащиеся, слесаря...
    Шофер не услыхал ни единого слова. Между нами стена. Мы сидели рядом, по-прежнему разделенные всего лишь листками бумаги. Но голос мой сквозь нее не долетал до соседа.
    Мы приехали. Взглянув на счетчик, я протянула шоферу деньги.
    - Что Пастер, что Пастернак, разницы нет, - сказал он. - Вы, гражданочка, грамотные, а газет не читаете? Не надо мне ваших двадцать копеек, я чаевых не беру.
    И он вернул мне мою монету таким гордым, непреклонным движением, словно это были по крайней мере 200 фунтов стерлингов, предлагаемые ему за предательство иностранной державой.
    Мне припомнился этот горестный случай сейчас, в начале сентября 1973 года, когда на страницы газет снова хлынул организованный гнев трудящихся в который уж раз! - на этот раз против двух замечательных людей нашей родины: Сахарова и Солженицына.
    ...1968 год. Москва. Декабрь. Радостный день. Александру Солженицыну исполнилось пятьдесят лет. Преследования против него уже начались, но еще исподволь. Союз Писателей еще не исключил его, но уже не празднует. Сотни читателей напечатанной и ненапечатанной прозы Солженицына посылают ему поздравительные телеграммы в Рязань. Я тоже.
    "Вашим голосом заговорила сама немота. Я не знаю писателя более долгожданного и необхо-димого, чем Вы. Где не погибло слово, там спасено будущее. Ваши горькие книги ранят и лечат душу. Вы вернули русской литературе ее громовое могущество".
    Могущество, которое возвратил Солженицын русской литературе, для Союза Писателей обуза. Оно ему не по плечу. Союз Советских Писателей административное учреждение, созданное, чтобы управлять. Могущество неуправляемо. Оно управляет само.
    ...1969. Ноябрь. Солженицын исключен из Союза административными средствами, Президи-умами да Секретариатами, даже без собрания Московской писательской организации, которым был почтен Пастернак. В самом деле, при чем тут московские писатели? Ведь Солженицын - рязанский. Там его и исключили. Рязанского масштаба писателишка. Мелочь, из-за которой москвичам и собираться не стоит. Однако, хоть и немногие, кое-кто вступился за эту мелочишку. Среди 23 человек протестовала и я. Телеграфировала в Президиум Союза, что считаю исключение Солженицына национальным позором нашей родины.
    1973. Сентябрь. Травля академика Сахарова, а заодно и Солженицына, который в 1970 году получил Нобелевскую премию, вызвал этим против себя разнообразные гонения и все-таки имеет мужество защищать других.
    Стройными рядами выступают на страницах газет академики, писатели, скульпторы, компози-торы, художники. Тут же - отклики "простых людей", трудящихся, организованный взрыв стихийного народного гнева, которому приказано иметь вид естественного извержения вулкана.
    Само собой разумеется, что никто из гневающихся и возмущающихся не имеет об академике Сахарове, об его поступках, предложениях и мыслях ровно никакого понятия. В метро и троллей-бусах ведутся разговоры о каком-то негодяе Сахаревиче, который жаждет войны. А быть может, он и не Сахаров вовсе, а на самом деле Цукерман?
    Где ты сейчас, мой старинный собеседник, узкоплечий мальчик-шофер с честными рабочими руками? По-прежнему ли ты веришь газетам? Ненавидишь ли ты сейчас академика Сахарова по газетной подсказке, как в пятьдесят восьмом году по той же подсказке искренне возненавидел Пастернака, а в другие годы и теперь - Солженицына? "Я не читал Пастернака, но знаю: в литературе без лягушек лучше". "Я не читал романы Солженицына, но возмущен..." А может быть, за это время, мой бывший собеседник, водитель такси, ты отрезвел, догадался, что, прежде чем возмущаться ими, надо знать их и думать обо всем на свете самому, собственным своим умом - не газетным.
    Звуконепроницаемая стена, методически, злонамеренно воздвигаемая властью между создате-лями духовных ценностей и теми, ради кого эти ценности созидаются, с 1958 года и особенно с 1969-го выросла и укрепилась. Стена, наглухо отделяющая "простой народ" от его пророков и мучеников.
    Стена возведена прочная, железобетонная.
    Она ничуть не ниже и не безвредней берлинской. У берлинской стены, отделяющей одну часть города - и народа - от другой, при попытке через нее перебраться охрана открывает стрельбу. Каждый выстрел гремит на весь мир и отзывается в душе каждого немца и не немца. Борьба за душу "простого человека", за право, минуя цензурную стену, общаться с ним, ведется в нашей стране беззвучно. Когда-то об этом беззвучии написал Мандельштам:
    Мы живем, под собою не чуя страны
    Наши речи на десять шагов не слышны
    А где хватит на полразговорца
    Там припомнят кремлевского горца
    "Кремлевский горец", Сталин, умер, но дело его живет. Массовые облавы смертью его прекратились. В тюрьмах и лагерях сидят теперь не десятки миллионов ни в чем не повинных людей, как при Сталине, а тысячи виновных. И вина у всех у них одна и та же: слово. Через стену, воздвигнутую газетной ложью, стену между задумавшимися и беззаботными, слово не проникает. Кричи! Ни до кого не докричишься; разве что до сотни человек сквозь дыру, просверленную в стене Самиздатом. Дыру эту сейчас, в наши дни, усиленно замуровывает КГБ - обысками, тюремными сроками и плевками газет. Если и докричишься, вопреки укрепленной стене, до кого-нибудь, то всего лишь до сотен, а население нашей страны около двухсот пятидесяти миллионов. И они возмущены - не теми людьми, кто пулеметною очередью неправосудных судов, тюрьма-ми, лагерями, ложью укрепляет стену, преграждающую дорогу правде - а теми, кто пробует, напрягая ум, душу и голос, до них, своих соотечественников за стеной, докричаться.
    Мели, Емеля! Гуляй, Борисовка! Сотрудники газеты сами придут или позвонят тебе на дом и, подделываясь под "народный слог", сами сочинят за тебя твой гнев и твое возмущение. Тебе остается только подмахнуть бумажку. Ты и подмахиваешь.
    Первыми выступили, осуждая академика Сахарова, деятели науки, искусства и литературы. К ним я обращаться не стану. Они образованные, начитанные, они прекрасно знают истинную цену и Солженицыну, и Сахарову, и, главное, самим себе. На них тратить слова не стоит. Подпись Шостаковича под протестом музыкантов против Сахарова доказывает неопровержимо, что пушкинский вопрос решен навсегда: гений и злодейство совместны. Гений и предательство. Гений и ложь. Члены Академии Наук, члены Союза Писателей и прочих "творческих Союзов" - и в первую очередь те, кто дергает их за веревочку, - продумали все отлично, они ведают, что творят, они понимают, почему и чем Сахаров и Солженицын, каждый на свой лад, им помеха.
    К ним, к писателям, художникам, музыкантам, артистам, ученым, обращаться мне незачем. Им и без моего разъяснения известно, где правда. Худшие из них - профессиональные предатели, давно уже не имеющие никакого отношения ни к науке, ни к литературе или искусству; лучшие - талантливы, любят литературу, искусство, науку, но полагают, что "нельзя терять связи с читате-лем" (зрителем, слушателем) - сподручнее продать слово; полагают, что если они не подпишут подготовленный начальством документ, издательства перестанут печатать их научные труды, повести, рассказы, стихи; раскидают набор уже принятой научной статьи или повести; не выпус-тят за границу с концертом; закроют выставку картин. И тогда? что же тогда станется с бедной литературой, наукой, с бедным искусством - и с ними? Они не домысливают: нельзя без конца вырезывать фестоны из собственного сердца - оно перестает плодоносить. Не знаю, как в мате-матике или в музыке, но в литературе - в слове - нельзя. Пишите ваши повести, ваши стихи и рассказы, печатайтесь! Вас больше нет.
    Мое обращение не к вам, а к тому мальчику за баранкой, который когда-то, не прочитав ни единой строки Пастернака и нетвердо зная его фамилию, - твердо верил, что Борис Пастернак ест наш хлеб, ненавидит наш народ и продался зарубежным врагам.
    Вряд ли ты услышишь меня, но я обращаюсь к тебе. К так называемому "простому человеку". Он вовсе не прост и уж вовсе не глуп, но он несведущ. Он введен в заблуждение. Неведение его роковое. И для него, и для нас.
    "Гнев и возмущение" против академика Сахарова выражает казенными словесами доктор технических наук В.Сычов в газете "Известия" от 30 августа. Присоединяется к нему вскоре сборщик-механик М.Власов. Торопятся и донецкие шахтеры. От их имени выступает в "Правде" 3 сентября бригадир комплексной бригады на комбинате "Донецкуголь". Возмущены и ленинград-цы: кроме М.Власова рабочие Кировского завода в лице своих бригадиров - двух Героев Социалистического Труда и одного Лауреата Государственной премии. Сильно горячатся в Ростове-на-Дону.
    "Когда я прочитал в газете о поступке, а сказать вернее, об антисоветской выходке академика Сахарова, - пишет газосварщик Т.Ольховой, то возмутился до глубины души. Ну, думаю, очутись я на той самой пресс-конференции, где Сахаров клеветал на нашу страну, я сказал бы ему "пару лаковых"". Это - в газете "Советская Россия". Воображаю, как был доволен сотрудник газеты, подыскивавший настоящее "народное" выражение: "пару ласковых".
    Не отстают и колхозники. Они "до глубины души возмущены непорядочными действиями академика Сахарова" ("Правда", 4 сентября). Рядовые, а среди них и сановные: Герои Труда и депутаты Совета.
    Народ "возмущен до глубины души". Еще бы! Ведь писатель Вадим Кожевников еще 30 августа на страницах газеты "Известия" разъяснил колхозникам и шахтерам, комбайнерам и токарям, будто Сахаров - слушайте! слушайте! - кощунственно потребовал "вмешательства империализма во внутренние дела своей страны и братских социалистических стран".
    Ну как же было не возмутиться всему советскому народу. Я и сама возмутилась бы, если бы не знала, что такое Вадим Кожевников... Я не могу подобрать определения его имени и его поступку (разве что назвать его начальником охраны у берлинской стены, а слова его - пулями, расстрели-вающими людей, ищущих единения со своими соотечественниками). Кожевников трехмиллион-ным тиражом сообщил читателям, будто академик Сахаров зовет на нашу землю интервенцию. Как же тут не возмущаться?
    Позволю же себе и я сказать, что на самом деле совершил и к чему на самом деле зовет академик А.Д.Сахаров. Тунеядец ли он и зря ли ест хлеб, выращенный честными руками колхоз-ников, убранный честными руками комбайнеров, или слова Кожевникова кощунственная ложь, преступление с заранее обдуманным намерением.
    Знаменитый советский физик, действительный член Академии Наук СССР, А.Д.Сахаров трижды Герой Социалистического Труда и дважды Лауреат Государственной премии изобрел для Советского государства водородную бомбу.
    Таким образом, товарищи рабочие и колхозники, он не ел даром хлеб, а трудился и дал в руки Советскому государству мощнейшее оружие в мире.
    Получив в качестве премий огромные деньги, он полтораста тысяч из них пожертвовал Советскому государству - на Онкологический институт и Красный Крест.
    Слышали вы об этом?
    Но если он создал бомбу - быть может, он все-таки любит войну?
    Нет, товарищи колхозники, рабочие и советские служащие!
    Человек сердечного ума и думающего сердца, Андрей Дмитриевич Сахаров возненавидел бомбы и всякое насильничество. Обращаясь к Советскому правительству, к народам и правитель-ствам на всем земном шаре, он первым стал раздумывать вслух о том, что названо ныне "разряд-кой международной напряженности". Он написал несколько больших статей, известных всему миру, кроме тебя, товарищ советский народ, статей, в которых пригласил народы земного шара, вместо того, чтобы накапливать бомбы, - накапливать мысли: как спасти человечество от угрозы войны? голода? болезней? вымирания? как спасти природу, человечество, цивилизацию от гибели?
    Он совершил нечто более значительное: задумался и о судьбе конкретного человека, каждого человека, отдельного человека - и прежде всего о судьбе человека нашей родины. Это - его особенная заслуга, потому что раздумывать о судьбах всего мира, как бы ни были важны твои мысли, легче, чем выручить из беды хотя бы одного человека. Ведь кроме бомб, болезней и голода всюду на нашей планете, а на нашей родине в частности, существуют в изобилии тюрьмы, лагеря, и - это уж наш, родной, советский вклад в дело палачества! - сумасшедшие дома, куда насильно запирают здоровых.
    Вместе со своими друзьями академик А.Д.Сахаров организовал в точном соответствии с Конституцией Советского Союза Комитет Прав Человека. Комитет этот зарегистрирован при ООН, международной организации, в которую входит Советский Союз.
    Никогда, ни разу, ничем, ни на йоту ни он, ни его товарищи не нарушили советский закон. Напротив, они стали защитниками людей, осужденных вопреки советскому закону, и разоблачителями тех, кто наш закон нарушает.
    Стоп. Вот тут академик Сахаров с товарищами и сделался помехой власти. Законы существу-ют писаные и неписаные. У нас действует один неписаный закон, тот, который сильнее всего свода наших законов, вместе взятых, тот, от которого власть не отказывается никогда; у нас существует лишь одно преступление, которого власть никогда и никому не прощает; этот единственный, соблюдаемый строжайше закон: каждый человек должен быть сурово наказан за малейшую попытку самостоятельно думать. Думать вслух.
    Вот за что был спущен на Сахарова Кожевников, а следом за Кожевниковым - механическим нажатием кнопки - "гнев народа".
    Сахаров не менее других радовался смягчению международной напряженности, им же, его же плодотворными мыслями и подготовленному. Но при этом он счел своим долгом предупредить обрадованных: смотрите, чтобы под шум банкетов, сопровождающих встречи на среднем, высо-ком и высочайшем уровне, не заглохли голоса тех немногих людей в нашей стране, которые не желают примириться со зверством.
    Галансков умер в лагере. Григоренко медленной казнью ежедневно казнят в тюремном сумасшедшем доме. Амальрик в заключении перенес менингит - его следовало немедленно помиловать, а ему, когда он отбыл свой срок, дали новый. Разве это не равняется для него смертному приговору? Я перечисляю судьбы, случайно оказавшиеся в поле моего зрения. Обыски и аресты идут сейчас повсюду - от Черного моря до Белого... Москва, Ленинград, Киев, Одесса. В сумасшедших домах сводят с ума здоровых. Против беззаконий и зверств поднял свой голос академик Сахаров. За это его называют антисоветчиком.
    Разве слово "советский" означает - беззаконный и зверский?
    От чьего имени я обращаюсь к своему несуществующему читателю? От имени всего советско-го народа, как один электрик? От имени рабочего класса, как один шахтер? Или от имени кару-сельщика и газосварщика?
    Нет. Я не присваиваю себе подобного права. Не знаю, кто дал его им... Говорю ли я от имени советской интеллигенции? Тоже нет. Ведь и Свиридов, и Леонид Мартынов, и Энгельгардт, и Быков, и Кукрыниксы, и Чингиз Айтматов люди, несомненно, интеллигентные, а они выступи-ли против Сахарова, защитника гонимых. Значит, не вправе я причислять себя к интеллигенции. Кого-нибудь пора от интеллигенции отчислить - либо меня, либо их... Протестую ли я от имени "инакомыслящих", как называют за границей преследуемых у нас протестантов? Нет, я говорю от самой себя, от одной себя; "инакомыслящие" не поручали мне говорить от их имени; да ведь и организации у нас такой нет: "инакомыслящие". Самое слово представляется мне неточным. Чтобы мыслить "инако" - надо, чтобы у того, от кого ты отличаешь себя своей "инакостью", существовала какая-нибудь мысль. Но стереотипное газетное пустословие не есть мышление. И преследование Самиздата, "Хроники текущих событий", Сахарова, Солженицына, сотен других это не назовешь идейной борьбой - это есть попытка тюрьмами и лагерями снова загнать голоса в немоту.
    ...Я вижу и слышу Андрея Дмитриевича Сахарова, четыре часа под проливным дождем упорно стоящего перед закрытыми дверьми открытого суда, где подбирают уголовные статьи для наказания за мысль, и с кроткой настойчивостью повторяющего в лицо охраннику одни и те же слова:
    - Я - академик Сахаров... Член Комитета Прав Человека... Я прошу допустить меня в зал...
    Его не пускают. Ведь он не только физик; он и его друзья - знатоки советских законов; он может, выйдя из зала суда, рассказать людям, как законы эти нарушаются.
    Он может нарушить главный закон нашей жизни; не тот, который записан в Конституции, а главный, неписаный, - закон сохранения немоты.
    Слышали вы об этом, актеры очередного "народного гнева"? На страницах газеты вы заявляете, что не в силах "словами выразить свое возмущение"... Потому и не в силах, что в вашем "возмущении" нету и грана подлинности, что оно вызвано системой механических кнопок.
    А вы, Кожевников, и те, кто нажимает кнопки, вы, намеренно задувающие сияние лучших умов, которыми нас дарит родная земля; вы, возводящие газетную - железобетонную - стену между лучшими умами и "простыми людьми"; вы, пытающиеся повернуть историю вспять; вы, искусственно, механическим нажатием кнопки, вызывающие волны "народного гнева", предпочитая немоту любому слову - смотрите, чтобы из-под земли не вырвался подлинный гнев, и тогда он, как лава, затопит не только вашу убогую стену, но - ничем не просветленный, не очищенный ничьей одухотворяющей, умиротворяющей мыслью мыслью академика Сахарова, например, - он утопит в крови, без разбора, и виноватых и правых.
    Хочу ли я этого? Нет. Этого я никому не желаю.
    7 сентября 1973 года
    ПРОРЫВ НЕМОТЫ
    Я полагаю, что выход в свет в 1973 году новой книги Солженицына "Архипелаг ГУЛаг" - событие огромное. По неизмеримости последствий его можно сопоставить только с событием 1953 года - смертью Сталина.
    В наших газетах Солженицына объявили предателем.
    Он и в самом деле предал - не родину, разумеется, за которую он честно сражался, и не народ, которому приносит честь своим творчеством и своею жизнью, а Государственное Управ-ление Лагерей - ГУЛаг - предал гласности историю гибели миллионов, рассказал с конкретны-ми фактами, свидетельствами и биографиями в руках историю, которую обязан знать наизусть каждый, но которую власть по непостижимым причинам изо всех сил пытается предать забвению.
    Кто же предательствует?
    XX съезд партии приоткрыл над штабелями трупов окровавленный край рогожи. Уже одно это спасло в пятидесятые годы от гибели миллионы живых, полумертвых и тех, в ком теплилась жизнь еще на один вздох. Хвала XX съезду. XXII вынес решение поставить погибшим памятник. Но, напротив, через недолгие годы, злодеяния, совершавшиеся в нашей стране в еще никогда не виданных историей масштабах, начали усердно выкорчевывать из памяти народа. Погибли миллионы людей, погибли все на один лад, но каждый был ведь не мухой, а человеком - человеком своей особой судьбы, своей особой гибели. "Реабилитирован посмертно". "Последст-вия культа личности Сталина". А что сделалось с личностью, - не с тою, окруженною культом, а той - каждой, - от которой осталась одна лишь справка о посмертной реабилитации? Куда она девалась и где похоронена - личность? Что сталось с человеком, что он пережил, начиная от минуты, когда его вывели из дому, - и кончая минутой, когда он возвратился к родным в виде справки?
    Что стоит за словами "реабилитирован посмертно" - какая жизнь, какая казнь? Приблизите-льно с 1965 года об этом приказа не было молчать.
    Солженицын - человек-предание, человек-легенда - снова прорвал блокаду немоты; вернул совершившемуся - реальность, множеству жертв и судеб - имя, и главное - событиям их истинный вес и поучительный смысл.
    Мы заново узнали - слышим, видим, что это было такое: обыск, арест, допрос, тюрьма, пересылка, этап, лагерь. Голод, побои, труд, труп.
    "Архипелаг ГУЛаг".
    Москва,
    4 февраля 1974 года
Top.Mail.Ru