...Место для Вашей рекламы...
...Место для Вашей рекламы...
...Место для Вашей рекламы...
Скачать fb2
Тайна Черного моря

Тайна Черного моря

Аннотация

    Никто, кроме авторов этого бестселлера и посвященных в государственные тайны руководителей спецслужб, не знает, что в России существует отряд последнего рубежа, долг которого — спасать мир. Одному из них, прапорщику Анатолию Хутчишу (мощность — десять мегатонн), приказано совершить подвиг: найти и обезвредить страшную установку Икс, расположенную на одном из кораблей Черноморского флота.
    Это роман — о самой страшной тайне двадцатого века, которая называется Тайна Черного моря.


Игорь ЧУБАХА и Игорь ГРЕЧИН ТАЙНА ЧЕРНОГО МОРЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ШПИОН, КОТОРЫЙ КО МНЕ ПРИШЕЛ

Эпизод первый

    Объект У-17-Б

    — Ну давай, дружок, хвастайся своим хозяйством.
    Полное, зафиксированное наглухо застегнутым воротничком, холеное лицо генерала исказила барственная улыбка. Было это лицо отчетливо красным — даже в тусклом свете подвальных, оплетенных проволокой ламп. Впрочем, генерал был слишком тактик и поэтому тут же превратил начальственную улыбку в отеческую. Мало ли как жизнь повернет. А жить и генеральствовать он собирался долго.
    Полковник Громов уловил нюанс, про себя ухмыльнулся и нажал на шершавой бетонной стене чуть приметную кнопку. Генеральские маневры его не раздражали. К тому же доводилось слышать о генерале не только гадости... А много ли вы знаете людей, про которых за глаза говорят не только гадости?
    Стена беззвучно утонула в полу, обнажив железную решетку. За решеткой обозначился столь же скупо освещенный, поворачивающий налево коридор; под потолком — телекамеры слежения, направо — дежурка с пыльным окном, за которым мерцает неживой голубоватый свет.
    Фанерная дверь хлопнула, словно выстрел американской М-16, и из дежурки выдвинулся кряжистый, лет сорока сержант, не с «Макаровым» и не с ТТ даже, а с историческим маузером наголо.
    Ветеран что-то дожевывал, но, тем не менее, так бдительно оглядел вошедших, что у генерала не осталось никаких сомнений: наверняка замечены и врезавшийся в шею воротник, и ладно пригнанная под мундир наплечная кобура, и чуть потускневшая бляха на ремне. Наверняка этот, с опереточным маузером, мысленно нарек его не то штабным павлином, не то генштабовским павианом. И ведь ни капельки его, генерала, не боится.
    Но генерал без любви как-нибудь обойдется. А вот нерадивые будут наказаны.
    — Палыч, — сглотнул сержант, не убирая и даже не опуская маузер, — кажи пропуск. И товарищ твой тож.
    В подземелье голос звучал глухо, мертво, точно записанный на пленку голос робота. Генерал оторопел, смял фуражку и ладонью размазал по лысине пот:
    — Это что же, товарищ полковник!.. «...Ковник! ...овник! ...овник!» — таинственно передразнило эхо.
    — Тише, тише, товарищ Семен, — сказал генералу Громов и для успокоения собрался даже хлопнуть его по плечу. ан нет: притормозил в сантиметре от погона. Субординация есть. субординация. Здесь, конечно, генерал гость и полностью во власти полковника. Но вот на поверхности... — Работа у него такая. Не затребуй он пропуск, завтра же из фирмы вылетит. А отсюда путь один — вперед ногами в парадных сапогах. Под звуки оркестра.
    Полковник тут же отчитал себя за излишнее многословие.
    — Так нас же на входе проверяли... — сбавил обороты товарищ Семен.
    — Допуск номер один, а тут — номер два, — качнул массивным подбородком Громов. — К министру обороны три проверки, и здесь три. По Уставу положено.
    — Ну что ж, порядок есть порядок, — выдохнул в усы генерал Семен и полез в карман. Его тень стремительно удлинилась и порезалась о решетку.
    Глаза сержанта по-охотничьи блеснули, напряглась квадратная пятерня с маузером. Но товарищ Семен извлек не любимца террористов — «узи», не какую-нибудь штучку из обихода ниндзя, а запаянный в плексиглас картонный прямоугольник с крупно выведенной цифрой "2".
    Надо было видеть в этот момент генерала. Под дулом пистолета он не стоял уже давно. Да еще при свидетелях. Кажется, перемудрили в Штабе с безопасностью. Придется поставить вопрос на совещании. А потом вызвать на ковер этого сержанта...
    — И ты, Палыч, — сержант не опускал утонувший в кулаке маузер.
    Полковник уже держал картонку в руке. Когда успел — шут его знает. Сержант восхищенно вздохнул: ну Палыч, ну ловкач.
    И вернулся в дежурку; следом за ним уползла его кряжистая тень. Раздались отчетливый металлический лязг и приглушенное ругательство. Решетка с заунывным скрипом поплыла вверх.
    Генерал и полковник переступили щель, поглотившую бетонную стену; товарищ Семен мельком глянул в пыльное окошко дежурки. Ничего особенного: покарябанный стол, черное вертящееся кресло, над столом — ряд черно-белых телевизоров, на которых застыла одна и та же картинка, снимаемая с разных ракурсов: коридор, коридор, коридор... Второй справа монитор услужливо показал спины офицеров. Сержант небрежно козырнул вслед:
    — Налево, товарищ генерал. Ни пуха...
    — Он что, издевается? — неловко размазывая пот по шее, прошипел генерал. В подземелье было душно. Очень душно.
    — Поиздеваешься тут, — только и ответил полковник.
    Они свернули налево. Тусклый, желтыми пятнами лежащий на шершавом полу свет от зарешеченных ламп, специфическая вонь прелых тряпок, хлорки, солдатского харча и отсыревших шинелей. Бетон, бетон, один бетон вокруг... Тишина стояла оглушающая, только глухое цо-канье набоек на генеральских ботинках отскакивало от стен — отскакивало и умирало, поглощенное теснотой и темнотой.
    Генералу стало немного не по себе. Он не жаловал замкнутые помещения — особенно на такой глубине. Но виду не подал, только покрепче сжал зубы.
    Коридор привел к массивной, вручную не совладать, сваренной из рельс двери.
    Снова неприметная кнопка и за ней решетка с прутьями толщиной в ножку стола. Тени гостей маслянистыми пятнами просочились сквозь прутья и прилипли к бетонному полу по ту сторону решетки.
    За решеткой на карачках драил пол бурой тряпкой щуплый рядовой, на вид лет девятнадцати, стриженный под ноль. Шея из воротника — как макаронина— из тарелки. Бетон плохо смачивался, вода насыщалась пылью и скатывалась на неровном полу в шарики. При здешнем освещении эти шарики казались ртутными.
    Увидев гостей, парнишка выпрямился, бросил тряпку в ведро, стоявшее метрах в трех от него, попал и вытер руки о форменные, весьма мятые брюки. Потом, как-то по-детски улыбнувшись, неожиданно просипел:
    — Здорово, мужики. Че надо?
    — На такой пост — пацана?! — охнул товарищ Семен.
    — У этого пацана легкое в Тимбукту прострелено. Не мне вам рассказывать про операцию «Веселые ребята»[1]. Он единственный в руки гайшемитов не попал, вернулся на костылях. Так этими костылями четырнадцать рэкетиров замочил... — возмущенным шепотом ответил товарищ Палыч и снова мысленно отругал себя за болтливость.
    — Эй, хорош шептаться, старые пердуны, — рядовой харкнул в угол, словно был совершенно не заинтересован в результатах мытья бетона. — Докладывайте давайте.
    — Ради Бога, товарищ генерал, не возмущайтесь. А то не пустит. Ему после У-17-Б все до фени Скорей допуск доставайте. Номер три, — посоветовал полковник и сам зашуршал в кармане.
    Генералу, истекавшему потом, пришлось подчиниться.
    После предъявления документов полковник и рядовой, каждый со своей стороны, нажали кнопки в стене. Неизвестно откуда раздались призрачные звуки мелодии «Подмосковные вечера». Мелодия звучала так, словно ее исполняет компьютер, и оборвалась неожиданно.
    Парень весело подмигнул и открыл решетку хитрым, похожим на штопор ключом.
    — Сговорчивого ты «лесника» привел, Палыч, не то что прошлый.
    Гости вошли.
    — Ваш — в последних апартаментах. Только умоляю, держитесь середины коридора, не то потешатся над вами, как над ягнятами бессловесными. — В голосе паренька звучала искренняя забота.
    Когда третий пост остался далеко позади, генерал одними губами вымолвил:
    — А кто был у вас в прошлый раз?
    — Секретарь Совета Безопасности, — донесся с поста смех рядового, тут же сменившийся сильным кашлем. Хищно захихикало эхо.
    «Ну и слух у него», — подумал генерал.
    — Этот «пацан» Секретаря не пустил, — мрачно пояснил полковник. — Не захотел — и все.
    Серый коридор сузился. Тени в призрачном свете неярких ламп убежали далеко вперед и превратились в многоруких чудовищ.
    Во всех апартаментах было темно, хоть глаз выколи. Командиры двинулись вдоль затянутых крупной сеткой комнат. Есть ли кто-нибудь там, с другой стороны сеток, было непонятно. Но генерал чувствовал устремленные на него взгляды. Не злобные, не угрожающие, а заинтересованно изучающие. Так, наверное, смотрят патологоанатомы в прозекторской на какую-нибудь эдакую опухоль, обнаруженную в теле мертвеца.
    — Титановая, — гордо сообщил полковник.
    — Что? — не понял задумавшийся о своем товарищ Семен.
    — Сетка, говорю, титановая. Из такого же металла, как последние подводные лодки.
    — Ну и как, надежная? — генерал не забывал соблюдать начальственную вежливость.
    — Не очень, — вздохнул товарищ Палыч. Вдруг из апартаментов с табличкой «Мичман Жиба» что-то со свистом вылетело, щелкнуло по широкой генеральской груди, сорвало с нее одну из медалей — лопнувшей стрункой пискнула застежка, — брякнулось на бетонный неровный пол и с дребезжанием быстро поползло обратно в клетку. Медаль исчезла в крупной ячейке. Генерал растерялся, происшедшее живо напомнило рыбалку, а юркнувшая в ячейку сетки медаль — блесну.
    — Что ж ты, Серега, делаешь такое! — возмутился полковник, однако к сетке не приблизился ни на миллиметр.
    — Палыч, ну ты ж знаешь, хобби, — донесся спокойный бас, в котором явственно слышалась издевка.
    — Это точно, — виновато повернулся гид к пунцовому командиру. — Он медальки коллекционирует. Уже штук пятнадцать наловил. Наловчился, гад, пуговицу на нитке метать.
    Естественно, про хобби мичмана Жибы полковник не забыл. Но уж так хотелось сбить замаскированную спесь с товарища начальника, что мочи нет.
    А генерал настолько растерялся, что сразу и не сообразил, что его умышленно подставили, а когда сообразил, то решил: ладно, сейчас не время, сам дурак...
    — А почему не конфискуете?
    — Кто ж к нему в апартаменты рискнет войти? — ответил Громов, понимая, что совершенно зря, на пустом месте зарабатывает штрафные очки, однако не в силах сдержать ироничную улыбочку. Ему показалось, что генерал ссутулился.
    Полковник двинулся дальше. Генералу ничего не оставалось, как отправиться следом. Разбор полетов он мысленно отложил до возвращения на поверхность.
    — Так, может, ему задание?.. Опять же — мичман, со спецификой флота знаком.
    — Никак нет, товарищ Семен, — упрямо склонил лоб полковник. — Специальная комиссия Генштаба определила боевую мощь мичмана Жибы в четыре тысячи матахари...
    — Извольте изъясняться в уставной формат, товарищ полковник, — буркнул генерал.
    — Виноват: боевая мощь мичмана Жибы — одна мегатонна. Мне же приказано выделить бойца мощностью в десять мегатонн. А таковой у нас один: прапорщик Хутчиш. Последние апартаменты. Номер тринадцать.
    — Почему тринадцать? — недовольно передернул плечами товарищ Семен. Как всякий дворцовый интриган, он был суеверен.
    — Хутчиш сам себе такой номер выбрал. Сказал, так интереснее.
    — И вы пошли на поводу? — Кажется, у генерала появилась возможность поставить полковника на место.
    — Не сразу, — спокойно, как бы и не замечая генеральского негодования, ответил полковник. — Только когда предыдущий жилец, гвардии старшина Филиппов, тоже одна мегатонна, повесился на ленточке от бескозырки по невыясненным причинам... Однако вот и герой нашего романа. Апартаменты номер тринадцать.
    Громов остановился и повернулся налево, к последним в ряду апартаментам. Дальше был тупик — коридор упирался в глухую стену, оштукатуренную «под шубу».
    Генерал непроизвольно сглотнул. Пацан с третьего контрольного пункта просил их держаться середины коридора, полковник же легкомысленно подошел почти вплотную к решетке (эти апартаменты были оснащены не сеткой, а толстенной, самой что ни на есть решеткой), достал из нагрудного кармана миниатюрный пульт дистанционного управления с двумя кнопками и большим пальцем нажал правую. В апартаментах вспыхнул неяркий, какой-то пыльный свет, а полковник, убрав пульт, положил ладони на поперечный прут решетки и тихо, даже несколько заискивающе позвал:
    — Толик?.. А, Толик?.. Вставай. У нас гости.
    Генерал, осторожно выглянув из-за его плеча, не без злорадства отметил, что и Громова прошиб пот. Ага, не все коту масленица!
    Апартаменты номер тринадцать были примерно шесть на девять. Из интерьера — лишь скромная облупленная тумбочка, да покосившаяся полка с семью-восемью книжками на ней, да узкая койка под полкой, да обшарпанный умывальник за койкой.
    На койке, лицом к стене и тылом к гостям, лежал худощавый человек; даже до середины коридора, которую наученный горьким опытом товарищ Семен не покидал, доносилось ровное, здоровое посапывание.
    «Спит, умница... — подумал полковник. — Или все же притворяется?»
    «Притворяется, мерзавец... — подумал генерал. — Или действительно спит?»
    Шалея от собственного безрассудства, он беззвучно достал из кобуры пистолет, с мягким щелчком дослал патрон и навел ствол на прапорщика Хутчиша — хотел посмотреть, как тот отреагирует. Ну, просто любопытно стало.
    Человек не пошевелился, даже спокойное дыхание с ритма не сбилось.
    — Зря вы так, — укоризненно-обеспокоенно прошептал полковник, обернувшись к гостю. — Пожалуйста, спрячьте пистолет. А если он, не дай Бог, проснется? Тогда не знаю даже, как мы отсюда...
    — Товарищ полковник... — зверея, но почему-то тоже шепотом сказал товарищ Семен.
    Оружие, однако, сунул в кобуру и яростно-брезгливо затолкал поглубже, будто пытался раздавить уродливую гусеницу. После знакомства — к счастью, шапочного — с подопечными Громова он был совершенно выбит из колеи. Однако появление перед генеральскими очами простого прапорщика, который самым наглым образом дрыхнет и, следовательно, отлынивает от службы, вернуло его к реальности. Напомнило о том, кто он такой и зачем он здесь.
    — Так что же, мы будем стоять тут и ждать, пока ваш друг соизволит обратить на нас внимание?!.
    Громов растерянно пожал плечами. По сравнению с обитателем апартаментов номер тринадцать генерал — не более, чем обыкновенный салага-первогодок, и, значит, выходить из положения (будить или как?) придется ему, полковнику Александру Павловичу Громову. Он вновь повернулся к мирно сопящему Хутчишу и, уже громче, позвал:
    — Толя!.. Толя!!!
    — А?.. Чего?.. Куда?.. — вскинулся тот. Поморгал на неяркий свет, посмотрел на гостей. Ухмыльнулся. — А, Палыч! Сколько лет... Сел на койке, скрестил длинные худые ноги по-турецки, оперся длинными худыми руками о колени — ни дать ни взять хиппи в парке на травке. Спортивные штаны с пузырями на коленях, тельняшка-майка, сандалии на босу ногу — вот и весь гардероб.
    — Здравству Анатолий, — сдавленным голосом сказал Громов. — Познакомься, это товарищ Семен з Генерального штаба.
    — А фигли нам знакомиться? — беззаботно ответствовал квартирант тринадцатого номера. — Знаю я этого усатого. Никакой он не штабист, я его в Аквариуме на Доске почета видел. А раз он здесь объявился, стало быть, и меня как облупленного знает. Верно?
    Прапорщик запанибратски подмигнул генералу, потом, не вставая, сладко, с хрустом потянулся и откинул со лба непослушную челку соломенных волос. Более всего он походил на молодого гениального физика из отечественных кинофильмов шестидесятых годов. Вот разве что очков не хватает... Впрочем, мельком заметил генерал, очки — старомодные, с толстыми стеклами — покоятся на тумбочке, на альбоме с живописью. Какой именно живописью, он не знал: не разбирался.
    — Ну, и чего твоему товарищу Семену от меня надо?
    — Он сам тебе все расскажет.
    Полковник с видимым облегчением отошел в сторону. Генерал, в свою очередь, сделал шаг вперед. Он неожиданно успокоился и безотчетного страха уже не испытывал. В сущности, кто перед ним такой? Обыкновенный «ни офицер, ни рядовой» — в меру нагловатый, но от безделья не в меру зарвавшийся прапор. Коллеги-генералы, может быть, и делают ставку на этого молокососа, но он, Семен, развязности не терпел и не потерпит... Да и решетка тут все-таки. Толстая. Он откашлялся и тихо произнес:
    — Встать, когда с вами разговаривает генерал Российской армии.
    — Ото! — вырвалось у прапорщика.
    Полковник Громов непроизвольно икнул и тут же зажмурился. Смотреть, что будет дальше, он не хотел. И не мог. Товарищ Семен сам вырыл себе могилу. А ведь его предупреждали...
    — Товарищ прапорщик, Родина поручает вам ответственное задание, — вдруг услышал Громов. И осмелился приоткрыть веки.
    Ничего не изменилось. Генерал — живехонек — все так же стоял в метре от апартаментов, а напротив него, с той стороны решетки, вытянувшись по стойке «смирно», стоял прапорщик Хутчиш.
    — Не стану скрывать, что задание это совершенно секретное, чрезвычайно важное и крайне опасное, — генеральским тоном продолжал товарищ Семен, не подозревая, что секунду назад был на волоске от лютой смерти.
    Из нагрудного кармана он достал сложенный вчетверо листок официальной бумаги, развернул и, не глядя в него, зачитал по памяти:
    — Завтра, ровно в одиннадцать ноль девять, в сопровождении шести человек группы прикрытия вы покинете объект У-17-Б. Ровно в одиннадцать четырнадцать у центрального входа в Центральный Универсальный Магазин сядете в ожидающее вас бронированное транспортное средство: Ровно в двенадцать тридцать семь на одной из закрытых площадок разведывательного управления Генерального штаба, куда вас доставят, вы получите секретный пакет с закодированной программой боевой задачи. Будьте готовы... Я правильно излагаю? — неожиданно резко повернулся он к пребывающему в прострации полковнику.
    — Так точно, товарищ генерал! — нашелся Громов, хотя по причине полного обалдения ничего из сказанного высшим чином не услышал. Хотя и чуть ли не наизусть знал текст секретного циркуляра касательно прапорщика Анатолия Хутчиша (субъект номер 001, кодовое имя «Буратино»).
    — Отлично.
    Генерал преобразился. Генерал вновь пребывал в родной стихии. Теперь стороннему наблюдателю, окажись таковой в этих стенах, товарищ Семен напомнил бы Жукова перед началом наступления на Берлин — такой гордой была его осанка, таким спокойным тоном он говорил:
    — По вскрытии пакета приступить к выполнению приказа незамедлительно. Средства, методы, пути, материалы и способы выполнения задания — на ваше усмотрение. Говорить о деталях сейчас и здесь я не имею права, равно как и вы не имеете права отказаться. Отечество полагается на вас... — Он сложил свою бумажку, сунул в карман. И закончил вдруг неофициально, по-отечески проникновенно — хотел, хитрец, уесть нахала: — Все понятно, сынок?
    — Чего ж тут не понять, — невозмутимо ответил нахал и расслабленно опустился обратно на койку. Скрипнула коечная пружина. — Давненько я на море не отдыхал, а ведь сколько собирался...
    Гордый генерал как стоял, так и застыл истуканом — все тот же сторонний наблюдатель мог бы принять его за искусно выполненную к празднику Советской Армии статую, — лишь челюсть медленно отвисала, пока не заняла крайнее нижнее положение...
    Громов с беспокойством наблюдал за тем, как генерал менялся в лице: искреннее недоумение сменилось тупой растерянностью, растерянность уступила место нелепому ужасу, и наконец все прочие чувства вытеснило одно, которое можно было бы назвать «наглядное отображение понятия „багровая ярость“». Полковник не знал, что делать, поэтому почел за лучшее сохранять нейтралитет. А вдруг, вспыхнула в мозгу дурная мысль, это агония? Вдруг Анатолий каким-то непостижимым манером убил-таки генерала? Акустический удар или что-нибудь в этом духе...
    Наконец товарищу Семену удалось издать квакающий звук:
    — Как...
    Тут голос у него прорезался, и он заорал во всю свою командирскую глотку:
    — Откуда знаешь про море и про корабль?! Кто, где и когда познакомил тебя с подробностями задания?! На кого работаешь?! Отвечать!..
    Из других апартаментов грянул дружный хохот. Впрочем, чуткое ухо полковника определило, что мичман Жиба не смеется. А генерал запыхтел; схватился за бока — нет, сложил руки за спиной — нет, вытянул по швам — и тогда выпалил на излете, вдогонку недавнему своему ору:
    — Про установку Икс знают всего пять человек!
    — Ну, я в их число не вхожу и знать ничего не знаю ни о какой установке, — честно и по-прежнему спокойно ответил Хутчиш, глядя куда-то мимо. — Но поскольку не так давно наш гость, говоря о мичмане Жибе, упомянул флот, стало быть, операция связана с морем-окияном. И раз твоему усатому Семену, — как-то незаметно Хутчиш начал объясняться не с генералом, а с полковником, — потребовался именно я, а не кто-нибудь силушкой послабже, то предполагаю, что это либо «Курящие зомби», либо «Золотой ключ», либо «Покорение Северного полюса товарищем Челюскиным» — Пока только этим операциям присвоен индекс первостепенности «три восклицательных знака»...
    — Ма-алчать! — трагически-бессильным шепотом просипел генерал Семен, инстинктивно потянулся к месту на поясе, где должна быть кобура, опомнился, полез под мышку, еще раз опомнился и бессильно закрыл лицо ладонями. — Это же гриф «государственная тайна нулевой степени»!..
    — Уверяю, никто из присутствующих завтра не вспомнит, о чем мы здесь судачим, — леденяще улыбнулся прапорщик.
    Громова прихватила за глотку волна тошноты, он сдержался неимоверным усилием воли. Ведь предсказания Хутчиша имеют неприятную особенность сбываться... Полковник оглянулся — посмотреть, как на эти слова отреагируют сидящие в других апартаментах. Никак. Тишина.
    — Продолжим, господа! — прапорщик легко вскочил на ноги, схватился руками за вертикальные прутья решетки и вплотную приблизил к ней мальчишеское лицо. — Поскольку обстановка на Северном Ледовитом океане и ситуация с народностью чукчи до конца не прояснены и требуют немалых капиталовложений, подозреваю, что операция «Челюскин», несмотря на «три восклицательных знака», будет заморожена на неопределенный срок. Значит, остаются «Курящие зомби» и «Золотой ключ», то есть Японское и Черное моря. И там, и там необходимо незамедлительное вмешательство, если Россия не хочет остаться без Курил и без Краснознаменного Черноморского Флота. Дальше. Усатый неосторожно упомянул о некоей установке Икс, находящейся на некоем корабле. Делаю вывод: в мое задание входит поиск установки, демонтаж и доставка в Россию — пока она не попала в руки иностранных спецслужб, японских или украинских.
    — Если не удастся демонтировать — уничтожить! — не соображая, что раскрывает «государственную тайну нулевой степени», прохрипел униженный и оскорбленный генерал. Он рванул воротничок, и пуговицы весело заскакали по шершавому бетонному полу. Стало немного легче.
    — Мне это не интересно. Только демонтаж и доставка, — холодно возразил прапорщик. — Итак, куда мне чемоданы собирать — на Курилы или в Крым?
    — Не могу... Приказ... Присяга... — булькал товарищ Семен, цветом лица напоминающий выжатый лимон. — Не имею права... Завтра получите конверт с боевой задачей...
    — Ясно.
    Хутчиш отошел от решетки, словно потеряв всякий интерес к происходящему, и зашагал по камере — пять шагов туда, пять обратно.
    Генерал шумно выпустил воздух из легких. Точно колесо прокололи.
    А Громов понял, что намек десятимегатонника на возможность ликвидации «присутствующих», то есть всех его сослуживцев, был своеобразной провокацией: возразит генерал или нет? И лучше бы генерал возразил. Ох, не любит Хутчиш податливых на такое предложение...
    Обстановку разрядил сам прапорщик.
    — Палыч, — ни с того ни с сего повернулся он к полковнику, — у тебя сигаретки не будет?
    Полковник заметно оживился, заулыбался даже, будто невинная просьба Хутчиша послужила тайным сигналом к перемирию.
    — Конечно, Толя! — преувеличенно бодро откликнулся он. — У меня «Беломор», устроит? Давно вот обещаю дочке бросить...
    — Это верно, курить надо бросать, — с ноткой назидания в голосе заметил Хутчиш, взял «беломорину» и задумчиво повертел ее в пальцах. — Ну, быть или не быть, вот в чем вопрос...
    Генерал, стравив пар и несколько успокоившись, с интересом ожидал, что будет дальше: по указу от тысяча девятьсот семьдесят третьего года заключенным объекта У-17-Б спички не полагаются, а ведь полковник огня не предложил...
    Однако вместо того, чтобы прикурить каким-нибудь хитрым макаром, Хутчиш с двух сторон надорвал патрон папиросы до середины и отогнул края в стороны — получилась штуковинка, в профиль напоминающая букву "Т". Потом расправил хвостики, разгладил их пальцами и скрутил пропеллером. Командиры — полковник нервно покусывая нижнюю губу, генерал нервно крутя ус — следили за его действиями.
    Не обращая на них внимания, прапорщик сжал серый цилиндрик между ладоней, резко крутанул его — и вдруг папироса, как игрушечный вертолетик, с тихим шелестом взмыла к самому потолку, к забранному металлической сеткой пыльному матовому плафону лампочки; «лопасти» слились в один белый мерцающий кружок. Но вот вращение замедлилось, и «вертолет» мягко шлепнулся на пол. Как майский жук.
    — Шесть секунд, — нарушил затянувшееся молчание полковник Громов. И угодливо добавил: — Лучше на этот раз, а?
    — Лучше, — согласился Хутчиш, с сожалением глядя на мертвую игрушку. — Но все равно не то. Такие дела.
    — Полковник, увел бы ты меня отсюда, — подал голос генерал, окончательно перестав понимать, что происходит. Не удержался, запустил руку под мундир и горемычно поскреб в боку.
    — Это еще не все, — безучастно возразил Хутчиш, припечатав «беломорину» каблуком — будто червяка раздавил. — Что я получу, если выполню задание?
    — Проси что хочешь, — генерал перестал чесаться.
    — Учитывая, что миллион долларов, яхту, виллу на Кипре и звание Героя России, если б мне все это вдруг понадобилось, я добыл бы за два-три дня самостоятельно, предлагаю тебе, усатый, своеобразную игру, — он вновь стал обращаться непосредственно к генералу, отчего полковнику совсем поплохело. — Давайте сделаем так: после выполнения задания мне дается двадцать четыре часа, в течение которых я буду иметь моральное право убить одного человека.
    — А именно — тебя, мой усатый друг. Я все сказал. Хоу.
    Полковник испуганно взглянул на товарища Семена и отступил на шаг. Генерал сжал кулаки и прошипел:
    — Бред какой-то... Вы!.. Ты в своем уме? Чушь! Да как вы!!! — И полковнику: — Сделайте же что-нибудь!
    Растормошенное эхо подхватило этот выкрик и унесло на третий пост.
    — Он не уступит, — обреченно шепнул Громов. — Однажды он потребовал в качестве оплаты вывести войска из ГДР.
    — Отчего же, уступлю, — улыбнулся Хутчиш. — Ты, усатый, можешь хоть дивизию в караул поставить, можешь хоть в Австралии спрятаться — врачи констатируют только естественную смерть. И если за сутки я не успею — что ж, будь здоров и получай чины дальше. Шансы оцениваю-тридцать на семьдесят в свою пользу.
    — А если не выполнишь задание? — нашел лазейку царедворец.
    — Понимаю, куда ты клонишь, и полностью «за». В таком случае — шансы пятьдесят на пятьдесят. Так даже интересней. За твоей спиной ФСБ, ГРУ, СВР, МО и МВД, а я давно искал равного противника. — Он с интересом вгляделся в побагровевшее лицо офицера. — Или, может быть, ты собираешься отменить операцию?
    Генерал молчал, с ненавистью глядя на мерзавца. Пыхтел и молчал.
    И тут — так неожиданно, что вздрогнули не только командиры, но и сам мегатонник — наступившую тишину прорезал рокочущий рык огромного зверя. Доносился он откуда-то из стен апартаментов номер тринадцать, грозно нарастал, неотвратимо надвигался, казалось, сейчас стена рухнет под напором исполинского тулова и на свободу вырвется омерзительное подземное чудовище... А потом рычание вдруг превратилось в беспомощное булькающее сипение и— стихло.
    «Ч-черт, — смекнул генерал, — это ж трубы водопроводные гудят. — Пот лил по лицу, от пота щипало в глазах, от пота промокла не только майка и форменная рубашка, но и повлажнел сам мундир. — Тут совсем с катушек съехать можно...»
    Он почти физически ощутил многометровость толщи грунта над собой. Подземелье давило на него железобетонной тушей, сжимало в холодных объятиях.
    Полковник тронул его за рукав:
    — Пошли. Что должно было быть сказано — сказано. Я здесь за год наслушался таких секретов, что своей смертью умереть и не мечтаю. Когда-нибудь прихлопнут, как муху. Может, тебя это утешит.
    Генерал и от него принял обращение на «ты» без возражений.
    А Хутчиш повернулся к полковнику:
    — Палыч, уходить будешь — свет выключи, будь добр. Все равно заснуть уже не удастся.
    Полковник машинально нажал кнопку на пульте ДУ. Свет в камере погас.
    — Спасибо, Палыч.
    Несколько секунд офицеры наблюдали за тем, как почти в полной темноте прапорщик Хутчиш нацепил большедиоптрийные очки и раскрыл художественный альбом.
    «На понт берет, с-сука», — с бессильной злобой подумал товарищ Семен.
    «В темноте, да еще сквозь эти жуткие очки видеть тренируется, молодчина», — с гордостью подумал Громов.
    Они пошли назад, оба опустив головы.
    — Товарищ генерал! — Виноватый голос раздался из мрака апартаментов мичмана Жибы. — Вы уж извините меня за ту выходку... Вот, возьмите назад. — Медаль брякнулась под ноги командирам. — Вы ему теперь весь принадлежите.

Эпизод второй

    Конец объекта У-17-Б

    Генерал с силой нажал кнопку лифта — ту, на которой была нарисована стрелочка вверх. С ненавистью нажал. Но лифт остался стоять на месте. Полковник, пряча улыбку, поднял руку и банальной азбукой Морзе застучал бурым от «Беломора» ногтем по ярко освещающей лифт лампочке: цок, цок, цок-цок... «Прошу добро на подъем».
    Ни к селу ни к городу Громову вспомнилось, сколько нервов было потрачено на достойное оборудование У-17-Б. И ведь почти все кабинеты пришлось обойти своими ногами! Нет, серьезность объекта ни в одном кабинете под сомнение не ставилась. Все и всюду были «за». Однако — то особый отряд стройбата отзовут на чью-нибудь дачу (а простой стройбат по грифу секретности не допущен, и случись что — шишки на Громова); то обнаружится, что в далеких планах метрополитена именно здесь должна пролегать новая ветка... А сколько времени ушло, чтобы найти НИИ, способный разработать необходимую аппаратуру! Сколько пришлось ругаться с докторами наук, желающими примазаться к достижениям мээнэсов! А сколько со строителями, так и норовящими вместо тройного слоя бетона выложить стволы шахты двойным...
    Лампочка мигнула и загорелась с прежней силой. Дескать, подъем разрешен. Палыч спокойно ткнул пальцем в кнопку. Лифт утробно заурчал и степенно поплыл вверх.
    Товарищ Семен скрипнул зубами. Там, где воротник окантовывал багровую шею и свисали нитки от оборванных пуговиц, ткань намокла от пота и сделалась темной.
    Нынче генерал привык совсем к другим лифтам: просторным, чистым, с ковровым покрытием, зеркалами во весь рост, подчас даже с лакеем, назубок знающим, какой этаж тебе надобен. Впрочем, все суета: и ковровые дорожки, и лакеи. Эти же лакеи, оступись он, первыми в спину пальцем тыкать будут.
    Эх, постарел ты, генерал Семен. Мальчишка какой-то, даром что десятимегатонник, чуть не уел тебя. А раньше-то, помнишь, на боевые операции ходил и со стокилотонниками, и даже с двухмегатонниками — и ведь держался наравне, в панику не ударялся и лицом в грязь вроде бы не ударял... Годы, генерал, проклятые годы...
    С гулким стуком лифт остановился. Створки разъехались. Ерзающий на посту номер один дежурный лейтенант в краповом берете козырнул умеренно подобострастно и продолжил монолог в телефонную трубку:
    — Шесть четвертых... шесть без козыря... — Очевидно, играл со штабистами в заочный преф.
    Лейтенант был молоденький, похоже, последнего выпуска. Но — уже заметно — с гонором. Чуб отпустил, бачки как-то по-особенному подбриты. Материал формы не из военторга. Интересно, где он краповый берет заслужил?
    Не понравился лейтенант генералу. Уже тогда не понравился, когда они с Громовым сорок минут назад, минуя первый пост, направлялись к лифту. Лейтенантик даже не встал, не вытянулся по стойке «смирно». Разве что по телефону не трепался. Таким бы балбесам своими пухлыми губками, карими очами и смоляным цыганским чубом гарнизонных жен охмурять, а не охранять У-17-Б... Кстати, номер-то у объекта какой! Можно подумать, что существуют и У-16-Б, и У-15-Б, и Ф-14-А. Ох, и любят наши секретчики в шпионов поиграть...
    Впрочем, ворчал товарищ Семен скорее по привычке и от плохого настроения. Ведь сам же знал прекрасно, сколько потов сошло с сотрудников американских спецслужб, пока они расшифровывали кажущиеся им бессмысленными (и бессмысленными являющиеся на деле) названия и межконтиненталки 8-К99, и управляемой «воздух-воздух» Р-ЗС, и еще много чего...
    Полковник, жестом предложив генералу все повторять за собой, подступил к вмонтированному в шероховатую бетонную стену загадочному черному квадрату и приложил ладонь. Генерал повторил.
    Сверху механически зажужжало, и на заэкранированном шнуре спустился блестящий металлический микрофон — вроде тех, какие раньше мелькали в «Голубых огоньках», а с недавних пор снова вошли в моду у поп-звезд.
    — Раз, раз, раз, — сказал в микрофон Палыч.
    — Один, два, три, елочка, гори, — исполнил и генерал ритуал опознания по голосу.
    Микрофон исчез, а вместо него из образовавшегося в потолке овального отверстия спустился прибор, похожий на перископ. Громов прижался к перископному стеклышку глазом; следом и Семен. Идентификацию личности по рисунку радужной оболочки зрачка они тоже прошли успешно.
    Эту машинку сменила штуковина, отдаленно напоминающая гаишный прибор «а ну дыхни». Товарищу генералу было известно, для чего она, но осторожность еще никому не вредила: мало ли как повернется. Поэтому он напустил на себя мрачный вид и устало проворчал:
    — Это что еще за хреновина?
    — Идентификатор микрофлоры рта. Новейшая разработка [2], — довольный, что есть чем удивить, похвастался Громов.
    — У вас выйти наружу труднее, чем войти, — пробурчал старший по званию достаточно миролюбиво, чтобы эти слова не приняли за выражение недовольства.
    — Специфика, — философски пожал плечами младший. Оба без проблем развязались с последним тестом. Вместе с захлопнувшимся под потолком люком преграждающая путь стена отъехала в сторону.
    — Под виста ходи с туза! — за их спинами ругался в трубку лейтенант.
    Старшие офицеры вошли в комнатушку, заставленную пустыми цинковыми ведрами. На батареях сушились половые тряпки. Стену подпирали окрашенные в голубой цвет деревянные шкафчики, запертые на декоративные навесные замочки. Товарищ Семен задел швабру; та сухо брякнулась о покрытый блекло-зеленым потрескавшимся линолеумом пол. Генерал брезгливо поморщился и не стал возвращать ее на исходные рубежи.
    Полковник невольно засмотрелся на путешествующую по стене от потолка к полу муху. Муха не слепо бежала вперед, а двигалась короткими перебежками, словно когда-то прошла курсы молодого бойца. Рывок; остановилась у обнаружившейся серой проплешины в побелке; потерла лапки; не нашла ничего ни съедобного, ни опасного; следующий рывок.
    Муха почему-то навела ветерана на печальные размышления о своей в общем-то не вполне благополучной жизни. Рывок, остановка, рывок, остановка. Кому это все надо? На что он молодость угробил?
    Четвертая стена почти бесшумно вернулась на место. Теперь подсобка магазина действительно была подсобкой — хранилищем роб, швабр, ведер и тряпок. И ничего больше.
    Офицеры, открыв каждый свой персональный шкафчик, начали переодеваться. Закатали рукава и брючины. Фуражки убрали в полиэтиленовые пакеты. Поверх формы накинули застиранные серо-синие халаты, а головы повязали лиловыми старушечьими платочками. Генералу из-за усов пришлось добавочно обмотать лицо сомнительной чистоты шарфом — не подходи, гриппую.
    Гремя ведрами, куда аккуратно были спрятаны пакеты с фуражками, парочка двинулась на выход. Генерал, в соответствии с субординацией, первым. На поверхности он чувствовал себя гораздо уверенней. Дышал ровно и глубоко.
    Открыв наружную дверь, генерал и полковник тут же оказались в людском водовороте. Очень разумно и вовсе не случайно напротив секретного входа в У-17-Б был поставлен прилавок с иноземными забавами: пластмассовое собачье дерьмо, брызгающие водой калькуляторы, начиненные пистонами авторучки и прочая дребедень. Никто не покупает, но зевак хоть отбавляй. И никому нет дела до двух стареньких уборщиц. Кроме того, чуть правее — валютник. В другом бы месте клиента днем с огнем, но здесь же ЦУМ!..
    Лица кавказской национальности (среди них и парочка явных цыган), боязливо озираясь на дремлющих стоя секьюрити, жарким шепотом предлагали купить валюту по хорошему курсу. Ученая очередь угрюмо отводила глаза, терпеливо ждала своего раунда у окошечка эксченджа. И очередь, и перекупщиков безжалостно толкали прелые, в бисеринках пота провинциалы, пожирающие глазами дорогое белье «La Peria», шампуни «Clariol», блузки «Gucci», косметику «Rivoli», бижутерию «Polphin Ore»... Впрочем, покупали мало. В ЦУМе провинциалы чувствовали себя как в музее.
    — Сегодня же пришлите мне личное дело этого, как его, Хутчиша, — не оборачиваясь отчеканил генерал Семен и растворился в толпе.
    Мимо прошла тургруппа горластых немцев в шортах, из которых торчали худые, незагорелые, обросшие оранжевым пухом ноги. В пестрых гавайках навыпуск. В солнцезащитных очках. Обвешанные серьезной фототехникой. В группе наблюдались три блеклые девицы — не пользующиеся косметикой и мужским вниманием.
    Полковник хотел догнать генерала и доложить, что личное дело прапорщика Хутчиша самым загадочным образом исчезло месяц назад, но не успел. Мужчина, не москвич, крупный, веснушчатый, рыжий, в такую жару одетый в какой-то жуткий прорезиненный плащ, задел неуклюжим, еще советского производства зонтом полковника Громова по ноге. И вдруг Громов почувствовал укол. А потом вообще перестал что-либо чувствовать.
    Работа была проделана без помарки. Очередь, переминающаяся у окошечка обменника, так ничего и не поняла. Ничего не поняли перекупщики и провинциалы. Уборщице не дали упасть на пол. Парочка плотно сбитых парней проворно подхватила лжестаруху. Следом в подсобку проскочило методом Казановы («Не озирайся, и на тебя не обратят внимания») одиннадцать крепких ребят. Все одеты так, чтоб не выделяться в толпе, — все, кроме одного — рыжего в прорезиненном плаще.
    — Скорее, сынки, — скомандовал он.
    Мертвого полковника возникшим из подсумка ватным тампоном в мгновение ока лишили грима. Один из ребяток поддел ногтем веко мертвеца и сфотографировал «поларои-дом» тусклый безжизненный зрачок правого, а затем и левого глаза, другой крепыш обрызгал из баллончика лицо Громова быстро застывающим составом, сделал у скулы надрез армейским ножом и содрал застывший слой. Получилась маска. Тут же третий паренек, накинув марлевую повязку, мазнул во рту полковника одноразовой кисточкой и поместил ее кончик в термоколбу с питательным раствором.
    — Готовность номер два, — негромко скомандовал рыжий. И, ловко поймав на лету приблудившуюся муху, лишил ее крыльев. А потом растер каблуком, чтоб не мучилась. Ребята принялись сбрасывать гражданскую одежду прямо на блекло-зеленый древний линолеум; под одеждой оказалась камуфляжная форма без обычной военной символики.
    Полковника проворно раздели догола и оставили лежать в углу, синего и жалкого. Рядом с уроненной генералом шваброй.
    Один напялил форму Громова. Надеть маску ему помогли. Маска наделась не сразу — подбородок убитого оказался чуть уже, чем у лицепреемника. Бойцы вполголоса чертыхались. Кроме того, между скулами и ушами обнаружилось непокрытое пленкой пространство. Не сразу совпали с глазами прорези для глаз. Лжеполковник пытался расправить фальшивую кожу и часто мигал, а подбородок пришлось обрабатывать размягчающим раствором. Несколько взмахов другим баллончиком — и маска приобрела цвет человеческой кожи.
    — Художник, долго тебя ждать, й-йошкарола? — окликнул рыжий черноглазого коренастого паренька.
    «Художник» — это явно была кличка, содержащая признание определенного таланта.
    Солдатик виновато, но с толком засуетился — несколько движений мелькнувшей в шустрых руках косметички, несколько взглядов то на маску, то на полковника, последние штрихи. И вот он, полковник Александр Павлович Громов, собственной персоной. Конечно, будь у Художника больше времени, он сделал бы такого Александра Павловича, что родная жена в кровать бы пустила, но тут, как говорится, сойдет для Красной Армии.
    А в это время другой солдатик армейским ножом не менее ловко снял с фотографий по лоскутку тончайшего химического слоя и налепил на линзы. Техника, пусть и самая современная, всегда дура. И толковый человек знает, как ее обмануть.
    — Михаил Иванович, — уважительно обратился псевдополковник к рыжему. — А против кого нас сегодня бросили?
    — А черт его знает, — выругался, маскируя растерянность, Михаил Иванович Поляков — прапорщик отдельного взвода президентской охраны «Кроты». Взвода, предназначенного для боевых действий в московском метрополитене на случай захвата города противником. — Тревога боевая. Звонок из приемной Самого. Дискету с паролями курьер лично в руки. Судя по шуму начальства — не меньше чем инопланетянина берем.
    — Инопланетянин, так инопланетянин, — бесстрастно хмыкнул замаскированный под Палыча солдатик, вставив линзы. Быстро заморгал, привыкая. Смахнул невольную слезу. Хлебнул из пробирки раствор и стал немелодично полоскать горло.
    — Третий слева! — от волнения вслух сказал прапорщик и подступил к третьему слева голубому шкафчику.
    Дзинькнул об пол сбитый замок. Ребятки споро доставали из карманов детали и собирали автоматы. Пять секунд, готово.
    Михаил Иванович" за своих ребят был спокоен. Это же не салабоны. Глянуть любо, как собрал автомат сержант Коляденко, отличник боевой. Его главный плюс — разумная осторожность: лишний раз пуле поклонится, без команды и полшажка вперед не сделает...
    Прапорщик вспомнил, как вылавливал Коляденко, еще салагу, в самых невероятных местах. То будущий сержант ухитрялся спрятаться (и заснуть!) под вывешенными в ряд шинелями; то, стащив у баталера ключ и сделав слепок, повадился отлеживаться в сушилке; то нашел, хитрец, место для отдыха в очереди в санчасть. Дойдет его очередь, он всех вперед пропустит и снова дремлет.
    Конечно, Михаил Иванович подобную самодеятельность карал нарядами вне очереди и мытьем сортира, но в глубине души улыбался — добрый солдат получится. И не ошибся.
    Внутри шкафчика оказались два оголенных проводка. Четвертая стена поехала в сторону.
    — Нет бубей, хоть... — сказал лейтенант в телефонную трубку и ударился лицом об стол. Уже мертвый. Из дырочки во лбу ленивыми толчками выплескивалась кровь. Краповый берет съехал в быстро расплывающуюся клюквенную лужицу.
    Отцы-командиры, дав все коды, весьма облегчили задачу прапорщику Михаилу Ивановичу Полякову. Долгий рискованный спектакль стал не нужен. Хотя лжеполковник в команде может сгодиться — там, внизу.
    Из рукава прапорщика зашипела тоненькая струйка ослепительно белого огня, и титановые прутья решетки с глухим звоном осыпались на бетон.
    — Ребятки, не мешкаем, — сказал прапорщик, и отряд рванул к лифту, а сам он метнулся к столу и телефонным аппаратом изобразил на столешнице замысловатую фигуру, как компьютерщик «мышкой».
    На пост номер два пошел сигнал: «В лифте свои». Грудью впихнув последнего бойца в кабину, прапорщик задышал глубоко и ровно, как всегда перед боем. Лифт пополз вниз. Тринадцать «кротов» тесно (тесней только в братской могиле) прижались друг к другу, задрав автоматы над головой — иначе бы не поместились.
    — Все, приехали, — констатировал шепотом Художник и не без страха добавил: — Ну теперь, мама, держись!
    — Попсихуй мне тут, й-йошкарола! — одернул властно Михаил Иванович.
    Истерика в бою — дело полезное, но в меру. Тем паче что за Художником глаз да глаз нужен. Сколько нервов Иваныч угробил на этого пацана — один Бог знает. Полтора года назад даже чуть не спровадил неслуха в дисбат по нелепому поводу, лишь бы отделаться. Мальчишка был ершистый, родом из Ростова, наблатыканный под завязку. Шпана шпаной. До призыва вместо уроков квартиры чистил. И служить пошел, чтобы срок не словить — в армии, гаденыш, решил от тюрьмы спрятаться. Теперь прапорщик несказанно радовался — Художник стал лучшим бойцом взвода. Но, как и прежде, за ним требовался глаз да глаз.
    Секунда, чтобы выйти из лифта. Секунда, чтобы осмотреться. Вот она! Все как в инструкции. На шершавой бетонной стене чуть приметная кнопка.
    Прапорщик Поляков перекрестился (сейчас можно) и нажал.
    Опускающаяся стена еще не успела сравняться с полом, а пыльное стекло дежурки покрыли трещины от ударов пуль. Хрясь — и пуленепробиваемое стекло рассыпалось, а за ним конвульсивно дернулся, получив игольчатую пулю в переносицу, кряжистый сержант с маузером в руке. Что-то громко лопнуло, на его голову полился фонтан ярко-синих искр — чья-то пуля угодила в один из мониторов.
    Поляков кивнул Художнику, — дескать, давай вперед и осмотрись, все ли чисто, — и зло рявкнул, заметив, что боец склонился над трупом:
    — Я же тебя предупреждал, й-йошкарола, трофеев не брать!
    — Да брось, пахан, это ж не волына, это цацка музейная, — недовольно фыркнул Художник, но все же вернул маузер в остывающую ладонь.
    Снова запульсировала струйка ослепительно белого пламени из рукава. Вакуумный резак, как шутят посвященные — «космическое оружие ближнего боя». Со знакомым лязгом попадали на пол прутья очередной решетки, преграждавшей дорогу.
    — Быстрее, сынки, быстрее, — поторопил сквозь прикушенную губу командир.
    Сынки, дощелкивая патроны в «рожки», побежали вперед. Они знали, что, когда этот туннель кончится, надо повернуть налево. Как борзые собаки на охоте, бегущих опередила свора теней.
    В нос шибанул запах то ли нужника, то ли армейского склада. Группа уперлась в сваренную из вертикальных металлических полос дверь.
    Здесь прапорщик не спешил нажимать известную по анонимной инструкции кнопку, а встал на карачки и прожег в двери рядом с полом крошечную дырочку под углом к косяку, чтобы с той стороны не заметили огонек.
    Один из бойцов подал ему баллончик с острым носиком. Поляков вставил носик в еще раскаленное отверстие. Отряд на всякий случай воткнул в ноздри неудобные одноразовые фильтры.
    Прапорщик крутанул баллончик, и в отверстие потек газ «Черемша-3», по характеристикам не имеющий аналогов при решении задач по дезориентации противника. «Черемша-3» на длительное время отключает в мозгу центры ответственности, и подвергшийся воздействию этого вещества становится абсолютным пофигистом. Где-то с месяц его будет интересовать только жратва, сон и оправление нужды, причем последнее — в собственные штаны.
    Пока газ распространится по следующему помещению, пройдет не меньше минуты. Коляденко эту минуту решил использовать на то, чтобы лишний раз проверить амуницию.
    А прапорщик Поляков, выжидая, боязливо огляделся. До сегодняшнего дня он считал, что знает московские подземелья как родную казарму. Приведи его с завязанными глазами под землю и сними повязку, и он, й-йошкарола, назовет координаты данного места, глубину погружения, ближайший выход на поверхность и фамилию архитектора, проектировавшего этот ход. И вдруг выявляются совершенно незнакомые казематы... Как сосулькой по башке.
    Потолок ниже обычного. Сверхпрочный, импортный бетон, который используют только для возведения правительственных бункеров... Что-то неправильное было в этой системе обороны. Как будто строившие опасались нападения не снаружи, а изнутри...
    Баллончик с «Черемшой» опустел. «Кроты» снова исполнили стойку «сито». Как на тренировке. Нет соответствующей команды, значит, действуй по отработанному варианту.
    В подземелье не всегда команду дашь, в земле железа навалом, экранирует, зараза. А голосом... Звуку в подземелье деться некуда. Будет гулять, пока весь не осядет на барабанных перепонках. Поэтому услышанному в подземелье не доверяй. Чистый обман.
    — Художник! Чего ворон ловишь? Когда я работаю, ты должен тылы прикрывать.
    — Папаша, не надо ерзать, вы не на диком пляже.
    — Ну, пора, й-йошкарола, — сам себе скомандовал прапорщик Поляков Михаил Иванович. И нажал кнопку. Дверь — наверное, для разнообразия — уплыла вверх, а не вниз, но за ней обнаружилась привычная решетка.
    Громко хлопнул выстрел. Летучей мышью шарахнулось меж стен эхо. Стреляли оттуда. «Кроты» тренированно посыпались на пол, выплевывая из автоматных стволов гораздо менее шумные, но смертельно опасные игольчатые визитные карточки.
    Странное существо за решеткой — некто небольшого роста в общевойсковой мятой форме, с бурой головой без глаз, носа и рта — затряслось, словно наступило на оголенный провод, и упало навзничь, нелепо передернув в воздухе ногами. Брякнулся рядом «Макаров».
    В клубах порохового дыма огненный лучик вакуумной горелки казался чуть голубоватым. Закапали янтарные сливы расплавленного металла. Преграждавшая продвижение последняя решетка перестала существовать.
    Художник подбежал к убитому, сдернул с его головы мокрую половую тряпку. И хмыкнул недовольно, обнаружив под ней бледное, почти детское лицо.
    — Малолетка!..
    Как же этот мальчишка догадался, что его газом дурманят? Эх, был бы сейчас жив...
    Прапорщик мысленно клял себя на чем свет стоит. Не столько за то, что взвод понес первые потери (выстрел постового оказался точным и оборвал жизнь сержанта Леонида Савченкова), а за то, что основной противник, находящийся за последним поворотом, предупрежден пальбой. И надежда, что «Черемша-3» сработала, невелика — ведь даже этот малец нашел способ себя от нее обезопасить. Догадался лицо тряпкой прикрыть...
    — Ну что ж, сынишка, твой черед, — ободряюще хлопнул старшой по плечу лжеполковника.
    Тот вздрогнул, но пересилил себя и наигранно уверенным шагом пошел вперед.
    «Ладно идет, — подумал Иваныч. — Я б так не сумел. Невероятно похоже. Я б купился... Но поверят ли те, на кого рассчитан этот драмкружок?» Хороший, талантливый парень, вот только дома у него нелады. Месяц назад получил письмо. Ждал от девчонки, а написала ее подруга — «Таня вышла замуж».
    Михаил Иваныч тогда не нашел верных слов, чтобы помочь подчиненному. Решил не вмешиваться — вдруг сделает еще хуже? Й-йошкарола... Будем надеяться, что мальчишка переболел и не сорвется в нужный момент.
    — Ложная тревога, — достаточно правдоподобно имитируя голос Громова, поравнявшись с первой клеткой, сказал боец, загримированный под полковника.
    Из мрака за сеткой ответа не последовало. Вполне возможно, что «Черемша» все же достала того, кто там, во мраке, скрывается. Лжеполковник, несколько успокоившись, зашагал дальше. Он не знал, кто там, внутри, но приказ требовал: «Уничтожить опасного врага». Значит, за сеткой во тьме скрывается опасный враг.
    Какой именно — лжеполковнику Громову, а на самом деле Эдуарду Гойбергу двадцати трех лет от роду, так и не довелось узнать. Когда он проходил мимо апартаментов с табличкой «Мичман Жиба», что-то свистнуло, перехватило бедного Эдуарда за шею и с нечеловеческой силой потащило к сетке. Хрустнули позвонки, тусклый свет померк в глазах «крота». Мичман Жиба обеспечил себя автоматом.
    Однако старший «крот» тут же, не вынимая руку из кармана, нажал кнопку на маленьком пульте, и пластиковая взрывчатка, заложенная в носовые одноразовые фильтры у бойца Гойберга, сдетонировала.
    Надеясь, что вспышка взрыва ослепила таинственного врага, прапорщик Михаил Иванович Поляков бросил своих десять парней вперед, в атаку. Сам замыкающим, все по Уставу. Жалобно закудахтало, отлетая в сторону, попавшее кому-то под ногу оцинкованное ведро.
    Бетонный пол задрожал под барабанной дробью подошв армейских ботинок из грубой свиной кожи. Затрепыхались огненные светлячки на концах автоматных стволов. Эхо выстрелов, многократно отраженное от стен, пола и потолка, свирепые крики живых и жалобные — умирающих слились в неразделимый грохот.
    Полуоглохший от автоматного треска Поляков зажал рукой рот. Спаси и сохрани. Вот на ровном месте споткнулся боец Лютый. На службу пришел здоровым беззлобным увальнем, потешались над ним за фамилию. Вспомнилась выдача первых солдатских денег: «Солдат Лютый за грошима прыбув!» — «Выйди и зайди как положено, прочитай форму доклада на дверях!» — «Разрешите войти? Солдат Лютый прибыл за денежным удовольствием!» Начфин потом неделю ржал... Нет больше, солдата Лютого. Лежа у стенки, бьется в агонии солдат Лютый.
    Выронил автомат и схватился за горло двумя руками и солдат Станислав Шалкин. Знакомство Полякова с Шалкиным началось с обнаруженной в рюкзаке призывника бутылки водки. И потом с Шалкиным маялся. Самоходы через ночь. Весь снег зимой по нарядам вокруг казармы ему доставался. Трижды уже просил Шалкин «добро» командира части на свадьбу и трижды благодарил, что «добро» не дали. Горячий был, горячий... Лежит теперь Шалкин, заломив не красные в свете здешних ламп, а черные от собственной крови руки.
    Страшно стало суеверному Полякову — вдруг их действительно против пришельцев бросили? В кино однажды показывали: дрыхнут такие твари инопланетные, в колбах заспиртованные, а потом как проснутся, ка-ак прыгнут... И никакой пулей их не остановить, и нет от них спасения. А разве не шептались в казарме после отбоя, что Петрозаводское чудо наши ПВО сбили-таки за чертой города, а трупы кошмарных пилотов летающей тарелки перевезли куда-то в столицу? Может, эти трупы сейчас очнулись?..
    Вне себя от раздирающего мозг ужаса Михаил Поляков заорал что-то нечленораздельное, вскинул автомат и непрерывной очередью принялся поливать титановые сетки, за которыми скрывалось жуткое Нечто и нещадно разило отряд из бесшумного, невидимого оружия. Поливал, пока магазин не опустел.
    Это был не бой, а бойня. «Кроты» вслепую стреляли по черным провалам апартаментов и один за другим падали мертвыми.
    По старому, еще шестьдесят седьмого года, приказу сидящим в камерах спецобъекта У-17-Б запрещалось иметь оружие. Чихали они, конечно, на такие приказы, однако полковник Громов с каждого новичка брал честное слово.
    И теперь в «кротов» из темноты летели не пули, а обычные булавки. Но этого «оружия» оказалось достаточно.
    Сквозь зубовный скрежет рикошетов и визг острой бетонной крошки Художник услышал последний вопль Коляденко. И всем телом почувствовал пронзившую сержанта боль. И до тошноты ощутил собственную обреченность. Испуганно таращась на сворачивающегося от боли в калачик, скребущего ногтями бетон сержанта, бывший уркаган прикусил губу до крови и заставил себя крикнуть:
    — Батя, уходи, я прикрою! Й-йошкар!..
    И в тот же миг, выпустив автомат, схватился за лицо. Сквозь пальцы закапала кровь.
    Михаил Иванович последнего уцелевшего своего бойца, Василия Вжикина, оттащил к повороту коридора, чуть не задушив и нажал кнопку на карманном пульте.
    Рвануло, едва барабанные перепонки не полопались. Если у лжеполковника пластиком были заряжены только ноздри, то у остальных ребятишек взрывчаткой были начинены и подошвы, и приклады. Спины бегущих боднуло слякотью. Кровавой слякотью. Взрывная волна жарко дохнула в ухо, чуть приподняла бойцов, но они устояли на ногах, оглушенные, ослепленные, с забитыми бетонной горькой пылью глотками. Пыль нельзя было ни в коем случае глотать, если не хочешь получить остаточную дозу «Черемши».
    Посыпалось сверху, посыпалось со всех сторон — каменная крошка, пыль, осколки черт знает чего. Повсеместно погас свет. Кажется, там, у клеток, произошел обвал; вот и хорошо, вот и ладненько.
    Прапорщик и Василий, как на тренировке, мигом нацепили инфракрасные окуляры, хотя в пылевом облаке от них толку было мало.
    Вжикин виновато улыбнулся, медленно осел на пол и раскинул руки. В шее торчала булавка — кто-то из умельцев метнул ее сверхсложным «от двух бортов в лузу».
    Прапорщик завыл, бросил автомат и побежал прочь. К черту присягу, к черту приказ, к черту такую службу! С пришельцами я воевать не подписывался. В рот набилась пыль. Он зацепился рукавом за срез решетки, порвал прочнейшую ткань, споткнулся о труп... Как жить-то хочется!
    Добежав до лифта, Поляков громко хлопнул дверью и торопливо выстучал на лампе подсказанный дискетой код. Однако наверху его не ждали.
    Подземелье сотряс еще один мощный взрыв, обломки кабины ухнули в шахту, а душа прапорщика Полякова Михаила Ивановича отлетела в лучший мир.
    Посетителям ЦУМа показалось, что пол у них под ногами качнулся, но, занятые своими делами, они не придали этому значения.

Эпизод третий

    Телефон спасения — 02

    Когда атака «кротов» захлебнулась и мощный взрыв потряс бетонные стены, дохнув на гвардейцев из У-17-Б жаром, копотью, бетонной пылью и наконец поставив точку под яростными воплями нападавших, Анатолий Хутчиш, он же субъект 001, он же Буратино, отбросил влажный ком носового платка, который прижимал к лицу, и вылез из-под панцирной сетки койки, что надежно прикрывала его от разивших сверху обломков. Сладко потянулся, как потягивается выходящий на охоту камышовый кот, и, хрустя сандалиями по каменной крошке, передвинул кровать под опутанный проволокой плафон. Нечто вроде подобной атаки он ждал, хотя и не так скоро. И уж никак не подозревал, что на уничтожение личного состава объекта У-17-Б будут брошены президентские янычары. Мир-р-р вашему дому.
    Под отодвинутой кроватью обнаружился старенький, советских времен, коленкоровый, с никелированными, давно не работающими замками чемодан. В нем хранились: бритва «Харьков 03» (давно устаревшая), смена носков (две пары — в крапинку и клетчатые), смена сорочек (сорок второго и сорок третьего размеров), пара ботинок-прогаров и черно-синяя робишка с принадлежностью к ордену БЧ-7 — два комплекта. Анатолий переоделся в робишку, хоть и не относился к ВМФ, натянул носки, завязал шнурки на прогарах. Хоть и не сапоги, но сойдет. Потом, смахнув бетонное крошево с койки, сел на нее, скрестил ноги и уперся ладонями в колени. Прикрыл глаза. Внутренне расслабился, открывая сознание навстречу Вселенной. Панцирная сетка тихонько скрипнула.
    Образ Белого Орла пришел сразу же. Раскинув ослепительные крылья света над миром, гордая птица в медленном, завораживающем ритме парила в потоках энергий; в черных, нечеловечески умных глазах отражались галактики. И глаза эти смотрели на него, Анатолия Хутчиша. Наполняли силой и мудростью. «Я — Белый Орел, — говорила птица. — Я был всегда и пребуду вовеки. Я несу успокоение смятенным, радость опечаленным и бодрость вялым...»
    Хутчиш улыбнулся и открыл глаза. Все вокруг было прежним и в то же время каким-то неуловимо иным.
    «Ты — это мир, а мир — это ты, — говорил Длинная Рука сажая маленького Анатолия на колено и раскуривая длинную глиняную трубку с крошечной чашкой. — Когда меняется мир, меняешься ты. Но и ты можешь менять мир — нужно только захотеть. Захотеть стать иным. Запомни это, Перспективный Воин...»
    Анатолий запомнил.
    Он пружинисто поднялся, встал на выдвинутую в центр апартаментов койку, потянулся к лампочке.
    Что ж, неведомый враг, недрогнувшей рукой снявший трубку «вертушки» и назвавший командиру «кротов» секретное волшебное слово, достоин всяческого уважения и всех причитающихся настоящему воину почестей. Посмертно.
    Анатолий прекрасно понимал, против кого именно выступили «кроты» и в кого целили их начиненные пластиковой взрывчаткой автоматы. Да, это был вызов. Таинственный злодей вырыл— топор войны. И прапорщик Анатолий Хутчиш не считал бы себя мужчиной, если б остался в вигваме. Иду на вы.
    В темноте закапала вода. Все быстрее.
    Пусть это и не было отражено в пропавшем самым загадочным образом личном деле мегатонника, но им часто двигал обыкновенный азарт. Даже излишне часто. И сейчас Хутчиш, что называется, завелся. В абсолютном мраке подземелья (даже аварийное освещение отрубилось) никто бы не разглядел выражение его лица. А стоило: то была злая улыбка, не сулившая пощады врагам.
    В плафоне хранился нехитрый скарб, при наличии умелых рук позволяющий обойти все предугадываемые в дальней дороге новомодные электронные преграды; Несколько заточенных и загнутых особым образом проволочек, пара банальных, извлеченных из обычного приемника микросхем, кусок резины, тюбик зубной пасты...
    Рассовав снаряжение по карманам, Хутчиш на ощупь вынул из кварцевых наручных часов батарейку и в определенном месте приставил к патрону лампочки: от начала резьбы три сантиметра вверх и один направо. Успел: растекающаяся по трещинам вода из лопнувшего водопровода пока не закоротила контакты. В двух шагах, в абсолютном мраке щелкнул автоматический замок, запиравший решетку, — плафон, помимо скарба, хранил смонтированный ночами дубликат пульта управления аппаратурой апартаментов.
    После того как дверь открылась, Анатолий небрежно бросил часы на кровать. Пусть подождут здесь моего возвращения. Все равно батарейка села вмиг. И потом — воины часов не наблюдают.
    Что ж, все готово. Теперь можно и на выход.
    Хутчиш не любил ходить в самоволки и содержание отряда многотонников на объекте У-17-Б воспринимал как вынужденную, но необходимую меру. Ведь их — бойцов последнего рубежа — тренировали на износ. А возможности человеческого организма не бесконечны. И подчас случаются срывы. Вот, как, например, семисоткилотонник старшина Кучин однажды вдруг вместо выполнения задания снял охрану на ракетном складе в Североморске и подорвал себя вместе со складом...
    Но Хутчиш терпеть не мог, когда Ярослав Григорьевич, прежде замполит, а ныне зам по воспитательной работе, вместо добротной информации по старинке поставлял своим подопечным лажу. Поэтому и Хутчишу, его сотоварищам частенько приходилось в нарушение всех приказов и, естественно, тайком выбираться наружу (на какие только хитрости они не шли, чтобы обмануть бдительных часовых!), находить квартиру, хозяева которой в отлучке, и жадно смотреть телевизор.
    — Толик, — сказал из соседней камеры сержант Кудлатый, — будешь возвращаться, халвы купи мне.
    — А мне какой-нибудь роман Кивинова. Говорят, райское наслаждение, — попросил из апартаментов напротив рядовой Шикин. — Никогда не читал этого Кивинова. Как думаешь, это учебная тревога была или настоящее нападение?
    Шикин, заурядный дылда-переросток, призванный на службу из далекого сибирского городка, оказался после начального этапа воинской науки неплохим парнем, и Хутчиш даже немного ему покровительствовал. Когда Кучин, первый в отряде задира и скандалист, решил на правах старослужащего, что Шикин обязан убирать его постель, чистить сапоги и бегать за водкой, прапорщик Хутчиш вмешался и вытребовал у старика Громова, чтобы рядового Шикина поселили от Кучина как можно дальше. А потом Шикин отправился на первое задание. По возвращении рассказывать о задании он, ясное дело, права не имел, но ребята проведали: что-то связанное со строительством тоннеля под Ла-Маншем.
    Шикин выполнил задание на отлично. Ребята перестали смотреть на молодого бойца свысока, а приятельские отношения между рядовым и прапорщиком остались.
    Вообще-то Шикину, конечно, не в подземелье на страже Родины следовало сидеть, а картины писать. Особенно портреты. Имелась у паренька к этому природная склонность. Сам старик Громов, когда в очередной раз менялся министр обороны снимал портрет со стены и, не мудрствуя лукаво, пер на себе в апартаменты номер одиннадцать. А к утру с холста уже благосклонно взирал новый министр. Причем «шикинский» всегда оказывался на порядок краше, чем настенные портреты в иных кабинетах. И некоторые штабные подхалимы предлагали полковнику Громову за портрет серьезные деньги.
    Хутчиш на прощание ласково провел ладонью по корешкам книг на полке. «Тенистые аллеи» господина лауреата Нобелевской премии Ивана Бунина. Не забывай меня, дорогой друг Саша Соколов. Свидимся ли когда-нибудь, уважаемый том испанской поэзии в русских переводах?
    — Может, учебная, а может, и нет, — за его спиной ответил Кудлатый на вопрос Шикина, подставляя тазик под воду, капающую с потолка его «офиса». — Но я работал на поражение.
    — Я тоже... Не, на учебку не тянет. Ведь Жибу-то положили, изверги...
    — Да уж, того Жиба, — расслышал Хутчиш голос старшины Кучина. — Сам дурак. Не знал, что ли, что оружием «крота» пользоваться западло. А ты чего не стрелял, Толян? Думаешь, учебка была?
    Хутчиш промолчал не потому, что не хотел врать или недолюбливал Кучина. Скажи он правду, — дескать, да, нападение было настоящим, — и все бойцы в мгновение ока ринутся наверх и устроят сабантуй, эхо которого докатится до самых до окраин. Но вызов бросили лично Анатолию. Со своими врагами он должен разобраться сам. Промолчал он еще и потому, что уже находился в автономке. Приступаю к выполнению задания, ухожу на перископную глубину.
    Грустно взглянув на измочаленную взрывом титановую сетку апартаментов мичмана Жибы, прапорщик вздохнул и пошел к шахте лифта, заваленной обломками бетона. Даже не стал обыскивать воняющие горелым останки нападавших.
    — Я вот тоже думаю, что учебная, — продолжал старшина Кучин.
    Почесав оспинно-рыхловатую после взрыва в Североморске щеку, он вынул из стены невидимый во мраке каменный блок, за которым от начальства прятался «Пентиум II». Включил. Стало малость светлее. Компьютеру вода не грозила. Все провода были заботливо обернуты тройным слоем резины — подземелье все ж таки.
    Именно из-за этого компьютера у Кучина испортились отношения с сослуживцами. Те всем отрядом помогали старшине протащить машину мимо постовых, подсобили провести независимую линию питания и телефон, а он вдруг резко переменился и стал жлоб жлобом. Вышел через Интернет на нью-йоркскую биржу и теперь с утра до вечера наживался на фьючерсных контрактах. Попросишь, дай, мол, на полчасика машинку — второй «Квейк» одолеть, а в ответ услышишь: «Некогда, иена падает, боюсь момент прозевать».
    Хотя, к чести старшины, если случалось боевое задание, он посылал свои фьючерсы-мучерсы к чертям собачьим и мчался выполнять задание, что бы там с котировками на бирже не происходило. Два раза из-за этого у него спалились неслабые денежки. «Плевать, еще наживу», — усмехался старшина, колупаясь в обгорелой щеке.
    Из апартаментов номер семь послышался голос мичмана Володи Мильяна:
    — Что-то их учебные тревоги жидковаты стали. Скудеют закрома родного Минобороны. Вот год назад, когда наши хоромы решили затопить... Я эту так называемую тревогу никогда не забуду. Попался бы мне тот умник, который предложил пустить воду не из Москвы-реки, а из канализации... — Мичман готовился в самоволку и по сему случаю приводил форму в порядок. Поскольку утюга в наличии не имелось, он выглаживал стрелки на брюках разогретой на зажигалке вилкой. — Эй, Кучин, одолжи на дорогу значок «50 прыжков». Покорю какую-нибудь девицу, попрошу, чтобы и для тебя подружку позвала.
    — Ara, — не отрываясь от экрана дисплея, откликнулся прижимистый Кучин. — Я тебе в прошлый раз белые перчатки одолжил, и какого цвета ты мне их вернул? Лучше из жибинской коллекции Орден Суворова возьми.
    Чуткое ухо Анатолия уловило неясное плямканье из апартаментов номер четыре. Это рядовой Зыкин, думая, что в темноте никто не проведает, сосал присланную из дома банку сгущенки. Молодой еще, глупый. Ничего, образумится.
    В трех ближайших к выходу апартаментах затянули песню — коротали время до прибытия спасателей:
    — Черный во-о-орон, что ты вье-о-ошься над мое-э-эю голово-ой...
    Прапорщик Доровских отчаянно фальшивил. Анатолий не присоединился к хору: ждать спасателей ему было недосуг.
    За спиной Хутчиша выбрался из своих апартаментов старший матрос Гореев. В титановой сетке он выпилил узкий лаз с помощью волоса, вымоченного в перенасыщенном солью растворе и высушенного под мышкой, чтобы на волосе образовалась цепочка острозубых кристалликов соли.
    Вот у кого не было проблем в жизни, так это у Гореева. Кроме одной. Через месяц он уходил на ДМБ и нынче вовсю корпел над дембельским альбомом. Работа эта не простая, надо, чтоб все по-людски: бархатная обложечка, заклепочки латунные, фотографии друзей-соратников...
    А выбрался он посмотреть, не осталось ли после визита непрошеных гостей чего-нибудь, что можно применить в оформлении альбома. К сожалению, не осталось.
    — Толян, слышь, если раньше чем через месяц возвращаться надумаешь, прихвати мне квадратный метр синего бархата. Или габардина. И, это, проволоки бы с белым изолятором. Я б себе такой аксельбант связал — закачаешься.
    Сам стармос на поверхность уже не хаживал: по сроку службы не положено.
    Анатолий заглянул за угол. Да, обвал что надо. Достойный пера... Из-под груды булыжников выглядывал носок сапога постового. Криво усмехнувшись, Хутчиш повернулся и пошел назад. Не потому, что перед ним возникла непреодолимая преграда. Непреодолимых преград не бывает, точно так же, как не бывает бессмертных солдат. На самом деле из апартаментов он выбирался ради одного: узнать, что именно взорвало лифт — пыхнул ли командир «кротов», не менее своих крысят нашпигованный пластиковой взрывчаткой, или же сработала одна из штатных систем блокировки У-17-Б.
    К сожалению, системами блокировки и не пахло. Неведомый кукловод дернул за бикфордову веревочку, жертвуя пешку. Жертвуя предводителем «кротов». Стало быть, через шахту лифта наверх нельзя — смотри пассаж о бессмертных солдатах.
    Хутчиш вернулся в родной «кабинет» и недовольно поморщился, осматривая в потолке неширокую трещину — там, где вверх уходила труба от умывальника. Трещина была так себе. Честно говоря, он рассчитывал на большее, когда предпринимал определенные шаги, чтобы апартаменты номер тринадцать достались именно ему.
    Анатолий затратил немало времени и сил на изучение чертежей объекта У-17-Б (как они попали ему в руки, это уже другая история), и наконец нашел то, ради чего старался. Из чертежей явствовало, что в случае ненаправленного взрыва в шахте лифта последует смещение пластов грунта. И разлом должен пройти аккурат по «тринадцатке».
    Но делать нечего, и не в такие щели пролезали. Благодаря методу Гудини на подъем ушло не так уж много времени — час тридцать три минуты. Обстукиваешь камни вокруг себя камушком. Где звук показывает пустоту, аккуратно, не спеша откапываешь нишу и складываешь туда преграждающие путь наверх обломки бетона. Потом обломки из ниши сбрасываешь под себя. И так раз за разом, медленно, но верно выбираясь наверх. Пара пустяков.
    В другой раз Анатолий, может быть, и рискнул бы. Есть более быстрый метод — «бильярдный». Опять же: обстукиваешь камушки вокруг себя, после чего резко бьешь по нужному. Тот бьет по другому, другой — по третьему. И лавина камней сначала медленно, потом все быстрее сползает вниз, мимо тебя. Если, конечно, ударил по правильному камню. Но Хутчиш не имел права рисковать.
    «Персональная» щель привела его на пост номер один, позади стола с окоченевшим уже лейтенантом. Хутчиш выкарабкался по пояс и кликнул толкущихся неподалеку от шахты лифта работяг.
    Наверху царил полный бардак. Одна стена была убрана: заходите, люди добрые, берите что хотите. В обоих помещениях суетилась уйма народу. Грузный кривоногий генерал-майор орал в сотовый телефон, словно находился в блиндаже на передовой под артобстрелом, и, хотя местом его дислокации оставалась комнатенка уборщиц, малейшие нюансы разговора долетали до мегатонника без искажений:
    — Что ты, раз-перетак, мне про приказ долдонишь!.. Отменяю я все приказы!.. Под трибунал пойдешь, раз-перетак, если у меня через десять минут не будет сканера!.. Да ложил я с подскоком на этого твоего Крестного Отца!.. Так ему и передай!.. Да будет тебе приказ, будет в письменном виде!.. В таком письменном виде будет, что не поздоровится!..
    Генерал с первого взгляда попал в разряд неопасных.
    Хутчиш даже знал фамилию этого крикуна — Ганебный, и еще знал, что генерал-майор Ганебный числится начальником гражданской обороны Черемушек. Официально числится.
    Другой генерал — просто генерал, а не генерал-майор, в полевой форме — ходил кругами, с интересом осматривая пост, заглядывал в открытые глаза мертвого лейтенанта, в пустые ведра уборщиц и повторял как заведенный:
    — Ну вы, блин, даете, мужики... Ну вы, блин, даете...
    От этого «наблюдателя» ждать неприятностей не приходилось также.
    В дальнем углу поста, над рацией цвета хаки со стрекозиной антенной колдовали два связиста:
    — "Каштан", «Каштан», вас не слышу... — и корчились от царящего галдежа. Безопасные, как котята.
    Хутчиш понимал, что настоящие его враги рассредоточены в торговом зале и расставлены по периметру здания. Поэтому, как ни в чем не бывало, деловито ухватился за протянутую руку спасателя в драной рукавице, подтянулся и сказал, нагло глядя в ничего не понимающие пролетарские глаза:
    — Здесь не пробьемся, бляха-муха, пробка такая, что даже каску потерял.
    Спасатели были в ярко-оранжевых пластиковых касках С зафиксированными сверху фонарями, а Хутчиш настолько вымазался бетонной пылью, что и родная портниха не узнала б, во что он одет.
    В служебку набились штатские и военные. Чины не ниже полковника. Бестолково топтались, спотыкались о швабры и ведра. Боязливо косились на неестественно посиневшее, почему-то голое тело старика Громова. На территорию поста номер один соваться не рисковали: а вдруг еще один обвал?
    Генерал-майор Ганебный, откричав, сунул «трубу» в карман френча и балетной походкой подступил к выжидающей группе офицеров.
    — Ну как? — вежливо спросили у него.
    — Ай, и не спрашивайте, — раздраженно махнул рукой Ганебный. — Обычная история. Крестный отписал сканер на две недели своему сынку и велел не беспокоить, раз-перетак. И пока деточка с приятелями развлекается поисками Янтарной комнаты, мы вынуждены, раз-перетак, обходиться голыми руками. Дайте, что ли, закурить.
    За спиной солдатика, с автоматом на плече охраняющего выход, дернулась дверь. Он попытался удержать дверную ручку. Не удержал. Высунул голову наружу и принялся устало, но громко объяснять:
    — Нету здесь семнадцатого размера! Уберите ваши деньги. Ничего мы под прилавком не прячем! Если нет на прилавке, значит, нет в природе! Уйдите, я вас добром прошу! Не тычьте мне ваши деньги!
    Кажется, наконец поверили.
    К генералу протянулись руки с пачками «Явы».
    — Ладно. На чем мы остановились?
    Полковник с петлицами погранвойск повернулся к ординарцу генерала. Вместо форменных брюк на нем были спортивные шаровары, но офицер ни капельки не смущался — мол, в каком виде тревога застала, в таком и примчался.
    — Поберегись! — гаркнул над ухом Хутчиша работяга и бессмысленно рубанул по бетону ломиком. Потом картинно утер пот, вынул флягу, отвинтил, глотнул, взглянул на Анатолия и передал флягу коллегам.
    От полевой рации отлучился боец, весь в себе, подошел, беззвучно шевеля губами, как насекомое жвалами, к мертвому лейтенанту, схватил телефонную трубку:
    — Алло, Светик? Посмотри там «Каштан». Что-то они на связь не выходят. Заснули, что ли?
    Ординарец бодро зачитал с листа на планшете:
    — Посреди служебного помещения на полу обнаружено двенадцать комплектов гражданской одежды разного размера, иностранного происхождения...
    — Вот это барахло, — один из полковников пнул прорезиненный плащ ногой, — иностранного происхождения?
    — Я смотрел, — безразлично ответил ординарец. — Там лейбл «Келвин Кляйн».
    — А если б там «Юдашкин» было написано, ты б тоже поверил? Такие шмотки делали и до сих пор делают только в Белорусии.
    — А Белоруссия тебе — не заграница? — логично вставил еще один полковник. — Не хочешь, не подписывайся под протоколом.
    — Эй, раз-перетак, поаккуратней с вешдоками, пока эксперты запаздывают! — для порядка прикрикнул Ганебный, пыхтя сырой «Явой».
    — Ну да, станут тебе эксперты в белорусском сэконд-хэнде рыться, — проявил независимость полковник с петлицами погранвойск. — Им зарплату три месяца задерживают. Вот если бы у трупа оказались золотые зубы, тогда б он их заинтересовал. Кстати, — полковник повернулся к ординарцу. — Одежды не двенадцать комплектов, а тринадцать. Мышей не ловишь.
    — А мне что, больше всех надо? — разозлился боец. — Тогда сами протокол пишите!
    — Хорош бодаться, — устало размежевал готовых сцепиться генерал-майор. — Переходим к трупу.
    К Ганебному подошел полковник, если верить знакам отличия, транспортной милиции и попросил телефон позвонить. Ганебный не дал, кивнул на аппарат рядом с убитым лейтенантом: звони оттуда.
    — "Переходим к трупу", — послушно записал ординарец:
    — Труп пожилого мужчины сорока семи лет без видимых физических повреждений, — уверенно продиктовал полковник с петлицами погранвойск.
    — А откуда ты знаешь, что именно сорок семь? — спросил кто-то из толпы, одетый в гражданское.
    — Знаю, — свысока хмыкнул полковник с петлицами погранвойск. — Потому что это труп полковника Громова. И я у него был на дне рождения. — Он снова повернулся к ординарцу. — На трупе не обнаружено следов одежды, кроме сатиновых трусов синего цвета.
    — Ну какой же, к едрене фене, это синий цвет? — снова возмутился полковник, не поверивший в зарубежное происхождение разбросанных по полу шмоток. — Это ж зеленый.
    — Из-за таких вот дальтоников мы Родину проорали, — буркнул полковник с петлицами погранвойск немного громче, чем надо.
    Оппонент услышал.
    — Товарищ генерал-майор, разрешите обратиться. У нас тут спор возник: синего или зеленого цвета трусы на трупе?
    Генерал-майор тяжело вздохнул и погасил назревающий конфликт одной фразой:
    — Раз-перетак, пишите «цвета морской волны».
    Тем временем Хутчиш с жалостью посмотрел на мертвого чубатого лейтенанта и закрыл покойнику глаза — единственная воинская почесть, которую он мог отдать в этой ситуации. Оружие у погибшего брать не стал, хотя вот она — кобура с «Макаровым», а в этом бардаке никому ни до кого нет дела. Штабные крысы вычисляют стрелочника, а работяги филонят, сколько возможно... Но — мало ли какие «маячки» вмонтированы в пестик лейтехи и мало ли в чьих руках находится аппаратура, на эти «маячки» настроенная. В том, что лейтенантик начинен «маячками», как бомж вшами, десятимегатонник не сомневался.
    Анатолию срочно нужно было выдумать какое-нибудь занятие, пока на него не обратили внимание. Он повернулся туда, где трудилась бригада спасателей.
    Потные и пыльные, те мужественно ворочали камни с места на место. Изображали видимость ударного труда, поскольку и последнему дураку было ясно, что без добротной техники с завалом не совладать.
    Столь искусно ничего не делать Хутчиш бы не сумел. Поэтому пришлось идти другим путем. Будем играть схему «положи под свечу» — банальный, но проверенный вариант.
    Анатолий дернул за рукав бригадира:
    — Слышь, командир, мы с тобой о трех мешках цемента за пузырь не договоримся?
    Им пришлось посторониться, поскольку полковник из транспортной милиции подошел к столу с окоченевшим, в запекшейся крови лейтенантом и снял телефонную трубку.
    — Ты кто такой? — бригадир цепко взял Хутчиша за плечо. «Милицейского» полковника сие ничуть не заинтересовало. Он боязливо притопнул каблуком — надежен ли пол под ногами — и, отгородив мембрану ладонью, споро зазудел в трубку:
    — Арнольд Иммануилыч, узнаете? Ну да. Неудобно вас беспокоить, но мой дурень срезался на английском. Не с деньгами ж мне в приемную комиссию идти. Как бы нам утрясти этот вопросик?..
    Пальцы полковника машинально пробежали по столу. Наткнулись на симпатичную сувенирную авторучку «Амстердам» с плавающим вверх-вниз трамвайчиком и умыкнули сувенир в карман.
    — Пляжник в пальто, — стряхнул бригадирскую лапу прапорщик. — Со второго завала навстречу вам идем. Каску казенную из-за вас, лентяев хреновых, посеял. Наше СМУ на картотеке, даже цемента не стырить. А у меня дача недоделанная стоит. Ну так как насчет трех мешков?
    Бригадир почесал репу и определился:
    — После смены подгребай. Только не с осетинской и не «Вагроном», а с «Ливизом».
    Хутчиш не опасался, что бригадир потом вспомнит о подозрительном коллеге. Не позднее чем через час спасателей сменит спецрота стройбата: этих спасателей вызвали по чьему-то недосмотру.
    Не проверяя, купился бригадир или нет, Анатолий уверенно отошел к порожку, разделяющему помещения. Похлопывая себя, отряхиваясь и обдавая пылью сбившееся в кучу начальство. Зло крикнул на командиров:
    — Че смотрите? Лебедку давайте. Че я вам, Жаботинский? Без лебедки-то работать!
    Ему не ответили, только генерал в полевой форме рыкнул сквозь зубы:
    — А по сопатке?! — и ринулся дальше мерять помещение шагами, бубня: — Ну вы, блин, и даете!..
    Вместе с невысоким седоватым гражданином, одетым в очень приличный костюм, в помещение ворвался обрывок людского гула из торгового зала.
    — Что тут происходит? — веско спросил гражданин в очень приличном костюме у застывшего на дверях солдатика с автоматом на плече.
    Оппонент полковника обрадовался гостю:
    — Как по-вашему — на трупе трусы синего или зеленого цвета?
    — Цвет «Джой», артикул 2740449-81, — бесстрастно ответил седовласый. .
    — Ну наконец-то, раз-перетак! Эксперты пожаловали, — облегченно выдохнул генерал-майор. — Мужики, так же нельзя. Нам, может быть, тоже зарплату задерживают, уже, почитай, больше вашего, пятый месяц пошел, но ведь служба есть служба...
    — Я не эксперт, — бесстрастно отрекомендовался обладатель шикарного костюма. — Я директор универмага.
    Повисла пауза. Выход из ситуации нашел полковник с петлицами погранвойск.
    — Директор? Расстрелять! — кивнул он солдатику с автоматом на вошедшего и повернулся к ординарцу: — Цвет кожного покрова на трупе позволяет предположить смерть неестественного происхождения без внешних повреждений...
    Хутчиш про себя ухмыльнулся. Оказывается, судьба свела его с широко известным шутником полковником Березкой. Кадровый полевой разведчик, тогда еще майор, за какую-то провинность Березко был переведен завхозом центра связи под Калининградом. Во время учений десантники задержали в лесу грибников, и майор тогда впервые использовал шутку «Расстрелять!». Естественно, грибников никто расстреливать не собирался, но надо было видеть их лица, когда они услышали отданную десантникам команду. Шутка дошла до начальства, и майор был помилован возвращением в разведку.
    — Да не дрейфь, директор, — развеселившись, генерал-майор Ганебный хлопнул по плечу белого, как алебастр, обладателя дорогого костюма. — Лучше распорядись, чтобы нам сюда коньячку доставили. Думаешь, так просто человека расстрелять? Пока бумажка по начальству погуляет, пока санкцию дадут. Патроны, опять же, выписывать надо... Так что поживешь еще. Ты давай, давай, иди отсюда. Чем меньше увидишь, тем крепче спать будешь. — Генерал вытолкал огорошенного директора за дверь и крикнул вслед: — Насчет коньячка-то не забудь, крыса тыловая!
    Засмеялся только оппонент полковника Березки. Из дальнего угла, где гудела и чирикала полевая рация, Донеслось:
    — "Каштан", «Каштан», как слышишь, я «Зимородок»... — Это солдатик, склонившийся над курлыкающим ящиком, тараторил: — Для экспертизы необходимы дерматолог, эпидермист, дактилоскопист, традиционный экстрасенс, стоматолог, отоларинголог и кардиолог. Все — не ниже капитана. Повторяю: не ниже капитана.
    Хутчиш вышел в торговый зал, оглянулся, не целится ли какой-нибудь снайпер с верхней галереи, сыпанул на пол щепотку табака и нырнул в толпу.
    Пока агенты наружки перекрывали выходы и рыскали по торговым секциям, заглядывали под прилавки и допрашивали сантехника о размерах коммуникаций (можно ли выбраться по трубам и куда какие трубы ведут), Хутчиш проник в служебное помещение охраны универмага, где, естественно, при такой суматохе никого не оказалось, и залег в вентиляционном люке — до закрытия. Хотя, честно, говоря, было там чертовски тесно.
    Под утро, стоило дежурному отправился на последний обход, Анатолий бесшумно, чтобы не разбудить двух дремлющих охранников, выполз из своего тайника. Стянул с себя изодранную о камни и, кажется, навсегда потерявшую уставной цвет форму и аккуратно спрятал в ту же вентиляшку, где провел ночь.
    Нагишом выскользнул в торговый зал и принялся подбирать одежду.
    Долго он не мог выбрать рубашку. Не хотелось пестрое и крикливое, но не хотелось и однотонное. Наконец выбрал плотно прилегающую к телу рубашку «Tean Colonna» с замысловатым, неярким серо-синим узором. Выбрал в основном из-за воротничка — а-ля семидесятые, не примитивное подражание, а тонкий намек. К рубахе подошел грубый серый с малиновый ниткой чесучовый галстук от Гуччи — на самой грани между шиком и дурным вкусом... С галстуками так и надо.
    Комбинировать брюки и пиджак от разных кутюрье Анатолий поленился и выбрал легкий серый со стальным отливом костюм Alberta Ferretti.
    Заслышав приближающиеся шаги заканчивающего обход охранника, прапорщик не глядя подхватил коробку с туфлями «Pioneer» (вот здесь он, как вскоре выяснилось, дал маху), впрыгнул в них и занял место среди манекенов. Благодаря осевшей на волосах и лице бетонной пыли от манекена его было не отличить.
    Охраннику хотелось спать. У охранника болела голова. Дежурство выдалось сумасшедшее. Вызвали на работу на час раньше. Этот самый час угробили на жуткий инструктаж, на котором ничего толком не объяснили, только повторяли как заведенные: будьте бдительны, будьте бдительны... А потом еще до трех ночи каждые пятнадцать минут звонили и спрашивали. Первый вопрос стандартный: все ли в порядке? А второй — самый что ни на есть кретинский и каждый раз новый. То спросят: с кем по субботам ходишь в баню? То: когда в последний раз вызывал телемастера? Или: за какую футбольную команду болеешь? Короче, достали охранника. Он хмуро протопал в дежурку — вздремнуть пару часиков до прихода продавцов.
    А Хутчиш отправился в туалет — помыть голову и прополоскать горло.
    Он далеко не сразу рискнул выйти наружу, еще час болтался по галереям, с напускным любопытством рассматривая товары и незаметно озираясь, любовался в окно на подъехавшие под «кирпич» цистерны с бетоном. Наблюдение с универмага еще не было снято. Как минимум десять человек из тех, кого следовало опасаться, бродили по залам — Хутчиш легко узнавал их по слабому интересу к продаваемым товарам. Сколько снаружи — неизвестно.
    Глаза зацепились за киоск «Союзпечать», жадно впились в газетные заголовки. Что-то такое произошло в мире. Что-то неприметное, но разбудившее динозавров спецслужб, дремавших то ли с Мезозойской эры, то ли со времен холодной войны. Ни с того ни с сего десятимегатонников в операциях не задействуют.
    Крикливые заголовки шеренгами наступали на Хутчиша.
    «В Москве задержан главарь нигерийской наркомафии». Знаем мы таких главарей. Пять кило героина — и уже главарь.
    «Создана Международная ассоциация по контролю за атомной энергетикой». Чепуха, так вам Индия и откажется от своих планов. Затевайте хоть сто ассоциаций, Индия все равно создаст атомное оружие. Впрочем, мне это до лампочки. Мыть сапоги в Индийском океане приказа не было.
    «Госсекретарь США посетила Вьетнам». Комплекс вины. Ничего серьезного.
    «Выборы в Албании». «Венгрия собирается купить натовские истребители». «Окружены остатки боевиков Пол Пота». «Тридцать первого июля истекает срок договора между Китаем и Гонконгом, и, после ста лет самостоятельности, Гонконг снова присоединится к Поднебесной». «Последнее воскресенье июля — День Военно-Морского флота!». «Инопланетяне похищают земных девственниц для...» Стоп-стоп, это Уже из другой оперы.
    Ниже вывешенных на прищепках газет давно дожидалась покупателя серия покоробившихся марок. Почта Гвианы, еще советских времен. Было нетрудно догадаться, почему серия не вызвала коллекционного зуда ни у матерого филателиста, ни у случайного сопливого пацана: среди нескольких миллионов населяющих земной шар коллекционеров марки на тему «медицина» собирают единицы.
    Данная серия была посвящена вакцинации против оспы, проводимой СССР в странах Третьего мира, дай Бог памяти, в сорок восьмом — пятьдесят втором годах. «Больной оспой негр», «Сыворотка против оспы», «Прибор-пистолет, которым делаются прививки», «Широко улыбающаяся женщина с прибором-пистолетом», «Не боящиеся прививок негритянские дети» и так далее.
    Хутчиш нахмурился. Хутчиш задумчиво прищурился. Потом помотал головой: слишком мало данных, чтобы делать выводы.
    Ему было интересно, закончились ли спасательные работы, но в ту сторону ЦУМа он отправиться не рискнул. Стянул у азартного покупателя в отделе женского белья «La Peria» бумажник, в другом отделе купил крем для обуви (импортный, чтоб меньше вонял), этим кремом в туалете перекрасил себе волосы и, наконец, через два часа после открытия покинул здание. Вот только ботинки слегка жали, а в бумажнике любителя женского белья не нашлось суммы для покупки новой пары. Зато как раз хватило на несколько газет и бутылку водки «Смирновъ» по ларечной цене.

Эпизод четвертый

    Кукловод

    Полдень на Патриарших. Жара. Наверное, гроза будет. Задумчивый шепот деревьев, галдеж выгуливаемой детворы и редкий лай собачек. Во дворах же сталинских семиэтажек — прохлада и тишина. Густые липы, жаркие отблески солнца в распахнутых окнах, легкие ароматы готовящихся обедов. Скамейки для старушек, гравиевые дорожки для прогулок и детские песочницы для тех же собачек. Опять — приглушенно гудящие будки с изображением черепа и учтивой надписью «НЕ ВЛЕЗАЙ, УБЬЕТ» на металлической дверце. Будки как будки. Неухоженные — из-за вечной нехватки денег у ЖЭКов. Пыльные и грязные — суеверные дворники побаиваются электричества. Сложенные из серого силикатного кирпича — он долговечней.
    К одной из таких будок в один из таких жарких дней подкатил красно-желтый фургон «Аварийная служба». Распахнулись кормовые двери машины, и из темного нутра на горячий асфальт спрыгнули трое рабочих в засаленных, некогда веселенького оранжевого цвета жилетах. Двинулись к будке. Один тащил на себе бухту толстого кабеля (на самом деле это была система предупредительного наблюдения, основанная на принципе работы оптического волокна), у другого из карманов торчали вольтметр и рукояти разводного ключа и пассатижей (на самом деле это были портативная система нейтрализации противника «Гаммельн» радиусом действия пятьсот метров, в спецчастях всех армий мира ласково прозванная «мышеловкой», «Калашников-Универсал-91» на 87 патронов и восьмизарядный миниарбалет «Тэ-Эль-215» с дальностью боя 250 метров), третий же шел порожняком (на самом деле это был товарищ генерал Семен, тот самый, почти сутки назад посещавший подземный объект У-17-Б в сопровождении ныне покойного полковника А. П. Громова).
    Работяги остановились возле крашенных шаровым цветом дверей, ведущих во внутренности будки, слаженно принялись разматывать кабель и щелкать тумблерами вольтметра, громко переговариваясь меж собой на малопонятном простому смертному арго:
    — Фаза, бля, фаза, — ворчал один. — Говорил же русским, бля, языком — пробоя не было, значит, бля, все путем.
    По документам звали его непритязательно: Борис Иванов. Не по документам — может, как-то иначе. Ему более подошло бы имя Ашот или что-нибудь в этом роде, столь явно сквозь неухоженную поросль на лице и косметическую грязь угадывались восточные черты лица и смуглая от природы кожа. Под промасленной (в действительности заводской, а не электриковской, — на спецскладе нужного размера не оказалось) робой угадывалось жилистое тело. Не показные анаболические бугры, а кое-что посерьезней.
    — Да что ты, бля, заладил — пробой да пробой, — откликался его коллега. — А если жахнет, бля, под вечер, когда напряжение скакнет, — так город без света, бля, останется? А еще и компенсаторы, бля, в полнеба рванут. И как ты тогда с Михалычем, бля, объясняться будешь — дескать, пробоя не было и, бля, значит, все путем?
    Наряд этого почти законопослушного гражданина (по лежащему в заднем кармане штанов паспорту — Краюхина Сергея Петровича) более соответствовал играемой роли. Под оранжевой «трамвайной» жилеткой — роба не промасленная и не синего «заводского» цвета, а добротно засаленная и землисто серая. Широкая рязанская рожа, грязные (грязь опять же косметическая) русые кудри и два отсутствующих передних зуба веско свидетельствовали о его пролетарском происхождении.
    Окажись случайно рядом кто-нибудь из спецотдела парфюмерной фабрики «Первомайская заря», он бы с удивлением обнаружил, что от работяг отчетливо тянет засекреченным одеколоном «Белое пятно» — крайне вредным для собак.
    — Бля, давайте-ка пошустрее, мужики, — торопил обоих третий (товарищ генерал). — Мне еще на шестое объект до темноты поспеть надо... Бля.
    Так, беззлобно переругиваясь и дружно работая, электрики уложили кабель в четыре слоя полукольцом вокруг входа в будку, установили на асфальте готовый к залпу вольтметр — дулом повернув его к ведущей из двора арке, после чего двое остались у дверей, а третий (товарищ Семен), с натугой приоткрыв похоронно стонущие в заржавевших петлях створки, погрузился в царящий внутри прохладный полумрак.
    Какие-то металлические решетчатые ящики, пучки маслянистых проводов на стенах, блики на стеклах каких-то приборов, таинственный гул электричества — все странно, все непонятно... но только для постороннего: генерал знал, что несмотря на темноту в его сторону уже бесшумно поворачиваются стволы автоматических пулеметов, направляются сенсоры опознавателей и устремляются внимательные лучи спаренных детекторов.
    Тихий, вкрадчивый женский голос произнес:
    — Проведите, пожалуйста, идентификацию. До начала пресечения проникновения осталось одиннадцать секунд. Десять секунд... Девять секунд... Восемь секунд...
    Как-то нехорошо было на душе у вошедшего. Ощущение сродни тому, когда не уверен, выключил ли дома утюг, и никак не можешь вспомнить. Да и жара неприятно на нервы действует. Давление подскочило. Нет, точно: гроза будет. Эх, годы, годы...
    Деятельный генерал ненавидел приближающуюся старость. Конечно, он далек был от романтических глупостей — вроде того, что уйти из мира следует в пятьдесят-шестьдесят, дабы не превратиться в брюзжащую руину на потеху молодым да зубастым. Он мечтал прожить столько, сколько удастся урвать у времени. Таблетки вечно какие-то глотал. Реклама какой-нибудь новой панацеи его бесила. Умом-то понимаешь что против природы не попрешь, что чепуха это, но все равно как заведенный отрываешь зад от генеральского кресла и как климаксирующая старуха, волочишься в аптеку.
    Ох, как ненавидел он молодых...
    И вдруг в руках у него оказалась ниточка — тоненькая, почти не осязаемая, но все-таки ниточка. Тропка, ведущая в глубину лет. К личности самого Иосифа... «Загадка Сталина». Установка Икс. Вдруг это и есть то, что он тщетно ищет в аптеках? Ведь генералиссимус умер не своей смертью... И черт его знает, сколько бы еще протянул, не перевербуй Лаврентий бойца из его личной охраны.
    Товарищ Семен расстегнул карманчик на жилете, сунул внутрь руку, ощущая пальцами непривычно тонкий материал негенеральской формы. Потом пальцем отжал неприметную пластинку; открылся потайной клапан. Оттуда генерал вынул обычную с виду метрошную карточку, заученно повернулся направо и сунул ее в стальную коробку — в старомодную, подернутую ржавчиной замочную скважину. Гул на миг прервался, и бесстрастный голос, оборвав фразу: «Пять секунд... че...», меланхолично возвестил:
    — Идентификация прошла на ура. Милости просим.
    Очень приятно. Ведь, по сводкам, нет-нет, да и откажет аппаратура. Сделаешь как надо, а она, сердечная, не смазанная, не подвинченная, свой срок отслужившая, ка-ак долбанет...
    В глубине будки со скрипом отворилась невидимая дверца. Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен.
    Генерал проследовал по звонкой, с дырчатыми ступенями металлической лестнице, и очутился в небольшом пыльном зальчике.
    Опять тусклый свет желтой, оплетенной проволокой лампы и пляшущие тени на шершавых, как коровий язык, стенах Зачастил он что-то в подземное царство. Не к добру.
    Конечно, довели Россию, денег никогда ни на что не хватает. Но все-таки можно же было дезодорант для таких постов придумать. Почему всегда этот навечно въевшийся запах пота, точно в задрипанной спортивной раздевалке?
    Генерал с трудом контролировал себя. Чувствовал, как растет давление. Вот так когда-нибудь посреди пути и хватит кондратий. Был товарищ Семен, и нет товарища Семена... Впрочем, сейчас такие мысли опасны как никогда. Где твоя хваленая железная воля, товарищ генерал?
    Молодой связист, до появления гостя сидевший за пультом, тут же оказался на ногах: ноги на ширине плеч, в вытянутых руках матово-равнодушно посверкивает недавно чищенный «Макаров» — дуло глядит прямиком в переносицу генерала. Но и генерал не лыком шит: едва он попал под наблюдение сканирующих лазеров, как в его руке ярко заалел активированный невидимыми лучами «жетон доступа».
    Увидев знак, радист убрал оружие и вытянулся по стойке смирно. Ничего реакция у радиста. Сойдет. Но теперь следовало бы его выдрать. За расстегнутый подворотничок, за неуставные штиблеты вместо сапог, за сапоги, аккуратно накрытые шляпками поганок — портянками — и отставленные в уголок на просушку. Радист — он не белая кость и не голубая кровь. Что дозволяется бойцам, радисту не положено не только по Уставу, но и по неписаным законам фирмы... Ладно, черт с ним. Живи, сопляк.
    — Вольно, сержант, — благосклонно разрешил товарищ Семен и спрятал жетончик обратно в карман. — Можете идти. Дальше я сам.
    Коротко козырнув, молоденький радист, дробно гремя штиблетами по металлическим ступеням, взлетел наверх; бронированная дверь захлопнулась за ним с плотоядным причмоком. Все звуки, кроме шмелиного гула аппаратуры, растаяли.
    Генерал остался один в подземном бункере. На всякий случай обернулся. Скорее рефлекс, чем подозрение, будто кто-то может таиться здесь, вжавшись в припорошенные пылью провода или втиснувшись в щель за стальной кожух вентиляционного агрегата.
    Семен отер пот со лба и сел за пульт.
    Пульт представлял собой обычную клавиатуру от ПК с вмонтированным в левый бок микрофоном, телевизор «Горизонт» с расширенным диапозоном и кучу проводов, антенн и усилителей, разобраться в переплетении которых мог лишь специалист.
    Генерал таковым специалистом не был; поэтому он просто нажал «ENTER» на клавиатуре и стал ждать.
    Любой сеанс связи с Господином Доктором вгонял товарища Семена в беспросветное уныние. И не потому, что таинственный некто, называющий себя Господином Доктором был невидим и безымянен. Силен он был, вот в чем дело — сильнее генерала и сильнее Конторы. Сколько сил времени генерал потратил на то, чтобы выявить загадочную личность своего работодателя, — слов нет. Но тщетно: неведомый Доктор так и оставался неведомым.
    Однако сегодня малоприятного разговора не избежать: генерал провалил возложенную на него операцию по уничтожению Анатолия Хутчиша (кодовое имя Буратино). Когда он увидел сводку о происшедшем в подземелье ЦУМа, то в первый момент растерялся. Так растерялся, что едва не приказал объявить положение "А". Но вовремя опомнился: танки на улицах и комендантский час могут вызвать ненужные подозрения. А ведь что-то надо предпринять. Необходимо. Поэтому он, скрепя сердце, вышел на связь с безликим Господином Доктором.
    Вскоре экран «Горизонта» подернулся мельтешащими черточками «снега», потом — поверх помех — проступила цветастая надпись: «ВВЕДИТЕ КОД, ПОЖАЛУЙСТА».
    Генерал послушно набрал комбинацию из семи цифр:
    1500825.
    «ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ, ПОЖАЛУЙСТА», — попросила в ответ машина.
    Генерал нажал семь букв: С, R, Е, М, N, Е, W.
    Действия отработаны до автоматизма. В свое время Семен не поленился потренироваться — ошибись он хоть на одну букву, сработает термическая микробомба, вмонтированная, может, в пульт, может, в телевизор, может, в кресло. Генерал представил, как под ним взрывается заряд, и, что странно, фантазия настроила его на нужный тон. Деловой.
    Место предыдущей просьбы на экране заняла такая:
    «ВВЕДИТЕ ШИФР, ПОЖАЛУЙСТА».
    Уверенно ткнув еще в четыре кнопки «клавы» (Y, G, О, R), генерал выполнил и это требование. Все. Термобомбы можно уже не бояться. Теперь генерал был волен набирать что угодно. Теперь главной опасностью было то, что машина сохранит в памяти «проделанную работу». Нет, шалишь, на хитрую задницу найдется бур с винтом.
    От непривычки заслезились глаза, дьявол их побери. У себя в конторе товарищ Семен за компьютер предпочитал не садиться: излучения побаивался, как побаивается старуха современную стиральную машину, да и полагал, что по чину несолидно.
    «ПРОПУСК ПОЛУЧЕН, — наконец обрадовал телевизор. — ВЫ ИМЕЕТЕ ДОСТУП К ЭКРАНИРОВАННОЙ КОММУНИКАЦИИ, ПОЖАЛУЙСТА. ЗАПИСЬ БЕСЕДЫ С АБОНЕНТОМ НЕ ВЕДЕТСЯ».
    Вообще-то сегодня генерал впервые пользовался этим каналом связи — на обычную игру с явками и паролями не хватало времени.
    Черно-белая рябь на экране сменилась землистого цвета фоном, на котором проступил размазанный силуэт человека неопределенного пола.
    — Генерал! — раздался из стенных динамиков грозный, искаженный гармонизаторами голоса рык, и от этого звука товарищ Семен съежился в кресле. — Мы надеемся, что наша маленькая просьба выполнена и вы выходите с нами на связь исключительно для того, чтобы подтвердить сей непреложный факт.
    Под давлением замогильного голоса генерал стал вовсе маленьким и жалким. Куда делось с таким трудом найденное подходящее настроение?
    — Э-э... — пролепетал он в черно-честящий, как надраенные сапоги, микрофон. — Да, Господин Доктор. Безусловно, да. Объект У-семнад...
    — Давайте обойдемся без конкретики, — перебил голос.
    — Конечно, конечно, — заискивающе протараторил товарищ Семен, приказав себе не дрейфить. Помялся немного и заговорил уверенно и четко: — М-м... Так вот, в данном мне в разработку объекте произошло два взрыва -в коридоре с... комнатами и в шахте лифта, — повлекшие за собой массовый обвал потолочных перекрытий. Спасательная группа извлекла одиннадцать непострадавших обитателей объекта и один труп, который идентифицирован как мичман Жи... э... в общем, который нами идентифицирован. Среди спасенных нужного нам субъекта не обнаружилось. Поскольку проникнуть к дальним участкам объекта, а именно к интересующей вас камере с... каверзным номером, не представилось возможным из-за проникновения на объект грунтовых вод и угрозы еще одного обвала, я приказал установить бетонную подушку на месте входа в бывший объект, а также, под видом профилактических исследований, провел его сканирование с помощью мягкого излучения — в целях обнаружения теплокровных, движущихся, производящих шум и просто биологически активных предметов. Таковых не оказалось. Следовательно, если субъект чудом остался жив после взрыва, то на поверхность он уже не выберется.
    Генерал по возможности бесшумно перевел дух. Фигура на экране не шевелилась. Эх, подумалось Семену, добраться к по этой сволочи! Не ликвидировать бы, конечно, и не пать — кому нужен еще один орден... Но подчинить. Заставить работать на себя. Разыграть тончайшую, на пуантах комбинацию и выйти в ферзи.
    В зале царила наэлектризованная тишина, нарушаемая гудением трансформаторов, потом бесплотный голос вкрадчиво произнес:
    — Генерал, поправьте нас, если мы ошибемся. Согласившись работать вместе с нами, вы должны были отчетливо понимать, что от вас требуется неукоснительное выполнение всех наших поручений.
    — Да, я...
    — Мы щадим вас и этими поручениями особо не обременяем. Мы обеспечиваем вас всем необходимым для безбедного существования и лишь изредка просим о небольших одолжениях.
    — Я...
    Генералу стало страшно. Очень страшно. Рука потянулась к карману, за таблетками, но он представил, как это будет выглядеть на экране «с той стороны», и просто разгладил робу.
    — И какова же ваша благодарность? «Кроты», взрывы, обвалы, сканирование какое-то дурацкое... Погубили весь отряд уничтожения. Причем не свой — президентский. Чуть ЦУМ не развалили! И что в результате? Субъект мертв?
    — Я же объяснял вам, что...
    — Объясните проще: мертв субъект или жив? Да или нет?
    — Ну... — замялся генерал, потом выдохнул, будто в прорубь нырнул: — Да. Мертв.
    — Гарантии?
    Можно было истерично рассмеяться, можно было вызвать сержанта, забрать у него «Макаров» и застрелиться.
    — Вы видели труп? — безжалостно продолжал допрос инфернальный голос.
    — Н-нет...
    Генерал невольно, с нарастающим гневом начал вспоминать, как его завербовали. Идиотская история. Конечно, смерть Андропова — дело темное, но, видит Бог, рук к этому генерал не прикладывал и, в сущности, до сих пор не ведает, что там имело место быть в действительности. Но разве в Управлении можно оправдаться, когда улики против? Это вам не «Семнадцать мгновений». И теперь, чтоб не всплыл компромат, он, боевой генерал, сотрудник разведывательного управления, должен выполнять «просьбы» какого-то иноземного работодателя!
    Силуэт на экране брезгливо передернул плечами.
    — Откуда же такая уверенность? Или вам неизвестно, во сколько мегатонн оценивается мощность этого человека?
    — Известно, — сухо ответил генерал, поймавший нужную волну. Очень уж он не любил, когда его распинают как мальчишку. — Но мне также известно, что активация резервных возможностей субъекта происходит лишь в самых критических ситуациях. Иными словами, пока не припрет, он остается обычным агентом мощностью от силы в полмегатонны. Поэтому в основу операции уничтожения я положил именно внезапность и стремительность — чтобы не успели включиться скрытые силы субъекта. Считаю, что операция проведена успешно.
    — А если он замаскировался под одного из одиннадцати уцелевших? — споткнувшись о паузу, полюбопытствовали с экрана.
    — Никак нет, — почувствовав неуверенность в словах абонента, приободрился товарищ Семен. — Каждый из обитателей объекта был нами тщательнейшим образом проверен на поверхности и...
    — А если он выбрался из объекта до прибытия «кротов»?
    — Никак нет. Группа ликвидации прибыла непосредственно после того, как я и сопровождавший меня... воинский чин покинули объект.
    Еще одна пауза. На этот раз подольше.
    — Хорошо. Я поверю вам, — медленно, будто нехотя, произнес таинственный собеседник. — И приму меры на тот случай, если вы все же ошибаетесь... Все, конец связи.
    Изображение исчезло. Компьютер зачирикал, вернопод-данно доверившись вирусу, поедающему набранные несколько минут назад коды, а заодно и втихаря от начальства записанные скучающим сержантом игрушки.
    Вызвав сторожа катакомб сигналом корабельного ревуна, товарищ Семен с лукавым прищуром сообщил ему о вирусе, смявшем финал сеанса связи. Не смог удержаться от мелочной мстительности за развешанные на сапогах портянки. И мимо схватившегося за голову бойца направился вверх по звонким ступеням. В принципе, все прошло нормально. Его оставили в живых, его оставили на службе, его ценят, ему доверяют. Так что побарахтаемся еще...
    — Володя, обедать! — первым делом услышал он, оказавшись снаружи, — какая-то заботливая мамаша звала свое чадо.
    Снаружи было мирно и покойно, как в детстве. Хотя и душновато. Нет, точно дождь будет, что бы там синоптики ни вещали. Старые раны не врут. Разика два глубоко вздохнув (но разве за два вздоха справишься с одышкой?), командир кивнул лжеэлектрикам — пора, мол, собирать манатки — и тяжело полез в бронебойное брюхо служебного автомобиля.
    Бригада споро свернулась, «аварийка» сонно заворочалась в узких пределах асфальтовых дворовых тропинок...
    Тесно было генералу в полутемных внутренностях фургона «Аварийная служба», теснило в груди. Ныло сердце. Стар уже был товарищ Семен для таких игрищ. И сам сознавал себя старым... Скинуть бы сейчас лет эдак тридцать — эх, с каким блеском он провел бы эту операцию! Всех обставил бы, всех — и своих, и заокеанских, и узкоглазых... И установка Икс принадлежала бы исключительно ему, товарищу генералу Семену... Ну почему, почему чертов ящик нащупали только сейчас, почему не во времена Бровеносца?
    Хотя нет. При Бровеносце порядок был. Кто бы позволил ему, разведчику Семену, действовать на своей территории? То есть позволили бы, конечно, но за высочайшим позволением пришлось бы обращаться непосредственно в Центральный Комитет, а там обязательно поинтересовались бы: что за установка, да для каких целей, да не пригодится ли в «народном хозяйстве»... Так что сейчас спокойнее стало работать. Хошь на родине, хошь в загранице — все друг за другом следят, а ни шиша не видят. У семи спецслужб шпион без «колпака».
    Слухи о некоем сверхсекретном проекте, якобы разработанном в пятьдесят втором году и курируемом лично генералиссимусом, бродили среди сотрудников Первого и Второго Главных Управлений Комитета давно — туманные упоминания о таинственном оружии встречались во многих архивных делах, но никто толком ничего не знал: все материалы, чертежи, пояснительные записки, технические описания вкупе с участниками были уничтожены в самом начале пятьдесят третьего.
    Кто-то из коллег полагал, что советские ученые в те года создавали супербиологическое оружие, поскольку вместе с материалами этого проекта были почему-то уничтожены дневники академика Павлова, Мичурина и Тимирязева, а Дневников Вавилова найти не могут до сих пор; кто-то уверял, будто сталинские орлы корпели над созданием суперкомпьютеpa, а все притеснения адептов «лженауки» — это так, для отвода заокеанских глаз... Говорили разное. Но все сходились в одном: если такая установка и была создана, то ее применение наверняка в корне изменило бы ход мировой истории.
    В отличие от сослуживцев, генерал не считал установку уткой, каковые стаями порхают по коридорам спецотделов, и придерживался собственной версии. Никого в нее не посвящая.
    Прибор этот — никакое не оружие.
    Ведь чего еще может желать всемогущий Император, имея в своем распоряжении сказочные богатства, слепое обожание миллионов подданных и безграничную власть?
    Только одного.
    Личного бессмертия.
    Вот в чем заключалась суть давнишнего, засекреченного дальше некуда проекта: по приказу генералиссимуса очкарики создавали прибор, дарующий человеку вечную жизнь.
    И, судя по количеству секретов и смертей вокруг этого проекта, такой прибор был создан — не позднее пятьдесят второго.
    Однако Сталин воспользоваться им не успел — испугавшись того, что Иосиф может превратиться в бога не на словах, а на деле, Берия в пятьдесят третьем устранил Хозяина. Разумеется, чтобы самому завладеть установкой. И тоже не успел: Никита в сговоре с маршалом Жуковым убрали конкурента.
    Но прибор-то, установка Икс эта проклятущая, существовала! И существует по сей день! Правда, никто, ни единая живая душа — что-что, а секреты при Сталине хранить умели — не знает, где она находится.
    Никто не знает. Даже приблизительно. Кроме пяти человек, входящих в руководства Главного разведывательного управления МО России, Главного штаба и Службы внешней разведки (бывш. Первого главного управления КГБ СССР), — людей, которых пришлось посвятить в результаты своих разработок, поскольку без их помощи Семену прибора не видать, как своих ушей. Ослабло ведомство генерала за последние годы. Голова всесильного монстра ЦК развалилась под ударами молота Перестройки, и некогда послушные детишки разбежались кто куда. СВР России, ГРУ Министерства обороны России, ГУО [3] России, Морская разведка МО России, и т.д. России, и т.п. России... Теперь каждый сам себе хозяин, каждый тянет одеяло в свою сторону. А нет единого кулака — нет и былой силушки.
    Операцию «Золотой ключ» по поиску установки Икс разработал лично генерал Семен — в тайне от своего руководства и за полтора года кропотливой работы кое-чего достиг. Он выяснил, что загадочный прибор, скорее всего, находится на одном из кораблей Черноморского флота.
    А флот-то в руках у хохлов. И отдавать флот хохлы не собираются. Случайно ли?..
    Эх надо было сразу присваивать операции гриф «три восклицательных знака» — тогда бы не произошло утечки информации...
    Генерал скрипнул зубами от досады.
    А тут еще этот Господин Доктор, провались он пропадом. Почему он «попросил» убрать Хутчиша именно сейчас, а не месяцем раньше? Или неделей позже? Верно, Хутчиш — очень опасный человек. После того как он потребовал в качестве оплаты за операцию жизнь Семена, генерал и сам начал сомневаться, стоит ли поручать задание ему... Но Доктор-то как пронюхал о Хутчише? Или он тоже ищет установку Икс?
    Не было печали...
    Чтобы отвлечься от мрачных раздумий, генерал, прикрыв глаза и якобы задремав, прислушался к тихой беседе товарищей Бориса и Сергея. Перед подчиненными он старался играть отца родного. Сурового, но доброго. Раз в три месяца делал, и это даже записывалось в еженедельник под гриф «сделать обязательно», широкий жест: то квартиру подсобит молодой семье быстрее получить, то премию выпишет. Раз в три месяца показательно карал кого-нибудь проштрафившегося, но милостиво дозволял коллективу взять на поруки. Эти двое, Боря и Сережа, в его отделе были еще новичками. Да и вообще — новичками. И грозного Семена им лицезреть не доводилось, только доброго.
    Семен невесело усмехнулся. Эх, молодо-зелено, провели удачно операцию, под огонь не попали, расслабились. А ведь еще ничего не кончено, надо еще до места доехать. Ведь лакомый же кусочек кое для кого — сам генерал Семен, без должного прикрытия, без группы поддержки...
    Да-а, мельчает молодежь. Куда катимся...
    — Отставить разговорчики на задании! — прикрикнул на них Семен. — Дело еще не кончено.
    Борис и Сергей обиженно умолкли. Ничего, не развалятся. Мало ли что по дороге может случиться.
    Как в воду глядел. На очередном светофоре рядом с «аварийкой» притормозил неприметный «рафик».

Эпизод пятый

    От отшельника слышу

    С начала атаки «кротов» на объект У-17-Б, точнее, с момента смерти полковника Громова прошло двадцать два часа одиннадцать минут.
    Дешевые черные туфли, наверняка поставляемые из Китая безвестным челноком, слегка жали. Обутый в эти туфли прапорщик Хутчиш шел, не забывая внимательно вглядываться в отражение улицы в стеклах киосков — на всякий случай проверялся, хотя ЦУМ остался далеко за спиной. Не забывая время от времени незаметно бросать сзади себя щепоть протертого в пыль табака, добытого из злополучной громовской «беломорины». Средство старое как мир, но на первых порах и оно сгодится. Наверняка в данный момент те, кто его разыскивают, расширили радиус поиска до нескольких километров, и даже вот эта девушка в джинсовом сарафане с потешной таксой на кожаном коротком ремешке может оказаться сотрудником соответствующей службы, ведущим боевое патрулирование. Мало ли что у врага имеется на Хутчиша помимо личного дела. Хранится где-то и образец крови, и образец запаха. Ведь их, мегатонников, раз в три месяца ощупывала и осматривала бригада врачей из Четвертого управления.
    Нет, ну что за жизнь! Казалось бы, приличный универмаг, Центральный как-никак, торговое лицо города, можно сказать, а ведь и там китайскую туфту за чистую Англию выдают!
    Последний раз они с ребятами ходили в самоволку месяц тому назад. Уже было по-летнему тепло. Встречные девушки дразнили голыми коленками горячую солдатскую кровь. Хутчиш тогда хотел пойти в библиотеку, но приятели затащили его в мороженицу, а потом в недорогой ночной клуб. С этой «дискотеки» пришлось уходить по крышам, поскольку бдительная билетерша вызвала военный патруль.
    Засунув водку в карман брюк под пиджак, Хутчиш перешел на другую сторону Пушечной улицы и свернул направо. Он не торопился. Погожий день, солнышко, воздух, даже насыщенный бензиновой гарью, был ему по душе — пересидел он в своем подземелье. Пора бы и размяться.
    Хотя он не любил столицу своей Родины за гвалт и суматохy, больше нравились Прага, Мехико и Вена. Не по душе ему была. и набирающая скорость европеизация города. Казалось Москва теряет какое-никакое, но свое лицо. Эх, будь у Анатолия побольше времени, сходил бы посмотреть на Храм Христа Спасителя... Но — после, дорогой товарищ, после на памятники архитектуры смотреть будем. Не время сейчас.
    Неторопливо двигаясь по тротуару, Анатолий столь же неторопливо обсасывал в голове ситуацию — будто карамельку по рту перекатывал. Итак, он получил приказ выполнить боевую задачу и факт получения подтвердил. Значит, задание надо выполнять. Дело за малым — узнать, в чем оно заключается. Впрочем, кое-что ему было известно: задание включает в себя решение проблемы либо с Курильскими островами, либо с Черноморским флотом. Типичная картина «пойди туда, не знаю куда». Было бы смешно, если б не было так грустно. Сволочи, Громова свалили, он-то каким боком виноват? Просто оказался не в том месте и не в то время?.. Конечно, можно бы добраться до Генштаба — приказ наверняка исходит оттуда... Однако тот факт, что «кроты» появились сразу после ухода усатого генерала, более чем настораживает. Значит, где-то утечка информации. Значит, неизвестная (пока неизвестная) сила пытается помешать распоряжению Генштаба. Значит, утечка именно в Генштабе и появиться там равносильно провалу. Что ж, будем действовать в автономке, не привыкать. Приказ есть приказ. И надо отомстить за безобидного старика Громова. Хутчиш улыбнулся и немного прибавил шаг, с удовольствием отметив, как при мысли о таинственном враге непроизвольно напрягаются готовые к схватке мышцы. Это хорошо. Таким он и должен быть — в любую секунду готовым нанести удар и услышать последние слова отбывающего на Поля Вечной Охоты противника. Интересно, что он услышит на этот раз? «Мы можем договориться...» — сипел, задыхаясь, лорд Грегори Инч. «Оглянись, ты в наших руках», — пытался применить дешевую уловку барон Айгер фон Шьюбаш. «Мы еще встретимся, пусть и на том свете!» — визжал, ломая ногти о молибденовую дверь, лжебарон де Фредерике. В сущности, подобные изречения легко предсказуемы. Интересно, доведется ли прапорщику когда-нибудь встретить недруга, способного перед смертью выдать что-нибудь нетривиальное?
    Через три улицы Анатолий вышел на ту, которую искал — Преображенскую. Здесь машины ездили значительно реже, да и народу было поменьше.
    Прапорщик огляделся. Вокруг говорила и показывала себя Москва, город, который преклонения у него не вызывал. Деревня, она и есть деревня. Пусть выклевываются инкубаторские «Макдональдсы», а стены занавешиваются ковбоями Мальборо и слонами Аэрофлота, но измученные квартирным вопросом москвичи не меняются.
    Постояв секунду у подъезда как бы в задумчивости, а на самом деле изучая отражающуюся в окне первого этажа обстановку у себя за спиной, Хутчиш толкнул выкрашенную грязно-синим дверь и бодро затопал по ступенькам на третий этаж. После того как ему пришлось пробиваться по заваленной трещине, лифтом пользоваться категорически не хотелось.
    Под ногами захрустела шелуха от семечек. Анатолий нагнулся и сдул мусор в лестничный пролет — это нам ни к чему.
    Домофон был давно изничтожен хулиганствующим элементом, в подъезде ощутимо воняло мочой. Между первым и вторым этажами ноздри прапорщика резанул прокисший дух мусоропровода. Как ни странно, на стенах, выкрашенных в тот же грязно-синий цвет, не было ни скабрезных надписей, ни почти неизбежных «RAP!!!», «Антонов дурак», «ACID» и «Игорь + Оксана =».
    Нет, ну как это его угораздило прихватить китайский ширпотреб? Прапорщик с отвращением поглядел на треклятую обувку. Несоответствие «костюм — обувь» ему очень досаждало, лишало уверенности в себе, столь необходимой при выполнении задания. (Ибо, как писал классик, недостаток воспитания можно скрыть молчанием, недостаток манер — сдержанностью, но несоответствие между цветом галстука и цветом носков вопиет.) А с таким настроением легко проколоться. Разве можно хорошо сыграть Мефистофеля с деревянной шпагой?
    Анатолий уже готов был остановиться на третьем этаже, у двери, обитой древним, выкрошившимся на изгибах дерматином, с медной табличкой «50», но вниз по лестнице мимо китайских туфель Хутчиша шмыгнул черный кот, и прапорщик затопал ступеньками дальше наверх.
    Он не был суеверным. Всего-навсего ему не понравился дверной глазок. Этот глазок при нажатии кнопки звонка или при повороте двери всего на три градуса автоматически фотографировал визитера [4]. А раз в месяц или чаще в подъезде должен появляться то ли водопроводчик, то ли электрик, то ли почтальон: перезаряжать микрофотоаппарат.
    Квартира номер пятьдесят принадлежала Андрею Михайовичу Сверчкову — человеку в околофлотских кругах довольно известному. Особенно Андрея Михайловича ненавидели морские историки.
    Историки, например, получали звания и повышения окладов за то, что проповедывали, будто Цусимское сражение русский флот проиграл из-за бездарного командования. Андрей же Михалыч, на основании неоспоримых архивных данных, доказывал, что командование было вынуждено пожертвовать кораблями, иначе в русско-японской войне Россия потерпела бы еще более сокрушительное поражение. И к истории торпедной атаки Маринеско дотошный Андрей Михайлович добавил несколько штришков, суть самой истории меняющих кардинально. И к Пирл-Харбору, за что американцы сначала вручили послу СССР ноту, а потом одумались и пригласили господина Сверчкова А. М. читать лекции в Вест-Пойнт. Естественно, коли это произошло в восемьдесят четвертом году, никто его лекции читать не пустил, а военные историки возненавидели пуще прежнего.
    В общем, Андрей Михайлович был, что называется, широко известен в узкий кругах. Официальных ученых степеней не имел, да и не мог иметь. Не имел и публикаций в научно-исторической литературе, хотя в рукописях у него дома, в старом обшарпанном письменном столе лежало восемь книжек. Разве что в пору озорной гласности от трудов Андрея Михалыча кормились несколько корреспондентов «по разоблачениям», но славы ему эти публикации не прибавили. Разве что на том же письменном столе историка пылился почти десятилетней давности конверт от самого Уильяма Крау [5] с обещанием в самом ближайшем времени изучить возможность закрытой публикации монографии «К вопросу об участившихся катастрофах танкеров в семидесятые годы». На самом деле письмо это состряпали умельцы из морской разведки России и сама рукопись границу не пересекала, а в настоящее время, в обстановке глубочайшей секретности, скрупулезно изучалась отечественными экспертами.
    Внешне Андрей Михайлович вполне походил на немолодого и неофициального следопыта. Носил неопределенного стиля костюмы без галстука или грубой вязки свитера: Голову зимой и летом покрывал мышиного цвета беретиком. Обувался черт те во что. Очень любил тельняшки, хотя море видел только с берега: здоровье не позволило в юности Андрею окончить не то Мореходку, не то ВВМУ имени Крузенштерна.
    Сегодня у Михалыча был праздник. Нашелся ученик, готовый слушать старика раскрыв рот и бескорыстно.
    Ученика звали Кирилл. Он пыхтел за спиной, не в затылок, а поверх затылка, переступая ботинками то ли сорок пятого, то ли сорок шестого размера.
    — Кирилл, — сказал Михалыч ученику, — вот тебе забавный факт. Ежегодно весной, в одни и те же дни, — из кармана черно-серого старенького пиджака он достал ключи, чуть не уронил и принялся отпирать дверь, — на вокзалах необъятной России можно заметить юных лейтенантов, одетых с иголочки, почти всегда под мухой, которые кортиками режут хлеб и колбасу. — Дверь открылась. — Это я к тому, что я живу скромно и даже лишней вилки у меня не найдется.
    — Я же говорил, — пожал пышными плечами новообращенный ученик Кирилл, руки которого были заняты краковской колбасой, хлебом, пакетом с картошкой, жестянкой с чаем и пакетом молока. — Надо было еще пузырь взять. Под водку и без вилки можно обойтись.
    — Кирилл, ты не прав, — добродушно улыбнулся историк. — От водки косеешь. И становишься дураком. А дураку ни закон, ни исторические факты не писаны. Я согласен, что умение пить водку помогает сделать любую карьеру, даже карьеру историка. Например, где и кем был бы сейчас академик Боронако, не пей он столько, и, главное, с теми, с кем надо, водку? Только, к сожалению, к настоящей науке это не имеет никакого отношения.
    Не разуваясь, оба прошли в комнату, весьма, надо сказать, грязную, и ученик, повинуясь жесту учителя, сложил, а точнее, вывалил снедь прямо на письменный стол, меж деталями разобранного старинного секстанта.
    — Шкипер, а картошку здесь, что ли, чистить? Из серии: устроим в пионерлагере тараканов родительский день?
    Ученик брезгливо поджал губы и брезгливо отступил от стола. Кличку «Шкипера» он дал учителю в самом начале знакомства. Старик был не против. В глубине души эта кличка Михалычу даже нравилась.
    — Ты дружок, за, картошку не беспокойся. Я картошку почищу. Я ее перечистил столько, сколько тебе и не снилось Ты лучше на кухне чаек поставь. Кстати, о картошке.
    В семьдесят третьем на Тихоокеанском флоте поспорили как-то в ресторане Дома офицеров капитан авианесущего крейсера «Норильск», капитан подлодки «Комсомолец Бурятии» и командир береговой батареи: чей матрос быстрее почистит картофелину. Как думаешь, кто победил? Старшина второй статьи Долженко с подводной лодки. Уложился в две секунды, за что получил от командира внеочередной отпуск на десять дней... Ты чай будешь ставить или нет?
    Кирилл спохватился, взял жестянку чая «Индийский» со стола (жестянка утонула в его лапищах, как шайба в перчатке хоккейного вратаря) и с интересом посмотрел на бумагу, на которой жестянка стояла. Это оказался пожелтевший «Боевой листок». С виршами неизвестного флотского поэта, воспевшего тот факт, что Кронштадт ни разу не сдавался врагам. Кирилл усмехнулся рифме «знамя — пламя» и пошел ставить чай. Некогда он собирался стать филологом. Написать исследование «Влияние Хемингуэя на Довлатова».
    Сверчков, вывернув шею, с уважением посмотрел на спину ученика. Это надо же — такой громадой вымахать! Интересно, где он себе одежку покупает? Не в «Трех толстяках» же. По меньшей мере пятьдесят шестой размер, четвертый рост. Пива, наверное, легко кружек двадцать усосет. Ну ладно, не двадцать. Пятнадцать.
    В маленькой тесной кухне Кирилл с тоской огляделся. Не кухня, а хижина тети Пеппи Длинныйчулок. Как бы тут чего не задеть, не сломать нечаянно. И не перемазаться. Очень уж противно. Дома у Кирилла, хоть он и слыл принципиальным холостяком, была абсолютная чистота. Все выстирано, прополощено, высушено и остужено. Даже не то что кошку, канарейку заводить Кирилл не желал: от зверя слишком много грязи. Организм организму — друг, товарищ и враг. А здесь...
    Наискосок кухню перебежал дородный таракан, похожий на арбузное семечко. Кирилл побрезговал его давить. С отвращением, двумя пальцами повернул скользкую от въевшегося жира ручку горелки. Услужливо полураскрытый спичечный коробок, что покоился на закопченной, бархатной от прилипшей пыли плите, тронуть не решился. Зажег горелку своей «Зиппо», конечно же, паленой. Слегка обжег костяшку указательного пальца.
    Андрей Михайлович потянулся, скорчил пыльному зеркалу скорее веселую, чем злую рожу, ногой выдвинул из-под стола кастрюлю с засохшими макаронами, подхватил нож для резки бумаги, пакет с картошкой, плюхнулся в расшатанное, вытертое до ниток кресло и бодро принялся картошку стричь, бросая очистки в окаменевшие макароны.
    Наверняка гэбэшник, без злобы подумал Михалыч про Кирилла. Дожили, никому кроме ГБ в этой стране подлинная история не нужна. Ну что ж, зато за мои байки меня будут добросовестно кормить.
    Чайник закипел, картошка была почищена.
    — А на что они спорили? — вернулся из кухни ученик; ручка чайника практически утонула в его громадной лапище.
    — Кто? — не понял задумавшийся о своем Михалыч.
    — Ну эти, унесенные ветром на Тихоокеанский флот.
    — Во! Это и есть самое интересное. Спорили они на бороды. Все трое носили бороды. И проигравшие по условиям должны были бороду сбрить. Кстати, впоследствии носить растительность на флоте запретили всем, вплоть до высшего командного состава. Только если командующий флотом лично даст «добро». Это случилось после того, как во время пожара на ракетном катере один мичман задохнулся. Борода помешала противогазу плотно облечь мичманскую физиономию. Принес чайник? Давай теперь ставь картошку вариться. Кастрюлю там найди какую-нибудь почище.
    А то в этом доме не то что раздражение после бритья, как бы тут холеру или брюшной тиф не подцепить... Бациллы размером с Моби Дика. Наверняка, хотя посмели на глаза показаться только тараканы, есть и прочие домашние животные — клопы, муравьи... крысы. Точно! Вот только крыс здесь не хватает. Тогда бы уж эта квартира от Люберецкой свалки ничем не отличалась.
    Ученик вернулся на кухню, а Михалыч взял со стола железную кружку с грубо намалеванной божьей коровкой, вывернул пальцем подсохшую заварку в помойное ведро. Налил в кружку свежий чай, полез рукой за шкаф, вытащил заросшую пылью подзорную трубу — не то; поставил трубу на место и полез рукой дальше. Выудил полбутылки дрянного коньяка «Белый аист» и плеснул в кипяток, сколько влезло. Остальной коньяк спрятал обратно.
    От водки отказался, зло подумал накухне Кирилл, значит, не доверяет. А сам небось сейчас в чай себе коньяк из-за шкафа долил. Думает, старый дурак, что никто этого не видит. Как же, никто, когда в квартире три «глазка» установлено. Один в комнате, по одному на кухне и в коридоре.. А этажом выше целая квартира арендована, чтоб следить за свет Михалычем. Мало ли какие гости на огонек заглянут. Было бы нелепо их прозевать...
    Кирилл раздраженно скрипнул зубами, ставя вымытую под картошку кастрюлю на газ. Уже с картошкой. Черт с ней пускай разваривается на фиг.
    По природе аккуратист, он был очень недоволен заданием и тихи завидовал тем, в квартире сверху. Правда, тараканы успешно плодящиеся внизу, забредали и на этаж выше. Не только сквозь естественные щели, но и через пробуравленные дырки для «глазков».
    Кирилл машинально посмотрел в правый верхний угол кухни туда, где притаился кухонный «глазок»... и выматерился вслух От неприметной дырочки с прозрачной вермишелиной оптики — по стене, по дряхлым блекло-зеленым обоям расползалось мокрое пятно. Как минимум это означало что оптический прибор выведен из строя. Его наверняка закоротило. А как максимум...
    Лейтенант ФСБ Кирилл Сердюк поспешил в комнату. В коридоре по пути он обнаружил, там, где и ожидал, еще одну протечку. А третье пятно растекалось по обоям в комнате.
    — Шкипер, мы, кажется, тонем! — агент ткнул пальцем-сосиской в угол. — Организмы сверху натравили на нас Соргазмово море!
    Андрей Михалыч чуть не поперхнулся горячим чаем тире коньяком, чуть не пролил горячий чай тире коньяк сначала на себя, потом на «Боевой листок» с сагой о Кронштадте, наверняка имеющий некую историческую ценность.
    — Вот же козлы, — неинтеллигентно выразился Михалыч. И сообщил ученику: — Там какие-то буржуи помещение под офис сняли.
    Под что снято помещение на самом деле, ученик распространяться не стал, а зашагал к двери. Как назло Михалыч увязался следом, а повод остановить хозяина Кирилл с ходу не нашел.
    Они споро поднялись на лестничную площадку выше этажом. Дверь обидчиков оказалась незапертой. Лейтенант пожалел, что по условиям задания сдал табельное оружие. Такого, чтоб «верхние» сами оставили дверь открытой, не могло быть в принципе.
    Пока Сердюк в нерешительности медлил, историк, не , подозревающий о грозящей опасности, дернул дверную руч-ку. И с порога поинтересовался:
    — Что ж вы, новые сволочи, творите, а?!
    На нижней площадке послышались шаги. Спокойные шаги кого-то из жильцов. Это хорошо, подумал Кирилл, чем больше организмов, тем лучше. Но шаги тут же и стихли.
    Кириллу представилось, что сейчас раздастся вопль — историк наткнется на трупы «слухачей», а может, и на их убийцу. Но вместо этого Михалыч растерянно повернулся к ученику и робко промямлил:
    — Кажется, никого. Войдем, что ли?
    Не может быть, чтоб никого, мелькнуло в голове лейтенанта. Но не хватило смелости пойти вперед и самому проверить помещение. Зная, что поступает очень неправильно и что если все обойдется, то начальство такое поведение отметит в лучшем случае выговором с занесением, лейтенант только растерянно кивнул.
    Михалыч вошел. Стараясь упрятаться от всех возможных опасностей за грузной спиной учителя, впрочем, недостаточно широкой, чтобы укрыть могучего ученика от пули-дуры, вошел и Кирилл.
    Из комнаты в прихожую медленно плыли смятый лист бумаги, исписайный мелким почерком, и два окурка. Воды успело налиться на два пальца.
    Михалыч, звучно шлепая по воде, кинулся на кухню закручивать кран. А Кирилл, набрав побольше воздуха, заставил себя войти в комнату. Что б ему было, если б не вошел? Ну, увольнение по статье "Ж". Ну, презрение в глазах товарищей по оружию. Зато — живым бы остался. Жизнь, "она дается человеку всего раз, и не фиг подставляться под пули ради дерьмовых двух лимонов в месяц плюс льготы на проезд в общественном транспорте. Но вошел.
    Кожаный диван, стол, шкаф, стулья — все на месте. Даже больше: аппаратура — лейтенант, с опаской озираясь на кухонную дверь, открыл и закрыл (двумя пальцами за ручку) дверцы комода — аппаратура на месте. Точно «слухачи» преднамеренно решились покинуть помещение. Но как они посмели?
    Так, проверим еще раз. Жаль, диван кожаный, с кожи легко кровь смывается. Вот с габардина — замаешься. Был у Кирилла один случай...
    Стоп. Не о том. О работе думать надо.
    Стулья на месте? Целы? На месте. Целы. Шкаф? Шкаф. Твою мать, что же здесь все-таки произошло? Куда ребята делись? Лови, лови, товарищ Сердюк, момент истины — пока еще товарищ, но на грани того, чтобы стать гражданином.
    Чавкая явно пропускающими воду туфлями, с кухни в комнату вошел историк. В левой руке, как охотник подстреленную утку, он торжественно держал непочатую бутылку водки «Смирновъ».
    — Это так сказать, компенсация морального ущерба. Пошли отсюда. Нас внизу закуска ждет.
    — Так от водки же тупеют. Выпил — и матрац, — напомнил Кирилл, тупо разглядывая бутыль. Откуда она здесь взялась? Или, несмотря на строжайший запрет, «слухачи» пили на службе? Что ж, в своем рапорте он подробно расскажет и о незапертой двери, и об этой бутылке. Глядишь, начальство поймет, что в столь нелепой ситуации лейтенант Сердюк вел себя не то чтобы героем, Мальчишем-Кибальчишем, но все же разумно, честь мундира не роняя.
    — Ноги промокли. А если простуда? — резонно ответил старик. — Пошли, чего встал. Не то придется изучать водолазное дело. Я как-то писал про водолазов. Был такой знаменитый водолаз — старшина Джозеф Карнеке. Это он в Пирл-Харборе после седьмого декабря корабли со дна поднимал...
    — Пошли, — легко согласился Кирилл: чем быстрее они уйдут, тем от греха подальше.
    Они вернулись, метя ступеньки и прихожую влажными следами, и Михалыч проворно смотался на кухню. За стаканами.
    — Выпить надо немедленно. А то насморк схвачу. «Беги, беги, — зло подумал Кирилл. — Так-то оно лучше. А то — „От водки тупеют“! В досье русским по белому написано: „Склонен к алкоголизму“. А ежели так в досье написано, значит, пей и не выделывайся. И в шалмане, где я тебя цеплял, тоже за мой... пардон, за государственный счет пиво хлебать не гнушался, как лошадь Пржевальского. А тут выпендривается...»
    Пятно протечки на стене в коридоре доросло до пола. И на полу начала образовываться лужа. Чуткий нос Сердюка уловил знакомый, неожиданный здесь запах. Пахло любимой маркой крема для обуви. Неужели Шкипер иногда чистит ботинки?
    — Это даже неплохо, — сообщил повеселевший историк, увлекая ученика в комнату и приглашая сесть на стул-ветеран. — Заодно и полы помоются.
    — Может, что-то надо делать?
    Фээсбэшник знал, что нужно делать: под каким-нибудь предлогом покинуть дом и из телефонной будки доложить о происходящем начальству.
    — Вон на стенке уже не ручей, а гинекологические древеса растут.
    Кирилл продолжал мочить шутку за шуткой, как велела вида, хотя было уже, ох, как не до шуток. Лучше бы сегодня дежурным офицером оказался не майор, а подполковник. Майор, собака, не будет делить на правых и виноватых.
    — А что тут поделаешь? Пока вся вода не протечет мне, а от меня на второй этаж, ничего не поделаешь. И гады будут обязаны всем ремонт сделать. Ты не знаешь магазин, где самые дорогие обои?
    Кирилл непроизвольно усмехнулся. Ему пришло в голову, что когда-нибудь и за похороны этого неформала придется платить тоже родной ФСБ.
    — За это следует выпить, — стремясь хоть чем-то занять подопечного, а самому в это время решиться хоть на что-нибудь, предложил Кирилл. Но в голову, как волосы в рот, как мухи в варенье, как Жириновский в Президенты, лезли мысли: «Щас бы пивка холодненького... Щас бы диск Хендрикса на полную...»
    — Вот и я про то же. — Радостный Михалыч свернул пластмассовую головку бутыли и разлил по стаканам. Один стакан протянул ученику, второй взял вдуку так, словно это и не стакан вовсе, а грузинский рог с «Хванчкарой», но тут взгляд его зацепился за что-то на столе.
    — Вот здесь, в газете, сказано, что начался новый этап переговоров о разделе Черноморского флота. Давай выпьем за то, чтобы весь флот остался российским.
    Кирилл выпить смог. Закашлялся разве что. И не потому что водка оказалась чересчур крепкой. Нет, выпивать Кирилл умел, отсюда и задания часто получал соответствующие.
    Но... когда они уходили из квартиры, никакой газеты на столе не было. Там лежал пожелтевший «Боевой листок».
    — Да. С Черноморским флотом не все так просто, — прислушиваясь, как алкоголь начинает согревать душу, довольно откинулся на спинку кресла Михалыч. — Казалось бы, кому он нужен, этот образцово-показательный флот? Знаешь, теперь у молодых лейтенантов перед распределением в голове одна мысль: лишь бы не попасть на ЧФ. Уж лучше в Гремиху. И не только теперь. Всегда так было. Ну, не всегда, где-то с начала пятидесятых. Перспективы служебного роста на ЧФ — никакие. Если туда попал, считай, выше командира корабля не поднимешься. В Севастополе, если ты не по гражданке одет, пивка не смей попить. Тут же патруль заметет, хоть ты лейтеха, хоть каптри. А патрули идут с дистанцией в сто метров. Жуть! Совершенно не понимаю, на кой ляд Украина и Россия этот флот делят-делят, а поделить не могут. Да пропади он пропадом!
    Историк перевел дух, успокоился малость и поднял раскрытый и сложенный посередине «Московский комсомолец».
    А вот в этой газетенке, — с коньяка он явно пересел на своего конька, — пишут про Курилы. Опять-де бравые японцы на требуют. И подпись под статьей хорошая: «А.Созидалов». Знаю я этого Созидалова. Раз в три месяца захаживает, сволочь. Кричит с порога: «Михалыч, спасай! Дай наколку, а то я тут по бабам загулял, неделю в редакции не появлялся, редактор уволит». Добрый я человек. Конечно, наколку даю. А он потом, гад, в разных газетах в статье только названия меняет. Хоть бы раз проставился, скотина.
    — Ну и что Курилы? — находившийся в этот миг очень далеко отсюда, спросил из вежливости лейтенант Сердюк, почесывая темя для ускорения мыслительного процесса.
    — Курилы — ерунда, — отмахнулся Шкипер. — Бравые японцы таким образом только свой кодекс Бусидо тешат. Не кодекс, а комплекс неполноценности какой-то. Дескать, никому никогда ничего не прощаем. А на самом деле они давно смирились. Мы даже за это пить не будем — за то, чтоб Курилы нашими остались. Все решилось еще в девятьсот третьем, даже до русско-японской.
    — А газеты эти откуда взялись? — пошел ва-банк Сердюк.
    — Наверно, водолазы подбросили, — сам же и засмеялся над шуткой слегка захмелевший мастер. — Я про водолазов целую книгу написал. Про Джозефа Карнеке. «В сером скафандре с алыми подошвами, легкой водолазной походкой...»
    Кирилл слушал вполуха. Не выдержал, тяжело встал, вышел в коридор. Резко оглянулся — никого. Заглянул в ванну. Под ванну. Зашел в туалет. Обернулся. Спустил воду. Вышел на кухню. Никого. Вернулся.
    — Я вот думаю, — тревожно озирая комнату, поделился думой ученик, — что стекающая вода может попортить книги на стеллажах в твоем шалмане.
    — Не беспокойся, — отмахнулся учитель и разлил по второй.
    Пронзительно зазвонил стоящий на убогом табурете рядом со стопкой книг телефон. Михалыч привычно, не поднимаясь из кресла, снял трубку.
    — Але.
    Лицо его приобрело растерянное выражение.
    — Тебя, — удивленно протянул он трубку.
    —Было бы нелепо думать, что это не по работе и не очень важно — соврал Кирилл и поймал себя на том, что сам чуть не покраснел от тупой шутки. — Я на всякий случай дал твой телефон. Извини, Шкипер, что без спросу.
    — Не припомню, чтобы я тебе давал домашний номер, — пробормотал Шкипер под нос.
    — Алло, Кирилл? — раздался в трубке знакомый голос.
    — Ну? — бесстрастно ни опроверг, ни подтвердил это утверждение Кирилл, хотя мысленно вздохнул с облегчением. Значит, живы. Здоровы. Он не один.
    От телефонной трубки ощутимо воняло чесноком. Тем не менее брезгливый лейтенант был вынужден потеснее вжать пластмассу в ухо.
    — Слушай. Что-то не то происходит. Мы получили из... главного офиса приказ, подтвержденный паролем, оставить на час помещение для какой-то важной встречи. Возвращаемся, а здесь полно воды. И дверь нараспашку. У тебя там все в порядке?
    Прежде чем ответить, Кирилл взвесил фразу, а потом холодно, но с подтекстом произнес:
    — Не уверен.
    — Понимаешь, кран закрыт. Батарей целы. И полно воды. Подтекста на той стороне не поняли. Сволочи, о себе только думают.
    — Это не мои проблемы, — холодно отрезал Кирилл. И внутренне возликовал. Всю вину удастся свалить на «слухачей», и, может быть, повезет отделаться выговором без занесения. Карьера спасена!
    — Понимаешь, все «глазки» закоротило. Мы не видим, что у вас там творится. Может, тебя на мушке держат?
    — Хватит чушь нести! — отрубил Кирилл и с треском повесил трубку.
    Какая тут, на фиг, мушка, сами пост прошляпили... Но ведь действительно что-то не то творится. Мистика. И задание-то плевое, качай информацию из диссидента. Нынче такое задание — дефицит. За такими заданиями в очередь становятся... И вдруг — мистика какая-то. Откуда?..
    Михалыч как-то странно посмотрел на ученика и повторил:
    — Не припомню, чтобы я тебе давал домашний номер!
    — Брось, Шкипер, — отмахнулся фээсбэшник. — Тебе по диссидентской твоей натуре всюду агенты мерещатся. Помнишь, как мы в пивной познакомились? Ты тогда оверкиль совершил.
    — Ну извини, извини, — подобрел Михалыч, словно заранее ждал, чтобы его успокоили. — Давай лучше выпьем. — Виновато пряча глаза, он покосился на телефон, потом на стопку книг рядом с телефоном. И радостно возопил: — Вот где А я-то гадаю, куда ее сунул! Это учебник офицера турецкого флота шестьдесят четвертого года издания. А интересен этот учебник тем, что в нем вероятным противником рассматривается наш флот. Российский. Тогда — советский. Так вот в случае начала военных действий у турецкого флота обнаруживается одна, всего лишь одна задача. Не атака Севастополя, не охрана родного побережья, а патрулирование у Босфорского пролива. И несмотря на то, что флот у турков хилый, эта задача при поддержке босфорских береговых укреплений легко выполнима. О чем это свидетельствует?
    Михалыч азартно схватил стакан и хлопнул его залпом. Хлопнул свою дозу и Кирилл, судорожно думающий совсем о другом. Можно ли найти злой, а стало быть, человеческий умысел в свалившихся сегодня на голову событиях?
    — О чем? — машинально подыграл он.
    — О том, что при любом раскладе с началом военных действий Черноморский флот теряет стратегическую перспективу. Наши корабли можно даже не топить. Запер на выходе из Босфора — и все. Они никому, кроме турецких рыбаков, не опасны... А теперь ответь: кому нужен флот, не способный решать стратегические задачи? Не можешь? Тогда я отвечу. Бесцельное, но дорогостоящее существование Краснознаменного Черноморского было бы оправдано только в одном случае: если б боевые задачи флота укладывались в рамки превентивной доктрины. Иными словами, если б корабли были оснащены достаточно мощным оружием первого удара.
    — А по-моему, нам уже пора закусывать, — прервал ученик пламенную речь наставника. — Картошка уже поди сварилась. Если блюдо обладает недостаточно пикантным вкусом, добавьте колбасы.
    Распаленный поднятой темой, Михалыч вопреки собственным правилам не отправил на кухню ученика, а отправился сам:
    — А такого оружия на тех посудинах нет и быть не может, иначе я бы знал, стало быть, в оборонной доктрине флота наличествуют... Е-мое, ты только глянь!
    Полный смутных подозрений, фээсбэшник выдвинулся следом: что там еще?
    —Осторожней — прикрикнул учитель. — В лужу не вступи. Тебе ее контуры ничего не напоминают?
    — А что такое? — косясь по сторонам и неловко топчась на месте, полюбопытствовал агент.
    — Ты присмотрись. Это же точь-в-точь контуры Черного моря!
    Кириллу стало совсем нехорошо. Он почувствовал, как волосы шевелятся на голове. Захотелось втянуть побольше воздуха, закрыть глаза и переждать, пока все кончится. Действительно, лужа не просто напоминала, а один в один совпадала с контуром Черного моря. Как иллюстрация из атласа. Чертовщина какая-то... А я ведь не крещеный, с тоской подумалось лейтенанту...
    Чуть в стороне от лужи агент разглядел мокрый след. Подступил, приставил рядом со следом ногу. Мой? Не мой.
    Нехорошо, ой как нехорошо стало лейтенанту ФСБ Кириллу Сердюку. Черт с ней, с должностью, с завтрашним выговором. Или с увольнением. Все гораздо хуже.
    Впервые в жизни он столкнулся с чем-то необъяснимым. Затмение какое-то. Разве ж так с людьми можно? В висках застучала кровь, сердце в большой груди завертелось белкой. Мозг покрылся коркой льда, об которую стали с дробным грохотом ломиться короткие пульсирующие мысли: «Выгонят!.. В сером скафандре с алыми... Нельзя поминать лукавого к ночи...»
    Разом протрезвевший Михалыч прошаркал на кухню. Ученик, как сомнабула, следом. Михалыч что-то сказал, но агенту в этот момент почудилось, будто подул сквознячок от открываемой входной двери; он оглянулся — нет, показалось, заперта дверь — и потому не расслышал учителя.
    — Что ты говоришь?
    — Тайна Черного моря... — задумчиво повторил Андрей Михалыч Сверчков.

Эпизод шестой

    Я шагаю по Москве

    Поймите женщину с трудной судьбой кассира и с весьма романтическим складом мышления, который, в силу внешних обстоятельств, был вынужден трансформироваться...
    Не так.
    Жила-была девушка. Даже девочка. Закончила школу. Году эдак в шестьдесят четвертом. То да се, развенчание кукурузы... Спустя три-четыре годика пламенные юноши перестали читать ей стихи вечерами на парковых скамейках. Нашли себе помоложе. Спустя еще года два девочка оказалась никому не нужна — не то чтобы самому обаятельному и привлекательному, но хотя бы который не слишком уж часто выпивал. Тем более — мама зудела.
    Годы прошли, и превратилась эта девочка...
    Марья Антоновна оторвала усталый взгляд от очередной бумажки с пенсионерскими трудно разбираемыми закорючками, получила деньги.
    Отсчитала сдачу и неприятным, севшим за день голосом рыкнула:
    — Следующий.
    Благообразный дедушка прозрачными от ветхости пальчиками в бурых старческих веснушках сгребал с прилавка три синенькие бумажки. А в это время Марья Антоновна, радуясь минутной паузе, перевела взгляд поверх деревянной, вытертой ладонями посетителей стойки, поверх немного пыльного стекла с читаемой справа налево черно-смоляной надписью «КАССИР» и широкой бойницей для общения с клиентами, поверх сопящей очереди — туда, где за распахнутой настежь и зафиксированной половинкой ноздреватого кирпича дверью сберкассы клонился к закату постылый рабочий день. Где ее ждал ежевечерний моцион по супермаркетам.
    Сегодня она купит не ножки Буша, а треску.
    Зря она стала работать в центре, рядом с Красной площадью. На окраинах все дешевле. И потом, здешние старички-в прошлом начальнички, с такими следует повежливее, не то начнут донимать жалобами сановитых друзей детства.
    Внезапно взор Марьи Антоновны споткнулся о молодого симпатичного (ах, где мои семнадцать лет?) человека, одетого в очень представительный, сразу видно, что импортный, серый костюм. Молодой человек вел себя странно.
    В очереди он не стоял и, кажется, не собирался ее занимать. Он не интересовался курсами валют. Он остановился у доски с «наглядной агитацией», где изо дня в день засиживались мухами плакаты вроде «Потому что сто долларов — это всегда сто долларов», и аккуратно, ногтями, принялся выдирать кнопки, фиксирующие на доске одну из глянцевых листовок.
    Сердечко Марьи Антоновны екнуло. А вдруг это ограбление? Ее ведь еще ни разу за почти тридцать лет монотонной работы не грабили. Конечно, такой приятный молодой человек не станет стрелять в усталую женщину. И она не настолько глупа, чтобы давать довод.
    Чуть ли не в лицо Марье Антоновне ткнула счет за телефон полная, распаренная многотрудным ожиданием своей очереди старуха в очках на резинке. Скоро и я превращусь в такое чудовище, мельком подумала Марья Антоновна и склонила голову, надеясь не только искоса досмотреть странные манипуляции молодого человека, но и найти в них смысл.
    Ах, как хочется, чтобы это все-таки оказалось ограбление! Ну же, молодой человек, смелее доставайте из-под полы пистолет, стреляйте в потолок и запрыгивайте на стойку, как это делал обаяшка Патрик Свейз в фильме... в фильме... как же он назывался-то? Ну, про этих, которые на досках по волнам катаются. Вы обязательно должны заявить: «Спокойно, это ограбление! Всем на пол, вашу мать!», а потом приставить ствол к затылку потянувшегося к тревожной кнопке старшего кассира Владислава Петровича, за то, что он вечно старается переложить долю своей работы на подчиненных, и вкрадчиво спросить: «Ты что, герой?..»
    Анатолий наконец отодрал глубоко впившуюся в доску последнюю кнопку, снял плакат с рекламой международной платежной системы VISA International, аккуратно свернул плакат в трубочку и большим пальцем честно вогнал назад в дерево освободившиеся кнопки. Одна, две, три, четыре.
    После чего он, естественно, заметивший внимание кассирши, подмигнул ей и приложил палец к губам: пусть это останется нашей маленькой тайной.
    Кассирша открыла рот, но не крикнула, а хлопнула челюстью, как аквариумная рыба. Она боялась навредить молодому человеку, потому что у нее было доброе сердце.
    — Вы деньги примете, или что? — сварливо поинтересовалась баба в очках на резинке, и Марья Антоновна отвела взгляд от молодого симпатичного.
    Хутчиш вышел на улицу. Вздохнул, выгоняя из легких влажную духоту сберкассы, поднял глаза. Кажется, дождик собирается. По низкому небу от краев к центру сползались тучи, царапаясь о кремлевские башни. Теснясь и толкаясь, как посетители в сберкассе. Пухлые, мутно-серые, похожие на подушки и одеяла в мятых, несвежих наволочках и пододеяльниках.
    Анатолию сегодня дождь был нужен, как амулет искателю целебных кореньев. Дождь должен был обернуться его оружием. Но оттого, что приходилось опираться не на точный математический расчет, а на эфемерный прогноз метеорологов, Хутчиш испытывал недовольство собой. Настоящий воин никогда не станет полагаться на изменчивую погоду. Настоящий воин не ступит на тропу войны, пока не соберет запас пеммикана [6], не проверит, крепки ли мокасины, поет ли тетива. Хоя были в этой неопределенности и свои приятные стороны — не надо действовать по заранее разработанному плану, скучая делать заранее просчитанные шаги, отвечать на заранее предсказанные ходы противника, а можно фантазировать импровизировать, на ходу выстраивать поведение.
    Поэтому внешне Анатолий был спокоен, как сытый питон. Ни один мускул не выдавал бурю противоречивых чувств в его душе.
    Он обвел глазом улицу в надежде присмотреть себе какое-никакое укрытие от грядущего дождя и вздохнул второй раз. С досады. Его засекли. Засекли на четвертой сберкассе. Он же рассчитывал, что успеет обойти хотя бы десяток.
    Шагах в тридцати впереди, у красно-белого, похожего на гигантскую урну киоска «Кока-колы» споткнулся на месте и тут же замер, уткнувшись в ценник, кургузый толстячок с гипсовым слоеным пирогом на левой руке.
    Тучи собрались в тесный кружок, словно разыгрывающие мяч игроки регби. Шпик заставлял себя думать о чем угодно, только не об искомом субъекте. Слежка — дело тонкое. Поэзия косых взглядов, танец неприметных движений, гамбиты предугаданных ходов. А под занавес — аплодисменты купюрами.
    — "Спрайт", будьте добры.
    Спрятав платок, толстяк здоровой рукой протянул юной продавщице скомканную пятерку и покосился в сторону сберкассы. Заметил или не заметил? Интересно, что он делал в сберкассе? Может, встречался с сообщниками? И что это за белая палка у него в руках? А может, у него в сберкассе явка? Не забыть бы отметить в отчете.
    Агент наружки Дмитрий Умкин (по кличке «Умница», как же иначе?) потянулся за сотовым телефоном, вчера выданным под расписку и сегодня втиснутым в задний карман джинсов. Неудобно как с одной рукой-то...
    Рука замерла на полпути.
    А вдруг субъект засек слежку? Ведь предупреждали, что он крайне опасен. И невинное движение руки может принять за попытку достать пистолет. И начнет пальбу. А попасть в толстяка Умкина проще простого. Как некстати вчера он по настоянию жены затеял ремонт нужника на даче!
    — "Спрайт" будете брать? Что ж вы очередь задерживаете? — пока относительно вежливо напомнила о себе юная продавщица, хотя никакой очереди не было и в помине.
    Что странно: жарища-то какая! Не иначе, дождь будет. Или ливень.
    — Буду.
    Агент виновато схватил картонный стаканчик. Немного расплескал.
    Юная продавщица поморщилась, но, увидев гипсовую повязку, промолчала и начала промакивать прилавок некогда белой губкой.
    — Сдачу не забудьте.
    Отхлебывая отдающий водопроводом, приторно сладкий и недостаточно холодный «Спрайт», Дмитрий поверх стаканчика осторожно глянул в сторону сберкассы.
    Черт побери! Субъект испарился. Со злостью швырнув полный стакан в фирменное бело-красное мусорное ведро, Умница выхватил из заднего кармана джинсов телефон и неловко, большим пальцем принялся набирать номер.
    Набрал. Приложил черную коробочку к уху. В трубке сохранялось полное молчание. Черт побери, забыл включить. Эх, не обучали его этому, не обучали. Не забыть бы отметить в отчете.
    Дмитрий включил телефон и повторно выстукал номер.
    — Алло. Привет любимой супруге от Умницы. От Умницы, говорю, приветик! Я нашел такой, как ты заказывала. Да, шкаф. Да, славянский. Только здесь очередь дикая, как бы не раскупили... Мебельный магазин почти на углу Ленивки и Лебяжьего. Захвати баксов двести и дуй сюда. А то у меня не хватает. Не хватает, говорю, двести баксов!..
    Полегчало. Как-никак четверть гонорара он уже заработал. Наташка теперь получит, если, черт побери, поступит в институт, новую дубленку. И еще останется, чтобы младшенького, спиногрыза проклятого, в школу прилично снарядить...
    Дмитрий быстро затопал по горячей слоновьей коже асфальта, жадно вглядываясь во встречные лица, подозрительно ощупывая взором чужие спины, то и дело зыркая на противоположную сторону улицы. Сломанная рука сладко ныла на перевязи в предвкушении двадцати Миллионов, заработанных умственным трудом рублей. Миновал сберкассу. Мимоходом стрельнул глазами в распахнутое жаркое нутро: не нырнул ли преследуемый обратно? Не похоже. Метнулся за угол. И все-таки что за палка белела у субъекта в руках? Думай, Умница, думай.
    Филер Умкин в настоящее время работал на охранную службу банка «Хазарнефтегаз» и выслеживал предводителя шайки хакеров. Так ему объяснил безымянный заказчик, когда вручал фоторобот.
    Супермаркет. Нанайский ресторанчик «Яранга». Думай, Умница, думай. Мебельный салон... Умкин удумал — толкнул лверь с прилаженным посредством скотча меню; на него дохнуло экзотическими маринадами. В общем-то прилично пахло не общепитом. Окинул взглядом пыльный, заваленный старыми стульями гардероб и по крутой деревянной лестнице на одном вздохе взбежал на второй этаж. Черт побери...
    — Слышь, — отсапываясь, спросил он у могучего сонного охранника, стерегущего вход в пустой зал. — Здесь мой приятель только что не появлялся? Молодой такой, худой, в сером костюме?..
    Выдумать что-нибудь пооригинальнее не хватило ни времени, ни дыхалки.
    Охранник смерил Умницу взором, перекатил во рту справа налево терзаемую уже с полчаса «Ригли сперминт» и лениво поделился:
    — Не-а. У нас посетитель ближе к вечеру идет. Ты вечером приходи, тогда посетитель косяком валит.
    Последние слова охранник говорил уже в затылок торопящегося агента. Затылок и все, что пониже, на охранника впечатления не произвели. Рубашонка простенькая, джинсики задрипанные. Не-а, не придет такой посетитель вечером.
    Охранник сладко зевнул и принялся размышлять, слабо ли ему доплюнуть до конца лестничного марша.
    И очень хорошо, что размышлял долго, потому как по ступенькам уже поднимался новый посетитель. Вот бы прикол получился, если б плюнул. С одного взгляда и ежу понятно, что это — Посетитель. В крутом сером костюме.
    — А вас только что приятель здесь искал, — с налетом панибратства и по-халдейски заискивая, доложил охранник. — Однорукий бандит.
    — Если б вы знали, как меня достали поклонники. Не говорите никому, не надо, — поделился Анатолий, на охранника не взглянув, а лишь поощрительно потрепав по плечу. И то ли вздохнув, то ли всхлипнув, прошествовал в совершенно пустой зал.
    Не спеша огляделся. Облезлые шкуры белых медведей на стенах; куцые рога олешек где только можно, кондиционер настроен на «вечную мерзлоту». Заведение средней руки. Но сойдет. Выбрал столик у окна, однако так, чтобы из окон и с крыши дома напротив ничего было не разглядеть. Отодвинул стул, не дожидаясь помощи уже спешащего официанта и сел. Лицом к входу. Когда садился, незаметно стряхнул пыль с брючины. Свинюшник в этом гардеробе...
    Да уж, если выследили не на десятой, а на четвертой сберкассе, то, используя формулы Шредингера-Гейзенберга, можно вычислить, что на поиски брошено около двух тысяч агентов наружки. Разыскивающих кто залегшего на дно вора в законе, главаря полуразгромленной группировки, кто международного террориста Абу, а кто — агента белорусской разведки. Прибавим равномерно рассредоточенных по городу человечков эдак сто ликвидаторов и что-нибудь около пятидесяти снайперов на крышах.
    И нечего пенять на усатого Семена. Генералу подобная охота не по зубам.
    В игру включился кто-то неизмеримо-более сильный.
    Что ж, главное — силу неведомого врага — Хутчиш разведал. Теперь можно спокойно отобедать и-на севастопольский поезд. После лекции историка Сверчкова Анатолий твердо уверился, что загадочная установка находится на одном из кораблей именно Черноморского флота. Разумеется, билеты покупать на Курском вокзале не стоит. Зачем посвящать вражескую «наружку» в свои планы?
    Настроение понемногу улучшалось. Теперь Анатолий не был одиноким воином, остановившимся на опушке и издавшим боевой клич в надежде, что враг ответит и тем самым выдаст свое присутствие. Теперь Анатолий точно знал, где сидит фазан. И не имело никакого значения, что это оказался не фазан, а легендарная птица Роуг, потерянное перо которой, падая, превращается в каменный нож и не успокаивается, пока не напьется человечьей крови.
    — Мне, пожалуйста, постное мясо на ваше усмотрение, только не телятину, пару салатиков не слишком острых, только без ягеля. Лапшу, только без бульона и приправ. Просто китайскую лапшу. И ножницы.
    — Ножницы? — оторопело переспросил официант, — Вы собираетесь есть ножницами?
    — Есть я собираюсь вилкой и ножом. Но кроме вилки и ножа мне нужны ножницы, — с напускной скукой объяснил прапорщик. — И, пожалуйста, побыстрее. У меня очень мало времени.
    Точнее, у Анатолия было восемнадцать-двадцать минут. По тем же формулам Шредингера-Гейзенберга. Именно столько потребуется неведомому противнику, чтобы район незаметно оцепить, незаметно же сгруппировать внутри оцепление и начать прочесывание. Незаметное для посторонних. Это не страшно. Лишь бы дождь выдался на славу. За окном тучи столкнулись с тучами. Просыпанной горстью монет чиркнула по крышам Москвы молния. Словно пересчитывая купюры, зашелестел дождь. В ресторанчике стало темнее.
    Официант споро принес заказ. Официант торопился. Он надеялся подглядеть, что же такое странное будет вытворять клиент с портновскими (других не нашлось, даже у бухгалтерши) ножницами, но нарвался на столь свирепую улыбку, что ретировался за стойку. Подышал на пару бокалов, зачем-то переставил с места на место початую бутылку «Бифитера». Сунулся на кухню и вернулся, злобно шепча: «Сам ты пошел». Безнадежно взглянул на три недели отдыхающий самоучитель борьбы нанайских мальчиков. (Пустышка: с этой стороны с директором не задружишься.)
    Томимый бездельем официант направился к охраннику за дверь. Перекурить. Хотя терпеть не мог охранника за изо дня в день прокручиваемую, будто рекламные ролики по ящику, тему, как он, охранник, когда-нибудь завербуется то ли во французский Иностранный легион, то ли в Голубые каски и на прощание начистит рожу эскимосу-хозяину.
    — Странный какой-то, — мотнул официант головой, не поворачиваясь. — Ножницы заказал.
    И подпалил зелененьким «Крикетом» сигарету «Честерфильд». «Парламент» нравился ему больше, но «Парламент» покупать официант себе не позволял. Копил. Надеялся когда-нибудь выкупить заведение у хозяина. Тогда он здесь все переиначит. Во-первых, потратится на интерьер, во-вторых, поднимет цены, в-третьих, возьмет другого повара...
    Некурящий охранник прекратил мусолить жевательную резинку и ответил:
    — Артист какой-то. Че-то рожа незнакомая. От поклонников у нас прячется. Наверное, какая-нибудь классическая музыка. Знаешь, сколько они зашибают? На родину как в отпуск приезжают. Иностранный легион со смычками, твою маму...
    Охраннику тоже было скучно. Но шеф заведения — эскимос, помешанный на дисциплине. Будь у кабачка русский хозяин, наверное, дозволялись бы некоторые вольности. Например, необязательно торчать именно здесь, если мало посетителей. Наверное, разрешалось бы спуститься вниз, к входу, или пошататься по залу. А тут — стой и не жужжи.
    Помолчали.
    Охранник от безделья принялся слегка постукивать носком туфли по навешенному на перила строгому черному зонту-трости, выбивая неведомый мотивчик. По представлениям узкоглазого хозяина, в случае дождя охранник обязан особо дорогих гостей с этим зонтом препровождать до машины. Но в лакеи охранник не нанимался.
    Когда до фильтра осталось две затяжки, по лестнице застучали быстрые шажки. В ресторанный зал спешила, задорно улыбаясь, милая красавица лет восемнадцати от роду. Черные прямые волосы выбивались из-под мокрого мотоциклетного шлема. В волосах, как драгоценные камни, поблескивали капельки дождевой воды. Одета девушка была сплошь в черную кожу — тонкую, дорогую, хорошей выделки и почти не заляпанную рокерской символикой. Вроде как дочь обеспеченных родителей, от избытка энергии водящаяся со шпаной, однако прекрасно разумеющая, что будущее ждет ее иное. Светское.
    Ольга мило, уголками губ улыбнулась официант и охраннику. Каждому показалось, что улыбнулась именно ому. «Чаще улыбайся, — дрессировали ее инструкторы. — От мужика ждут объяснений, тебе же достаточно лишь улыбнуться. Это оружие посильнее пистолета будет».
    Едва Ольга остановилась и чуть поджала детские нецелованные губки, как официант предупредительно распахнул дверь, а охранник почему-то нелепо, вместо того чтобы обмахнуть посетителя металлоискателем, вытянулся по стойке смирно.
    На самом деле ей было девятнадцать. И она шла выполнять свое первое задание. Дебют. Сердечко настороженно, сжималось в юной, еще не испытавшей трепета первой любви груди. Нет, ей не было страшно. Она искренне верила,. что если выпадет шанс, то все у нее получится. И дальше начнется иная, романтическая жизнь. Ее лицо светилось надеждой, и от этого девушка казалась еще красивее.
    На кого она сейчас работает, Ольга не знала. Задание получила в неподписанном конверте: фоторобот и аванс. Конверт подсунули под дверь в студенческом общежитии, где она договорилась с комендантом, в двух шагах отсюда: этот район был ее «портом приписки».
    Если в нанайском ресторанчике окажется некто, хотя бы отдаленно напоминающий фоторобот, его следует задушить, пристрелить или отравить на месте. Ольга предпочитала стрелять, хотя и ядами пользоваться ее обучили на совесть.
    Искусство отравления у них преподавал — конечно, не на педагогическом факультете, студенческий билет которого рядом с другими такими же липовыми мандатами сырел в кармане кожкуртки, — некто К. Буруху (Ольга так никогда и не узнала, как расшифровывается К.), молдавский грек из семьи со сложными религиозными порядками. Какая-то секта. Например, он никогда не ел после заката, не заигрывал с ученицами и свято верил в близкий конец света. Скорее всего, из-за всеобщего потепления. И судя по сегодняшней недавней духоте, он был прав.
    Оля вошла в зал. Как принцесса. Она не знала, но догадывалась, что в другие залы и кабинеты на этой улице под разными предлогами входят другие наемные убийцы. Как ей хотелось, чтобы обреченный персонаж достался именно ей! Ему уже все равно, а у Оли тяжело болеет бабушка, а такие операции делают только в Германии. А стоит такая операция ни много ни мало — пятьдесят тысяч дойч-марок.
    Ради бабушки Оля была готова даже пойти на паперть. Даже на панель. У девушки не было подруг. Кроме бабушки. Ребенком Оля любила, чтобы бабушка брала ее на колени, доставала черепаховый гребень и под усыпляющее расчесывание детских кос рассказывала о закулисной жизни Мосфильма, где работала вахтером. Бабушка, так и не ставшая актрисой, передала свою мечту внучке. И Оля старательно зубрила роли в драмкружке при ТЮЗе, до обмороков тиранила себя домашними заданиями репетиторов. Она верила, что когда-нибудь настанет решающий день. И все увидят, как она талантлива.
    Жизнь распорядилась несколько иначе, но девушка не жалела. И на этом новом, выбранном ею пути ее ожидали пока не сыгранные гениальные роли и звание народного артиста. Пусть и анонимные.
    Как обычно складывается карьера наемного убийцы? Сначала помотайся по Тьмутараканям, Мухосранскам и прочим Урюпинскам, отстреливая местных депутатиков и королей райцентровских колхозных рынков. Поживи в провинциальных гостиницах с неистребимым запахом затушенных в банке из-под шпрот окурков. Поборись за то, чтобы тебя заметили, предложили ангажемент. И только потом, если нашелся приличный импресарио, появятся хорошие заказы в областных центрах, затем — в столицах бывших республик. А после пойдут сказочная Прага, солидная Вена, веселый Париж, непутевый Нью-Йорк... И уже не ты радуешься любому оплаченному нажатию курка, уже сами заказчики ищут тебя с предложениями о работе. Приглашают в «Максим» и «Метрополитен Опера»... Лимузины, коктейли, кутюрье...
    Ей выпал один шанс из тысячи. Дебютировать в столице, с нижней ступеньки прыгнуть сразу наверх. И дебют этот был назначен на сегодня.
    Оле повезло. Никаких сомнений: за столиком, лицом к ней, но склонившись над тарелкой, сидел он. Ее Ромео. Ее Болконский. Ее Годо. Ее первый партнер в начавшейся давным-давно, в Древней Греции, трагедийной пьесе о жизни и смерти, о жертве и палаче, о любви и ненависти.
    Анатолий как раз закончил ваять вторую карточку и сунул ее, еще не просохшую, в карман. К сожалению, у него было только четыре плаката VISA, на каждом из которых только по одному изображению кредитной карточки в натуральную величину. А муляжи требовались двусторонние. Самое трудное здесь — разложить по склеиваемой поверхности состав из лапши пополам с зубной пастой столь равномерно, чтобы чужие пальцы, когда карточки немного подсохнут и станут похожи на пластиковые, не ощутили неровностей. Хотя бы в течение двух секунд.
    Хутчиш отложил ножницы.
    Жаль, поесть так и не успел. Ну не беда: случалось ему обходиться без пищи и месяц. Однажды, например, чтобы не загнуться среди торосов и айсбергов, он неделю продержался на супчике из гагачьего пуха, выпотрошенного из штатного в антарктической экспедиции пуховика.
    Не поднимая головы, Анатолий подхватил правой рукой вилку, левой — тупой столовый ножик и метнул в сопровождаемую официантом гостью, которая уже достала из-под полы кожаной курточки и наводила на него «беретту» с длинной, маслянисто черной колбаской глушителя.
    Девушка завизжала, словно ей за шиворот вылили графин ледяной воды. Футбольным мячиком запрыгал легкий мотоциклетный шлем. Взметнулось облако черных, с бархатным отливом, девичьих волос. Анатолий успел отметить, что убивать его пришла очень красивая девушка.
    Олины мечты разом пожелтели, как страницы девичьего дневника. Умчались в небытие загорелые голубоглазые немногословные шатены, посадив в свои лимузины других барышень, остались непримеренными наряды от самых дорогих кутюрье, осталась без надежды на выздоровление бабушка. Никогда не играть Оле Леди Макбет в Белфасте (Мекке и Ла Скале в одном лице для террористов всех стран и народов) или Отелло в Лос-Анджелесе...
    Официант оторопело уставился на симпатичную посетительницу, которая вдруг остановилась, будто наткнулась на невидимую стену, и непонятно зачем вскинула вверх руки. Вскинула — и не опускает.
    Наконец официант разглядел, что девушка руки опустить не может. Аккуратно, за черные кожаные рукава запястья симпатичной посетительницы были пришпилены: правый рукав к деревянному косяку двери вилкой, а левый к верхней балке столовым ножом. Но даже не это самое удивительное. Непонятно откуда в правой руке девушки оказался настоящий огромный пистолет, да еще с глушителем.
    А единственный посетитель уже рядом. И берет он девушку за подбородок. И нежно так, ласково, молниеносно — тюк затылком о косяк. Глаза девушки закатились, пистолет бесполезной железкой тяжело брякнулся о паркет.
    — Вот, значит; какой обед вы здесь подаете?! — неожиданно зарычал посетитель на бедного официанта. — Да здесь заговор!!!
    На ум официанту не пришло ничего лучше, как залепетать что-то из прочитанных в детстве книжек:
    — Не извольте гневаться...
    А посетитель, ну точно у себя дома, гад, запустил руку во внутренний карман девичьей куртки и выгреб пачку разноцветных корочек.
    Следующее, что увидели растерянные официант и охранник, так это спину. Спину посетителя в шикарном сером костюме, уносящего казенный зонт-трость. Не к месту официанту подумалось, что один раз живем, деньги копить — занудой быть. Может, махнуть рукой и купить себе такой же великолепный костюмчик...
    Внизу, на пятачке зашарканного паркета дожидался Дмитрий Умкин, нетерпеливо пританцовывая, словно в очереди у туалета. Пытался под гипсом шевелить пальчиками. Вроде бы не очень больно. Потихоньку заживает. Вот получит он гонорар и шиш с маслом своей благоверной отдаст. Сам будет определять, на что потратить, а без чего можно и обойтись. Чтоб эта дура поняла, с кем, черт побери, рядом живет.
    Анатолий молча подошел. Вырвал из здоровой руки сотовую трубку, раскрошил между пальцами. Не мудрствуя, простеньким приемом «вертушка» зашвырнул Умницу в гардебное скопление ветхой мебели.
    Хрясь!. — полетели щепки стульев.
    Дзинь!.. — тонко запела освободившаяся пружина из-под лопнувшей обшивки.
    — А-а-а!.. — жалобно завопил Умница от боли в сломанной ноге, нарастающей с каждым ударом пульса.
    Прапорщик вышел на улицу, щелкнул кнопкой, распуская купол зонта, и повернул туда, где над крышами высились кремлевские башни.
    Почему туда? Причин несколько. Самая простая: район оцеплен, на каждой крыше может сидеть снайпер с дальнобойной игрушкой, который выискивает именно его, Анатолия Хутчиша. А у него, Анатолия Хутчиша, нет даже плевенького «зауэра» в кармане... Впрочем, каким бы крутым ни был хозяин потенциальных снайперов, есть только одно место, где он не сможет разместить своих стрелков. Какой из этого вывод? Только один: значит, нам туда дорога. Эх, давненько не бывал я на Красной площади. Особенно при столь «стесненных» обстоятельствах.
    Над головой вибрировал клюшечный треск молний и сшибались друг с дружкой хоккеисты-тучи, норовя прижать противника к борту. Дождь выдался что надо. Какой и нужен был. Палочка-выручалочка. Анатолий повеселел еще больше.
    Прикрыв зонтом затылок и спину (дождь — не беда, лишь бы случайный снайпер не смог надежно прицелиться), Хутчиш машинально шагал в особой манере «мазурка» [7] и разглядывал трофейные мандаты. Направо полетел читательский билет библиотеки имени Ленина. Заводской пропуск на кондитерскую фабрику имени Бабаева полетел налево. У Лобного места в руках у Хутчиша остались два документа: студенческий билет МГИМО и удостоверение помощника депутата от фракции ЛДПР на имя Елены Ковальской. Прямо сейчас, без соответствующих приготовлений выдать себя за пани Ковальскую не представлялось возможным, поэтому придется жертвовать новоиспеченной кредиткой.
    Постовой на воротах Спасской башни Савелий Дерендяев по случаю дождя был погружен в тоскливые раздумья. Погружен настолько глубоко, что нижней губой едва не ковырялся в носу. До смены еще полчаса, а дождь не утихает.
    Тут он увидел приближающегося из пелены дождя молодого человека в приличном, но подмокшем костюме, и подобрался. «Как это он умудрился промокнуть, если у него зонт?» — подумал сметливый постовой: нас, дескать, на мякине не проведешь.
    Молодой человек резким движением выхватил руку из кармана брюк и ткнул Савелию в нос удостоверение помощника депутата.
    Но уроженец оренбургского края боец Дерендяев не стал проявлять бдительность, брать, как положено, удостоверение в свои руки, сличать фото с оригиналом, проверять наличие допусков, а лишь лениво кивнул. Да еще и зевнул напускно. Проходи, дескать, мил человек.
    И когда мил человек прошел, Савелий, воровато косясь, быстро нагнулся, схватил и сунул в карман парадных форменных брюк, не отряхнув даже от налипшей грязи, оброненную кредитную карточку. Вот счастье-то привалило! Скорее бы с поста сменили.
    Мыслями часовой унесся в далекий и сладкий, блестящий, как самовар, мир, в котором присутствовали видеомагнитофон с алмазной головкой, телик «Сони Тринитрон» с плоским черным экраном и длинноногие девушки. Председателева дочка, тоскующая на далекой оренбургщине, теперь казалась уродиной. Что ж, по Сеньке и шапка.
    Ливень разогнал зевак и чиновников, но Анатолию все же повезло: сразу за желто-белым, влажным, как омлет, Дворцом Съездов из двух строгих, подчеркнутых никелированными молдингами-кантами «мерсов» выбиралась под неистовствующий дождь хилая группа туристов явно высокого полета и выстреливала парашюты зонтов.
    Хутчиш круто повернул к туристам, с одного взгляда вычислил экскурсовода и официальным тоном спросил, демонстративно предъявляя, но не выпуская из рук удостоверение:
    — Я так понимаю, это и есть та самая итальянская делегация?
    Конечно, то были макаронники — кто же еще станет так громко переговариваться на неаполитанском наречии?
    Анатолий утонул в глубоких и умных глазах экскурсовода. И нагло не захотел выныривать.
    Экскурсовод оценил бравый вид подошедшего и кивнул. Старенькому гиду, пережившему нескольких генсеков, сразу же захотелось беспрекословно подчиняться. Он узнал эту характерную манеру — говорить негромко, но с интонацией, не позволяющей сомневаться в полномочиях. Манеру застревать в глазу осколком зеркала Снежной Королевы.
    — Да, — подтвердил старейший кремлевский экскурсовод Яков Михайлович Цеханович. — Это наши неаполитанские гости.
    И попытался на всякий случай улыбнуться. Улыбка получилась жиденькая, чуть виноватая. Уже годика три гражданину Цехановичу не доводилось выжимать из тонко чувствующей, ранимой души подобную улыбочку.
    — Представьте меня, пожалуйста, — тихо и без нажима, но все равно не попросил, а приказал молодой человек в дорогом сером костюме. — Я Хутчиш. Анатолий Хутчиш. Помощник депутата от фракции Либерально-демократической партии России.
    — А вы не?.. — с робкой надеждой начал гид Цеханович.
    — Нет, — холодно отрезал помощник депутата.
    — Ладно, — кротко кивнул повидавший в жизни всякое Яков Михайлович. Повернулся к подопечным. По въевшейся привычке машинально их пересчитал (один, два... шесть). И экскурсионным голосом привлек общее внимание: — Sig-nore e signori! Permettete mi presentarvi Anatoliy Hutcisch, ag-giunto deputato alia frazione LDPR, e uno dei grandissimi partiti della Russia altuale. — Столь грубой лестью экскурсовод наступил на осиное гнездо своей совести. И был, не сходя с места, закусан до смерти. — Si aggregate con noi alia scopo...
    — Alia scope di sistemare i contain, — подсказал Анатолий.
    Как старорежимный офицер он щелкнул каблуками рядом с опасной лужей и вздернул подбородок, параллельно вспомнив, что не мешало бы побриться.
    Неаполитанские гости восторженно зажестикулировали, отнесясь к небритому партийному функционеру как к очередной московской достопримечательности рангом не ниже Мавзолея. А синьор Ринальдо Витали посчитал за нужное жарко потрясти руку Анатолия и обнажить в полной радушия улыбке искусственные зубы, голубоватые, как туалетный кафель.
    Якова Михаиловича поджимал регламент, и без того нарушенный нежданным ливнем. Поэтому, считая, что необходимые формальности соблюдены, он перешел к исполнению прямых обязанностей — затараторил на итальянском средней руки:
    — Per favore, prestate attenzione alia maestosa a tre ordini dalle cupole derate torre del companile di Joana Grande — e dominante darchetittura del Cremlino di Mosca...
    Синьор Ринальдо экскурсовода не слушал. В компанию директоров обувных фабрик он, по сути, напросился, используя родственные связи. Один отправиться в Москву побоялся. Слишком уж уверенно итальянские газеты убеждали синьора, что в столице России мафия покруче палермовской будет.
    А опасаться местной мафии синьору Витали приходилось потому, что приехал он сюда с не вполне законной целью: найти способ извлечь сокровища, вмурованные, как гласит семейное предание, под одного из стерегущих вход в Патриаршью ризницу львов.

Эпизод седьмой

    Последний из Преисподней

    Покойный полковник Громов был прав: личное дело прапорщика А.Хутчиша (субъект номер 001, кодовое имя «Буратино») бесследно исчезло из Архива примерно месяц назад. Когда пропажа обнаружилась, разумеется, началось дознание; разумеется, заработала бумажная проверочная машина («В ответ на ваш входящий номер такой-то от такого-то числа отвечаем исходящим номером сяким-то от сякого-то числа...»), но — вхолостую; разумеется, начальник Архивного отдела был переведен на нижеоплачиваемую должность (заместителем директора районной библиотеки в г. Электросталь)... и, разумеется, похититель обнаружен не был.
    Впрочем, генерала Семена сам факт пропажи не особенно обеспокоил: не до таких мелочей сейчас.
    Вспомнилась уже ставшая легендой «аквариумная» история о том, как после смерти генералиссимуса бериевские орлы записали беседу между Хрущевым и Жуковым. В беседе высокие стороны пришли к соглашению, что Лаврентия к власти пускать нельзя никак, иначе всем кранты. А посему «очкастую гниду» (как недвусмысленно выразился Никита) следует «врасплох арестовать».
    Но случилось страшное, запись куда-то делась, и орлы настолько перетрухали, что не решились Лаврентию Палычу доложить даже о факте беседы. В результате Всемирная история стала на себя не похожа.
    А лента с записью потом нашлась. Через два года после того, как одного из орлов торжественно выгнали на пенсию. Нашлась в запасном сейфе. На ней орел и повесился — с досады.
    Так что брызгать слюной по поводу пропажи личного дела стоит погодить. В конце концов, человек, более того, десятимегатонник — не иголка в стоге сена, он не мог не оставить следов. Ведь были у него контакты, связи, операции, и все это задокументировано, запротоколировано и надлежащим образом отражено в соответствующих материалах.
    Поэтому генерал приказал Архиву свернуть все текущие дела, работу Аналитической группы распихал по смежным отделам, а саму группу подключил к архивникам; он разыскал даже плешивого Карпа Савельевича Будко — ныне персонального пенсионера, а в недавнем прошлом человека, который как в собственной квартире ориентировался в многокилометровых подземных коридорах Архива, по протяженности, запутанности и беспорядочности не уступающих московскому метрополитену. Товарищу Семену даже пришлось свалить подготовку служебной записки с анализом и прогнозом операции «Спящие счета» на второго зама, хитрого пронырливого одесского еврея, верного, однако, до последней капли крови, поскольку слишком многим в учреждении отдавил ноги. Взвалить — и терпеливо дожидаться результатов. Терпеливо — хотя времени не хватало катастрофически: со дня на день переговоры с Украиной могут закончиться, и тогда ни флота, ни установки Икс нам не видать.
    Единственной задачей «архиваторов», аналитиков и возглавившего группу Будко было отыскать во всем многообразии документов хотя бы малейшие ссылки на субъект номер 001, кодовое имя «Буратино». На выполнение задания он отвел им сутки — прекрасно понимая, что и за неделю они не справятся.
    Группа закончила работу через двадцать с половиной часов — исключительно благодаря плешивому Карпу Савельевичу.
    И теперь на рабочем столе генерала Семена устрашающими Монбланами возвышались груды папок, ждали своего археолога курганы папочек, а своего дворника -похожие на кучи осенних листьев ворохи отдельных листочков бумаги.
    В эпоху тотальной компьютеризации хозяева Управлений разведки и контрразведки не торопились оснащать свои пенаты этим детищем НТР, справедливо полагая, что добраться до суперзащищенных компьютерных файлов врагу будет несравнимо легче, нежели проникнуть в местный архив и вынести оттуда нужную документацию. Поэтому даже распоследние особо важные материалы хранились по старинке, в напечатанном виде.
    Генерал вздохнул, тяжело сел за стол. Могли бы и по порядку разложить — главное наверху, второстепенное пониже.
    Он взял верхнюю папку — самую, как ему показалось, тонкую, из покоробленного временем пегого коленкора. В папке, как в матрешке, пряталась еще одна — поменьше. Генерал привычно открыл ее в конце, оглядел лиловую чернильную печать: не вскрыта ли. Не вскрыта. Над печатью синел штамп с надписью: «ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ. В СЕЙ ТЕТРАДИ ЛИСТОВ ПРОШИТЫХ, ПРОНУМЕРОВАННЫХ И ЧЕРНИЛЬНОЙ ПЕЧАТЬЮ СКРЕПЛЕННЫХ 16».
    Любой документ из Архива, будь то хотя б плевенький акт о списании спирта, имел гриф доступа не ниже ДСП, поскольку даже из акта о списании спирта опытный разведчик может выяснить массу полезных вещей.
    Чем сейчас и собирался заняться генерал Семен.
    Он опять безрадостно вздохнул и открыл первую страницу. Поехали.
    Копия свидетельства о смерти Анатолия Анатолиевича Хутчиша, студента-заочника второго курса Московского инженерно-строительного института (см. Личное дело 1770/07.ВВ, Анатолий Хутчиш, субъект «Буратино»). Умер от гриппа в 1984 г., похоронен на Ваганьковском кладбище (г. Москва), участок номер 2786.
    Генерал раздраженно отбросил папку. Липовые свидетельства о смерти его совершенно не интересовали: все обитатели объекта (пардон, бывшего объекта) У-17-Б де-юре считались умершими — во избежание... Семена же интересовали отнюдь не официальные материалы. Он взял следующую, сладковато пахнущую мышами папку. Эт-то еще что такое?
    Отчет американской этнографической экспедиции, в семьдесят четвертом году работавшей в резервации индейцев Чин-чень-а-Чиу — одного из самых загадочных племен, живущего в резервации несколько южнее города Форт Майерс (тоже мне город нашли, засранцы, деревенька с задрипанной мэрией, жителей небось тыщ пять душ, а туда же — «город»), в двухстах километрах от Мексиканского залива. Генерал бегло просмотрел русский перевод. Начальник экспедиции Г.Арчер (он же — майор ВМС США Г. Баквитсон, см. дело ИЛ-464/17) извещал ректорат нью-орлеанского этнографического института, что его группой среди жителей племени обнаружен мальчик несомненно белой расы (белокурые волосы, голубые глаза, строение черепа и скелета и т.п.). Мальчик, которому на вид было лет десять, изъяснялся на странной смеси местного наречия (Мио-Уио, см. Справочник редких наречий, М., Просвещение, 1981 г.) и другого языка, опознанного одним из членов группы как русский. После длительных бесед группе удалось выяснить, что мальчика зовут Толиа. Отчество: неизвестно. Фамилия: неизвестна. Индейцы называют его Хутшиш, что в переводе с Мио-Уио означает Перспективный Воин, Вышедший На Рассвете Из Моря С Большой Рыбой В Руках. Полных лет: восемь. Несколько следующих страниц отчета отсутствовали, зато вместо них было помещено уведомление, что, дескать, ознакомиться со стенограммой диалога между найденышем и переводчиком группы Дж. Фареллом, результатами первичного медицинского обследования найденыша, а также с материалами о перевозке найденыша в Нью-Орлеан можно, если заглянуть в Личное дело 1770/07.ВВ, субъект «Буратино».
    Генерал нахмурился. Так что же это получается? Получается, что наш субъектик «Буратино» — американец?! Бред какой-то. Что там дальше...
    Он перевернул страницу. Дальше не было ничего, кроме небольшой записки, отпечатанной на хорошей «Короне», и подколотого к ней обыкновенной скрепкой перевода на русский: «Дорогой сэр! С сожалением вынужден, известить Вас, что наш юный друг самым непостижимым образом исчез из запертого фургона на пересечении Тринадцатой Западной улицы и Вилайет Авеню не знаю, имеет ли это какое-то значение, но именно здесь расположено консульство СССР). Уверяю Вас, ни о каких промахах со стороны моих людей в данном случае речи быть не может. Однако я приказал провести самое тщательное расследование, о результатах которого незамедлительно Вас извещу. Остаюсь искренне Ваш, Г. Баквитсон».
    Генерал Семен задумчиво почесал в затылке. Ладно, в конце концов, пока это не так важно, откуда взялся наш Пиноккио... Но если и в остальных документах будут содержаться столь же исчерпывающие сведения, то поиски крупиц полезной информации затянутся на неделю...
    Он взглянул в окно, и мысли его снова вернулись к «Спящим счетам». Эту операцию проводило не ГРУ и не СВР. Более того: несмотря на все старания и потерю двух агентов в Бейруте, Аквариуму так и не удалось выведать, кто же истинный автор операции. Так же осталось нераскрытым подлинное ее название.
    А потом вдруг, ни с того ни с сего, официальный Израиль начал требовать от швейцарских банков обнародования информации, кому принадлежат деньги на замороженных с конца Второй мировой счетах. Пока что об этих требованиях знал лишь дипкорпус, но минет месяц-другой, и все журналюги — от «Файнешнл Тайме» до каких-нибудь сраных «Будней Мичигана» — вцепятся бульдожьей хваткой в столь жирный кусок и примутся рвать на части в надежде добраться до мозговой косточки.
    Скажем прямо, ГРУ с этой загадкой не справилось. Обделалось по самые помидоры. И непосредственный начальник Семена (большинству сотрудников Аквариума известный как сержант Попов из отдела кадров) свалил на него изготовление отписки. Благо генерал славился умением «лепить дымовые завесы». Это было очень кстати, поскольку отписка — что дышло... Генерал спохватился — не о том надо думать, не о том, — машинально похлопал себя по карманам в поисках сигарет, потом одумался (он ведь два года как курить бросил), кинул в рот импортную таблетку, проглотил, не запивая, и открыл следующую папку.
    Копии накладных о выдаче курсанту Хутчишу А. А. форменной одежды и приказа о том, чтобы поставить его на довольствие. Дат на этом документе почему-то не стояло, но Семен обратил внимание на размер одежды и обуви, а также на то, что в довольствии были указаны: пол-литра молока в день, пятьдесят граммов карамели «Барбарис» раз в день и порция мороженого «Бородино» раз в неделю.
    Ага, смекнул генерал. Из российского консульства в Нью-Орлеане парнишку переправили в СССР, где толковые люди мигом смекнули, на что он способен. Молодцы, не проворонили будущего десятимегатонника. Сколько ж лет ему было тогда? Такие накладные были введены году эдак в семьдесят шестом, значит, лет десять, не больше. Родителей, получается, так и не удалось разыскать? Не удалось, значит, выяснить, как русский мальчуган по имени Толя оказался среди американских красножопых?..
    Так, стоп. Пауза. Нельзя столько думать над каждой писулькой. Надо искать. Искать зацепку. Намек. Знак. Лучик света, который высветит тропинку к прапорщику Хутчишу. Если, конечно, тот выжил после обвала. Если нет — то все хорошо. Если да, то что он станет делать? Даст знать о себе отцам-командирам? Вряд ли: такие люди действуют в одиночку... Что тогда? Приступит к выполнению задания, которое не успел получить? Вот это вполне может быть. Кило— и мегатонники обожают трудности. Как китайские пионеры, ей-богу.
    Генерал закрыл и эту папку, посмотрел на часы. Половина пятого, а он еще, можно сказать, и не приступал. Надо бы поторопиться... Да и закусить пора бы. Обеденное время давно прошло.
    Он уперся ладонями в столешницу, оттолкнулся — и кресло на колесиках послушно откатило его от груды ветхих документов к устрашающему серо-огромному сейфу допотопной конструкции. Семен повернул крестовидную рукоять, с натугой открыл дверцу. Достал с полки термос (китайский, какой же еще?) с какао и завернутые в полиэтиленовый «кэмеловский» пакет бутерброды. Грустно усмехнулся: сколько раз говорил жене: ну не надо, у нас же столовая прекрасная, адъютант принесет все, что угодно. ан нет — так и не сподобился ни разу спуститься на второй этаж, так и держится на домашних бутербродах. Пока себе желудок окончательно не посадит.
    Так раздумывал генерал Семен, впиваясь зубами (слава Богу, пока еще своими собственными) в сочную солоноватую мякоть бутерброда с ветчиной и запивая обжигающе горячим, приторным какао прямо из горлышка: эскулапы не рекомендуют кофе.
    Эх, жалко, нет времени на «Спящие счета». Хотя, конечно, второй зам не подведет, сделает как надо, нет у него такой привычки — подводить. А как все можно было хорошо обыграть! Например, будто бы официальному Израилю под какие-нибудь темные делишки срочно понадобились неподконтрольные деньжата, а лучше — золотишко. Благо, рынок золота лихорадит... Кстати, а почему так лихорадит рынок золота? Ведь презренный металл, как утверждают сводки, так низко не падал в цене лет двадцать. В ЮАР прииски вот-вот закроют.
    Генерал подумал, что он несколько поторопился свалить работу на второго зама. Но ведь времени-то нет. Нету, и все. Или играйся со «Спящими счетами», или с «Буратино». Два столь серьезных дела параллельно вести — это мы уже проходили. Слава Богу, что живы остались.
    Эх, с каким аппетитом он приговорил бы сейчас миску полтавского борща! Сначала нужно казнить и выпотрошить гуся. И сварить. Потом нарезать свеклу соломкой и тушить, поливая бульоном и уксусом. Не помешает слегка обжарить смешанные с томатной кашицей мелко нарубленные морковку, петрушку и лук. А потом в кипящую воду засыпать галушки из гречневой муки. Гуся следует класть уже напоследок, когда обжигающий борщ из кастрюли разливаешь половником по тарелкам. Эвелина, жена старика Князева, отменно готовила полтавский борщ. Бедный Ванька, надо бы заехать к нему как-нибудь...
    Рука Семена с зажатым в ней душистым бутербродом замерла на полпути ко рту. А почему, собственно, он то и дело возвращается к треклятым «Счетам»? Ведь, по сути, дело это важное, но не настолько же. Провал «Счетов» грозит ему лишь серьезным взысканием, а если он не найдет вовремя треклятого Хутчиша, то... Генерал поежился. О последствиях даже не хотелось думать. Господин Доктор ошибок не прощает. А тут еще угроза треклятого мегатонника — убить. И если мегатонник найдет установку, но передаст ее не генералу лично в руки... Охохонюшки-хохо.
    И Семен вновь вернулся к пыльным папкам. К этим треклятым пыльным папкам.
    Заявление в бухгалтерию пансионата-люкс «Столичный» с просьбой о выделении двадцати восьми рублей ноль-ноль копеек наличными на покупку наручных часов «Восток» в качестве вознаграждения победителя в ежесезонном конкурсе «Алло, мы ищем таланты!». Победитель — Хутчиш А. А. Дата: 28.07.81. И внизу опять беспощадное: см. Личное дело № 1770/07.ВВ.
    Генерал знал этот пансионат. На самом деле это была строго засекреченная разведшкола, расположенная под Будогощью. Чудесные места! А именными часами награждались лишь отличники боевой и политической подготовки, причем исключительно после успешного выполнения своего первого личного задания. А уж стать первым в конкурсе талантов (недельная одиночная автономка в области пониженной выживаемости и самостоятельное возвращение на место прописки) — это извините. Это уже суперменство какое-то. Сколько ж Хутчишу было в восемьдесят первом, пятнадцать, что ли? Ну и ну! Что-то дальше будет...
    Дальше была выцветшая, некогда ядовито-зеленого цвета тетрадочка в двадцать четыре страницы, содержащая выпускное сочинение Анатолия Хутчиша, ученика десятого "Б" класса школы номер четыре города Карабах (Армения). Тема сочинения: «Как я провел каникулы у бабушки». Оценка: 5. Содержание: аналитическая записка к вопросу о национальной напряженности в области и возможности социального взрыва в ближайшие пять-десять лет.
    В углу генеральского кабинета — это было даже внесено в служебную инструкцию адъютанта — неизменно вот уже десяток лет стоял ящик «боржоми». Не пластиковый, а по-советски из алюминиевой проволоки. Двадцать бутылок, как положено, с благородным налетом ржавчины вокруг горлышка. Как генерал ненавидел «боржоми», никому не объяснить. Но выпивал ежедневно не меньше бутылки. И еще больше ненавидел веселого врача-майора из Четвертого управления, который и заставлял ежедневно лакать эту дрянь.
    Семен посмотрел на ящик и с тоской вспомнил, что положенную дозу сегодня даже не начинал. Память увела еще дальше. С каким восторгом лет десять назад он обнаружил, что ему поставили однажды «боржоми» «искусственной выработки» — как написал в объяснительной поставщик.
    Эх, времена были другие. Времени тогда хватало на все. Лишь три часа потребовалось генераловой бригаде, чтоб выйти на подпольный заводик теневиков. И прижать этих теневиков к ногтю. Жаль, не дожал. Ситуация изменилась. Теперь эти теневики гонят свою воду, считай, в открытую. А о десятилетней давности истории вспоминают как о ночном кошмаре, растаявшим с первыми лучами перестроечного солнышка. Будь оно неладно.
    Он продолжал задумчиво перебирать утратившие первоначальный цвет папки. Да-а, вот времена были. Да что времена! — люди, генерал, какие были люди! «Карл» Ванька Князев, «Лягушатница» Яна Линкова... С такой командой разве мы проорали бы. Советскую Империю? Разве «Блондинчик» Зяма Кацнельсон позволил бы вшивой Эстонии тявкать на могучего хозяина? Или взять «Карла» Князева: допустил бы он, чтоб какой-то Израиль требовал от самой Швейцарии обнародования счетов? А «Молоток» Вова Молодцов — разрешил бы, что ли, американцам пускать свой ветерок в пустыне?.. Теперь таких остались единицы, и одну из этих единиц он, генерал Семен, должен превратить в ноль. Единицу под именем Анатолий Хутчиш. Ну и времена настали...
    Он продолжал машинально перебирать папки. Мелькали названия операций и кодовые слова, пароли и клички. «Том Сойер красит забор»: знаем, темная история с захватом Гренады непонятно кем; что, Хутчиш и там успел побывать? — однако!.. «Рок-н-ролл мертв»: как же, как же, дьявольски запутанное дело о схожих чертах в смертях Мэрилин Монро, Джима Моррисона, Фредди Меркьюри, Курта Кобейна и Виктора Цоя. Так до сих пор, кстати, точный ответ и не найден...
    Генерал продолжал механически перебирать папки. Нет, шалишь. Что-то важное проскользнуло в просмотренных им материалах. Что-то знакомое. Что-то такое мы уже когда-то встречали. Понять бы, что именно... Мелочь, заноза, соринка в глазу, но было, было нечто оч-чень интересное... Генерал постарался расслабиться, не обращать внимание ни на что конкретное, попытаться ухватить самую суть разрозненных и разноплановых документов...
    И продолжал перебирать папки.
    Содержимое документов фиксировалось лишь, так сказать, внешней частью сознания разведчика. В мозгу генерала Семена уже начался сложный аналитический процесс, расчетливо холодная обработка данных, поиск логических связей и просчет возможных вариантов. Две мысли, только две мысли, пока еще не облеченные в слова и образы, мучили его. Первую можно было определить как: «Не может быть, не может быть, таких совпадений не бывает...», а вторую — «Почему нет, почему нет, ведь многое сходится...» Напряжение, возникшее между этими двумя противоположными идеями, создавало и разрушало ассоциативные цепочки, побуждало строить воздушные замки предположений и придумывать вероятностные сопоставления, непрочные, как мыльные пузыри.
    С чего все началось? Бессилие перед неприступной горой дряхлых документов, содержащих имя Хутчиш. Сожаление, что нет достойных людей, сумевших бы разобраться со «Спящими счетами». Только полноценный Иван Князев, друг старинный по кличке «Карл», смог бы в течение суток решить эту проблему... Свидетельство о смерти. Странный (если не сказать больше) индейский мальчик по имени Толя — как он попал на территорию бывшего потенциального противника?.. «Счета» — «Буратино»... Полтавский борщ Эвелины Князевой... Чертово «боржоми»... Сожаление о прошедших временах... об ушедших людях — «Реликте» Валентине Максовой, «Карле» Иване Князеве...
    Иван Князев «Карл» — «Карл» Иван Князев.
    В мозгу Семена что-то тихонько щелкнуло, и детали головоломки встали на свои места.
    Генерал почувствовал, как мигом вспотели ладони, кровь бросилась в лицо и сердце бешено забухало где-то в районе кадыка. «Не может быть — почему бы и нет»...
    Он нервно расстегнул сдавившую горло верхнюю пуговицу рубашки. Он судорожно полез в карман, судорожно кинул в рот еще одну таблетку, запил остывшим какао. А почему — не может быть? История знает и не такие совпадения. Но — надо проверить, надо проверить. Господи, в которого я никогда не верил, сделай так, чтобы все совпало. Вот это будет козырь!..
    Стоп. Нужна передышка. Сердце должно перестать бешено колотиться внутри грудной клетки. А козыри от нас никуда не убегут.
    Товарищ Семен откинулся на спинку кресла и три раза глубоко вздохнул, закрыв глаза. Не помогает. Тогда с дистанционного пульта он включил установленный на кряжистой тумбе монитор — так, чтобы можно было смотреть, не вставая из-за стола.
    На монитор выводилось изображение происходящего в любом из подчиненных генералу двадцати пяти кабинетов, трех коридоров и одного мужского туалета — женщин в подчинении Семена не значилось. Впрочем, если Семен и включал Ти-Ви, то последние дня два смотрел только одну программу: «Кабинет номер триста семнадцать».
    Майора Барышева навязал Аквариуму опальный спикер. До этого Барышева с позором выперли из президентской охраны. Надо ж было додуматься — выплатить агенту в далеком южном штате Луизиане гонорар стобаксовыми купюрами нового образца через два дня после их введения в обращение! Для ГРУ неприятным моментом в этой истории было одно: Коржаков начал вербовать агентуру и в Ю Эц Эй. И с молчаливого согласия своего начальника, писаря Попова, товарищ генерал свалил на спикеровского протеже самое безнадежное дело — «Зимовка Дюймовочки», дело о неизвестно кем отданном приказе «кротам» атаковать объект У-17-Б.
    На экране замелькала опрятная лысина Барышева — вид сверху. Майор вышагивал перед замершим помощником.
    — И что следует из протокола? — задал майор риторический вопрос помощнику, не поворачиваясь и угрожая пустоте указательным пальцем.
    — Не могу знать, — почел за лучшее не строить своих версий помощник.
    — В протоколе утверждается, что на первом горизонте обнаружен окурок сигареты «Ява» и раздавленная муха с оборванными крыльями! Подпись: «Эксперт Лордкипанидзе»! О чем это говорит?
    — Не могу знать. — Помощник не стал менять выбранную линию поведения.
    — Но ведь Громов курил «Беломор», а «кроты» не курят по определению! Что это значит?
    Майор взял документ кончиками изящных пальцев и закружил с ним в вальсе, как с дамой.
    — Не могу знать!
    — Значит, окурок бросил кто-то посторонний!
    Майор Барышев воинственно ткнул пальцем вверх. Прямо в камеру. И посмотрел, куда попал. Искорки безумия в его глазах были размером с куриные яйца.
    Генерал зычно расхохотался. Смеясь, хлопнул себя по ляжкам, чуть термос не опрокинул. И выключил монитор. Ладно, спикера за такого кадра можно только благодарить. Но — потехе час, а делу время. Успокоился — теперь можно и за работу.
    Средним пальцем левой руки генерал нажал прохладную кнопку, упрятанную под столешницей; высокая, обитая коричневой кожей дверь тут же бесшумно распахнулась, и на пороге, как чертик из табакерки, возник адъютант. Он был в гражданском, но цивильная одежда не могла скрыть военную выправку. Серый костюм-пара (брюки с безукоризненной стрелкой, покрой пиджака удачно скрывает пухлую наплечную кобуру), рубашка в тон костюму, галстук в тон, ботинки в тон. Даже цвет волос в тон. Выглядит так, будто за ним буквально через три минуты заедет «линкольн» и он отправится на прием к Мбаго.
    Адъютант аккуратно прикрыл за собой дверь, выжидательно замер на пороге аллегорической скульптурой «Граница в надежных руках».
    Генералу нравился этот хлопчик. Всегда подтянутый, предупредительный, исполнительный, нелюбопытный, молчаливый, спокойный, уверенный.
    — Копию дела номер 516 дробь 4 точка ВВ ко мне на стол, — негромко приказал Семен, стараясь не выказать волнения. — Жду вас... — Он прикинул: спуститься в архив — две минуты, вручить предписание, получить требуемое, расписаться в журнале — минута сорок, подняться обратно — еще две. Итого пять сорок. Накинем пяток для ровного счета. — Жду вас через пять минут сорок пять секунд. Исполняйте.
    — Есть, — коротко кивнул адъютант и бесшумно исчез за дверью.
    В ожидании дела номер 516-и-так-далее Семен встал из-за стола, подошел к окну. Звук шагов скрадывался толстым ковром с замысловатым «таруханским» узором мягких, успокаивающих глаз оттенков. Остановился возле низкого подоконника с одиноким кактусом в глиняном горшке, заложил руки за спину, принялся задумчиво покачиваться с пятки на носок, чувствуя, как холод отпускает сердце, высыхает пот на руках и дурман покидает голову. «Горячее сердце, холодная голова и чистые руки», — как все-таки правы бывают порой классики...
    В Москве шел дождь — явно затяжной. Наконец-то, а то все жара и жара. Хорошо. Внешний мир расплывался от струек стекающей по стеклу воды, едва заметно дрожал от работающей «глушилки», которая заставляла стекла мелко вибрировать, сбивая тем самым настройку лазерных подслушивающих устройств.
    «Грибов будет много, — рассеянно подумал генерал. — Эх, в лесок бы сейчас. С палаткой, денька на два...» Неужели за тридцать с лишком лет никто не догадался сопоставить такие очевидные данные? Впрочем, чему удивляться: в недрах Архива таится столько всякой информации, большей частью к тому же строго засекреченной, что порой лишь чистая случайность помогает наткнуться на необходимые сведения. Случайность. Везение. Удача. Фарт. Как сейчас. Неужели ему в руки попал козырь, о существовании которого все давно забыли?.. Ох, сколько к осени грибов будет в Подмосковье...
    Раздался вежливый стук в дверь, и на пороге возник давешний адъютант. Под мышкой он держал пухлую старомодную папку омерзительно сиреневого цвета с белыми в прошлом шнурками. Генерал, недовольный тем, что его отвлекли от лирики, бросил взгляд на настенные, квадратные, без выкрутасов часы, отсчитывающие вечность над портретом Рихарда Зорге, и ледяным тоном произнес:
    — Вы прибыли на шесть секунд раньше. Делаю вам замечание.
    Лицо адъютанта осталось бесстрастным, как у древнегреческой скульптуры. Он приблизился к гигантскому столу из натурального тиса, бережно положил папку несколько в стороне от остальной груды бумаг и вытянулся в ожидании дальнейших распоряжений.
    — Вы свободны, можете идти.
    — Есть.
    Когда адъютант покинул генеральские апартаменты, генерал вернулся за стол, машинально нажал под столешницей другую кнопку (мягко клацнув, сработали замки дверей; мягко прошуршав, опустились шторы на окнах, отражающие любой вид излучения) и некоторое время разглядывал папку.
    Потрепанная, но не очень, с выцветшей надписью на верхней картонке:
    516/4.ВВ. ЛИЧНОЕ ДЕЛО. Субъект «КАРЛ». Доступ только для разряда "Ц". . Не выносить, не копировать, не выпускать из рук, не читать вслух, не демонстрировать окружающим.
    Генерал порылся в верхнем ящике стола, выудил оттуда портативный детектор из черной пластмассы и несколько раз прошелся им в воздухе над папкой. На черной панели зажегся зеленый огонек: посторонних предметов не обнаружено. Так и должно быть, но — береженого Бог бережет.
    Семен спрятал детектор обратно в стол. Глубоко вздохнул — Господи, пусть это окажется то, что нужно! И открыл папку.
    Прошлой и, казалось бы, давно забытой жизнью дохнуло на генерала. Той жизнью, где была полевая работа, настоящие друзья и конкретные враги; где не было этого опостылевшего кабинета, закулисных игр и запутанных комбинаций. Тогда выручала стремительная тактика; сейчас же приходится полагаться на скучную стратегию.
    С большинством материалов Семен был знаком не понаслышке, а в некоторых операциях сам принимал участие на пару с Князевым. Как же давно это было!..
    «Комарик» — тысяча девятьсот пятьдесят девятый, установка дорогушей разведывательной аппаратуры на вершине Джомолунгмы. В те годы ни о каких спутниках-шпионах еще не могло быть и речи, поэтому успех операции сулил Советской стране такие преимущества перед противником, которые тысячекратно окупили бы любые затраты. Увы, операция провалилась. Двенадцать трупов, оставшихся на снежном погосте, четырнадцать обмороженных и ампутированных конечностей, двести семьдесят миллионов рублей старыми, похороненные на дне ледяной пропасти, — таков ее итог. Князев тогда на собственных плечах вытащил восьмерых из-под внезапно обрушившейся лавины — и Семена в том числе, а потом еще голыми руками вместе со своей женой, которая также принимала участие в этой операции, рыл в мерзлом снегу могилы...
    Спустя пять лет генерал (тогда — всего лишь капитан) уйдет с оперативной работы и с головой погрузится в бумажную рутину.
    Дальше, дальше...
    «Ножик в тумане», шестьдесят шестой, «Букварь», шестьдесят восьмой (трагическая история, бедный Ванька), «Шиш вам», семидесятый... «Красная борода»...
    Вот оно. Вот то, что искал генерал. Операция «Красная борода», семьдесят второй год. Он вздохнул (Боже, пусть это будет то, что надо) и впился взглядом в машинописный текст, за которым стояли боль, отчаяние, крики о помощи...
    Закончив читать, генерал Семен встал из-за стола, вынул из алюминиевой ячейки бутылку «боржоми», откупорил ее о подоконник и (горло было как наждак) ополовинил.
    Сердце билось несколько учащенно, левое веко подергивалось, пальцы ног непроизвольно поджались, но мозг работал четко, без скрипа и перебоев.
    Итак, мозаика сложилась в неожиданную картину. А сложил ее он, генерал Семен. Никто, ни один человек за четверть века не смог найти связь между бесконечными докладными Ивана Князева и странным найденышем в стаде американских индейцев, а он смог...
    Итак, Иван Князев, бывший оперативник ГРУ МО и Первого ГУ КГБ, нынче персональный пенсионер с инвалидностью второй группы, друг и соратник на протяжении десятилетий. И кроме того, как только что выяснилось, — лишний туз к колоде. Да какой там туз, джокер!
    И лишь он, генерал, знает о его существовании. Знает, как им сыграть. Противник может просчитать все комбинации, предсказать любую ситуацию, вычислить любой поворот событий... Но иногда вдруг всплывет вот такой вот джокер, и весь карточный домик прогнозов рухнет в одночасье. Надо только знать, где и когда выложить на стол джокера. Знать, за какие ниточки подергать, на какие клавиши души нажать, чтобы человек, не сознавая того, стал играть по твоим правилам. Надо отмести все личные чувства, забыть о дружбе и помнить, что главное — это дело.
    Итак. Вводим в игру Ивана. Прапорщик, будь он неладен, ищет установку Икс. Князев ищет прапорщика. А что, может выгореть! И, стало быть, незачем валить самого Хутчиша. Пусть он выйдет на корабль, а Князев выйдет на Хутчиша. Прапорщик находит установку, Иван находит прапорщика — и тут мы подсекаем леску. По-простому говоря, мы ловим прапорщика на живца. Точнее, не так: мы ловим установку на Князева... Я ловлю, поскольку никто, ни Аквариум, ни Господин Доктор гребаный о Князеве знать не знают. Лихо! Установка — мне, Хутчиш — Князеву, чуть позже труп Хутчиша — Доктору.
    Возвращаясь за стол, генерал машинально достал расческу, возбужденно провел ею по остаткам волос, привычно дунул на зубцы. А ведь придется самому ехать к Ивану — такое дело никому не поручишь. Это его козырь, его проходная пешка... Но ехать придется одному, без прикрытия. А это, знаете ли... Конечно, в Аквариуме полно тайных выходов на случай чрезвычайных ситуаций, гримерный и костюмерный отделы работают выше всяческих похвал, и все же, все же...
    Генерал содрогнулся, вспомнив бой на улице, когда он возвращался после переговоров в трансформаторной будке.
    Он до сих пор не знал, кто именно из противостоящих сторон организовал нападение на «аварийку», но враг был сильным и умным: он не только вычислил местонахождение Семена, но и отважился на прямую атаку. Неужели утечка? Генерал находился в положении шахматиста, проводящего одновременный сеанс на десяти досках. Американцы, израильтяне, китайцы, даже свои, русские, — все охотятся за установкой, и у каждого может найтись множество причин к тому, чтобы уничтожить генерала.
    Когда раздолбанный «рафик» остановился рядом на светофоре, Сергей негромко скомандовал: «Ситуация Б!»
    За шофера (не того штрафника, что сидел в кабине, исполняя роль «болвана», а настоящего — находящегося внутри бронированного фургона, за дисплеем, на который передавалась картинка с портативной видеокамеры, вмонтированной в синюю мигалку «Аварийной службы») — так вот, за шофера был Борис. Он кивнул и положил пальцы на клавиатуру, ожидая дальнейших распоряжений.
    «Ситуация Б» означает угрозу атаки. Сергей метнулся к пульту управления стрельбой. Генерал стиснул зубы, но с места не двинулся: он прекрасно понимал, что любым своим действием лишь помешает работе профессионалов.
    Водитель «рафика» на секунду включил брызгалку, чтобы промыть лобовое стекло, а работающие дворники смахнули несколько капель в сторону машины, где сидел генерал. Капли эти попали на лобовое стекло «аварийки», моментально растеклись по нему сплошным тонким слоем, и тут же раздался негромкий зуммер: это липовый шофер подал сигнал тревоги — видимость из кабины упала до нуля. Таинственный противник применил поляризованную жидкость «Альфа-тета-зет», находящуюся на вооружении многих спецслужб мира. Стекло, на которое попадала эта жидкость, с контактирующей стороны оставалось прозрачным, зато, если смотреть с другой стороны, превращалось в совершенно непроницаемую для света поверхность. Но, к счастью, машина управлялась не из кабины, о чем враг, судя по всему, не знал.
    Ситуация Ц! — рявкнул Сергей и кивнул Борису: Начали.
    Ситуация Ц означает начало атаки противником.
    На светофоре загорелся зеленый свет, и поток машин двинулся по улице.
    Неукоснительно соблюдая правила дорожного движения, «рафик» и «аварийка» так же тронулись с места.
    Сергей взялся за рукоять джойстика, дернул его вправо и нажал красную кнопку. Из выхлопной трубы «аварийки», торчащей из-под левого борта, вылетело черное облако сгоревшей соляры и бесплотно окутало правое заднее колесо «рафика». Окутало — и спустя мгновенье рассеялось, но кислотный газ успел впиться своими невидимыми зубами в резину покрышки.
    Повинуясь знакам дорожного движения и включив поворотники, обе машины повернули на проспект. По-видимому, шины «рафика» были изготовлены из кислотостойкого материала, поскольку вражеское транспортное средство даже не снизило скорости.
    Эта погоня не имела ничего общего с погонями из голливудских фильмов: обе машины неспешно ползли в потоке автомобилей, и посторонний наблюдатель ни за что бы не догадался, что на его глазах разыгрывается битва не на жизнь, а на смерть.
    По боку фургона дробно застучало, как во время крупного ливня. Если б не бронированная обшивка, «аварийка» мгновенно превратилась бы в решето с невидимыми глазу дырочками: английское оружие ближнего боя «Симстресс» стреляет порциями прошивающих все на своем пути игл, диаметр которых не превышает четырех ангстрем...
    — Еще один справа, — негромко сообщил Борис.
    Генерал взглянул на экран компьютера. Справа их нахально подрезал навороченный БМВ с тонированными стеклами. По логике вещей, «аварийке» нужно было немного уйти влево... но слева, как приклеенный, тащился громыхающий «рафик».
    — Чего ждешь, Серега? — прошипел Борис, яростно втискивая фургон в щель между заполонившими ряды машинами. — Гаси его!
    — Не фига, — бросил стрелок. — Это не враг. Враги на таких крутых тачках разъезжать не будут. Чтоб их каждый гаишник тормозил? Ты давай следи за «рафом» — неровен час, уберет он нас...
    Субчик в БМВ грозно просигналил и, поскольку «аварийка» на его притязания на полосе не реагировала, подопустил левое стекло и смачно плюнул в борт «аварийке». После чего, удовлетворенный, захохотал и газанул вперед — как головастики шарахнулись в стороны от него «москвичи» и прочие «жигуленки».
    Слюна повисла на желто-красном борту и стекать вниз не торопилась.
    — Вот с-сука, — прошипел сквозь зубы Борис. — Догнать бы да показать, кто мы есть на самом деле...
    — Отставить, — буркнул товарищ Семен. — Следите за дорогой, товарищ Борис.
    А вокруг продолжала бурлить московская круговерть: лоснящимися эритроцитами по артерии проспекта текли автомобили, лейкоцитами сновали туда-сюда пешеходы, ленивые и одурманенные жарой.
    — Давай на Толоконникова, — скомандовал товарищ Семен. — Там дорога узкая, одна полоса всего, оторвемся.
    — В кабинете у себя командуйте, товарищ генерал, — огрызнулся Борис. — На Толоконникова «кирпич» в конце, а за ним — гаишный пост. Если эти там прижмут, то нам крышка.
    — Если прижмут, то нам крышка, — машинально, сквозь плотно сжатые зубы, повторил генерал, нисколько не обидевшись на резкость низшего чина. — Ладно, действуй как знаешь. Поиграем в эти игрушки...
    Противно взвизгнули шины — когда фургон круто свернул в тихий переулок. Увеличив скорость, «рафик» проскользнул вперед и включил красные габаритные огни.
    Генерал почувствовал, как липкие струйки пота потекли из подмышек. Кто напал на них? Чужие или свои? Враг ли пронюхал, что ему известно об установке? Или наши узнали, что он ведет двойную игру? А может быть. Господин Доктор, его таинственный работодатель и тайный начальник, решил отыграться за провал штурма объекта У-17-Б?..
    Экран водительского монитора неожиданно подернулся рябью, и шофер Борис заскрипел зубами от досады: вместе с «габаритками» враг включил лазерную установку, сбивающую настройку любой электроники — неприятель, как видно, понял, что одной лишь «альфа-тета-зет» «аварийку» не проймешь.
    — Стреляй, Серега, уйдет! — простонал водитель.
    Сергей беззвучно выматерился. К счастью, тогда все кончилось хорошо.

Эпизод восьмой

    Назад в позапрошлое

    Катерок качало на побитых оспой, матово отражающих шершавое небо волнах Москвы-реки.
    Вода была сверху — лил такой дождь, что казалось, будто катерок занесло куда-нибудь в верховья Янцзы вместо столицы Российской Федерации; настоящий ливень. Вода была снизу — троим предстояло нырнуть и вплавь добраться до облаченного в гранит берега, как когда-то в старину подбирались к Кремлю лазутчики Батыя.
    Крупные капли ложились кучно. Словно зерно из комбайна, подумалось Насибову.
    Папа стоял под брезентовым навесом и наущал Тихомирова. Тихомиров слушал, полуотвернув голову и предоставив Папе лицезреть впалую серую скулу. Его взгляд гулял по набережным горбатой Москвы, автоматически фиксируя перспективные, в случае форс-мажорных обстоятельств, естественные укрепления. Привычка.
    При своем громадном росте Тихомиров вряд ли весил больше сотни килограммов, но никак не напоминал сухопарых длинноруких холериков. Мышцы и еще раз мышцы — ничего лишнего. Вот только слегка желтоватый цвет кожи — следствие тропической лихорадки. Эта болезнь зацепила Андрея во время одной операции в бассейне Амазонки. Операция ,была самая рядовая: сбор и консервация ядов натурального происхождения для нужд секретной промышленности. Но однажды Тихомирову пришлось кухонным тесаком отмахиваться от стаи пираний — пошел картошку к Амазонке почистить, а здоровенная анаконда утащила под воду.
    Пираний он, конечно, покрошил, получив всего десяток укусов. Вот бациллы сквозь эти ранки и просочились в организм.
    — Он меня кинул, — сказал Папа и многозначительно Поджал толстые влажные губы, гордый, что именно ему, а не кому-то из сотни других прочесывающих столицу пап выпало исполнить пожелание Господина Доктора.
    Тихомиров кивнул, глядя на размытый пеленой дождя силуэт Водовзводной башни. Облаченный в гидрокостюм, боец очень напоминал парковую статую атлета из Папиного детства.
    — Он нашел дорожку гонять через таможню голландскую «бешеную» говядину, — сказал Папа.
    В талантах Андрея Тихомирова Папа не сомневался. Волкодав еще тот. Рекомендации лучших собаководов.
    Тихомиров кивнул, следя, как волна качает перфорируемые дождем остатки радужного маслянистого пятна у борта катера. Эдакий двухметровый морской конек-горбунок.
    — Коровы были здоровые, но их умертвили во избежание, — зачем-то сказал Папа и нахмурился. Не оправдывался же он, в самом деле, перед этим отморозком.
    Тихомиров кивнул, провожая взглядом ползущий божьей коровкой по мосту далекий троллейбус. Еще не вечер, но окна троллейбуса светились желтым электрическим светом.
    — Он не должен уйти, — сказал Папа. — Ты его чпокнешь и скажешь: «Привет из Амстердама!» То есть наоборот: сначала скажешь, а потом чпокнешь.
    Тихомиров наконец посмотрел Папе в глаза. И хотя в этом взгляде не было ничего предостерегающего — бессмысленный взор рептилии, — Папе расхотелось давать наставления.
    Как бы подытоживая «инструктаж», Папа щелкнул короткими пальцами и выступил из-под навеса. Рядом возник откормленный бодибилдинговыми пилюлями детина с тростинкой зонта в лапище.
    Тихомиров молча свирепел. Внешне вел себя как обычно, лишь еще молчаливей. О том, что командир взбешен, ведали только Запольский и Насибов. Они знали почему, и это их смешило. Не только это. Их смешил и возомнивший себя вершителем судеб толстогубый Папа-бизнесмен, и его бестолково бряцающая оружием братва. При другом раскладе ребятки «подмели» бы катерок в три секунды.
    А еще Запольский и Насибов веселились потому, что наконец предстояло реальное дело. Руки чесались, и топорщились плавники.
    Андрюшу Тихомирова вывести из себя мало кому удавалось. Даже в светлой памяти республике Чад, когда между распираемой, как новенькая зажигалка, пороховыми газами пещерой и спасительной полоской озерной воды не имелось ничего, кроме десятка вражеских пулеметных гнезд и пяти сотен обреченных на бессмертие шагов по белому, как соль, червивому от воронок песку; когда камни вокруг шкворчали и плавились в огне; когда кучерявые «шоколады» лезли под пули, как ночные мотыльки на лампочку, свято убежденные, что патроны-то у засевших в пещере, красноглазых от порохового дыма чужаков вот-вот кончатся и тогда осажденных белых людей можно будет, например, сварить на медленном огне, — даже тогда Андрюша только меланхолично засылал в раскаленный, плевавшийся гильзами «калаш» новые рожки.
    Вот и сейчас Тихомиров вовсе не заморачивался тем, что цель почему-то находится в Кремле, а не отсиживается где-нибудь на загородной даче, под охраной двух дюжин гоблинов.
    Решив, что больше ему на палубе нечего делать, Папа потопал в каюту. Сомневаться, что все получится как надо, причин не было. Как не было причин объяснять наемникам, что они отправляются убирать не мифического бизнесмена-конкурента Сумарокова, а загадочную личность, чем-то не угодившую самому Хозяину. Чем меньше будут знать исполнители, тем позже состаришься.
    Качок-холуй перехватил зонт в другую руку. Холуй вымок, как огурец в рассоле — до пупырышек, до мыльной скользкости, но это не важно, лишь бы на шефа не упало ни капли.
    Едва Папа удалился, на палубу выскользнул парнишка лет пятнадцати, малек мальком, и испуганно завертел головой. Увидев готовящихся к заплыву, парнишка повеселел: успел.
    Его умоляющий взгляд встретился со взглядом Андрея Тихомирова. Андрей поморщился. Но ему очень нужны были деньги. Ведь ради них, денег-то, он, боевой пловец, со своими ребятками и оказался на этом катерке. В батраки к бандюганам, короче, нанялся. Наступил на горло собственной чести. А что делать прикажете? Семью кормить надо, да и Светка, рыба-пила, тоже денег что ни день требует, а разводиться не хочет...
    Оба, Андрей и пацаненок, без лишних объяснений, по-матросски широко ставя ноги на мокрую палубу, проследовали на ют. Здесь, скрытые от посторонних взоров, они остановились, и парнишка протянул боевому пловцу скатанную в трубочку стодолларовую бумажку.
    Тихомиров угрюмо сдвинул брови, но деньги взял и сунул под резиновый рукав. Приехал в Москву шабашить — не дергайся. Передвинул свисающую на резинке маску с груди на спину. Нащупал двумя пальцами под горлом замок «молнии» и нехотя, медленно потянул за ушко вниз. Пустое, что одежка под гидрокостюмом промокнет. Зато сто долларов — это всегда сто долларов.
    Расстегнув гидрокостюм, Андрей принялся расстегивать на животе пуговицы рубашки. Капли дождя застучали по вытатуированному у сердца портрету анфас лохнесского чудовища. Капли дождя моментально намочили и сбили в клочья курчавые рыжеватые волосы, покрывающие грудь и живот. Стал отчетливо виден напрягшийся железный крест пресса. Мышцы и еще раз мышцы — ничего лишнего.
    Мальчишка проворно дернул из-за пазухи воздушный пистолет, приставил к животу Тихомирова и нажал на курок. Щелкнул выстрел, похожий на звук захлопнувшейся мышеловки. Расплющенная свинцовая пулька отлетела прочь.
    Боевой пловец с отвращением взглянул на живот, оранжево-коричневый, как брюхо лялиуса, где рядом с двумя старыми быстро набирал сок новый синяк, и принялся молча застегиваться. Застегнувшись, Андрей затопал к своим.
    — Возвращайтесь скорее, я у отца еще стольник стырю, — не скрывая восхищения, посулил двигающийся следом парнишка-малек. Сын самого Папы.
    Из кубрика просочился смех: там коротали время за пивом призванные Папой боевые горные егеря, десантники и боевые спелеологи. Очень уж Папа хотел угодить Хозяину, которого никто никогда не видел. А если и видел, то уже никому ничего не расскажет. Расстарался Папа. Впрочем, простой бойцов, оставшихся не у дел, будет оплачен по минимуму.
    — Люди гибнут за металл, — оскалился Насибов, приветствуя командира нехитрой шуткой.
    Его глаза холодно блеснули; в них не было ни веселья, ни зависти; одна бесконечная, безумная пустота.
    Трое исполнителей смертного приговора псевдо-Сумарокову щелкнули пластилинового цвета резинками надеваемых масок. Вошли в воду без всплеска и вынырнули без шума. Помогли друг другу вскарабкаться на гранитный парапет. Сдвинули маски на затылок. Хватаясь за пучки травы, выбрались на асфальт. Насибов, поскользнувшись на вязкой глине, чуть не упал. И только рассмеялся.
    — Слышь, командир, — окликнул Запольский. — Что ж они, гады, с экологией делают? Знали бы, что в сплошной мазут нырять придется, больше б запросили.
    — Это еще что, — откликнулся вместо Тихомирова Насибов. — Я нырнул поглубже, а там в тазиках с цементом два утопленника волосами шевелят. Это у самого Кремля-то! Представляю, сколько таких русалок в округе.
    Насибов от души расхохотался. Он и убивал так — всегда с шутками-прибаутками, с сумасшедшей смешинкой в пустых глазах.
    Дождь разогнал пешеходов, а из залитого водой автомобильного окна не поймешь, в прилипшей ли к телу мокрой одежде люди перебегают дорогу, или в черно-синих гидрокостюмах. Насибов засвистел детскую песенку из «Красной шапочки»: «Кушай, сыночек, пока твои зубы не превратились в клыки...»
    Только хохотуну Никите позволял Андрей подобные шуточки. Все ж таки однополчанин.
    Тихий был человек Андрей Тихомиров. Слова не скажет.
    А причина самая банальная. Результат той истории, когда под Владиком во время обычного тренировочного заплыва на дальность его окружила стая дельфинов.
    Он сперва не въехал, что дельфины натасканные, поскольку млекопитающие субмарины затеяли игру с боевым пловцом, как кошки с мышкой. И не сразу врубился, что натасканы звери корейцем или японцем — короче, не нашенским, чужестранным инструктором. И в общем-то не имело значения, врубился или не врубился [10]. Дельфины поиграли-поиграли и выстроились в боевой порядок: пятеро удерживают пловца на глубине, а двое клювами вырывают загубник. Шутки кончились. Тут же из непроглядного мрака выплыла касатка. Тоже оказалась дрессированная...
    Ну, здравствуй. Кремль. Красная, мокрая и скользкая, словно не из кирпича, а из очищенной свеклы, покрывшейся капельками проступившего сока, семиметровая стена. Пусть и увенчанная двурогими зубцами-мерлонами, как шут дурацким колпаком, — тоже несерьезная преграда для трех отпетых боевых пловцов, решивших подхалтурить за счет отпуска. А ливень — это даже хорошо: какой боевой пловец боится воды? Зато система «День-ночь», как краб на тухлятину реагирующая на биообъекты массой от тридцати килограммов, боится и, значит, отключена. Кремлевские тайны сторожит только «Нестор-216». Спасибо гидрометцентру за наши счастливые будни. Если б не дождь, Папе пришлось бы платить за ликвидацию Сумарокова не пловцам, а парашютистам. [11]
    Трое злоумышленников не стали мудрить с присосочными стеноходами — не столько из-за традиционной нелюбви к заумным примочкам, сколько потому, что во время дождя это опасно: коэффициент скольжения хрен просчитаешь. Хотя со стороны очень красиво — черно-синие ящерицы на красном.
    — Ой, я, кажется, в дерьмо вляпался, — брезгливо поджал ногу Запольский и старательно принялся вытирать подошву о траву.
    Командир группы решил не отчитывать подчиненного. Если вляпался, значит, так было надо. Не салабон, чтоб на первой же противопехотной мине подрываться. Значит, больше ступать было некуда. Это ж Кремль, здесь вся земля в «секретках».
    — Не вытирай. Мало ли чье. Может, это сам насрал. Может, потом еще хвастаться будешь, — хихикнул Насибов. — Или, может, это ты из-за высотобоязни...
    А глаза так и оставались холодными и пустыми, словно не человек шутил, а механически открывала рот сиамская — бойцовая рыбка.
    Контрабасно загудела тетива раскладного арбалета, выплюнув керамический зуб на капроноволокнистом шнуре, и спустя минуту на стену взмыл, по-паучьи поджав ноги, последний — Андрей.
    Не сопряженная с заданием опасность и не то, что приходится брать грех на душу — профессионал против профессионала, — бесили командира группы. Ничего не боялся Андрюша Тихомиров и не верил ни в Бога, ни в черта. Только вот стеснительным он стал после службы на Тихом океане. Стеснялся, что во рту зубов — один, два, расчет закончен. Пока бился с касаткой, дельфины вместе с загубником оприходовали и челюсть, как крабы дохлого морского ежа. Андрюша уворачивался от торпедных атак касатки, пытался прорваться к поверхности и, пуская кровавые облачка, выталкивал прочь изо рта с корнем вывороченные зубы, которые тут же вертикально шли ко дну.
    А вставную челюсть вместе с оружием, содержащим металлические части, пришлось оставить на сохранение Папиному холую.
    И еще проблема, нет, проблемка, именно проблемка: в арсенале работодателя в достатке имелись снайперские винтовки и даже гранатометы, а вот чего-нибудь пластикосодержащего, что не заставит «Нестора» плотоядно мигать красным огоньком на пульте охраны в Боровицкой башне, не нашлось.
    Ну что ж, наши руки не для скуки. А руки наши длиннее, чем щупальца кальмара.
    Наводчика они разглядели за деревьями не сразу. Молодой человек подпирал ствол древней липы и искренне полагал, что сей услугой Папе сможет оплатить немалую долю доминошного долга придурку Шустрому. Не выйдет: если попал Папе в лапы, то это навсегда.
    Пусть со стороны сие выглядело как минимум глупо, Михаил Карчек изображал застигнутого непогодой врасплох и забившегося под дерево туриста. А что еще оставалось делать?
    Карчек служил Папе. За мелкие подачки, за возможность бесконечно откладывать расчет по долгам с Шустрым. А еще точнее — за чувство причастности к чему-то таинственному и великому. А как иначе не потерять остатки самоуважения?
    Карчек когда-то журфак закончил, в молодости известным репортером стать собирался, русский язык оттачивал, чтобы грамотным быть, на московский «Московский комсомолец» работал внештатником — пока не выперли...
    Не помогли ни журфак, ни мечта юности. Покатился Миша Карчек по наклонной, в домино начал играть, и что теперь? Теперь работает на Папу, беззаветно почитает его и служит ему верой и правдой.
    Собранная в морщины кора дерева сыро пахла плесенью; прижавшись к мокрому стволу, оставляющему на рубашке пятна, махровые, словно сажа, Карчек то и дело проводил рукавом по лбу и волосам, сбившимся в истекающие водой пряди, и тер окуляры выуживаемым из-под брючного ремня краем рубашки. Затем снова водружал нелепые в непогоду солнцезащитные очки на мокрый нос.
    Не помогало. Не рассчитанный на сильный дождь цейсовский прибор дальнего видения бастовал.
    Одно радовало: отсюда, из-за декорирующих изнутри кремлевскую стену деревьев даже невооруженным глазом было видно, что вокруг двух «мерсов» нет никакого движения. И не должно быть еще около часа. Иначе что это за экскурсия, да еще в такой потоп?
    Карчек не волновался. Только слегка побаивался надвигающейся простуды, поскольку уже явно шмыгал носом. А чего еще ожидать, проторчав сорок минут под проливным дождем?
    Еще Карчеку очень хотелось в сортир, но покинуть пост было никак нельзя. Также никак нельзя было совершать мокрое дело здесь — вдруг случайный патруль засечет и препроводит в отделение, а там поинтересуются: что это у вас, гражданин Карчек, за аппаратура с собой? Уж не затаили ли вы, гражданин Карчек, черные мысли против кремлевских мечтателей нового поколения?
    О том, что он, именно он засек господина Сумарокова, Карчек уже отправил депешу на катер. И гордился собой Карчек — словами не передать. А может, это подкрадывающаяся температура пополам с лихорадкой приводили «шестерку» в состояние эйфории? Нет, не «шестеркой» в этой игре был Карчек! И сквозь стену дождя ему уже виделся его звездный час, медали, ордена и много-много денег. Возможность выйти в тузы. Папа не должен, не имеет права забыть того, кто, невзирая на непогоду, выстоял на самом важном рубеже. В жизни всегда есть место подвигу.
    Поделом вам, господин бизнесмен Сумароков. Делиться надо. И не надо не по понятиям кидать почти святого Папу.
    Тяжелая ладонь опустилась на плечо господина Карчека как раз тогда, когда он в очередной раз протирал окуляры. Сказалось все: и нервное напряжение последних двух часов, и грядущий насморк, и выпитая с утра от скуки бутылка «Тверского». В общем, мочевой пузырь не выдержал, и по мокрой брючине поплыла вниз горячая волна.
    — Где он? — коротко спросил Карчека один из троих, наверное, старший; могучий атлет со впалыми щеками, с пергаментной желтоватой кожей.
    Одетые в рубашки и брюки, сухие рубашки и брюки, быстро промокающие рубашки и брюки, мокрые рубашки и брюки, трое окружили наблюдателя. Из-под земли появились, что ли?
    — Не ссы в компот, дядя, там повар ноги моет, — беззлобно сказал второй — приземистый, с сумасшедшей веселостью в глазах, — как клешнями шевеля лопастями ладоней.
    Заметил, что ли... И попытался собраться:
    — Там он. Там. В Оружейной палате. — И зачем-то похвастался: — Чтоб он меня из «мерса» не усек, я в Царь-Колокол спрятался. Прямо в дырку. Внутри там летучие мыши ночуют.
    — Ты у нас молоток, — похвалил второй, со студеными, аж мороз в паху, глазами. — Секи, там, под забором кой-какое барахлишко осталось. Посторожи. Знаешь, что мы с тобой сделаем, если барахлишко пропадет?
    — Да не дрейфь ты, — успокоил первый. — Ты вот что, когда мы подойдем к дверям, ты свою кнопочку нажми, — говорил он, а скулы почти не двигались. Говорил одними губами. Желтокожий такой, как песчаная гадюка.
    И, больше не глядя на истекающего соплями Карчека, трое уверенной походкой, словно не под дождем, а на параде, направились к отмытому до блеска зданию музея.
    Карчек лихорадочно выковырял из кармана подозрительно тяжелый батончик «Марс». Когда три фигуры слились у музейного входа в одну, он разодрал упаковку и нажал кнопку на черной, отнюдь не шоколадной поверхности.
    Входя в вестибюль, Насибов, Запольский и Тихомиров услышали набирающий силу утробный ревун и довольно переглянулись. Тихомиров даже слегка повеселел.
    — Че рот раскрыл?! — рявкнул, хлопнув дверью, Насибов на растерянного седобрового вахтера. — Инструкции не знаешь? Смотреть в глаза! Какие действия положены при воздушной тревоге?.. Куда подсматриваешь?! — Насибов кулаком ударил по дереву стойки. И сказал, полуобернувшись к Запольскому: — Записывай, старшина: вахтер Оружейной палаты не знает, что делать при воздушной тревоге. Хромову выговор с занесением! Ничему его, видать, Матиус Руст не научил.
    Вахтер, пытаясь по инерции скосить глаза на вопиющую о незыблемости противоналетных мер инструкцию, вертикально притороченную к внутренней стороне стойки, понял, что невольно подставляет самого товарища Хромова, коменданта Кремля, и жалобно запричитал:
    — Знаю! Знаю! Положено следовать в бомбоубежище!
    Единственное, что краем глаза вахтер успел зацепить в инструкции, — это входящее в его обязанности требование «опустить затемнение».
    [12]
    — Так почему не следуем?! — насел в свою очередь Запольский. — Смотреть в глаза! А если б это была не учебная тревога?!
    И предъявил удостоверение. Краснокожее, как лососевая икра. Вроде бы свидетельствующее о том, что вахтер перед обладателем такого мандата и пикнуть не смеет. Пост сдал — пост принял. Не до рассматривания удостоверений было вахтеру. Не был он уже той рыбой-иглой, как в юности. Худо было вахтеру. Ревматизм угрем ерзал в его костях.
    По ступеням сверху, оставляя на ковровой дорожке носовые платочки и художественные буклеты, уже ниспадала шуршащей волной толпа благообразных старушек, в центре которой бурунами гарцевали итальянцы во главе с Яковом Михайловичем Цехановичем. Колонну беспорядочно отступающих иноземцев замыкала тургруппа горластых немцев в шортах, из которых торчали худые, незагорелые, обросшие оранжевым пухом ноги. В пестрых гавайках навыпуск. Обвешанные фотоаппаратами и видеокамерами. Среди них мелькали три блеклые девицы — не пользующиеся косметикой и мужским вниманием.
    Вахтер, с молоком матери впитавший экстракт субординационных требований Школы красных курсантов НКВД, не решился посмотреть в глаза насевшего инспектора. Кроме того, обрушившийся снаружи ливень нажал на самую тревожную кнопку в организме вахтера. Свое здоровье старик потерял, когда в сорок шестом в крымских камышовых плавнях выслеживал скрывавшихся от депортации татар. Ревматизм, туды его в КПЗ. Попробуй вытянуться по стойке смирно перед ревизором, когда с тылу ревматизм инспектирует твои косточки.
    — Товарищи! — старорежимно выкрикнул нашедший выход из ревматизного эндшпиля вахтер и кинулся навстречу людскому потоку. — Без паники! Это тревога учебная!
    За стеной раздался мощный, глухой удар — то сработала автоматическая блокировка входов-выходов «Алмазного фонда».
    Синьор Ринальдо Витали, итальянский турист, примкнувший к группе директоров обувных фабрик, кое-как уразумел смысл происходящего, и тут же в его голове возник план: узнать кремлевский код сигнала воздушной тревоги, купить на черном рынке соответствующий приборчик и сыграть воздушную тревогу. А когда все убегут, спокойно достать сокровища из-под каменного льва.
    Это был прекрасный план. Жаль, не обойтись без помощника. Синьор Ринальдо принялся искать глазами местного партийного функционера из какой-то там ЛДПР, одетого, как признал ушлый итальянец, в костюм от Ferretti. Но тот как сквозь землю провалился. Может быть, он уже снаружи? Однако и снаружи бойкий функционер замечен не был. Щурясь под дождем, синьор позволил толпе увлечь себя в бомбоубежище. И Санта-Лючия с ним, с синьором.
    Было в лицах незваных инспекторов что-то от голодных, дождавшихся своего часа мурен.
    Среди хаотично бегущих туристов господина Сумарокова не оказалось. Значит, наверху где-то господин Сумароков. Значит, в прятки решил поиграть. Давай-давай, кто не спрятался, я не виноват.
    Боевые пловцы переглянулись. Тихомиров молча кивнул Запольскому на вахтерский стул. Тот безропотно проследовал за стойку. Сел, камбалообразно пошевелив задом, проверяя, насколько надежно ветхое сиденье, и отгородился от окружающего мира газетой с двумя проткнутыми пальцем дырочками. На запястье наколка — морской змей обвил подводную лодку. (По контурам рубки специалист узнал бы в лодке несколько устаревшую «Золотую рыбку».) Глаза сквозь газету — красные, настороженные глаза морского окуня.
    А Тихомиров с Насибовым по носовым платочкам и художественным буклетам метнулись ступенями наверх.
    Одна дверь — никого.
    Вторая...
    Вот он, голубчик, затаился возле экспозиции.
    Брызнули осколки витрины, запульсировала сирена сигнализации и тут же заглохла, отключенная предусмотрительно оставшимся внизу сотоварищем. Это Андрюша по-молодецки кулаком разнес ближайшую витрину, хранящую старинное, позапрошлого времени оружие, схватил старинный шестопер [13] и кинулся на господина Сумарокова, меланхолично рассматривающего сокровища московских правителей; господина Сумарокова, поправляющего грубый серый с малиновой ниткой чесучевый галстук; наглого господина Сумарокова, не подозревающего, что его час настал.
    А Сумароков, казалось, только и ждал нападения: схватил прямо с витрины — она почему-то оказалась незастекленной — саблю Пожарского, похожую на антикварный серебряный столовый ножик. И, проворно увернувшись, болезненно шлепнул плашмя по заду пролетевшего мимо убийцу.
    Низкорослый Насибов жадно хохотнул, зажал в правой клевец [14] и нахлобучил на темя шлем Ярослава Всеволодовича. Вжимая голову в плечи, как морская черепаха, обошел принявшего боевую стойку бизнесмена по кругу. Тюкнул востроносым, напоминающим односторонний альпинистский молоток оружием в предпоследнее витринное стекло и, выгребя из острых осколков щит Мстиславского, занял боевую позицию рядом с командиром — полностью экипированный.
    — Я добр, но отходчив, — по-щучьи оскалился Насибов жертве. В глазах боевого пловца запылал огонек жажды крови.
    Княжеский шлем, частично увитый серебром, спереди, над заслоняющим переносицу серебряным «клювом», был украшен контуром какого-то архангела. Сей архангел не сулил супротивнику ничего хорошего. Кто на нас с мечом попрет...
    Насибов держал клевец как саперную лопатку — за конец рукояти прямым хватом. Молодец, умеет. Так опытный воин сжимает томагавк. Вся сила сосредоточена в кольце, образованном безымянным пальцем и мизинцем. Он готовил несколько отвлекающих диагональных взмахов, чтобы внезапно нанести цепляющий горизонтальный удар, а если противник окажется сноровистым, то тут же перевести удар в другую плоскость, наколоть вражье колено или локоть — как сподручней окажется, — а затем перекинуть пальцы, меняя хват на обратный, и воткнуть острие в пах бизнесмена.
    Анатолий Хутчиш любил подраться всерьез и надолго. Чтобы мышцы всласть поразмять, чтобы кровушку по жилам разогнать. Хотелось покружить, побегать по залам, заодно и экспозицию посмотреть — когда еще доведется! Но увидев, как эти варвары обходятся с сокровищами Родины, решил быть краток.
    Двое кинулись в атаку. Навозной мухой у плеча Анатолия прожужжал шестопер. Тонко пискнула сабля, оставляя зарубку на древнем щите.
    Сабля Анатолию нравилась. Испытывал он чисто воинское уважение к этой скромной, не похожей на прочие экспонаты ветеранше с обломанной гардой — выкованной персидским мастером Нури, сыном Арисера. И Анатолий берег боевую ветхую подругу, с плеча не рубил.
    Тихомиров с Насибовым в сече вели себя иначе, к оружию пиетета не выказывали, как не испытывает землекоп любви к лопате: сломает — новую выдадут.
    И пусть они держали в руках непривычное для себя оружие, но что-что, а воевать умели. И, что особенно важно, являли собой «сыгранный» коллектив. Каждый знал, кто отвлекает, а кто готовит коварный завершающий удар, кто заходит под правую руку, а кто слева, кто в «частик» должен подставиться (и не сдрейфить) — лишь бы господин Сумароков не уполз из княжеских палат живым.
    И все бы у них получилось тютелька в тютельку, кабы не чересчур крепким орешком оказался «заказной» мясоторговец Сумароков, кинувший Папу. Зажатый между алчно вжикающими клевцом и шестопером, выписывающий своей (пардон, ополченца Пожарского) сабелькой невпечатляющие петли Нестерова, он, казалось, еще полсекунды — и нарезанной селедочкой осыплется на пол. Выставив открывшиеся на месте ударов щербатые мослы, пачкая музейный паркет своей маслянистой торгашеской кровью.
    А не фига!
    Из самого невероятного, крайне неудобного положения — ноги расставлены слишком широко, туловище к земле под сорок пять градусов, и нужно моментально перестроиться, ибо над головой уже занесен шестопер, — бизнесмен сумел отразить удар.
    Вопреки всем правилам средневекового боя (если вооружен, никогда не норови повергнуть супостата голой конечностью: ударишь кулаком — взмахнут мечом, и нет кулака; ударишь ногой — и нет ноги), Анатолий вдруг подставил саблю под сыплющиеся на голову удары, закружил юлой и...
    Получив пинок ногой в солнечное сплетение, Насибов отлетел в дальний конец зала. Раздавил спиной стекло последней витрины, погрузился в блестящий строй рыцарских доспехов. Где и успокоился. Не спасла княжеская амуниция.
    И стальные истуканы принялись падать один за другим, издавая грохот, который напомнил теряющему сознание Насибову сцену из далекого детства: родной колхоз, ферма, шофер из кузова сбрасывает порожние, пахнущие чуть подкисшим молоком бидоны — только вернулся с молокозавода. Смачно потягиваются рослые загорелые доярки. Нестерпимо щебечут птицы...
    Потеряв напарника, Тихомиров по-акульи плавно скользнул к двери и оглянулся в поисках дополнительного вооружения. Взгляд его упал на сплетенные из тысячи мелких колец кольчуги. Ну что ж, поиграем в Спартака. Вперед, спартаковцев смелый отряд!
    Андрюша стал наступать, намотав край кольчуги на кисть левой руки, с каждым шагом хлеща с плеча стальной рубашкой, стараясь зацепить голову супротивника и одновременно намечая, в какое место достать шестопером.
    Его учили, что бой холодным оружием не может длиться долго. Противники сошлись — кто-то ошибся, кто-то победил. Без лишних раундов. Его учили, что в таком бою нельзя ни пугаться, ни быть безрассудно храбрым. Его учили, что в таком бою нет морали и нет правил. Его учили...
    Его недостаточно учили.
    Коротка оказалась кольчужка. Или ворог оказался изворотливее.
    Хутчиш выждал момент, перехватил саблю половчее и двинул навстречу, выписывая ею восьмерки. Заслепила-заворожила старинная сабля Тихомирова; прозевал Тихомиров финт. И вот стоял бизнесмен Сумароков с саблей в метре от него, а вот стоит лицом к лицу, глаза в глаза. И вот как шарахнул торговец говядиной подводного пловца лбом в лоб — словно морской скат хвостом достал. Потемнело в глазах у Андрюши Тихомирова. И как стоял, так и грохнулся он об пол. Из кармана сырой рубашки бабочками выпорхнули и уснули рядом с оглушенным телом три стодолларовые бумажки.
    Анатолий потер лоб, недовольно окинул взглядом разгромленный зал, виновато вздохнул, шагнул к третьей витрине и бережно возложил на историческое место выручившую в трудную минуту сабельку. Сверху аккуратно опустил снятое загодя стекло.
    По повадкам, по особенной манере вкладывать в удар силы больше, чем надо, он понял, что его противниками выступали боевые пловцы. А из этого следовало, что где-то у кремлевской стены схоронены гидрокостюмы, и теперь уйти от тысячи преследователей не составит труда.
    Вот, вот зачем ему нужен был ливень. Вот зачем молился он на Гидрометцентр. Не будь дождя, что бы он делал, например, с парашютным шелком?..
    Осталось нейтрализовать последнего пловца — того, кто с вахтерского пульта выключил сигнализацию.
    Подобрав с пола две зеленые бумажки, а одну оставив на чай, Хутчиш одернул серый со стальным отливом, ничуть не помявшийся — что значит заморское сукно! — костюм, поправил галстук и пулей рванулся на выход. Не стал тратить время на бег по ступеням, спрыгнул сверху через перила и с выдохом ударил кулаком сквозь разложенную газету. Не успев даже дернуться, Запольский обмяк.
    Внимание же Анатолия вдруг привлекла сама газета. «Вечерка». Не глядя на поверженного врага, не слушая надрывный вой воздушной тревоги, он не спеша наклонился, поднял ее. Встряхнул, распрямляя. Где-то здесь мелькнуло... Ага, вот.
    Вчитался. Короткая заметка, повествующая о том, что гостившая в Москве китайская труппа пекинской перы «Ка-бара-сан» завтра вечером отправится в Санкт-Петербург на Международный театральный фестиваль, а уж потом посетит с гастролями Украину и, в частности, Севастополь. Газетка-то вчерашняя, стало быть, театр уезжает сегодня. Что ж, неплохо.
    Эти несколько набранных шестым кеглем, шрифтом «Прагматика» строчек в корне изменили не только планы Анатолия Хутчиша, но и, к счастью, финал нашего романа.
    Враг, начавший охоту за мегатонником, без сомнения, могуществен. Но он не может находиться в Москве — с близкого расстояния очень сложно руководить всей операцией. Большое, как известно, видится на расстояньи. Не может противник обретаться и за семью морями. Значит, он расположился поблизости, в крупном городе, имеющем современные средства связи, транспорт и агентуру.
    Иными словами, враг притаился в столице, но в другой.
    Иными словами, в Петербурге.
    Если я не могу узнать о пресловутой установке Икс в генеральном штабе, где наверняка меня ждут как свои, так и чужие, значит, я должен узнать о ней у неприятеля. Там уж точно меня встречать с распростертыми не собираются. Короче, мне нужно проникнуть во вражеский стан, а уж оттуда, с багажом выуженных сведений, двинуться в Севастополь. Хотя бы в составе этого театра, как его, «Ка-бара-сан». Как говорится, дома у врага и стены стрелять помогают...
    Кстати, а случайно ли китайский театрик движется таким же маршрутом?
    Я собрался в Севастополь, и они собрались в Севастополь. А ведь на первой же лекции талдычили: не верь совпадениям. А ведь на второй лекции внушали: неприметность не всегда на руку разведчику. Подчас наоборот — лучше быть очень и очень приметным, вот только маску следует выбрать предельно безопасную. Продавца мороженого, например. Или уличного клоуна. Или актера...
    Теперь повторим пройденное. Я в Севастополь, и они в Севастополь. Только прежде театр решил погостить в Северной Пальмире. Зачем?
    Ладно, это можно оставить на потом.
    Значит, решено. В Петербург.
    А тем временем наверху в своей каморке проснулась бабка Меланья, служащая в музее техничкой. Это была некогда знаменитая на всю страну ударница, а ныне одинокая старушка, к тому же глуховатая. Большую часть дня она беззаветно дремала, но к закрытию всегда просыпалась: срабатывала многолетняя привычка. Выйдя в зал, бабка всплеснула руками:
    — Матерь божья, опять эти демократы пьяный дебош устроили!
    Однако, заметив зеленую бумажку, Меланья проворно ее сцапала и немного успокоилась. Потому что сто долларов — это всегда сто долларов.

Эпизод девятый

    Двое под зонтом

    В этом городе, несмотря на лето, было холодно, ветрено и сыро. И грустно. А еще ее очень удивляло, что совсем нет каштанов. Правда, Артем после встречи с каким-то своим армейским дружком рассказывал, что видел каштаны в парке. Все равно не то.
    И одуванчики здесь все еще желто смотрели в небо, а в Киеве их белые парашютики давно уж разлетелись, унесенные ветром. Их и след простыл...
    А еще этот город был совсем не таким, какой она придумала. Почему-то ей казалось, что Петербург — это вечный праздник. Может быть, она повзрослела?..
    А еще ее томило ощущение неведомой угрозы. Хотя, конечно же, страхи были пустые. Не было никаких оснований предполагать, что таинственные партнеры ее убитого начальника смогут найти Марину здесь.
    Порыв ветра прокатил мимо шуршащий целлофановый комок обертки из-под чипсов.
    Сегодня Марина решила все рассказать Артему. Не хотелось, очень не хотелось. Но надо.
    Вдоль чугунной оградки, что отделяла летнее кафе от прогулочной дорожки, усердно посыпанной кирпичной крошкой, прошествовала скучающая чета. Только ребенку, пятилетнему карапузу, было весело. В ручонке он держал палку, извлекал из оградки трескучую трель и тараторил бесконечную считалку:
    — У попа была собака, он ее любил, она съела кусок мяса, он ее убил, в землю закопал и надпись написал: «У попа была собака, он ее любил...»
    На несколько секунд детская беззаботность отвлекла внимание парня и девушки. Увы — лишь на несколько секунд.
    — Артем...
    Марина достала из сумочки солнцезащитные очки. Надела, хотя солнышко и не собиралось выбираться из-за туч. Смутилась своего жеста и сняла. Но не убрала в сумочку, а положила рядом, на местами влажную пластиковую поверхность столика.
    — Я тебе должна кое-что рассказать. Понимаешь, Петра Львовича убили не из-за наркотиков. Точнее, не за то, что он от жадности решил заняться еще и наркотиками...
    Артем пожал плечами. Ему было все равно, за что убили Петра Львовича. Главное, что Марина теперь не со своим начальником, а с ним. С ним. И пусть они сняли в гостинице два раздельных номера, пусть он ни разу Марины не коснулся, да и, наверное, никогда не коснется, все равно ему ужасно повезло. Он ей нужен.
    Посетителей в кафе было немного — дождь разогнал всех отдыхающих. Лишь за столиком возле стойки примостились две худосочные девицы в обтягивающих узкие бедра мини-юбках. Девицы Марине не понравились. Главным образом потому, что Артем исподтишка бросил на них несколько оценивающих взглядов. Те лениво потягивали пиво из полулитровых одноразовых стаканов и негромко переговаривались.
    Ветер сорвал с липы сердцевидный перепончатый листок и бросил на столик. Между Артемом и Мариной. Попав краем в оставшуюся после дождя лужицу, листок прилип, только изредка вздрагивал, когда ветер теребил его. Несмотря на теплую куртку, Марина почувствовала озноб.
    — Знаешь, Артем, Петр Львович был страшным человеком. Он начал давать мне таблетки — чтобы привязать навсегда. И я, как дура, их глотала. Я была счастлива, мне казалось, что я любима... Дура. Какая я дура! Оставь меня, я не имею права погубить твою жизнь.
    Артем молча отхлебнул из миниатюрной чашечки остывший кофе. Кофе был дрянной. Жалко потраченных денег.
    Марина достала из сумочки пачку легкого «Мальборо». Прикурила. Убрала зажигалку, а заодно и солнцезащитные очки.
    — Ты не позволяй мне слишком много курить. — Она вымученно улыбнулась. — Ты сильный. Ты пришел и забрал меня, когда мне это было больше всего нужно... Как ты думаешь, нас не смогут здесь найти?
    — Смотря кто искать будет, — философски пожал плечами Артем.
    — Неужели смогут? Разве мы где-то прокололись?
    — Мы покупали билет до Петербурга на свое имя. Мы меняли валюту по моему паспорту. Мы зарегистрировались в гостинице, — равнодушно перечислил спутник.
    Порыв ветра снова покатил шепелявый комок из-под чипсов — теперь обратно. Хрустнула, провалилась сквозь остальные, прошелестела вниз сломанная ветром ветка ближайшей липы. Окружающие деревья сочувственно закачали кронами. Вдоль гравиевых дорожек пошла волнами трава.
    Девицы наконец допили пиво, поднялись, раздраженно одернули юбчонки и с недовольным видом направились к выходу из кафе: час проторчали, и ничего!
    Ноги как палки, подумала Марина, наблюдая за сладкой парочкой. Кривые палки. И чего Артем на них косится?
    Артем мысленно перевел дух. Это не слежка. Просто девчонки зашли пивка попить... Нельзя в каждом видеть врага, нельзя.
    Радиостанция «Балтика» из приемника сообщила скучающей буфетчице, а заодно и немногим посетителям, что уже девятнадцать часов. И застрочила -в эфир пулеметную ленту новостей: «Российско-украинские переговоры о разделе Черноморского флота в очередной раз зашли в тупик...»
    Артем поежился. В рубашке с короткими рукавами ему явно было холодно.
    — Надо купить и тебе какую-нибудь куртку. — Марина загасила на треть скуренную сигарету в полной воды пепельнице, наклонилась и заботливо провела пальчиком по покрывшейся гусиной кожей мужской руке. — А еще надо снова платить за гостиницу. Сколько у нас денег осталось?
    «Как известно, тридцать первого июля китайская провинция Гонконг, в течение ровно ста лет бывшая экономически и политически самостоятельным государством, снова присоединится к Китаю, — просвещало слушателей радио. — По этому поводу в нескольких городах Гонконга прошли демонстрации протеста...»
    Прикосновение девичьей руки обожгло Артема. Он вздохнул и глухо ответил, глядя куда-то в сторону:
    — Теперь у нас есть деньги. На некоторое время. Только не спрашивай, откуда они взялись.
    — Ты сильный, — грустно улыбнулась Марина. — Давай убежим далеко-далеко. Где нас никто не найдет.
    — От кого же мы убегаем? — Артем посмотрел девушке в глаза.
    Она не отвела взгляд.
    — Точно не знаю. К сожалению, Петр Львович не поощрял разговоры между сотрудниками лаборатории. Мы были каждый сам по себе. А потом Петр Львович стал за мной ухаживать...
    Артем поморщился. Не так, словно ему противно слушать, а так, словно загнал занозу в палец.
    — В последнее время он очень изменился. — Погруженная в воспоминания, Марина не замечала недовольства спутника. — Все время шептал что-то себе под нос, руки нервно потирал... Говорил, что теперь-то он точно им всем нос утрет. Говорил, что узнал одну страшную тайну. Чуть ли не тайну века. Что Сталин, оказывается, был не дурак и все очень точно рассчитал. Что он, Петр Львович, получит много денег, и вот тогда-то мы с ним заживем по-царски...
    — Ты думаешь, его убили из-за какой-то тайны? — Артем перевел деланно равнодушный взгляд на качающиеся кроны деревьев.
    — Я не знаю. Не знаю! — Пальцами правой руки Марина принялась крутить простенькое серебряное колечко на левой. Потом снова полезла в сумочку, достала очки и положила их на стол. — Я невнимательно слушала Петра Львовича. Я думала, у него начинается психоз. Он рассказывал про какой-то жутко секретный аппарат, якобы созданный по приказу Сталина. Про липовое «дело врачей». Мол, не было никакого заговора медиков — просто таким образом Сталин избавлялся от посвященных в тайну... Много еще чего. Я не запоминала. У многих в нашей лаборатории нервы были не в порядке... Но когда Петра Львовича убили, когда перевернули все вверх дном в моем кабинете, когда подожгли мою квартиру, когда тот грузовик едва меня...
    — Хорошо, хорошо. Не продолжай. — Артем успокаивающе потрепал Марину по рукаву. Коснуться ее оголенного запястья он не решался. — Может, все это как-то связано с твоей работой?
    Марина всхлипнула, но не заплакала. Сдержалась. И покачала головой.
    — Нет. Вряд ли. Мы ничем таким не занимались. Нам приносили кровь на анализ. Много-много пробирок. Каждый день через мои руки проходило около тысячи пробирок. Судя по сигнатуре, кровь свозили со всего света. И из Конго, и из Вьетнама, и из Боливии... Может, мы занимались проблемой СПИДа? Кстати, Петр Львович еще рассказывал, что СПИД, оказывается, это никакой не вирус, а обыкновенный сбой в какой-то программе. Просто иногда попадались бракованные «паразиты». Да, Петр Львович так и говорил — «паразиты». Мол, и на старуху бывает проруха, а за три приема «заразить» весь земной шарик и ни разу не ошибиться, это никто не сумеет.
    — Заразить земной шар? Что он имел в виду?
    — Не знаю, не знаю! Наверное, всеобщую вакцинацию против оспы в странах Третьего мира. По распоряжению Сталина. В сорок восьмом, пятидесятом и пятьдесят втором ее проводили... Вот. А я должна была определять реакцию антител на...
    — Подожди, — прервал Артем. — Я в этом ничего не понимаю. Сначала расскажи, что это была за лаборатория, кому подчинялась?
    — В том-то и дело, что неизвестно — кому. Зарплату платили регулярно. Очень хорошую зарплату. Не то что Ритка в своем агентстве платит.
    Неподалеку от кафе остановились двое мужчин и заспорили вполголоса. Тот, что был в длинным бежевом плаще, тряс головой и, по очереди загибая пальцы перед носом собеседника, убеждал в чем-то. Собеседник же, в мятом плаще и мятой шляпе, да и сам какой-то помятый, на эти пальцы не смотрел, зато энергично возражал и уверенно тыкал коротким толстым перстом в сторону кафе. В углу рта прыгала изжеванная спичка.
    Наверное, решают, не раздавить ли пузырек по случаю мерзостной погоды, подумал Артем и снова повернулся к подруге:
    — Но вы же не на улице работали?
    Марина, озябнув, попыталась засунуть руки в рукава куртки, как в муфту, но из-за тесных манжет это у нее не получилось, и она спрятала руки под себя. Однако долго так просидеть не смогла.
    — Не на улице. У нас был отдельный двухэтажный домик на территории инфекционной больницы. У каждого свой кабинет. В коридоре сидел охранник. Угрюмый, неразговорчивый. На выходе сидел другой охранник — точно такой же. Обед нам доставляли бесплатно. Даже пропусков в больницу не выдали. Свой вход с улицы, а охранники всех знали в лицо... — развела руками Марина. — Артем, Артем, почему нас преследуют?
    Артем покосился на беседующих мужчин. Бежевый плащ наконец безнадежно махнул рукой, достал из кармана пухлый конверт и отдал Мятому плащу. Мятной тут же успокоился, конверт взял, пощупал, небрежно сунул во внутренний карман. Затем прикоснулся пальцем к полям шляпы и неспешно двинулся к выходу из парка.
    Артем посмотрел в глаза подруге. И честно поделился своими подозрениями:
    — Может быть, кое-кто думает, что Петр Львович посвятил тебя в свою тайну.
    Он снова взглянул на Мятого.
    Мятый шел как-то странно: согбенно, медленно, приволакивая ноги и держась края гравиевой дорожки. А где же Бежевый?
    — Но я не знаю никакой тайны!.. — вспыхнула Марина.
    — Но им-то это неизвестно.
    — Кому — им?
    Буфетчица на несколько секунд приглушила песню о танцующем тарантеллу босоногом мальчике, чтобы принять заказ у двух плюгавых мужичков. Судя по небрежности в одежде, местных. Мужики взяли бутылку водки, два бутерброда и, простелив газетами не успевшие высохнуть после недавнего дождя белые пластмассовые стулья, успокоились через Столик от Артема и Марины.
    Представить, как в такую погоду кто-то босиком танцует тарантеллу... бр-р-р!
    — Что же нам теперь делать? — беспомощно спросила Марина, не дождавшись ответа на предыдущий вопрос. — Может, в милицию...
    — Подожди, — вдруг резко прервал Артем, наклоняясь к девушке поближе. — Эти двое достали и пьют водку из своей сумки, а купленную в сумку спрятали...
    Нет, ничего он не успел предпринять. Ничего. Заболтался, заговорился. Отвлекся.
    А рядом с их столиком возник обладатель бежевого плаща.
    — Быть не может! Марина Николаевна? — картинно всплеснул он руками. — Правду говорят, что если соскучился по старым друзьям, поезжай в Петродворец.
    Мужчина развернул и бросил на мокрый стул газетку. Сплюнул под ноги и уселся, не спрашивая разрешения.
    — Кто это? — деланно равнодушно спросил Артем у Марины. Костяшки его сжатых в кулаки пальцев побелели. Лицо Марины сразу стало некрасивым. Даже для Артема.
    — Это... друг... Петра Львовича. Господин Барышев. Из Москвы, — запинаясь, едва смогла произнести девушка. И зачем-то добавила: — Петр Львович нас знакомил в ресторане «Старая крепость». Этот человек приезжал в Киев на симпозиум по проблемам оспы.
    — Что ж вы, девушка, — неожиданно чужим голосом спросил Артем, — не сказали, что хотите в ресторан? Но только, раз вы одна, без подруги, вам придется выбирать, со мной вы в ресторан хотите, или с вашим знакомым.
    Марина растерялась. Она ничего не поняла. А друг Петра Львовича, очевидно, сделал из сказанного определенные выводы и более уверенно развалился в шатком пластмассовом креслице.
    — Не думаю, чтобы эта дама, — с явным нажимом начал он, — предпочла ваше общество.
    — Ну, это уж ей решать! — достаточно правдоподобно возмутился Артем.
    Наконец Марина уловила, чем отличается новый голос ее спутника от прежнего: совершенно исчез украинский акцент.
    Марина боялась смотреть в лицо сидящего напротив, она смотрела на своего спутника. И не узнавала. Артем ерзал и глядел куда угодно, только не в сторону девушки.
    Мужчину в бежевом плаще происходящее явно развлекало. Он вдруг резко наклонился вперед, стукнул локтями о белый влажный пластик и прошипел, открыто рисуясь:
    — Слышь, братан, тебе сказали: сходи погуляй. Значит, сходи погуляй. Хрена тебе будет дальше везти в жизни, если ты послушаешь наш с ней базар.
    — Но я хотя бы имею право допить кофе. Я ведь за него заплатил! — жалко запротестовал Артем и поднял свою чашечку — вроде как уже сдавшись и подыскивая благовидный предлог, чтобы ретироваться.
    А в следующее мгновение Марина увидела опрокидываемое белое днище столика, противно скребущего двумя ножками кирпичную крошку. Взвившиеся птичьими крыльями полы бежевого плаща. Раскоряченные куриными лапами, заштрихованные венами бледные лодыжки московского знакомого Петра Львовича, далеко высунувшиеся из брючин... И два опадающих пятна подошв с налипшим мусором.
    Первому мотнувшемуся к ним мужику Артем выплеснул в оскалившуюся морду холодный кофе, и пока тот нелепо тряс головой, оставил на лбу второго лжепьяницы отпечаток своего каблука.
    Из-за стойки, заглушая радио «Балтику», истошно завизжала буфетчица, словно ее медленно резали циркульной пилой. Были еще какие-то звуки, но они тонули в визге.
    Первый мужичок протер рукавом глаза и тут же получил два гулких удара в живот. Подняться он уже не смог. Как и второй, медленно сползший по железному столбу парусинового зонта, предназначенного укрывать посетителей от солнца в жару.
    Артем не стал оглядываться, проверяя сокрушительность своих ударов, а с места подпрыгнул высоко вверх и двумя ногами приземлился на днище перевернутого стола, под которым возился друг Петра Львовича, освобождая запутавшийся в кармане плаща шокер.
    Пластиковый стол противно, как вафля, хрустнул пополам.
    Артем подобрал с земли сумочку, схватил за острый локоть закрывшую лицо руками девушку и потащил к калитке кафе.
    Сквозь перерывы в визге буфетчицы, требуемые для очередного вдоха, прорывались клочки веселенькой песни от радио «Балтики» про морячек и моряков.
    — Подожди, — вдруг очнулась Марина. — Я потеряла очки! — тяжело дыша, выкрикнула она.
    Он ее не отпустил. Продолжал тащить по дорожке.
    — Это мои любимые очки!
    Зная, что делает Артему больно, Марина добавила:
    — Мне их подарил Петр Львович! И опомнилась. Истерики как не бывало. Инстинкт самосохранения подавил волну паники. На щеках проступили красные пятна стыда. И уже не Артем тянул Марину по раскладываемому ветром пасьянсу сорванных листьев, а Марина Артема.
    — Не туда, — придержал он ее и, опасаясь новой вспышки истерики, попытался объяснить как можно спокойнее: — Их всего четверо. Значит, не подозревали, что ты не одна. Где-то есть еще машина. А в ней шофер. Я его, кажется, видел. Он наверняка вооружен. Нам туда нельзя.
    Слова на девушку не подействовали. И не потому, что он неправильные выбрал — вряд ли какие-нибудь другие возымели бы действие. Наверное, она их и не услышала, но подействовала интонация. Марина вцепилась, как в спасательный круг, в протянутую Артемом сумочку. И подчинилась.
    Они быстро пошли прочь по аллее к фонтанам. Мимо выкрашенных в зеленый, но успевших облупиться указателей, одиноко противостоящих ветру среди всеобщего движения: травы, листьев, воды и посетителей. Мимо группы горластых, несмотря на красные от холода носы, немцев, безрассудно отправившихся в Петродворец в продуваемых ветрами гавайских рубахах навыпуск и шортах. Из шорт торчали худые, незагорелые, обросшие оранжевым пухом и покрытые синими цыпками ноги. Три принадлежащие группе и не пользующиеся косметикой и мужским вниманием девицы с высокомерной завистью проводили глазами пару.
    Артем и Марина свернули направо от шипящего змеей фонтана — туда, где за качаемыми ветром деревьями билась о рябые гранитные валуны кучерявая волна. Мимо киосков с мороженым, мимо печальных продавцов надувных шаров кислотного цвета, мимо смеха, доносящегося от еще царем Петром придуманных водооросительных забав.
    Но не доходя до воды, Артем еще раз свернул направо и увлек Марину подальше от людского говора и шума фонтанов.
    К беглецам спустилась от самой кроны белка, надеясь на подаяние. Но инстинкт тут же подсказал зверьку: что-то в этой паре не так. Опасностью повеяло от беглецов. И белка взлетела обратно на дерево, обиженно ругаясь.
    Деревья заслонили окружающий мир. Осталось лишь небо-с растерзанными ветром, как старые афиши, облаками, и полоска воды, всхлипывающей у обкатанных гранитных обломков.
    Марина едва не поскользнулась на влажной, прело пахнущей траве, но Артем поддержал ее, потянул к самой воде, заставил, вскрикивающую и охающую, перепрыгивать с камня на камень.
    За большим валуном обнаружилась лодка, прикованная ржавой цепью к вбитому в гранитный щебень ржавому колышку.
    Пока Марина, брезгливо и зябко ежась, забиралась в лодку, Артем сбил нехитрый замок и оттолкнул, намочив джинсы по колено, челн от берега.
    Ритмично, под вдох и выдох, лопасти весел погружались в зелено-бурую гущу водорослей, пригнанных волной.
    — Ты забрал меня, как вещь, — Марина нашарила в сумочке сигареты и попыталась прикурить. Дрожащие после пережитого ужаса руки и еще более свирепствующий на открытом пространстве ветер позволили ей сделать первую затяжку далеко не сразу. — Неужели думаешь, что я теперь тебе принадлежу? Что... Что ты себе позволяешь?.. — выдохнула она гневно, но вдруг сломалась, поникла, стыдливо опустила голову в сложенные ладони (Артем все же успел заметить фарфоровую слезинку на ее щеке) и заплакала — беззвучно, безнадежно, беспомощно. Узкие ее плечи вздрагивали под теплой салатового цвета курткой с капюшоном.
    У Артема защемило сердце. Но он сжал зубы, не пуская в душу жалость, налег на отполированные многочисленными ладонями рукояти весел. Вода запенилась за облупившейся" кормой лодочки; Артем греб сильно, быстро, уверенно, выгоняя из груди гнев и сантименты. Как ему хотелось прижать плачущую девушку к груди, запутаться пальцами в волосах, отливающих синевой на фоне воды, погрузить губы в пах— нущие омелой локоны... Однако он продолжал яростно грести, точно бил в колокол. Точно дрова рубил. Потому как не время сейчас. Потому как негоже пользоваться секундной слабостью любимой... Р-раз, р-раз, р-раз — бицепсы и грудные мышцы вздувались под его продуваемой кремовой рубашкой.
    Он улыбнулся одними уголками губ:
    — Ты — маленький, запутавшийся человечек. Для меня ты навсегда останешься той вздорной девчонкой из параллельного восьмого "Б".
    Марина хотела что-то сказать, но по ее лицу текли слезы. Шмыгнув носом, она все же выдавила:
    — У попа была собака, он ее любил...
    Артем устало отпустил весла, и те глубоко ушли в желто-черную воду. Здесь, вдали от берега, волны не пытались швырнуть лодку на камни, а толкали, толкали вдоль суши.
    — Надеюсь, ты не врала, — Артем неожиданно притянул к себе сумку девушки, когда говорила, что не успела привыкнуть к таблеткам.
    В глазах Марины отразились волны, Артем, сумочка и испуг.
    Брошенные за борт три целлофановые упаковки — две нетронутые, одна наполовину опустошенная — не утонули, но поплыли рядом, вздымаемые и опускаемые волнами, словно родинки на груди спящего человека.
    Лодка мерно двигалась к закату, огромному, как будущая жизнь.

Эпизод десятый

    На сцене появляется дама

    Долиной, зноем опаленной,
    По грудь в высоком ковыле, ой ковыле,
    Семен Михайлович Буденный
    Скакал, скакал на рыжей кобыле...

    Алиса томно проводит язычком по пухлой вздернутой верхней губе, повинуясь ритму музыки а-ля «городской шансон», обвивает ногой продольный прут псевдоржавой решетки.

    Он был во кожаной тужурке,
    Он был во плисовых штанах, ой да штанах,
    Он пел народну песню «Мурка»
    Аж со, аж со слезою на глазах...

    Нога у Алисы длинная, стройная, загорелая в солярии, шоколадного цвета. Потом Алиса напрягает широчайшие мышцы спины.

    Когда ж дошел до того места,
    Где Мурка мертвая была, ой да была,
    Мокрым-мокра его тужурка,
    Навзрыд, навзрыд рыдает кобыла...

    С едва слышным щелчком расстегивается застежка черного кружевного лифчика (двести долларов ценой), и последняя деталь туалета падает к ее ногам, обнажая небольшие, упругие груди, смотрящие на мир острыми пумпочками сосков.

    Когда же и штаны промокли
    И плакать не было уж сил, да не было сил,
    Четыре белых эскадрона
    Семен, Семен Михалыч зарубил...

    Ниже этих заманчивых апельсинчиков, но выше виноградины пупка примостилась термотатуировка храма Спаса-на-Крови (только с подозрительно большим количеством куполов). Купола колышутся, как пьяные.

    Эх, мало!
    Еще два белых эскадрона
    Семен Михалыч зарубил!!!

    Достигнув кульминации, музыка стихает . И тут же, взамен музыке, врубается лай цепных псов. Слава Богу, в записи. Как утверждает хозяин заведения, клиентам говорить не о чем, поэтому фирма должна сама заботиться, чтоб их уши «не простаивали».
    — Какая баба! — восторженно выкрикнул плюгавенький мужичонка за седьмым столиком.
    Кореша мужичонки сконфуженно потупили взор. Они-то пока соображали, что находятся в приличном месте.
    Завсегдатаи «Крестов» бешено зааплодировали, засвистели, затарахтели ложками по алюминиевым тарелкам. Полный абзац. Отвесив легкий поклон, улыбнувшись и помахав ручкой им на прощание, Алиса собрала разбросанное барахло и неспешно удалилась со сцены за кулисы.
    — Нет, ну какая баба! — горячился мужичонка за седьмым столиком.
    Его можно было понять — первый день на воле. И богатенькие корефаны решили отметить возвращение братка кардинально. Показать некоторое время отсутствовавшему, как изменились житуха и вольный город Питер. Предъявить самый крутой городской кабак, стилизованный под места не столь отдаленные.
    Бдительный вертухай Семенов, по стилю заведения облаченный в форму ВВ с красными погонами, перестает стучать головой не сумевшего расплатиться клиента о стену, украшенную плакатами с автографами групп «Петлюра», «Лесоповал» и «Сектор Газа». Клиент по стене сползает вниз. То-то же. Небось решил (клиент, в смысле), что раз кабак под тюрягу сработан, то можно на двести тыщ «деревянных» покутить. Нет, шалишь. Я ради тебя, засранец, поганить плакат Михаила Круга не стану.
    Бдительный вертухай Семенов заступает дорогу собравшемуся войти в элитный ночной бар «Кресты» потрепанному посетителю в мятом плаще, в низко надвинутой на глаза жеваной шляпе. Посетитель этот идет спокойно, уверенно, как к себе домой, но наметанным взглядом Семенов тут же определяет: не наш, не завсегдатай. Поди, похмелиться тянет после позавчерашнего.
    — Папаня, — бесстрастно говорит бдительный страж, — у нас закрыто. Санитарный день.
    Папаня поднимает голову, и свет неонок, разноцветно мигающих над входом, освещает его лицо.
    — Эй, дед, — вдруг говорит он и оскаливается во весь щербатый рот. — Слухай, я только откинулся с кичи — среди лепил терся. Когда в пульманы баланы чалили, из-за одного шланга богоны покурочил, но это фуфло все. Так мне один делаш на соседней лежке трекал, что у вас тут хавира клевая. Трендел или взаправду?
    — А... Ну да, — отвечает цербер, уже несколько сбитый с толку — никак он не ожидал, что этот тип окажется из причисленных. И добавляет зачем-то: — Хавира-то клевая, базара нет, только вход за башли.
    Лицо у папани одутловатое, морщинистое, с синеющими на носу прожилками. Ежиком топорщатся жиденькие усики. Однако взгляд устремленных на охранника водянистых глаз нагл, молод, вызывающие неподвижен; так смотрят те, кто имеет право входить, куда им вздумается. В любом, самом секондхэндовском костюме.
    — Неужели? — с нескрываемой издевкой осведомляется посетитель и вынимает изжеванную спичку изо рта. Короткими, кривыми, с плохо остриженными ногтями пальцами. — И кто же мздоимец?
    — Че? — не понимает Семенов.
    — Кто на общаке, толкую, — благодушно поясняет посетитель, поводя спичкой в такт просачивающейся из заведения музыке.
    — А... Так, это, касса, то есть общак направо. А гарде... то есть вошебойка налево.
    — Спасибо... сынуля.
    Посетитель легонько и несколько барственно хлопает охранника по плечу, возвращает спичку на привычное место в пасть и входит внутрь «Крестов».
    Семенов поворачивается к не сумевшему расплатиться клиенту. Ах ты, козел...
    Под потолком гримерной плавают синие полосы сигаретного дыма, и иногда кажется, что Вилли Токарев, запечатленный на воткнутой под край зеркала фотографии под ручку с Алисой, не удержится и наконец чихнет. Алиса накидывает на плечи черный шелковый пеньюар и, сев у зеркала, принимается смывать грим с лица и термотатуировку с живота.
    — Ну, как там толкотня? — лениво любопытствует Виолетта Быстрицкая. (В миру ее зовут Таней Куколкиной, и днями работает она каким-то экономистом в какой-то совместной фирме. Выходить ей в следующий номер.)
    — Фуфло, а не публика, — столь же лениво отключается Алиса. На сегодня свое она уже оттрубила. Промакивает лицо увлажняющей салфеткой, комкает ее и, не глядя, выбрасывает в мусорное ведро у соседнего стола. Попадает. — Ленивые и сонные как мухи... Козлы.
    — А они всегда такие, — подает голос из-за отороченного лампочками зеркала Женька Лыкова. — Онанисты хреновы. На голых кралей поглазеть — и больше ничего не надо. Аль, кинь хрычку.
    Перед Женькой на гримерном столике ненавистный «Словарь блатного жаргона»: завтра шеф устраивает экзамен.
    Алиса достала из сумочки початую пачку «Жерминаль», сунула в щель между зеркалами. Зеркала могучими болтами привинчены к стене. Фиг с ним, что зал — сплошной бетон. У шефа свой бзик насчет стиля. Но уж комнаты для барышень мог бы по-человечески оборудовать.
    — Держи.
    — Ага, спасибо... Ниче себе, «Жерминаль»! Ну ты косишь, подруга! Шикуешь. Я про такие читала только. В «Совершенно секретно».
    — Кручусь понемногу, — невнятно отвечает Алиса. Невнятно — потому что в этот момент бактерицидным полотенцем стирает помаду с губ.
    — Ага, как же, — вставляет свое Виолетта/Татьяна. — Как ни крутись, а туфельки твои новенькие не меньше трехсот «бакинских» тянут. На какие шиши? Или туловищем по утрам в «Паласе» подхалтуриваешь?
    Под столом Лже-Виолетты размякает и уже начинает попахивать купленная перед работой мороженая камбала. Кельнер, скотина, на просьбу положить в холодильник предложил перепихнуться.
    — Да ладно вам, девчата, — миролюбиво говорит Алиса. И вздыхает. — Я ж одна живу, без мужа. Мне много не надо, вот и откладываю помаленьку на то, на се...
    — Это точно, — вздыхает в ответ Женька. — С мужиками этими расходы одни, никто работать не хочет. Козлы. Аль, на сигареты. Спасибо. А слыхали, что наш бугор нового удумал? В меню поставит услугу «Шмон». Если кто закажет, мы должны будем этого козла обыскивать и хватать за причинные места.
    Алиса скептически хмыкает. Не верит. Вот, например, неделю назад слушок прошел, что начальство настоящих, тех, что на Арсенальной, «Крестов» подало в суд на директора «Крестов» понарошных, а судья в иске отказал — дескать, название это не есть официально зарегистрированное, поэтому Закон об авторских правах тут не действует. Тогда разъяренное начальство пообещало водить сюда своих подопечных, для пущей схожести с прототипом... И что? Липой оказался слушок, самим шефом пущенный в рекламных целях.
    — Ладно, — вздыхает в поддержку Женьки Таня-Виолетта и шумно поднимается из-за стола. — Мне на выход. Телеса оголять перед этими... козлами.
    — Удачи, — выдыхают в унисон Алиса и Женька Кравцова.
    Официантка Люда, ловко обогнув выставленный локоть какого-то хмыря, приближается к почти пустующему столику, задвинутому в угол зала. «Почти» — потому что все же один человек за ним сидит; человек, весьма равнодушный к происходящему на сцене, ибо отсюда ни шиша не видать.
    — Пайку вмазать желаете? — без интереса интересуется официантка Люда у скучающего хмыря, кладя привычно на столик меню.
    Слова «пайку» и «вмазать» даются ей с трудом. Но что делать — фирменный стиль. Сразу видно, что хмырь — не завсегдатай. Помятый, нечесанный. Даже, вызлунь, плащ и шляпу снять не удосужился.
    Обычно новички меню листают с интересом. Здесь тебе и макароны «Джентльмены удачи», и баланда «Из общего бачка», и торт, фаршированный напильниками. Впрочем, новички заказывать подобное не рискуют. Выбирают обычные стейк или осетрину.
    — Желаю, — отвечает хмырь. И вдюривает в нее взгляд ничего не выражающих, водянистых глаз. — Тоник без джина. Для разгона.
    — Не канает. На киче тебе тоник фукать будут, — говорит Люда неприязненно. — Из безалкогольных только коктейль «Чифирь». Шестнадцать кусков.
    — Заметано, — нагло ухмыляется хмырь. — А кича без меня пусть побалдеет.
    — А вошебойка у нас на выходе, — говорит Люда неприязненно.
    — Спасибо, — нагло ухмыляется хмырь. — Буду выходить, обязательно загляну. А ты пока, девонька, мне Алису Витальевну из гримерной позови. Знаешь такую?
    За седьмым столиком дошли до кондиции. Празднующий освобождение увлеченно лепит корешам горбатого, как спал с женой начальника зоны. Корешам это до фени, они осоловело шарят глазами по сцене и непринужденно икают.
    — Лохмачам с железняками корешаться запрещено, — говорит Люда неприязненно. — И я те не девонька.
    — А мы и так с ней кореша, — бесстыдно ухмыляется хмырь. — С Алисой, в смысле. Толкни ей, что по надости. — И роняет между страничками меню зеленую десятку.
    Несмотря на банкноту и даже не смотря на банкноту, Люда удаляется.
    Алиса окидывает взглядом зал. Ага, вот он. Сидит, как американский ковбой занюханный, закинув ноги на столик, невозмутимо сосет что-то из искусственно «состаренной» алюминиевой кружки с галантно выбитым инвентарным номером. На подиум, где соблазнительно изгибается Татьяна, даже не смотрит. Сосредоточенно водит пальцем-сосиской по строчкам какой-то книжонки, какой именно — издалека не видать. На меня, чуть раздраженно думает она, он тоже не смотрел, что ли?
    Подходит к столику в своем отпадном платье (черный бархат, декольте ниже некуда, юбчонка выше, некуда, туфельки — те самые, только не за семьсот, а за все штуку сто купленные, скромненький золотой кулончик за штуку девятьсот на шее); ножки — стройные, грудки — упругие, губки — призывные, взоры — томные, прическа — ветер Балтики... А на плече покачивается в такт шагам миниатюрная сумочка питоньей кожи с золотисто бликующим замочком и стальными уголками — страшное оружие в опытных руках. Вот она я, женщина-вамп.
    Я — это Катя Куликова, девятнадцать лет, студентка-заочница педагогического факультета Петербургского Университета экономики и финансов, удар левой ногой — триста килограммов на квадратный сантиметр. Я — «спящий агент» Интеллиджент Сервис, позывные «Рыжая». Я — это Анна Туманова, девятнадцать лет, отец эмигрировал в Канаду в девяносто пятом, вожак молодежной банды, анонимный консультант фильма «J. F. К», ничей не агент, удар правой ногой триста сорок килограммов на квадратный сантиметр, кличка «Бешеная». И, наконец, я — Алиса Витальевна Кравцова, некогда агент одного ныне почившего в бозе государства, профессионал, лишенный обязательств перед кем-либо, работающий на того, кто больше заплатит [15] , уроженка г. Черкассы, высокая рыжая зеленоглазка, исполнительница экзотических танцев в клубе «Кресты», удар головой двести девяносто два фунта на квадратный дюйм, кодовое имя, разумеется, «Лис».
    Персонаж с седьмого столика в третий раз собирается пойти заказать. «Мурку». Осоловелые корефаны устало повторяют, что звук здесь не «живой». Персонаж настаивает. Ему очень хочется услышать со сцены фразу «Для нашего гостя из солнечного Магадана...»
    Алиса брезгливо сталкивает со стола мужские ноги в излишне душистых носках и садится напротив помятого гражданина. Откидывается вальяжно на спинку. Закуривает «Жерминаль». От собственного «зиппера». Гражданин козел даже огонька не предложил. Спрятал книжонку (только теперь она увидела название бестселлера: «Слепой против хромого») в боковой карман плащика и уставился, фраер, своими водянистыми буркалами прямо в глаза, зеленые, как и положено рыжеволосой.
    — Ну? — тихо и холодно говорит Алиса.
    В этот момент ей по барабану — кто да что. Ее больше волнует, что эта образина портит стиль. Здешнее место — ее прикрытие. И чтобы создать себе тут уютное гнездышко, Алиса потратила немало сил. Поэтому любое посягательство на гнездышко вызывает раздражение.
    — Вообще-то, это я должен говорить «ну», — тихо и миролюбиво роняет гражданин. — Потому что именно вы, Алиса Витальевна, позвонили мне надысь и предложили работу. Честь имею представиться, — он приподнялся и коснулся указательным пальцем бесформенной тульи своей шляпы: — Василий Полосун, частный детектив. И, пожалуйста, давайте будем говорить на русском языке.
    Выскользнув из рукава, легонько стукнула о стол визитная карточка с затрепанными уголками.
    «Вот черт», — думает Алиса и, чтобы выиграть время и собраться с мыслями, медленно затягивается и медленно выпускает вверх струйку дыма. Дым попадает в конусный луч лазера и вспыхивает дрожащим зеленым цветом. Что ж он сюда-то приперся, я ж ему на завтра встречу назначила в «Доменикосе»...
    — Как вы нашли меня? Ведь я не давала вам своих... — спрашивает она — и осекается.
    А внутри растет недовольство собой. Грубо работаешь, Алька. Если пытаешься прикинуться дурочкой, веди себя естественней.
    Дорогой длинною, по полю минному, Под скрип колес, с горилкою в ведре...
    Лже-Виолетта притягательно движется по подиуму в такт хрипловато-интимному припеву и при этом не забывает бросать мимолетные взоры на шестнадцатый столик, где уединились Алиска и ейный приятель. На ее бедре — татуировка восходящего солнца и чайки на его фоне [16].
    С дивчиной гарною, в зубах с цигаркою И с маузером в желтой кобуре!
    Нет, приятель на «клиента» не похож. А вот на кого похож, так это на бомжа: потрепанный, жалкий и малоимущий. Но Алиска почему-то смотрит на него почти влюбленно. К их столику подходит официантка Люда, и они на мгновение прерывают разговор. Стало быть, секретничают.
    — Что ж, дело понятное, — говорит Василий Полосун, задумчиво кивая мятой шляпой цвета питерского неба, после того как Алиса Витальевна вполголоса изложила ему суть заказа. Достает из коробка новую спичку, сует в рот и принимается усердно жевать ее. — Могу сказать, что вы обратились по адресу... Вот только...
    Чуткий нос детектива усекает, что заказчица курит не хухры-мухры, а самый настоящий «Жерминаль» [17]. Французская разведка?.. Впрочем, делать выводы рано: мало ли где она эти сигареты достает...
    — Что? — Алиса нервно крутит клипсу в ухе, где у нее запрятана недюжинная доля кураре.
    — Я — профессионал, Алиса. Надеюсь, вы это поняли по тому, что я здесь, и готовы к некоторым расходам. Вам известно, сколько я беру за работу?
    На самом дела он просто тянет время, обдумывая, какое решение предстоит принимать. А так не хочется...
    Желваки Алисы напряглись. Наглец, он еще про деньги говорит! Ну ничего, ничего, успокоила она себя. Скоро ты не так запоешь... И она все увереннее крутит клипсу.
    — Мои знакомые рекомендовали вас как одного из лучших специалистов. Сколько же?
    Алиса несколько растеряна. Действительно ли ее гость настолько туп, или прикидывается?
    — И ваши знакомые не ошиблись... Позвольте, я подытожу. Итак, ваш жених вернулся из Москвы в Петербург и на вокзале бесследно исчез. Милиция отказывается искать его, поскольку время для объявления розыска еще не подошло. Вы обеспокоены и решили нанять частного сыщика. Я правильно понял?
    Посетитель тянется рукой вперед, словно пытается Алису пощупать. Словно сомневается, не призрак ли бестелесный перед ним сидит.
    — Да. Сколько? — ледяным голосом спрашивает Алиса, притворяясь такой дурой, что самой противно.
    И отводит мужскую руку. Ей такие касания неприятны.
    — А какую сумму вы расположены истратить на поиски любимого человека? — парирует Василий Полосун. Для пущей достоверности достает из внутреннего кармана фляжку на полпинты, отвинчивает крышечку и делает внушительный Глоток. Жаль, он не может видеть выражение глаз заказчицы. Интересно, напряглась ли она, когда он полез за пазуху.
    Фляжка вновь исчезла во внутреннем кармане. Он знал, что, будь у него там пистолет, в следующий раз его жест не вызвал бы подозрений. И у него оказалось бы три секунды форы для прицельного выстрела.
    Алиса нехорошо улыбнулась (чего Василий не заметил. Или сделал вид, что не заметил), достала из сумочки блокнот и ручку, быстро чиркнула сумму и протянула листок мужчине. Мужчина со шкворчанием всосал в себя глоток коктейля и наклонил над листком голову, притворяясь, что смотрит на цифры. На самом деле он услышал, как ручка шуршит по бумаге, и сразу понял: сумма заканчивается четырьмя нулями.
    — Это, надо понимать, в конвертируемой? Василию Полосуну заказчица не нравилась. Почему, интересно, она появилась именно сейчас? Неспроста, ох неспроста...
    — Надо понимать.
    Алиса забирает листок и поджигает его «зиппером». Кидает в пустую консервную банку из-под килек в томате, что служит здесь пепельницей. Края у банки будто обгрызаны. Алисе на секунду становится скучно, и она обводит взором пустые бетонные стены с размазанными по ним всполохами от прожекторов. Швырнуть бы идиота головой на эту стену...
    — Ага-а... — тянет детектив. — Сойдет. В качестве аванса.
    А сам прислушивается и принюхивается к шипящей в банке бумажке. Значит, здесь у вас «фирменные» пепельницы? Очень кстати.
    За седьмым столиком достаточно откровенно обсуждают назначенное на воскресенье ограбление банка. Свежеосвобожденный тычет пальцем в далекий настенный плакат «Их разыскивает милиция» и пытается объяснить корешам, что к этому следует стремиться. Кореша со смехом растолковывают, что всего лишь за сотню сраных баксов в этом зале под этой вывеской свой портрет может повесить любой желающий.
    К столику подходит официантка Люда, размахивая декоративным букетиком, сплетенным из колючей проволоки, и неприязненно обращается к хмырю:
    — Еще чего-нибудь желаете? Могу порекомендовать «Архипелаг ГУЛАГ»...
    — Я — нет. Разве что — дама, — нагло ухмыляется хмырь.
    — Спасибо, Люд, пока ничего, — холодно бросает Алиса. И официантка неприязненно удаляется. После чего Алиса вновь обращается к Василию: — Насчет аванса — это шутка, надеюсь?
    — Как сказать. Все зависит от объекта поиска, — отвечает Василий. И поясняет: — Можно искать загулявшего на недельку мужа, а можно — снежного человека в тайге... Второе, как понимаете, немного дороже.
    А сам пальцами измеряет стол. Зар-раза, к полу привинчен. Стулья тоже...
    Седьмой столик заказал «облаву». Вошли три вертухая из обслуги, положили заказчиков на пол, одного обшмонали. Вертухаи угадали: оружие оказалось у обыскиваемого. Он недовольно отмаксал два куска баксов. Если б вертухаи не угадали, то за счет заведения всю сидящую за столом компанию пришлось бы обнести фирменным напитком «Вышка». Такие приколы здесь в ходу. Шеф поставил на определенную публику и выиграл. Надо ж было додуматься: дорогущий кабак для урок! Да уж, не прогадал шеф. И теперь скупает недвижимость где-то в Анталии.
    Алиса затушила окурок в банке из-под килек в томате, среди останков листка из блокнота. Потом сказала:
    — Нет. Это не снежный человек. Это простой человек. Это мой жених... — Девушка понимала, что финал близок, как смерть у чахоточного. Она б с удовольствием нашпилила посетителя на колючую проволоку, но та была слишком далеко — гирляндами обвивала колонны.
    Судя по духам, заказчица еще та. Судя по манере разговора, тем более еще та. Наверняка в мини-юбке, наверняка с глубоким декольте... Стриптизерша, одно слово. Но вот на кого она работает? Не может быть, чтобы это было совпадение. Таких совпадений не бывает. Работодатель Сенсей предупреждал... Поэтому Василий говорит лениво, вкрадчиво, будто первокласснице:
    — Алиса Витальевна, вы же умная женщина. Как вы сами только что сказали, вы с вашим женихом знакомы всего лишь полгода. И вот он исчезает. Вы, разумеется, в панике. Вы, разумеется, стремитесь его найти. И не жалеете денег для этого. Однако... Алиса Витальевна, подумайте здраво. А если он сделал ноги? Ведь он запросто может оказаться типом, скрывающимся от алиментов, или вором, или соблазнителем, или чьим-то мужем, или чьим-то конкурентом, или, наконец, коммунистом-подпольщиком... Не зря же милиция никого не объявляет в розыск, пока не пройдет определенный срок...
    Василий очень старается быть похожим на обычного туповатого частного сыщика, банально торгующегося, банально работающего. Жадного, как мелкий взяточник.
    Музыка кончается, и паузу снова заполняет транслируемый по всем динамикам лай овчарок.
    — Сколько? — спокойно говорит Алиса, а у самой от ненависти аж скулы сводит.
    Как бы так изловчиться и опрокинуть клипсу в его «Чифирь»?
    Василий вздыхает и спрашивает:
    — Имя-то хоть есть у вашего жениха? Так спросил Полосун и напрягся, прислушиваясь. По интонации голоса он безошибочно определял, лжет клиент или нет. Если стриптизерша соврет — пусть катится на все четыре. Если скажет правду — посмотрим, сорри за каламбур. А вот если полуправду, если эта история с «женихом» лишь прикрытие, то она поплатится. Не жить ей. Он не знает, на кого работает девица (рыжая, судя по феромонам, которые никакими духами не забьешь), да и знать не хочет. Нет человека — нет проблемы. Поэтому он, будто невзначай, опирается правой рукой о столешницу, пальцами левой задумчиво оглаживает банку из-под килек в томате, сдвигает ноги под себя и изготавливается к прыжку. И не зря.
    Алиса говорит тихо-тихо, едва шевеля губами, произносит именно те слова, которых он ждал и боялся: «Анатолий Хутчиш».
    Виолетта-Татьяна заканчивает публичное раздевание и нехотя удаляется с подиума: ей до смерти интересно было посмотреть, чем закончится беседа Альки и помятого гражданина.
    Однако — работа есть работа, и она под дряблый стук ложек о миски упорхнула за кулисы. Под тут же врубившийся магнитофонный лай упорхнула — и пропустила самое интересное.
    Что делать потом, после убийства, Василий Полосун не думает. И не из таких переделок выходили. Когда его попытались кислотой облить... Ладно, сейчас не до мемуаров. Прорвемся.
    За седьмым столиком опять объясняют, что «Мурку» заказать не удастся. А впрочем, шутит кто-то, можно подойти к бетонной стене, стукнуть трижды и сказать: «Стань передо мной, как лист перед травой» — и заказать «Мурку». При слове «трава» стол взрывается дружным смехом.
    Все происходит в мгновение ока. Детектив опрокидывает на девушку свой недопитый коктейль «Чифирь» и прыгает через стол. Гирлянды из колючей проволоки бросают жуткие тени.
    Расчет Василия прост: любая женщина, даже профессиональный разведчик, остается женщиной, и в первую очередь инстинктивно бросается спасать собственных детей и собственное платье. Поскольку детей здесь не наблюдается, какой-то миг она будет отвлечена пятнами «Чифиря» на своем выходном платье (платье именно выходное: такое как рабочую одежду не носят), и этого мига Полосуну должно хватить. Он с разворота в прыжке очерчивает в воздухе стремительный полукруг левой рукой с зажатой в ней банкой из-под килек в томате. Центр полукруга приходится аккурат на незащищенную шею работницы ночного клуба, и, по идее, острые края банки должны перерезать ей сонную артерию.
    Алиса сказала тихо-тихо, одними губами: «Анатолий Хутчиш» и еле заметно сдвинулась чуть влево. Она пока не могла предугадать, как поведет себя этот задрипанный детектив, и посему была готова к любым неожиданностям. Неожиданность не заставила себя ждать: едва в прокуренном воздухе растворился последний звук "ш" фамилии разыскиваемого субъекта, как детектив вылил на ее платье свое пойло и сиганул через стол. Глупо: здесь же посетители, работники, охрана, в конце концов... Хотя — надо отдать должное: удар мастерский. Мастерски молниеносный. А пятна что — пятна отстирываются. Даже кровь отстирывается.
    Алисе очень мешает рябящий разноцветный свет прожекторов, но она успевает заметить летящий ей в горло острый край пепельницы и сдвигается еще немного влево. Отработанным движением перехватывает руку с банкой и несильно дергает вправо, ускоряя и направляя полет Василия в ту же сторону. Мужчина в потертом плаще перелетает через стол, по-кошачьи мягко приземляется на выставленное, чтобы смягчить удар, предплечье и, используя собственную инерцию, откатывается на полметра вправо, между пустующими столиками номер восемь и номер десять — чтобы уйти из-под возможного удара, сгруппироваться и напасть снова.
    У стриптизерши оказались хорошая реакция и кое-какие познания в технике боя. Поняв, что удар банкой из-под килек в томате пропал втуне, Полосун позволил противнику ухватить себя за руку и перебросить через стол: так он получил секундную возможность подготовиться к контратаке. «Пепельница» свое уже отыграла. Теперь придется биться голыми руками. Эх, жаль я сюрикены дома оставил.
    За седьмым столиком опять объясняют, что «Мурку» заказать не удастся. А вот если попробовать «На улице Гороховой», то, может, и получится.
    Алиса применяет коронный прием: резким движением оттягивает вниз эластичное платье, обнажив на секунду обоих лапушек. Расчет прост. Любой мужик от этого приема хоть на миг, но обалдеет, инстинктивно устремит на такую прелесть взгляд, запнется — тут-то и делай с ним что хошь. Но фокус не удается.
    Алиса несколько озадачена. Противник в рукопашном бою делится на две категории: плохой смотрит в то место на твоем теле, куда собирается ударить, хороший смотрит тебе в глаза. Этот же помятый Василий смотрит прямо перед собой — сквозь тебя, сквозь окружающие предметы, в бесконечность, и лишь изредка вздергивает головой, точно прислушиваясь к чему-то.
    Увидев, что детектив привстал на левое колено, оперся на правую руку и немного согнул левую руку в локте, изготавливаясь к удару, Алиса опускает правое плечо и позволяет сумочке соскользнуть. Ловит ее за ремешок и, несильно размахнувшись, ударяет ею Полосуна по сгибу левой руки. Полосун на миг теряет равновесие, но этого мига Алисе достаточно: она привстает с сиденья, дотягивается до детектива, рывком за грудки притягивает его лицо к своему и шепчет:
    — Василии, Василий, ты самый глупый агент на свете! Я — Лис.
    Все происшедшее заняло одиннадцать секунд; большинство редких посетителей «Крестов» даже не заметили, что за самым дальним столиком только что вспыхнула и погасла маленькая война. Официантка Люда выскочила из кухни — посмотреть, что случилось, и, если надо, кликнуть вертухаев (вертухаи в лице Семенова околачивались где-то у выхода под кумачовым транспарантом «На свободу с чистым лопатником» и ничего не заметили). Ничего интересного не обнаружила и Люда, когда подбежала к столику номер шестнадцать, за которым чинно сидели Алиса и бомжеватого вида хмырь.
    — Алиса Витальевна, с вами все в порядке? — с тревогой в голосе и неприязнью к хмырю спросила она.
    — Все в полном порядке, — ослепительно улыбнулась та. — Пепельница упала, вот и все. Замени, пожалуйста.
    Официантка Люда неприязненно поглядела на хмыря; хмырь сидел набычившись, но вполне мирно.
    — Щас принесу, — сказала она и удалилась.
    Спровадив надоедливую Люду, Алиса выжидательно поворачивается к напарнику.
    — Шляпа моя где? — хмуро осведомляется Полосун и проводит рукой по взъерошенным редким волосам.
    Потом, никого не стесняясь, запускает лапу за пазуху и делает три вдохновенных глотка из фляжки. Алиса замечает плохо выбритый участок кожи над елозящим вверх-вниз кадыком.
    Василий Полосун, уроженец г. Санкт-Петербурга, владелец и единственный детектив агенства «Мальтийский сокол», он же — агент четырех разведок мира, участник семнадцати международных операций по ликвидации, он же — агент некоего Господина Доктора, хотя об этом не подозревает; кодовое имя «Вискас». Два дня назад по закодированному каналу Вискас получил задание отыскать в городе определенного человека. Кроме того в задании говорилось, что в руководство ему будет прислан агент по имени «Лис». Надо ж было так проколоться — он-то решил, что если «Лис», то обязательно мужчина. Ай, как стыдно...
    — Под столом твоя шляпа, — холодно бросает Алиса и закуривает новую сигарету, пока детектив, пыхтя, копошится под столом. И, когда тот, увенчанный искомым головным убором, вновь всплывает в поле зрения, бросает: — Что ж ты, напарничек, на людей кидаешься-то без предупреждения? Платье мне испортил...
    Алиса еще тяжело дышит. Не от перегрузок — от негодования.
    — А что ж ты, милочка, сразу не сказала, кто ты есть? — парирует, отсапываясь, Полосун. — Отстирается платье.
    Персонаж с седьмого столика сходил в туалет и сейчас с восторгом, громогласно объясняет корешам, что такой параши в жизни не видывал. Что здесь, на воле, совсем обурели, парашу на фотоэлементах делают, волки позорные. Кореша не врубаются, что тут удивительного.
    Алиса несколько смущена. Она еще не встречала мужиков, которые хоть мельком, исподтишка, не зыркали бы хищно на ее ноги. А этот таращится глаза в глаза, будто и не мужик вовсе. Может, голубой? — мелькает мысль. И еще ей жаль пропавшего втуне приема «оголенная грудь». Мужиков пять на этой мульке сложили головы. А Вискас...
    — Должна же я была проверить, каков ты из себя, — игриво пожимает она плечами. — А если не отстирается?
    — И как, проверила? Ты с «Тайдом» стирай.
    — Проверила. С «Тайдом» сядет.
    — Тогда гони пароль, чтоб все честь по чести. С гонорара новое купишь.
    — Держи, Фома неверующий. — Алиса вынимает из сумочки непочатый «киндерсюрприз» и пускает его катиться в сторону Василия. Фольга шуршит по деревянной столешнице. — Знаешь, сколько платье стоит? С гонорара...
    Василий, опять странно дернув головой, ловит западную сладость, разворачивает, на ощупь проверяет целостность шоколадного слоя, сдирает его и раскрывает желтое пластмассовое яйцо. Детальки игрушки сыплются на стол, в лужицу от «Чифиря».
    Потом из правого кармана плаща Вискас достает точно такой же «сюрприз» и проделывает те же операции.
    Потом из двух комплектов деталек ловко, не глядя, собирает игрушку — миникопию императорского дворца в Киото. Мокрые пальцы вытирает о полу плаща.
    Алиса смотрит на его действия скучающе.
    — Убедился? — лениво осведомляется она. В ответ на обидные слова, донесшиеся из-за третьего столика, за вторым столиком достали и демонстративно положили перед собой обрез, изготовленный из винтовки Мосина. Третий столик посовещался, подозвал Люду и отправил второму столику пузырь «Мартеля». Обрез со стола исчез.
    Василий придирчиво, с крестьянским тщанием ощупывает получившуюся фигурку — нет ли где несоответствий. Но детали двух разных «киндерсюрпризов» подходят друг к другу идеально. Тогда он вздыхает и отодвигает «парольную» игрушку в сторону.
    — Убедился. И что дальше?
    — Не, не клиент, — отвечает официантка Люда стриптизерше Виолетте. — Может, отец или брат старший. Очень уж мило беседуют.
    — Понятно, — с сожалением вздыхает Виолетта: интересней было б, если б Альку клиент снял. Тогда прояснилось бы, откуда у нее деньжата водятся. Она еще раз выглядывает из служебки и несколько секунд смотрит на парочку за столом номер шестнадцать. Парочка мирно разговаривает. Виолетта с сожалением вздыхает еще раз: скучно. — Ну ладно. Пойду я. Рабочая ночь заканчивается — светает.
    — Задача ясна? — добавляет, Алиса после паузы. За седьмым столиком празднующий освобождение наконец успокоился. Лицом в салат. Вот она какая, воля-то. Кореша, еле ворочая языками, обсуждают идею сыграть в русскую рулетку. Да вот беда — волына есть, но это «вальтер», а не револьвер. Впрочем, такой затык корешей не останавливает, и они удаляются на свежий воздух. Поиграть в старинную русскую игру. Бугор остается мирно сопеть в салат.
    — Ясна-то ясна, но есть одна проблемка, — говорит Василий Полосун. Молчит некоторое время (за которое официантка Люда успевает поставить на их стол новую пепельницу), а потом продолжает: — Я, разлюбезная Алиса, детектив, а не киллер. И убивать никого не намерен. А то у меня лицензию отберут.
    — На этот счет не беспокойся, — спокойно отвечает девушка. — Ты, главное, найди его, а уж об остальном я позабочусь.
    — Да кто он вообще такой, этот Хутчиш? — морщится Вискас. Задание ему не нравится, несмотря на гонорар. — Знаешь о нем хоть что-нибудь? И кто его ищет?
    Алиса нехотя пожимает плечами.
    — Ничего не знаю. Слух среди наших прошел, что двадцатимегатонник. Круче некуда. Вранье, конечно, но все равно. В Москве чуть ЦУМ и Кремль не взорвал, еле отстояли. А вот кто его ищет, кто нас нанял... Этого, милый Вискас, лучше нам с тобой не знать. Себе дороже. Наша задача-локализовать субъект и уничтожить. Ты — локализуешь, я — это самое...
    — Понятно. А что в Аквариуме? Что этот... как его бишь... генерал Семен?
    — А вот тут мы лопухнулись малость: попытались прижать его, когда он однажды почти без прикрытия катался. Думали выпытать у него информашку. Все впустую — только людей потеряли. Представляешь, он простым тараном опрокинул нашу тачку и ушел. А после этого заосторожничал, лег на тюфяки, и теперь к нему не подобраться.
    Она затушила сигарету в новой пепельнице и наклонилась поближе к Полосуну. Прошептала еле слышно:
    — А еще говорят, этот Хутчиш ищет установку Икс.
    — Ого! — выдыхает Вискас. Потом тоже наклоняется к напарнице и шепчет: — А что это за установка?
    — Понятия не имею. Но что-то крайне секретное. В правительстве только человек пять были в курсе. Были, да все вышли. Говорят, мол, наш Белый дом оба раза брали только для того, чтобы карту с ее месторасположением найти. Ни фига не нашли.
    — Я-асно... — после долгой паузы, словно и не услыхал ничего нового, тянет Вискас. — Значит, работать будем в паре. Есть какие-нибудь соображения?
    — Как ни странно, есть. Субъект в городе. Я придумала, на что его можно поймать. Слушай.
    Они шептались до самого закрытия клуба.

Эпизод одиннадцатый

    Дан приказ ему на сервер

    Голодно стуча колесами, поезд прогромыхал под очередным мостом. На секунду сделалось чуть темнее — самую малость, ибо день рождался сырой и хмурый. Не лето, а недоразумение. Неяркий, струящийся из-под потолка купе свет окрашивал фигуры в болезненные, серо-землистые тона. В этом свете четверо сидящих вокруг стола казались массивнее и угрюмей. Двое кидал, двое лохов.
    За накрахмаленными шторками с фирменной зеленой кляксой замелькали первые дома. Потянулись непрезентабельные пыльные и закопченные пригороды, оживляемые редкими в такую рань, спешащими по своим делам поселянами и поселянками. По купе заплясали угловатые тени, вагон сильно качнуло.
    Дима хищно оскалил желтые зубы в улыбке, похожей на доброжелательную, и дал сдвинуть карты Анатолию. Не положил колоду, как того требует этикет, на узкий вагонный столик, а из руки. Анатолий промолчал: пока не время.
    Железнодорожный сквознячок взъерошил белесый пух на Диминой лысине. Полуотвернувшись от стола, Дима подмигнул подчеркнуто томно и сладко потягивающемуся Паше: начинаем. Действительно, пора было поторапливаться. До прибытия поезда на Московский вокзал в Санкт-Петербурге оставалось минут двадцать.
    Паша отработанно замолотил следующую байку — с энтузиазмом, размахивая вроде бы бессмысленно руками. В общем, пассируя, отвлекая внимание.
    — У меня приятель был, кореец. Корейцы — жутко азартный народ, век джокера не видать. Собираются в местной чайхане и готовы резаться в кости ночь напролет. И вот его жена забросила дом, детей, скотину — все, ради игры. А он однажды не выдержал. Пришел и уволок ее домой за волосы... Так на следующий день эта задрипа подстриглась налысо!
    Паша и Дима были очень похожи: одинаковые взгляды, короткие, как укол. Одинаковая суетливость в движениях. Приблизительно равный возраст — граждане не первой свежести. Схожие лысины, блестящие постным маслом, одинаковые присловья: «карту ломать надо», «заварился — наварился». Пику оба называли «жир». И все же чувствовалось, что в этой паре шалтай-болтаев Дима был главнее.
    Дима наигранно жизнерадостно захохотал над шуткой приятеля. Голос у него был стариковский, дребезжащий, визгливый, как скрипучая уключина. Эдакий живчик с короткими волосатыми пальцами. Руки у него были шершавыми, в каких-то рубцах, ногти черные. А шрам на щеке — грязновато-белого цвета, со свинцовым оттенком.
    Нетрезво засмеялся и Петя. Мелко затряслись нечесаные хайры.
    Хутчиш вежливо растянул уголки губ и взял свои карты. Посмотрел в них с некоторой брезгливостью — в соответствии с играемой ролью солидного, преуспевающего бизнесмена, слегка уставшего от жизни и потому без проблем согласившегося на сомнительное предложение. Дескать, в секу и дурак сыграет. На руках — дама, король и восьмерка пик: двадцать восемь.
    В глубине души Анатолий карты презирал. Огненная вода и азартные игры — вот что превратило приютивший его некогда могучий народ в племя мужчин в юбках. Кукурузную водку и азартные игры привезли с собой по большой соленой воде бледнокожие койоты, и великие воины не поняли, что война бывает разной. Что валеты, дамы и короли — такие же солдаты бледнокожих, как стрелки королевской гвардии. Если б Анатолий вышел на боевую тропу в родных прериях, он бы ни за что не взял карты в руки — это покрыло бы его имя несмываемым позором. Но в краю бледнокожих действуют другие законы и другие правила ведения боя.
    В окно подмигнул синий светофор, тут же бодро отстрелялся встречный поезд. В дверь купе вежливо постучала проводница. Не беспокоя дверную ручку, сообщила сквозь перегородку:
    — Прибываем! Сдавайте постельные принадлежности.
    Проводнице Дима и Паша вроде бы были знакомы. Это угадывалось по тому, как они с вечера заказали у нее коньяк. Жадная полная баба в фирменном, прожженном на рукаве сюртуке. В перспективе ее, должно быть, ждала благодарность в конвертике — за неназойливость.
    Анатолию безотносительно к происходящему вдруг подумалось, что если все его маршруты сложить в одну линию, то, наверное, расстояние до Луны он преодолел с десяток раз.
    Прапорщика компания устраивала. Нечто подобное он и выискивал, когда несколько часов назад перебрался с крыши поезда внутрь и пошел по вагонам. (На Ленинградском вокзале в Москве Хутчиш появляться поленился, предвидя бурные хлопоты его «провожающих», и благоразумно остановил свой выбор на одном дряхлом, пустующем то ли складе, то ли ремонтном цехе, впритык подступающем к железнодорожной линии возле сортировки. Спустя некоторое время питерский поезд примчался к то ли складу, то ли цеху без прапорщика, а умчался от сооружения уже с дополнительным пассажиром на крыше.)
    В этой компании не интересовались, почему да зачем Анатолий направляется в Северную Пальмиру. В этой компании достаточно было сказать, что работаю, мол, директором и соучредителем. Двоих в этой компании до зуда под мышками интересовала нагло высунувшаяся из нагрудного кармана дорогого серого пиджака солидная кредитная карточка. А Петю...
    Подвыпивший Петя наивно радовался, что имеет возможность рассказывать всем, какой он крутой, и что он знаком с директором агентства недвижимости «Интерокси-дентал» и со всеми официантками в канадском ресторане «Стейк», куда ездит ужинать аж губернатор Ленинградской области, и что у Пети дома есть книга с дарственной надписью А. Константинова — того самого — да-да! — автора «Бандитского Петербурга», и что Константинов советовал Пете не валять дурака, а писать роман, потому как у Петра талант.
    — А я помню, пригласили меня поиграть в одно солидное казино, -многозначительно сообщил осоловевший с полбутылки нешибкого коньяка Петя. Пил только он один. — Прошелся.
    Петя кинул на банк червонец.
    — Гляжу, а ко мне за стол Кобзон садится. И так вежливо: «Позволите?..»
    Петя расстегнул пуговку видавшей виды джинсовой рубахи: душно. Почесал свирепо запястье, перетянутое бисерной фенечкой.
    — Прошелся, — лениво сказал Анатолий Хутчиш и положил три свои карты на столик рубашкой вверх — рядом со стопочкой выигранных купюр: что-то около двухсот пятидесяти долларов.
    Дима тоже не пропасовал. И после хода жадно и нетерпеливо захрустел крючковатыми пальцами.
    Анатолию дальнейший ход событий был известен назубок, как пятый том дээспэшного учебника «Особенности использования песчаных укрытий в качестве отвлекающего фактора для субтропических областей»: эта сдача — предпоследняя. У него и еще у кого-нибудь, скорее всего, у Димы окажется по двадцать восемь. У Пети и у Паши — по тридцати одному. Карты сданы специально, чтобы нагнать банк.
    Следующим будет сдавать Паша. Анатолию он сдаст тридцать два, а Диме — три туза. Шулеры принялись наконец бомбить фраеров.
    — Ну и как? Обыграл Кобзона? Или тебе больше в любви везет? — сонно ковыряясь в ухе, спросил Дима.
    Играя ленивого командировочного, озабоченного только тем, как убить время. Роль ему явно не шла. Гораздо естественней было бы встретить Диму где-нибудь у границы с тяжеленным рюкзаком за плечами, набитым польскими презервативами и ранглеровскими лейблами.
    — Да сущую ерунду выиграл, — невинно радуясь вопросу, махнул ладошкой Петя и чуть не опрокинул бутылку с остатками коньяка. — Штуки две, не больше. — И настороженно обвел стол взглядом: верят ли?
    — Тебя, наверное, карты любят, — изобразил зависть Дима.
    Это у него вышло более иронично, чем правдоподобно. Устал.
    Паша на всякий случай отставил бутылку подальше и под рост ставок поведал байку о том, как у них на заводе мужики отмечали похороны Брежнева. Составили список, спустились на вахту и передали требование начальства всем вахтерам быть на траурном собрании. Вахтеры, расписавшись напротив своих фамилий, манкировать собрание не решились. Гурьбой потопали разыскивать красный уголок ремонтного цеха. Завод остался без охраны, и литейный цех в рабочее время, в полном составе отправился в ближайший магазин за водярой. Именно тогда, под водку, его, Пашу, и научили играть в трыньку. И он знатно выиграл. Новичкам знатно везет.
    Паша, естественно, врал. Ни на каком заводе он не трубил. Мордой не вышел. Но байку рассказывал, заразительно смеясь. И, как минимум, Петю рассмешил. Петя в ответ поведал историю, будто его в командировке приняли за генпрокурора с инспекцией и насовали взяток тонн на десять.
    Раздача кончилась так, как Хутчиш и предвидел. Свара с банком в семьсот сорок два доллара. Вход — триста семьдесят один доллар. Анатолий наконец вынул прельстительную карточку из кармана, бросил поверх вороха денег. Поближе к себе, чтобы кидалы не имели возможность усечь липу. Всем своим видом в эту минуту Анатолий свидетельствовал, что на кредитке висят несметные богатства — гораздо внушительнее, нежели требуемая для участия в раунде сумма.
    — А однажды, — нетрезво сказал Петя, — Пугачева так проигралась, что я ей тачку ловил. С тех пор она меня на все свои концерты приглашает. Хотите, билеты достану?
    Последние слова Пети были полны грусти. Ему выпало всего семнадцать очков. Он еще попытался свериться с Анатолием, но Хутчиш, из вежливости взглянув в Петины карты, молча указал молодому человеку на колоду.
    На Петю больно было смотреть. Он проигрался в пух и прах. Неухоженные хайры поникли, будто ветви плакучей ивы. Брови сложились в птичку.
    Дима довольно поскреб лысину; рука незаметно, как ему казалось, скользнула за ворот рубашки.
    Началось.
    Паша уже не старался скрывать презрение к будущим жертвам. Во взгляде маленьких поросячьих глазок проявилась надменность. Жесты стали резче. Улыбочка уступила место оскалу. При желании можно было разглядеть примостившуюся на его плече химерную музу, хлопающую крыльями и истошно каркающую: «Пиастры! Пиастры!».
    Анатолий увеличил ставку. Дима, словно ему за шиворот забрался клоп, задергал плечами, ответил на увеличение" ставки и яростно зачесал между лопатками.
    Что-то у него не заладилось. Губы съехались гармошкой. Белесый пух на лысине заволновался, как ковыль, когда по нему мчится табун.
    Паша с недоумением посмотрел на Димины манипуляции, но пока повышение ставок поддержал. Пашина роль в процессе бомбления была незначительная: отвлекать веселым трендежом и нагонять банк, чтобы клиент не мог до поры открыть Димины карты и соскочить с минимальными потерями.
    За окном вагона прошмыгнул облупленный перрон с несколькими заспанньми аборигенами. Почти у каждого — плотно набитая скарбом сумка на колесиках. А на небе — тучи. Тучи, тучи, тучи... Хмурое утро.
    Анатолий еще раз утроил ставку. Сделал это по-элегантному индифферентно.
    Паша на всякий случай начал очередную байку, однако спутал текст и осекся, сопя так, что в соседнем купе зашевелились. Глаза его закрылись, точно ромашки перед дождем, лицо побагровело.
    Хутчиш еще раз увеличил ставку.
    Делая вид, что с ним ничего особенного не случилось, что это просто нервный зуд, Дима ответил двумя стодолларовыми бумажками и открылся.
    На руках у него было два туза, а на крапленой душе — маленькая надежда, что Паша, подтасовывая, сбился и не сдал Анатолию тридцать два.
    — Три болта [19], — бесстрастно сказал Хутчиш, наконец выдав, что знаком с карточным жаргоном, и сбросил карты поверх денег.
    Он бы выиграл и без третьего туза, однако из ребячливости не только увел карту у салаг, но и продемонстрировал настоящий катальский класс.
    Дима от возмущения клацнул зубами. Его припрятанный за шиворот червовый туз непостижимым образом перекочевал в руки этого напыщенного лоха. Дима еще не врубился, что перед ним далеко не лох, а мастер несравненно более высокого класса [20].
    Поезд притормаживал у последнего перрона. В окне замелькали бетон, асфальт и дремлющие на соседних путях вагоны.
    Паша, как сидел сбоку, так с полуоборота и съездил пребольно Диме по скуле. Димины глаза свирепо блеснули, лопнула прокушенная насквозь губа. Дима, хрюкнув в бешеном азарте, запустил руку в карман засаленных брюк. Чернокрылая уродина-муза взвилась и летучей мышью забилась о перегородки.
    — Ша! — властно сказал Хутчиш, щелкнул выкидным лезвием, с любопытством посмотрел на трофейный нож и снова щелкнул, загоняя лезвие обратно.
    Это было как раз то, что Дима лихорадочно искал в кармане брюк.
    И это было первое с начала операции добытое в бою оружие, которое Анатолий решил оставить себе.
    Поезд остановился. Хутчиш, не глядя на сжавшихся и воровато зыркающих катал, подчеркнуто не спеша, сложил аккуратной стопочкой выигранные деньги и убрал во внутренний карман шикарного, ни капельки не помявшегося за ночной вояж пиджака. Подхватил с верхней полки доставшийся по случаю портфель, в который был сложен доставшийся по случаю гидрокостюм, и сказал начавшему трезветь Пете:
    — Во-первых, закрой рот. А во-вторых, пошли. Не оставлять же тебя с этими гиенами.
    Верно послужившую липовую кредитку он оставил каталам. С улыбкой победителя.
    Петя засуетился, робко попросил шулеров встать и вынул из-под нижней полки спортивную сумку. Слизывающий кровь с прокушенной губы Дима так растерялся, что пребольно стукнулся головой о верхнюю полку. Анатолий бросил на столик стодолларовую купюру. Чтоб мужики с проводницей расплатились, и вообще... Не надо людей до крайности доводить.
    — Извините, нас не представили... — несколько напыщенно пробормотал ежащийся от утреннего холода Петр, семеня за Анатолием по сыроватому перрону.
    — Я Хутчиш. Анатолий Хутчиш. Директор российско-английского СП «Азбука», — бесстрастно отрекомендовался победитель карточной баталии, думая о чем-то своем, далеком.
    — А меня зовут Петр. Можно просто Пьеро — это мой никнэйм в чате. Знаете, я мотаюсь между Питером и Москвой, я в этой компании чужой, у нас головной офис в столице, а здесь так, представительство. Я провайдер. В Москве всех знаю. Алла Пугачева, например, мне...
    Его пылкая речь совершенно не соответствовала еле слышному голосу.
    — Ты все деньги проиграл, провайдер?
    Хутчиш краем глаза автоматически фиксировал мельчайшие детали происходящего: охотящихся за пустыми бутылками желтушных бомжей; милицейский патруль, пересекающий перрон; пятна луж.
    — Все, — потупился Пьеро.
    Более жалкого персонажа трудно было представить. Одет в давно не стиранную джинсовую униформу, размера на четыре больше. Патлатый, щуплый, лопоухий. Да еще в бесстыжих веснушках. Да еще небось заядлый толкинист.
    — И куда ты сейчас? Домой?
    Петр пожал плечами и сделал рукой невнятный жест, чуть не сбив фуражку с браво проносящегося мимо носильщика, под завязку груженного чемоданами.
    — Не. Мать спит еще, не хочу будить, да и через весь город пилить. До офиса доберусь — метро вот-вот откроют. Там вздремлю часика два... Ведь всю ночь не спал, дурак...
    Он хлюпнул носом, передернув губами. Лучше бы карты передергивать научился.
    — Ладно, Пьеро, — принял решение Анатолий, спускаясь по ступеням к Стоянке такси и утягивая за собой безденежного компьютерщика. — У тебя в офисе кофе есть?
    Сырое утро нехотя красило бледным светом грязно-зеленые стены старого вокзала. Похмельно просыпался с хилым. рассветом северный город.
    Часы на вокзальной башне показывали пять шестнадцать утра. Дачники в рубищах и власяницах молчаливым скопом бежали на электричку. Взгляды обращены внутрь себя. Пахло беляшами. Дежурное освещение закрытых по раннему времени ларьков тускло сочилось сквозь ставни.
    Вот так, без особой помпы, можно сказать — затрапезно встретил Анатолия город четырех, если считать еще и сексуальную, революций. Торговцы раскрепощенной прессой уже заняли посты и сонно топорщили плечами, как нахохлившиеся грифы.
    — Зачем же здесь? На Невском такси гораздо дешевле, — попытался быть полезным провайдер, но не встретил заинтересованности в загадочном и властном директоре СП.
    Плотнотелый извозчик цепко оглядел гостей и равнодушно прицокнул языком: не тот коленкор. Без чемоданов, не пыхтят, потом не обливаются, по сторонам зенками ошалело не шарят. Не иначе как командировочные из столицы — только что московский прибыл.
    — Куда едем? — нехотя поинтересовался он. Анатолий легонько пихнул в бок на ходу клюющего носом Петю. Петя встрепенулся и подсказал:
    — На Петроградскую сторону. Дивинская, дом три. Тут совсем рядом...
    — Давай, — столь же нехотя вздохнул водила и со звяком крутанул на толстом указательном пальце ключи. Приценился к костюмчику Анатолия, гостя великого города. — Полтинник.
    Петя возмущенно набрал полную грудь воздуха, намереваясь высказать лихоимцу нелестное мнение о его расценках, но Хутчиш пихнул его в бок вторично. Дело не в деньгах.
    Прикол заключался в том, что, лови прапорщик машину на улице, ему б пришлось пропустить первую, вторую и третью, а еще лучше вообще в машину не садиться. Здесь же вокзальные «отбойщики» ни за что не пропустят вперед водилу-чужака, будь тот хоть на машине ФСК. Хоть на штатном линкольне президента Ельцина.
    — Годится, — сказал директор «Азбуки» и добродушно улыбнулся. — Запрягай. Только без попутчиков.
    Таинственный противник, конечно, уже вычислил, куда из Москвы делся разыскиваемый. Но вряд ли он сумеет столь оперативно организовать дружескую встречу в Питере. Однако не следует долго светиться на вокзале, а следует как можно быстрее покинуть точку прибытия. Инструкции не дураки писали.
    В такси уютно пахло бензином. И еще внутри было гораздо теплее, чем снаружи.
    — ...Ваша фирма не имеет своего сервера? — удивленно всхрапнул Петя, неуклюже забираясь на переднее сиденье неновой «волги». «Волга» вырулила на Невский проспект. — Быть того не может!..
    Анатолий предпочел обосноваться сзади — легче наблюдать, нет ли хвоста. Хотя сейчас это не важно. Сейчас все решала скорость. Скорость выбора оптимального направления атаки и скорость ее проведения.
    — ...Анатолий Сергеевич, за Интернетом будущее! — захлебывался словами Петя, полуобернувшись с переднего сиденья. — В ближайшем будущем не останется газет, не будет магазинов в нашем привычном понимании!..
    Стратегическое назначение Черноморский флот потерял в самом начале холодной войны, думал о своем Хутчиш. Аккурат когда Турция встала под знамена НАТО и надежно перекрыла Босфор.
    «Волга» свернула на Фонтанку. Анатолий бросил взор на серые волны реки — на секунду показалось, что из стремнины торчит едва заметная тростиночка перископа. Нет, показалось. Хвоста пока не было.
    — ...Анатолий Максимович, число серверов за год увеличивается в четыре раза! — сладко чирикал Петя. — Неуклонно, неостановимо!..
    Однако ни тогда, ни после флот не был расформирован. Разве что в состав ЧФ не ввели, когда они появились, атомоходы. Любому пацану известно, что на Черном море базировались только дизельные подводные лодки. Естественно, атомного оружия на борту не имеющие... А если это умный ход командования — коль нет пусковых установок, значит, противник не будет наносить ядерный удар по флоту? Хитро, ничего не скажешь. Так что же было там, в самом начале холодной войны, в сорок шестом — начале пятидесятых? А точнее, в пятьдесят втором, как подсказал военно-морской знаток Андрей Михайлович Сверчков? Для чего именно Черноморский флот являлся — и является — маскировочной сеткой?
    Обогнув Летний сад, «волга» на «зеленой» волне вылетела на Кировский мост и помчалась по Каменноостровскому проспекту.
    — ...Анатолий Сергеевич, в Интернете можно найти любую информацию, понимаешь, старик, лю-бу-ю! — распаленно шмыгал носом Петя. — От памятников литературы до новейших исследований в области ядерной физики! И много еще что! Я тебе покажу!..
    А были в самом начале холодной войны гонения на вейсманистов-морганистов у нас и известное дело супругов Розенбергов в Штатах. Ну, Розенбергов оставим на совести тогдашнего директора ФБР Эдварда Дж. Гувера и его подельника, сенатора Маккарти. А вот к возвышению нашего академика от сельского хозяйства тов. Т. Д. Лысенко стоит присмотреться повнимательней. И не забыть о трехэтапной вакцинации обитателей Третьего мира, проводившейся якобы для профилактики оспы...
    «Волга» свернула с проспекта на какую-то улицу и лихо тормознула у темного парадного; над входом светился номер дома: 3. За всю дорогу шофер слова не вымолвил. Рабочий день только начинался, а его уже тошнило от воняющего перегарчиком клиента на переднем сиденье с евоной пустопорожней болтовней.
    Петя подобострастно попытался взять Анатолия под локоть, понял всю нелепость своих притязаний и побежал ругаться с вахтером. Хутчиш неторопливо расплатился с извозчиком и выбрался из машины.
    — Ну и что, что такая рань! Если я арендую помещение, то имею право появляться в любое время! Как ваша фамилия? Я доложу начальнику! Что из-за вас завтра съезжаю!..
    Анатолия встретила сиротливая обстановка нераскрутившейся фирмы: недельный мусор, выдающий решение директора экономить на уборщице, случайная мебель, повидавшая офисы оргтехника.
    Пьеро суетился. Сначала искал кофейник — тот оказался у соседей, и пришлось опять ругаться с вахтером. Потом сбегал в туалет мыть чашки. За это время на столе, заляпанном окружностями от чайно-кофейных емкостей, под номером газетки «Сорока», исчерченным маркером вдоль и поперек, Анатолий нашел листок чистой бумаги и прозрачную одноразовую ручку. Черкнул несколько строк. По привычке не упускать мелочей развернул калачик факса, выползший за ночь из тайваньского аппарата. Нахмурился. Вот оно, значит, что... Обидно. Оторвал с хрустом листок, сложил и убрал в карман. Потом детально осмотрел пыльный, забытый на подоконнике приемник «Иволга».
    — Анатолий Рудольфович, прошу к столу! — напыщенно позвал Петя с порога. — Не обращайте внимания на художественный беспорядок. Это у нас перед ремонтом. Расширяемся мы. Под потолком будем барельеф делать — Коко-демоны из «Дума», Дюк Ньюкем, очаровашка Китана из «Мортал Комбата», ну и прочие...
    Он плюхнулся на кресло и запустил компьютер. Шмыгнул носом. Ввел пароль. Утер нос рукавом. Выбрав нетскейповскую иконку. Кликнул. Когда открылся доступ к Интернету, ввел заветный адрес http://sex.super.com.br/-vsex.
    Анатолий прихлебнул «растворимый» напиток и, не скрываясь, зевнул. Потер небритый подбородок. Щетина уже даже не кололась — плохо это. Не эстетично. Он принялся бриться, сверяясь с отражением в дисплее второго, незадействованного ПК.
    Если б гостеприимный хозяин оторвался от «паутины» и повернул на секунду голову, его челюсть еще долго бы оставалась в подвешенном положении. Анатолий не стал использовать для бритья ни попавшийся под руку консервный нож, ни трофейную выкидуху — мало ли что на этом ножичке висит, а мегатонники народ все ж суеверный. Толя просто чиркал у щек подобранной на столе зажигалкой и тут же прижимал к плавящимся волоскам случайное полотенце, смоченное из того же кофейника. Это называлось бриться по-армейски. Так брились деды и прадеды, защищая Родину от фашистских захватчиков.
    Петя тем временем ввел еще один пароль (его Анатолий прочитать не смог: пальцы Пьеро порхали над «клавой» с высокой тактовой частотой, а в окошке пароля вместо символов возникали только звездочки), и на экране замелькали фривольные картинки. Девица с мужиком. Девица с двумя мужиками. Девица с веслом.
    Анатолий фыркнул. К компьютерам он почтения не испытывал — считал их тупиковой ветвью развития цивилизации.
    Пьеро принял фырк за знак одобрения и, полагая, что клиент у него в кармане, не поворачивая головы, с хитрецой спросил:
    — Ну как, убедил я тебя, что без Интернета никуда? На этих картинках сломалась даже редактор одной влиятельной газеты. Хочешь, я про тебя там положительную статью устрою?
    — Ладно. — Хутчиш закончил бритье и отставил недопитую чашку. — Хочешь, я научу тебя зарабатывать на Интернете пятьсот долларов за три минуты? Причем без всякого криминала?
    Такого поворота Пьеро не ожидал. Напротив, это он сам должен был предлагать клиенту заработать на Интернете. Однако прокомпьютеренные его мозги зашелестели сами по себе. Пятьсот за три минуты?..
    Значит, так. Через какой-нибудь Yahoo арендуем электронный почтовый ящик. Потом... Стоп, это уже криминал. Нет, все равно максимум получается не больше семисот в месяц.
    Пьеро поскреб рябой от веснушек подбородок.
    — Хочешь? — спросил Анатолий и отвернулся к пыльному приемнику «Иволга». Тронул пальцем заднюю стенку. Стенка тут же отвалилась. Ковырнул проводки консервным ножом. Еще раз ковырнул.
    — Когда мы делали веб-страницу для Двадцатого треста... — начал было Петя.
    — Хочешь? — в третий раз спросил Анатолий, и стало ясно, что больше он повторять не собирается.
    — Да, — услышал Пьеро свой голос. И кто-то незнакомый прошептал над самым ухом: «Пиастры! Пиастры!»
    — Тогда набери вот этот мессэдж и отправь через и-мейл вот по этим адресам, — оставив до поры приемник в покое, протянул гость заранее подготовленную бумажку.
    Петя бумажку взял. Для этого ему пришлось встать и сделать два шага по шуршащему под подошвами мусору. Вчитался в каллиграфические строчки:
    — "Кто желает узнать тайну Черного моря... пусть перечислит в течение трех минут на счет"... На какой счет? — Пьеро поднял на гостя осоловелый взгляд. — Тут дальше пропуск...
    — На твой свой счет, болван, — жестко объяснил Хутчиш. — Есть же у тебя свой счет?
    Дальнейшие действия, как читатель должен понимать, авторы, свято чтущие Закон о печати, опускают.
    — Есть... А что это за адреса? — никак не мог въехать прядущий ушами Пьеро.
    — Это адреса толстых кошельков, — разжевал Анатолий.
    Не объяснять же, что с давних пор резиденты предпочитают селиться под крышами консульств, получая таким образом вместо геморроя нелегальщины дипломатическую неприкосновенность. А посему любой многотонник должен знать электронные адреса всех консульств наизусть. Се ля вуха.
    — И ты... вы, Анатолий Борисович, думаете, что кто-то...
    — Интересно, а происшедшее в поезде тебя ничему не научило?
    Пьеро шумно выдохнул, потом с хлюпаньем втянул в себя воздух, подбирая сопли, и зло отвернулся к монитору. Зашаркал «мышкой». Он пребывал еще в том возрасте, когда напоминание о промахах бьет по самолюбию.
    — Ай, мне-то что. Я-то, конечно, отправлю. Только вы зря ожидаете, что фокус пройдет.
    Клиент в его глазах резко упал. Надо ж Додуматься — ловить денежки на прием «Люди добры, поможете, сколько можете!». От клиента следовало срочно избавляться.
    — Крути баранку да помалкивай, — позволил себе улыбнуться Хутчиш и ободряюще хлопнул парня по плечу. А рука-то тяжелая.
    — Сделано, — холодно бросил Петя, подвел курсор к окошку «отправка почты», стартанул и поднялся с кресла. — Но если вы думаете...
    — Я не думаю. Я знаю. — Анатолий забрал у Петра бумажку с текстом. Затем не спеша достал из внутреннего кармана пачку выигранных денег, отсчитал пять плешивых президентов Франклинов и сунул под клавиатуру. — Я тебе обещал пятьсот долларов за три минуты? Получи и распишись... А теперь у тебя есть пять минут, чтобы навсегда покинуть это здание. Если не покинешь, то очень пожалеешь. Кстати, приемник я заберу. Все равно через полчаса здесь ни одного целого прибора не останется.
    Хутчишу совершенно не было жаль парня: пока он искал чистую бумажку, на глаза попался недавний, судя по дате, — факс. Как вы думаете, что же там пришло Петюне?
    По факсу прислали фоторобот. Фоторобот Анатолия Хутчиша.
    Подхватив баул с гидрокостюмом и приемник, оставив Пьеро самого заботиться о своей судьбе, Хутчитш вышел на улицу. Ворчащего под нос вахтера взглядом не удостоил: ты, старый, скоро доворчишься.
    На улице было чуть холоднее, чем в помещении. Утро плавно перетекало в день. Лица прохожих были уже не такими мятыми. Анатолий вдохнул свежий, еще не перенасыщенный выхлопными газами воздух, выдохнул, постоял мгновение, щурясь на обнаружившееся солнце.
    Ну здравствуй, Питер...
    Пешочком прогулявшись до «Петроградской», — кто додумается его здесь искать? — прапорщик превратил в киоске крупную купюру в веселую пригоршню жетонов и прошел к крайнему игровому автомату «Джек пот».
    Сперва нужно сделать так, чтобы редкие в этот час игроки не заглядывали через плечо. Хутчиш это сделал: неожиданно четвертый по счету от него автомат «Калифорния», гремучий, как обвешанный медалями ветеран, через раз начал извергать порции жетонов. Зеваки переместились туда и принялись мешать советами мосластому чернявому очкарику-везунчику. На Анатолия же никто не обращал внимания.
    Не спеша прапорщик монетой отвинтил сбоку аппарата болтик и открыл доступ к электронным кишкам машины.
    В Москве ничего подобного у него бы не вышло. В Москве нет единой, состоящей из четырехсот единиц сети игровых автоматов, охватывающей тридцать пять станций метро. И пусть разработчик этой системы не предвидел, что его сеть можно использовать как гигантскую «рамку» для охоты на лис; несмотря на частотные помехи, такой поворот был вполне осуществим. Правда, охота в этом случае велась не в обычных параметрах. Приемник, не обращая внимания на фазы и амплитуды, выискивал в эфире вероятностные апостериорные плотности радиоимпульсов. Все просто как апельсин: после провокационного электронного письма, отправленного Петюней, в обычных консульствах лишь пожмут плечами: мол, либо чья-то шутка, либо адресом ошиблись. Зато в стане врага начнется переполох. Следовательно, где плотность сигналов будет выше, там и прячется неприятель.
    Коньком Хутчиша были вражьи явочные квартиры и шпионские гнезда. Однажды, например, чтобы выявить подставную фирму, являющуюся прикрытием для французской разведки в Нижнем Новгороде, он по «Желтым страницам» выписал десяток подозреваемых офисов и натравил на них налоговую полицию. Полиция повязала все фирмы, поскольку, как известно, никто не идеален. Все, кроме одной. Которая, разумеется, и оказалась подставной.
    Меланхолично кидая в прорезь жетоны и не забывая дергать ручку, Анатолий подсоединил приемник к боку мелодично булькающего и пиликающего игрового автомата и принялся медленно крутить верньер старенькой «Иволги»: пеленговал.
    Австрийское консульство — ничего. Американское — пусто. Германское — штиль. Английское — выходной. Французское — мертвый час. Японское...
    Японское!
    Японское!!!
    Японский городовой...

Эпизод двенадцатый

    Что еще нужно человеку...

    Неповоротливый слепень без особого энтузиазма вписал генерала Семена в окружность, на бреющем зашел с обвислого тыла, ткнулся в непрокусываемо-плотную джинсовую ткань и, обидевшись, полетел искать другую добычу.
    Солнышко отцепилось от верхушек сосен и наконец-то убавило термический напор. Где-то в отдалении, в лесу под Балашихой, четырежды прокуковала кукушка.
    Семен свернул на извилистую гравийную тропинку, ведущую к дому; дом был скрыт за соснами, но генерал дорогу знал хорошо и поэтому шел уверенно. Гравий скрипел, похрустывал под подошвами ботинок. В зарослях жимолости издавали свое громкое разноголосое «ж-ж-ж» пчелы, деловито набивающие брюхо нектаром цветов. С соседнего участка тявкнула невидимая собачонка — тявкнула и затихла: показала, что, дескать, бдит, службу несет. На дорожку не торопясь вышла расфуфыренная курица, глянула на Семена одним глазом, потом, точно испугавшись чего-то, с треском ломанулась в крапивные джунгли у обочины. Семен улыбнулся.
    Вот и цель: участок номер тридцать шесть, несерьезно огороженный декоративным, аккуратно выкрашенным в зеленый цвет штакетником. С участка раздавалось приглушенное «тюк!.. тюк!.. тюк!..». Генерал пригнулся, проходя под ветвями беспардонно разросшихся вишен, достиг калитки, откинул ржавую, чисто символическую щеколду, вошел на территорию дачи. Калитка при этом гостеприимно скрипнула — признала своего.
    Рядом с доисторическим коробом салона ЗИСа, приспособленным под сарайчик, «каплей» в отставке Иван Князев в линялых тренировочных штанах и старой, но чистенькой и в двух-трех местах аккуратнейшим образом заштопанной тельняшке (правый рукав заправлен под резинку штанов) рубил дрова. Ловко управлялся одной рукой: концом лезвия топора с длинной рукоятью цепляет полено, водружает на иссохшую колоду, выдергивает топор, коротким выверенным движением наносит удар (тюк!) — и две половинки разлетаются в разные стороны. Судя по количеству таких половинок, «каплей» занимался этим делом с обеда.
    Был он высоким, крепким шестидесятидвухлетним старцем с ястребиными чертами лица, с ежиком проволочных, совершенно седых волос, с обгорелым лицом. Подайся такой герой в Голливуд, Клинту Иствуду пришлось бы переквалифицироваться. Генерал знал Князева давно, года эдак с пятьдесят седьмого, и время от времени заглядывал к нему. И всегда восхищался старым другом.
    В те далекие времена еще не было десятимегатонников, да и вообще — тонников не было. Никто не поднимался выше пяти зорге [21]... А Князев уже тогда был оценен в триста зорге и по праву считался лучшим «ничейным агентом» [22].. Даже после трагической случайности, в результате которой Князев потерял руку, он остался в строю, и лишь после печально известной операции «Красная борода» досрочно ушел в отставку. А продолжи он работу, какие штуки они с генералом могли бы выкидывать! Например, вернуть МиГ, угнанный в Японию перебежчиком. Или хотя бы вызволить Альенде из осажденного президентского дворца. Или, например, этот так и не реализованный проект — убийство Мартина Бормана. Ведь было, было: на какой-то момент скрывающегося гитлеровца засекли в Буэнос-Айросе, но пока судили-рядили, Борман почуял хвост, ушел от наблюдения и сгинул. А ведь как все хорошо задумывалось — пар-тайгеноссе должны были кончить ледорубом, чтобы упрочилась легенда о том, что сподвижник фюрера якобы пахал на НКВД... Но — нет, не сложилось.
    К щеке товарища Семена прилип визгливый комар. Генерал шлепнул наглеца. Хотя Князев был далеко и сам производил немало шума, шлепок он расслышал. Опустил топор и повернулся к незваному гостю, пытаясь против солнца разглядеть, кто пожаловал.
    Шестьдесят восьмой, операция «Букварь». Иван Князев (тогда еще в чине капитана, но уже трехсотзоргеист) и Семен (тогда еще полковник, но уже допущенный к материалам с грифом «два восклицательных знака») совместно прорабатывали новые разрозненны" слухи о библиотеке Иван( Грозного в московской канализации; ниточка расследования неожиданно повела их в сторону, и, как следствие, они оказались в степях Средней Азии, где местные наркобароны, тогда только начинавшие выходить на международный уровень, захватили ракетный комплекс превентивного удара, руками спившегося компьютерщика перепрограммировали систему запуска и вознамерились провести ядерную атаку колумбийских конкурентов. Пока Семен с группой спецназа уничтожал зарвавшихся азиатских лиходеев, что окопались в подземном пункте управления стрельбой, Иван Князев проник в шахту баллистической ракеты, за четырнадцать секунд до старта обыкновенной медной проволокой примотал боеголовку к крепежам пиропатронов второй ступени и по каналу газоотвода шахты выбрался наружу.
    К сожалению, старт сорвать не удалось, но операция все равно закончилась успешно: вторая ступень вместе с несработавшей боеголовкой упала в воды Атлантики... А вот струя раскаленных газов из сопла ракеты, вырвавшаяся наружу через газоотвод, изувечила Ивана Князева. Ирония судьбы: выйти живым из стольких заварушек на чужбине и стать инвалидом у себя же на родине!
    Но что делать? Во все времена, во всех странах-государствах внешней разведке строго-настрого запрещалось работать на своей территории. И всегда и везде запрет этот нарушался. Да и как иначе? Ведь в большинстве зарубежных операций, проводимых что Первым управлением КГБ, что ЦРУ, либо были задействованы соотечественники, либо сам ход операции подразумевал необходимость совершения каких-либо акций на родине. Однако коллегам что из Второго управления, что из ФБР-АНБ препоручать задание было западло: операция наша, мы ее и закончим, и награду получим.
    Поэтому и ЦК, и Конгресс частенько закрывали глаза на нарушение этого запрета: лишь бы дело делалось.
    Вот и сделалось дело.
    — Семен!..
    — Иван!..
    Старые друзья обнялись.
    — Какими судьбами?
    — Да вот... Решил проведать старого друга. Ну... как ты?
    — Понемногу. А ты?
    — Трепыхаюсь.
    — Как Наталья? Семен пожал плечами:
    — Скрипит старушка. Привет передавала.
    — Спасибо. Ну что мы на пороге стоим? Пойдем в дом.
    — Я тут привез с собой мелочь всякую — осетринку там, бутылочку...
    — Да брось ты. Что я, голодаю, что ли?..
    Они сели на веранде и некоторое время внимательно смотрели друг другу в глаза.
    «Постарел, постарел, — с грустью отметил Семен прибавление морщин на лице товарища. — Интересно, бежит ли он в аптеку, стоит иноземцам по телевизору иноземную дрянь похвалить? Вряд ли. Вишь, весь день дрова рубил, а не вспотел даже... Нужны ему эти таблетки! Живет на природе, на всем, как говорят засранцы в белых халатах, „экологически чистом“. Живет, как привык».
    Прежде, во время оно, «ничейники» для поддержания боеготовности определялись в заповедники «на подножный корм». Только вот пристанища им возводить запрещалось. Если случайно сталкивались с лесником, появлялись очередная охотницкая байка про снежного человека и выговор в личном деле «засвеченного» бойца. Ареалом обитания Князева значилась Беловежская Пуща, где, кстати, о йети слыхом не слыхивали.
    «Плюнуть, что ли, на все, купить домик в такой же глуши и тихо дожить, что осталось...»
    Генерал тряхнул головой, отгоняя соблазнительно вредные мысли.
    «А ведь ты, братец, сдал, — подумалось Ивану. — Шмотки с иголочки, гражданку, небось, раз в год напяливаешь, бодрый, подтянутый, вроде парень хоть куда, но... мешки под глазами, сосуды на щеках — такие подробности мужчину не красят. Небось бегаешь по аптекам, небось коньячку хряпнуть не удерживаешься...»
    — Угощу-ка я тебя кое-чем особенным, — сказал Иван и, легко поднявшись, пошел в дом.
    Генерал напрягся. Не потому, что не доверял. В таких ситуациях быть готовым к худшему — для службиста давно укоренившийся рефлекс.
    Но хозяин дома уже вернулся, держа в руке литровую бутылку «Посольской». Бело-черная этикетка была изрядно затерта, золотистая пробка носила следы неоднократного и не всегда бережного отвинчивания. Внутри булькала не прозрачная водка, а ликерно-розовая жидкость, от одного взгляда на которую у Семена рот наполнился слюной.
    — Это получше твоих «Реми Мартенов» и «Баллантайнов» будет. Сам гнал. Перегонка шестерная. Потом углем чистил от сивушных масел, потом еще два месяца на зверобое настаивал.
    — Самогон, что ли? — опасливо нахмурился генерал.
    — Сам ты самогон, — беззлобно ответил Князев, доставая из тумбочки два стограммовых граненых стакана — не расширяющихся кверху, а прямых, как гильзы. Почитай, антиквариат. — Это — нектар, амброзия, напиток богов.
    — Ванька, слушай, мне ж нельзя, — слабо запротестовал Семен. — Печень, етить ее... Да и сердце не того...
    А сам немного отодвинулся, чтобы чуткий нос друга не уловил выхлоп после вчерашнего, старательно забитый «орбитом» без сахара. Транспортное приключение плюс информация, неожиданно всплывшая из папки с личным делом Князева, выбили генерала из колеи, и он решил вчера немножко успокоить нервы. Да переусердствовал.
    — Во-во, для сердца это самое милое дело, — согласился Князев. — Давай-ка сначала по чуть-чуть.
    Одним движением он свернул голову бутыли-ветерану и плеснул жидкости по стопкам. Жидкость маслянисто поблескивала в солнечных лучах, пробивающихся сквозь маскировочную сетку берез на соседнем участке. «Как красиво, — вяло подумалось генералу. — Солнце в бокале. Выпьешь, и солнцем полна голова. „Солнцем полна голова“, — кажется, это название книжки шансонье-ренегата Ива Монтана». «Когда поет далекий друг...» — вспомнились генералу слова полузабытой песенки, посвященной пресловутому Иву ретивым отечественным одописцем. А по-нашему — «Когда нальет далекий друг...» Генерал улыбнулся родившейся шутке и посчитал, что ее можно и вслух произнести:
    — Ну — когда нальет далекий друг!
    — Ну — за встречу. — Князев потянулся было за своим стаканом, но отдернул руку. — Тьфу ты, голова садовая, совсем забыл. Погоди немного. Я, кстати, твою задачку вроде решил...
    И он вновь исчез в доме.
    Генерал опасливо покосился на свою порцию; градусы над стопкой так и порхали. Нельзя ведь, докторишки категорически сказали, печень, аритмия, давление, — шептала одна часть его сознания. А вторая увещала: подумаешь, стопочка. Те же докторишки говорят — можно понемногу, сосуды, дескать, расширяет. Опять же — нельзя не выпить со старым другом...
    Вдруг промелькнуло: а не сыпануть ли Ваньке в стаканчик из голубенькой капсулы-пробирки — той, что всегда на всякий пожарный во внутреннем кармане лежит? У соратника язык развяжется, глядишь, и что-нибудь ценное всплывет...
    Нет. Незачем. Не для того мы в эту тьмутаракань приперлись, чтобы языки развязывать. И так все у нас получится.
    Отставник появился на пороге — с лимоном, блюдцем и ножиком.
    — Во, лимончик принес. Как же без лимончика? Сам, между прочим, выращиваю в теплице. Хочешь на теплицу взглянуть?
    — Давай-ка позже, — выдавил из себя улыбку Семен, а сам подумал: если сарай из ЗИСа, то из чего же теплица?
    — Ну, позже, так позже... А там, брат, у меня такие помидоры зреют! Звери, а не помидоры.
    Князев сел, положил лимон на блюдце и одной рукой разделал его на шесть частей.
    Ловкости его мог бы позавидовать любой самурай. Не стареют душой ветераны! Генерал еще раз с досадой вспомнил об ускользнувшем Бормане. Ведь для Ивана — что перочинный ножик, что мясницкий тесак, что алебарда, что ледоруб. Взмахнет, не мигнет...
    — И вообще, урожайный год будет, это я тебе как специалист заявляю. — Не переставая говорить, он отработанным движением взял себе генеральскую стопку, а генералу пододвинул свою (даже, наверное, не заметил этого движения, гад, чуть-чуть раздраженно подумал генерал), — клубника, яблоки, смородина — все в рост идет. Куда девать потом буду, не знаю. Приезжай по осени, вареньем нагружу по самое некуда. Дочку хоть порадуешь. Как, кстати, Ленка? Школу закончила?
    — Вань, — улыбнулся на этот раз вполне искренне Семен, — Лена уже институт закончила, замуж выскочила и уже сделала меня дедом.
    — Да ну?! Вот черт, время-то как летит... Ну, передавай ей привет. Давно родила-то?
    — Год будет.
    — И кого?
    — Мужика.
    — Как назвали?
    — Иваном.
    Иван сдвинул кустистые брови к переносице, помолчал, откашлялся и взялся за стопку:
    — Редко видимся, редко... Ну, чего мы ждем. За встречу?
    — Давай за встречу.
    Они чокнулись. Выпили. Князев крякнул, кинул в рот ломтик лимона, принялся усердно жевать.
    Поток лавы обжег генеральское небо, хлынул в глотку, по пищеводу добрался до желудка... и неожиданно растекся там успокаивающе нежной, расслабляюще сладостной волной тепла. Мгновение спустя откуда-то из глубин тела поднялся зверобойный дух, ароматным туманом проник в носоглотку, окутал мозг мягкой периной. Генерал медленно выдохнул через нос. Князев следил за его реакцией. В глазах однорукого двухмегатонника плясали веселые искорки.
    — Ну как?
    — Да... — только и смог произнести Семен. — Это, брат, не самогон. Это, знаешь ли, мгновенная смерть через пятнадцать секунд...
    — А ты говоришь. — Старый друг усмехнулся и потянулся за бутылкой. — Еще по маленькой?
    — Стой, да погоди ты... дай дух перевести. Я ведь, считай, последний раз на Новый год пил — и то «шампуськи» грамм двести, — соврал Семен. Опустил глаза, зачем-то ковырнул носком ботинка некрашеные доски пола веранды, чуть прогибающиеся под весом стола и сидящих за ним людей. В ботинках ногам было жарко. Следовало не ботинки, а сандалии какие-нибудь, что ли, надеть. Побоялся, что песок набьется. Теперь сиди, дурень, прей. — Да и не за тем я к тебе приехал...
    — А, ну да, конечно. Может, есть хочешь? У меня борщ домашний, свининка по-флотски — пальчики оближешь.
    — Нет, Вань, спасибо. Я в конторе пообедал.
    Спецслужбы обратили внимание на Ивана Князева в пятьдесят первом — шестнадцатилетний курсант всецело соответствовал тогдашним требованиям: прекрасные физические данные и показатели умственного развития; военнослужащий, сирота. Отец погиб на Белорусском фронте, мать пропала без вести...
    На самом деле не пропала мать без вести: в сорок восьмом году Нина Князева, тридцатилетняя вдова капитана разведроты, высокая статная красавица с гривой черных вьющихся волос, была арестована, осуждена и расстреляна по статье «Измена Родине» (ретивые служаки НКВД вычислили, что именно к ней относятся строчки из популярной песни «Кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка?»; а все дальнейшее было лишь вопросом времени и техники допроса). По счастливой случайности Иван в лагерь для детей изменников Родины не загремел, а был отправлен в приют, оттуда — в Суворовское училище, где его и приметили службисты... К счастью, он так никогда и не узнал о судьбе матери.
    — Так, это, я вроде бы решил твою задачку, — продолжал меж тем «каплей» в отставке Иван Князев.
    — Какую это?
    — Ну, помнишь, ты приезжал посоветоваться насчет этого араба.
    — А, да...
    Генерал вспомнил: года полтора назад, в начале весны, когда его отдел занимался делом «Человек-Видимка», он действительно просил помощи у Князева.
    — Так вот, я тут покумекал на досуге, — сказал однорукий агент, — и, кажется, смекнул, где прячется Салман Рушди. Ты ведь это хотел знать?
    Не спрашивая согласия, он вновь разлил по стопкам. Солнце, завершая свой дневной путь, склонялось к западу; двор окрасился призрачно-оранжевыми тонами. Крадучись, мимо веранды прошмыгнула беременная кошка — в надежде отловить какого-нибудь воробья, затесавшегося в толпу кур. Генерал прикинул, как эту кошку мог назвать бравый приятель. Небось Раисой Максимовной. Армейский юморок — он одинаков, как похмелье.
    — Нет, Ваня, — отмахнулся генерал и машинально взял стопку. — Это все уже в прошлом. Я к тебе по другому делу.
    — Понятно, — ухмыльнулся Князев и сгреб стаканчик в ладонь. Пальцы у него были длинные, узловатые, сильные, с аккуратно остриженными ногтями, перевитые ниточками вен. — Просто так, без дела, по-дружески ты не заезжаешь. Ну, что там у тебя? Сейчас разберемся. Давай-ка. За успехи в заработанной плате.
    Они опять выпили и опять скушали по ломтику лимона. После чего Семен приказал себе твердо: больше ни-ни. И так в голове непривычная легкость образовалась.
    — Для начала — сувенир.
    Генерал полез в пакет и извлек оттуда пустую жестянку из-под пива, от обычных банок отличающуюся не только рисунком, но особой формой колечка, что запечатывало доступ к содержимому.
    — Вот, экспериментальная модель, еще в производстве нет. Спешиал фор ю. Знаешь, что это такое? Американцы, как тебе известно, давно уже гундосят о том, что, дескать, обычные жестянки негигиеничны. Дескать, мало ли какая зараза сидит на ней, а тебе ее к губам прижимать приходится.. Ну и придумали, наконец: видишь, ушко такой формы, что почти целиком закрывает верх банки. Отодралего — и соси пиво на здоровье.
    — О! — поднял брови Князев. Похлопал себя по карманам тренировочных, выудил потрепанный очечник, достал из него очки, нацепил на нос и наклонился к раритету.
    Генерал не без гордости подумал: у меня-то со зрением все тьфу-тьфу-тьфу... Пока.
    — Таких еще не видел, слыхал только. Эх, мне бы старые возможности... Спасибо, Сеня.
    Князев бережно повертел подарок в руке, то отводя далеко, то приближая к самому носу. И вдруг воскликнул:
    — Кстати! Ты ж еще не видел! У меня несколько новых экземпляров появилось, и кое-какие из них — прелюбопытнейшие, доложу я тебе. А ну-ка, подъем, на вечернюю поверку становись!
    Князев пружинисто поднялся из-за стола.
    И хотя товарищ Семен бессовестно разомлел под закатным дачным солнышком и две принятые на грудь родили внутри товарища Семена непомерное благодушие, но все ж таки нашлись силы оторвать зад от сиденья и проследовать вслед за распалившимся Иваном в святая святых. Под тараканий скрип половиц.
    А что поделать — коллекционер он коллекционер и есть.
    Даже если мегатонник...
    Несколько театрально старик Князев отдернул полиэтиленовую полупрозрачную шторку. Как в гостиничной душевой, право слово.
    «Хольстен», «Хайникен», «Припс», «Фельдшлоссен», снова «Хольстен», но уже темное, снова «Хайникен», но уже с арабской вязью... банка на баночке, возьмешь одну, и композиция рухнет — коллекция Князева предстала во всем своем великолепии перед глазами Семена, уже, впрочем, давным-давно посвященного в тайную страсть друга.
    А страсть коллекционировать емкости из-под пива родилась много лет назад. Кажется, в пятьдесят четвертом, за два года до очередной арабо-израильской войны.
    О готовящемся покушении знали все, но никто не ждал, что на крыше дворца может оказаться снайпер. А снайпер там был. И снайпер превосходный — с восьмисот метров из плевенькой МВшки, против солнца, сквозь тучу пыли, поднятую подъезжающим помпезным кортежем из шести черных «мер-сов», он засадил пулю аккурат в сердце Азлану. [23]
    К счастью, Азлан остался жив — он проник во дворец тайно, без всякой помпы, в окружении лишь трех охранников.
    Остался жив и Иван Князев, который был загримирован под Азлана и торжественно двигался на заднем сиденье «мерса»-кабриолета к «собственной» резиденции. Жизнь ему спасла вот эта самая двенадцатиунцевая банка из-под «Континентал Кан», что сейчас занимает почетное место на самой вершине коллекции — сплющенная, поцарапанная, с ровной дырочкой на боку.
    В богатом, но тяжелом халате, при чалме и наклеенной длиннющей бороде Князев изнывал от жары, потел, чесался, шепотом проклинал дурацкий маскарад, плохо работающий кондиционер «мерса» и перестраховщиков из Восточного отдела... и поднимал настроение лишь глотком прохладного пивка. Хлебнет украдкой из баночки — и снова спрячет в складки одежды (пива госдеятелям Малазии не полагалось), поближе к сердцу, ловя на себе завистливые взгляды охранников из кортежа... И никто не ждал, что на крыше дворца может оказаться снайпер.
    Пуля в медной оболочке на исходе восьмисотого метра своего смертоносного полета уже потеряла начальную скорость, но убойной силы вполне хватило бы, чтобы зацепить сердце жертвы. Хватило бы — если б на ее пути не оказалась на две трети пустая жестянка из-под «Континентал Кан», спрятанная в складках тяжелого халата. Небольшая гематома «на два часа» от левого соска лжепомощника госсекретаря — вот и весь результат этого покушения.
    Генерал с трудом оторвал взор от покореженной банки. Спустя пять лет то же пиво чуть не погубило Ивана Князева. Попался он глупо. Впрочем, не по своей вине — командование и предположить не могло, что оппортунисты осмелятся на открытую акцию.
    Бомбы, которыми чуть ли не под самую крышу был начинен Муданчжанский пивзавод в Китае, Иван в последний момент, конечно, обезвредил, но — ценой собственной свободы. Связанного, избитого, оглушенного Князева оппортунисты бросили в работающий наполнитель, откуда по бутылкам разливалось темное «Чжиньгпхоу Хуахе»: пленный, конечно, помрет в муках, захлебнувшись пивом, но ведь далеко не сразу!
    Потом, уже в Москве, Князев, который восемь часов дожидался верных правительству отрядов, с головой погруженный в бурлящее пиво и глотая мизерные порции воздуха через открывающуюся на две с половиной секунды заслонку между баком наполнителя и наполняемыми бутылками, доверительно признался генералу Семену:
    — Это было так же весело, как фиги крутить сломанными пальцами... — Потом вдруг хитро ухмыльнулся: — Но еще сложнее было удержаться и не насосаться этим пивом до полного изумления!
    Вот с тех пор Иван и стал безнадежно суеверным — как, впрочем, любой агент, ходящий по лезвию бритвы. Иван свято уверовал, что между ним и пивом есть некая мистическая связь. И занялся коллекционированием пивных аксессуаров. Сублимация, не иначе...
    Семен тряхнул головой. Прочь дряхлые воспоминания. Надо раскачивать Ваньку на пиве, а потом неожиданно выстрелить.
    Он посмотрел чуть ниже продырявленной жестянки «Континентал Кан». И для затравки ткнул пальцем в розовую, восьмидесятых годов, с намалеванным бравым глуповатым , морячком Джонни банку «Харпа»:
    — О, эту узнаю. Ради этой банки ты пустил ко дну яхту некогда знаменитого газетного магната.
    Князев от удовольствия гортанно рассмеялся, вспоминая былое:
    — А какой шум-то тогда поднялся! Никто не мог врубиться — как, за что, почему. Версии, версии, версии... — Он аккуратно водрузил подаренную Семеном банку на вершину жестяного домика. Отошел на шаг, полюбовался. — Да, баночка та стоила мне определенных усилий. Но ты не туда смотри, ты сюда смотри. Про раскопки в Шумере читал?
    Генерал, на всякий случай изображая почтение, перевел взгляд и проникся не понарошку, всерьез.
    На навесной полочке, под стеклом, на фоне фиолетового бархата стояла древняя тримфора [24]. Лакированные обнаженные (то ли ассирийские, то ли месопотамские — Семен не разбирался) атлеты, высоко неся свои завитые бороды-лопаты, соревновались в беге по диаметру сосуда.
    — Пива выпили, а сортир один на всех.
    — Ни фига, — возразил Князев. — Это они бегут благодарить свою богиню, Нинкаси, что пиво впрок пошло.
    Потом прищурился на старинную посудину и восторженно прошептал:
    — Она запечатана. К сожалению, распечатывать особого смысла нет. Не вино ведь, пиво. Давно прокисло.
    — Надеюсь, когда ты за ней охотился, никто не пострадал, — по-доброму улыбнулся в усы генерал.
    — Опять той старой историей пенять мне начинаешь? Помолодевший Князев, доверив Семену созерцать коллекцию, вернулся на веранду и принялся собирать приборы на металлический поднос. По ситуации и по настроению старым друзьям следовало немедленно выпить.
    — Да, начинаю! — подхватил генерал, повысив голос так, чтоб его было слышно на веранде. — Надо ж додуматься — из-за сраной пивной пробки чуть операцию не провалил!
    В ответ донеслось:
    — Но ведь не провалил же! Ведь президент тогда живьем не ушел. А крышечка-то, по которой нас засек металлоискатель в аэропорту, была не простая. Там такая шикарная опечатка! За эту крышечку мне в Вологде предлагали три в идеальном состоянии этикетки от «жигулевского» дореволюционного.
    «Бирофилист треклятый», — промелькнуло у Семена. Но нельзя злиться. Нельзя.
    Генерал взглянул на пять пустых, похожих друг на друга, как две капли пива, бутылок из-под швейцарского «Фалькенброя». Похожих-то похожих, но, как он знал, вся соль была в изнанке этикеток.
    — А чего это у тебя пять одинаковых «Фалькенброев» стоит, а? — громко поинтересовался Семен.
    — А ты на этикетки взгляни, недотепа! — донесся с веранды веселый, азартный голос друга.
    А чего генералу на них глядеть? На них, этикетках этих, печатались игральные карты: если соберешь покерную комбинацию («стрит» там или «флеш-ройаль» какой-нибудь), то тебе премия светит — от десяти тысяч франков, в зависимости от расклада. Не хухры-мухры. В князевской же коллекции стояли бутылки с этикетками «червовый туз», «крестовый туз», «пиковый туз», «джокер» и «бубновый туз».
    Семен отвлекся от их созерцания, обернулся на шум за спиной.
    Князев с прижимаемым к груди подносом, на котором были и лимончик, и стаканчики, и початая бутылка, появился в дверном проеме. Лучи заходящего солнца очень контрастно выписали на некрашеных половицах человеческий силуэт. Один луч угодил в бутылку и, расколовшись, замигал семафором.
    На фоне закатного света вокруг головы Ивана седые коротко стриженные волосы светились, словно ореол. Лица друга Семен не видел, но точно уловил своим многолетним нюхом, что — вот он, вот он, момент. Пора. Сейчас или никогда. Отринул всяческое дружелюбие, глубоко вздохнул и на выдохе тихо произнес, как в спину другу выстрелил:
    — Знаешь, Иван, а я, кажется, нашел твоего сына.
    Князев поднос не уронил.

Эпизод тринадцатый


    Короче, ребята, попал я. Была ли наша встреча лишь дурацким совпадением или тут приложили свою потную ручонку некие могущественные силы? Вот уж не знаю. Эх, да что попусту голову ломать — что случилось, то случилось. Попал и попал. Видать, у меня судьба такой... Ладно, чего уж там.
    Значит, так: я — Иван Анатольевич Князев, двадцатитрехлетний младший лейтенант, трехсотзоргеист (или, как теперь приказано выражаться, двухмегатонник), ничейный агент спецслужб Советского Союза, мастер, скажу с ложной скромностью, по четырем видам спорта и кандидат по девяти; высокий статный голубоглазый блондин. А сколько женских сердец разбилось о мое каменное сердце, и не сосчитать! И — Эвелина Зигг, двадцать один год, уроженка Польши, сотрудница французской, итальянской, канадской и португальской разведок, а на самом деле — секретная агентесса ЦРУ; высокая, стройная, тогда — коротко стриженная брюнетка. Сколько мужчин обожглись о ее ледяную душу!
    Ясное дело, в моей жизни были женщины, не будем кокетничать, много женщин — и в курсантские годы, когда с толпой сорвиголов мы бегали в лихие самоволки, и после, когда по долгу службы приходилось трахать жен послов и сенаторов... Но, скажу высокопарно, в моем сердце никогда не поселялось чувство, которое принято называть Любовью. Понимаете, меня, почитай что с пеленок, страна воспитывала, Советский Союз наш нерушимый, и прежде всего я был советским офицером. Поэтому чувство долга перед Родиной для меня всегда стояло выше всех прочих чувств. Так-то.
    Конечно, были мужчины в жизни и Эвелины Зигг, чего уж греха таить, — и в колледже, и на муштре в разведшколе, и после, когда по долгу службы приходилось трахаться с послами и министрами... Но в Настоящую Любовь она не верила. Не верила, и хоть ты тресни. Феминисткой законченной она была, вот что, работа, работа, работа — другого для нее и не существовало вовсе, а мужиков она использовала лишь как средство для достижения цели. Причем, заметьте, чужой цели, цели командования своего сучьего, сути которой, цели то бишь, она частенько даже не просекала.
    Как, за каким лядом нам выпало встретиться, я не знаю. И вряд ли узнаю когда-нибудь.
    Мы встретились в пятьдесят восьмом, на карнавале в Венеции. Я прибыл туда, чтобы «рассекретить» исход тайной встречи америкосовского стального и иранского нефтяного королей (давайте без имен, а?) — те должны были договориться о нюансах новой политики в отношениях с Хрущевым, что, безусловно, весьма интересовало советское правительство. Я поселился в отеле «Корона» и в вечер перед встречей «высоких сторон», чтобы обдумать последние детали операции, спустился в бар. Ее я увидел сразу и — бац! — сразу понял:
    она. Вот моя судьба. Бляха-муха, никогда в такие штучки вроде любви с первого взгляда не верил, а тут на тебе...
    Эвелину Зигг стале-нефтяные короли не интересовали. Она отмечала успешное выполнение очередного задания — убедить молодого перспективного режиссера экранизировать один из романов Яна Флеминга, задания «ястребов», которые на некоторое время одержали в Конгрессе верх над «жаворонками». Отмечала она в одиночестве и никого не хотела видеть. Поэтому, когда высокий симпатяга-блондин, улыбаясь во все шестьдесят четыре зуба, подсел к ней за стойку, она просто отвернулась от него, явно давая понять, что спутники на сегодняшний вечер ей не нужны... Но — вокруг буйствовал безумный, слепящий карнавал, но — блондин был столь галантен и остроумен, но — она чувствовала себя одиноко в чужой земле... И случилось то, что случилось.
    Бляха-муха, да Ромео-то со своей Джульеттой драной — всего лишь недоростки желторотые. А я и Эвка были, ни много ни мало, разведчиками-профессионалами, огонь, воду и еще черт знает что прошли. Против шуров-муров этих сопляков итальянских на дыбы встали лишь их папашки с мамашками — люди пусть и крутые, но не дальше Вероны, или как там ее... За нашими же спинами стояли две, извините, Сверхдержавы, в одной из которых никто не знает, где еще так вольно дышит человек, а другая, сами понимаете, the land of the free and the home of the brave. Что-то общее есть, не правда ли? Ну, как бы то ни было, обе Палестины об стенку готовы были расшибиться, чтобы разорвать порочную связь между влюбленными. Между нами, иными словами. Короче говоря, девять раз нас пытались разлучить, причем четырежды — четырежды! — с применением необратимых, как принято у нас выражаться, методов (по два с каждой стороны). И девять раз нам посчастливилось избегнуть ловушек. Ей-богу, ни я, ни Эвка не собирались бросать работу... точно так же, как ни я, ни Эвка не собирались бросать друг друга. В нашем случайном романе не было государственной измены. В нашем случайном романе была лишь Любовь. Да-да, именно так: Любовь.
    А эти мудилы из правительств прям взбесились. По дипломатическим каналам принялись закидывать друг друга гневными требованиями, униженными просьбами и всем таким прочим, чем принято закидывать друг друга в щекотливом ситуасьене. А нам, ребята, на все было наплевать: и на правильные фразы, и на угрозы, и на взывания к долгу чести. Что-что, а долг и честь у нас в крови бултыхались наравне с эритроцитами. Мы продолжали работать... каждый на своего хозяина.
    Это странно, однако очень быстро обе державы смекнули: убеждать нас расстаться — бессмысленно, а уничтожать столь мощных агентов — глупо. И обе державы, что странно, махнули на нас рукой. Плюнули, короче, на нас с высокой колокольни. Дескать, работают, и ладно.
    А вот потом случилось самое интересное — Эвка стала работать на Советы: я перевербовал ее. Да бросьте вы, неужели думаете, что эфемерные преимущества социалистической системы перед капиталистической привлекли ее? Ни хрена; просто агентесса Зигг любила меня, во-первых, и любила свою работу, во-вторых. А вот я любил свою страну, во-первых, и любил Эвку, тоже во-первых. Понятно, Родину предать я не мог, и подругу, черт возьми, бросить не мог... А ей, по большому счету, наплевать было, на чье правительство она работает. Такая уж она была, агентесса Зигг по имени... Эвелина.
    Эвелина, Эвелина, четыре сладких слога. Как же так получилось?
    Знаете, я считаю, что бабам, взращенным в странах с патриахальным укладом, по большому счету начхать, где работать. Зато у них наличествует некое подсознательное желание всецело подчиняться мужу. Умно, да?
    ...А потом, в декабре шестьдесят третьего, мы поженились, и подполковник Семен был свидетелем жениха... Может быть, ему, бляха-муха, приказали быть свидетелем? Не знаю. Сомневаюсь. Мы с Семкой все ж таки друзья. Кровные братья, почитай, бляха-муха.
    ...А потом была опасная, изнуряющая работа и была сжигающая, одурманивающая любовь. С Эвкой мы всегда работали в паре и никогда — против Америки. Советское командование пошло на эту уступку, ибо понимало, что только в спарке эти странные агенты сумеют выполнить самые невозможные задания. Нечего тут зубы скалить. Я сказал, невозможные, стало быть, так оно и есть. Если весил я две мегатонны, а Эвка — килотонн шестьсот, то вдвоем мы тянули на все пять мегов. Такая, блин, арифметика.
    А вот чего никто не мог понять, так это как, откуда могли возникнуть чувства между гражданами враждующих государств? В кулуарах Первого управления КГБ поговаривали, что Иван Князев просто выполнял очередное задание — перевербовку сильного агента противника. Поговаривали, что Эвелина Зигг секретными каналами перегоняет на Запад информацию, которую во сне выбалтывает ее муж. Поговаривали даже, что оба перевербованы ЮАР и готовят что-то.
    А нам плевать было на этот треп — мне и... Эвелине.
    Эвелина, Эвелина, Э-ве-ли-на... Кто виноват в том, что все так случилось?
    ...А потом, в сентябре шестьдесят шестого, у нас родился мальчик, в честь деда по отцовской линии названный Анатолием, и Эвелине на какое-то время пришлось оставить оперативную работу.
    ...А я продолжал отдавать свой патриотический долг Родине. Виделись мы в общей сложности, почитай, месяца по четыре в год. Толька, засранец, рос как на дрожжах, я, признаться, не узнавал сына, когда возвращался. Но, надо сказать, он меня тоже с трудом узнавал. А что прикажете делать? Я, как твой виртуоз Москвы, мотаюсь по всему миру, куда партия и правительство пошлет, пули, блин, зубами ловлю и ордена «в стол» зарабатываю... руки вот лишился... из-за которой, проклятущей, все и произошло... А он, Толька то есть, без меня ходить начал — раз, заговорил — два, читать выучился — три... Кстати, первое слово, которое он произнес, знаете, какое было? Хрена вам — «папа-мама». «Конспилация» он сказал. Так-то...
    Но уж за те самые положенные, четыре месяца мы отрывались по полной программе, будьте нате. Ялта, Сухуми, Анталия, Эйлат, Кипр, Флорида — я, Толя и... Эвелина.
    Эвелина, Э-ве-ли-на... Два легких, почти одинаковых звука на выдохе: Э... Be... И два легких, почти одинаковых касания языком нёба: Ли... На... Эвелина.
    Я не знал про операцию «Красная борода». Тогда, в конце октября семьдесят второго года мы арендовали коттеджик в тихом кемпинге неподалеку от пляжа Монро Каунти сказочно красивого острова Ки Вест, что мокнет в волнах Мексиканского залива, и сутками напропалую занимались исключительно важными вещами: с Толькой мы ловили, рыбу, охотились на диких мамонтов и сражались со злобными красными кхмерами; с Эвкой мы (пока Толя ловил, охотился и сражался) занимались любовью, устраивали заплывы по территориальным водам, ловили неуклюжих шершавых крабов и снова занимались любовью...
    И так минуло два из положенных четырех месяца.
    ...А потом, в последний день декабря, заверещал мой бипер. И через бипер, секретной морзянкой, мне, то есть нам передали приказ: немедленно, в течение двадцати двух часов прибыть — куда бы вы думали? — в Гавану! Мне и Эвке.
    Много позже мне стало известно, что случилось: Эрнандес [25] совершенно случайно узнал, что кубинские динамитеросы планируют очередное покушение на Фиделя (то ли тридцать третье, то ли тридцать седьмое по счету), и поспешил доложить нашенскому ГРУ. Покушение было назначено на первое января, в годовщину Революции. Где именно — неизвестно. Кто именно станет начиненным взрывчаткой «камикадзе» — тоже неизвестно. И, что самое дурацкое, я, то есть мы с Эвкой, оказались единственными «ничейниками» в радиусе ста миль от Фиделя.
    Приказ есть приказ. За полчаса собрав манатки, мы рванули. Я, Эвка... и Толя, пацаненок шести лет.
    До начала праздника Дня Кубинской Революции оставались считанные часы; выехать из Штатов и добраться до Гаваны легальными путями мы никак не успевали. Пришлось пойти на некоторые хитрости. С вертолетной площадки к югу от Атлантик-стрит я поднял «легковушку» LX-300, знаете, прогулочный такой двухместный вертолетик с несерьезным пластиковым пузырем вместо кабины, без дверей. Посадил на пассажирское кресло Эвку, сам забрался на место пилота, Тольку сунул между нами. И рванул в сторону Гаваны.
    Лететь было — через территориальные воды и границу — часа два, не больше, несмотря на то что дул сильный боковой, а в море-окияне назревал нехилый шторм. И мы бы успели, бляха-муха.
    Если б не моя отсутствующая рука... И если б не «Торнадо F3», поднятые по тревоге долбанного радара, который засек нас и в «мертвой зоне».
    Две голубоватые молнии мелькнули мимо «пузыря», оставляя за собой белый пушистый хвост инверсионного следа. «Вертушку» нашу качнуло, и секунду спустя в наушниках послышалось на казенно-обманно-вежливом аглицком:
    «Вы находитесь в воздушном пространстве Соединенных Штатов Америки... Сообщите свои код доступа, позывные и индекс коридора... Если вы не имеете доступа, то просим вас немедленно изменить курс. Если требования не будут выполнены, мы будем вынуждены принять меры. Thank you».
    Какие коды, какие позывные и индекс? Мы летели Фиделя долбаного спасать!
    Я хранил полное радиомолчание, сжав зубы и молясь лишь об одном: дотянуть до границы Кубы, а там разберемся...
    Дотянуть нам не дали. Разобрались раньше. На втором круге и без второго предупреждения «Торнадо» открыли огонь. По нам.
    От первых ракет я ушел — не впервой. Но началась такая болтанка, что «вертушка» едва не потеряла управление.
    Бляха-муха, я бы отстрелялся от этих «Торнадо» из своего ТТ; пилотов, может, не поубивал — все ж таки скорость у них поприличнее нашей, да и «фонари» пулеустойчивые, но спесь с них посбивал бы.
    Если б не рука моя. А точнее, отсутствие оной. Очень, знаете ли, непросто это — одной рукой одновременно и вертолетом управлять, и стрелять из пистолета. Эвка, конечно, стреляла не многим хуже моего, но — она держала Тольку, чтоб из кабины не вывалился, пока нас швыряло из стороны в сторону.
    И на третьем заходе «Торнадо» нас достали. Я заложил такой вираж, который никаким уточкиным с Чкаловыми не снились, а Игорь Иванович Сикорский, увидев, что я вытворяю с его детищем, ни в жисть не поверил бы. Подумал бы, что бредит...
    В общем, вираж-то я заложил, кабину из-под удара убрал, но и только: америкосовская ракета влепилась аккурат в наш решетчатый хвост.
    Потеряв хвостовой винт, «вертушка» закрутилась, что твое чертово колесо, и камнем ухнула в шторм. Из кабины меня выбросило, как пробку из бутылки «Миржанэ». Глотнуть воздуха не успел: вхолостую работающий винт вспорол соленую воду в сантиметре от моей головы, и пришлось быстренько уходить на метр в глубь моря-окияна.
    Наконец, вынырнул. И тут же был с головой накрыт пенистой зеленовато-серой волной. Пока выплывал, пока отплевывался и отфыркивался среди ревущей стихии, успел заметить: вертолетик мой развалился на куски и верной дорогой идет на дно. Но не его кончина меня беспокоила — я искал Эвку и Толю, жену и сына. И за секунду до того, как следующий вал захлопнул надо мной свою пасть, увидел голову Эвки метрах в десяти от меня — жена моя цеплялась за вогнутый обломок плексигласа, оставшийся от «пузыря» кабины. Я нырнул, рванулся к ней; всплыл рядом, ухватился за тот же кусок. Эвка была одна. Без Толи.
    Шторм ревел, неистовствовал, брызгал слюной вокруг нас. Атлантика, любимая Атлантика, которую я избороздил вдоль и поперек, неожиданно показала свое истинное, стогневное лицо: она хотела нас погубить, стиснуть в своих соленых ладонях, утянуть в бездну, убаюкать на темной постели из колышащихся водорослей...
    — Толька?.. — выдохнул я, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь среди брызг и колеблющихся утесов воды.
    — Не знаю... — сказала моя жена сквозь рев свирепого, винопенного океана. Лоб ее пересекала глубокая, сочащаяся густой кровью царапина. — Я... я потеряла его... — Лицо ее было мокрым — то ли от слез, то ли от морской воды. — Я ПОТЕРЯЛА ЕГО!!! — Ее пальцы, вцепившиеся в край плексигласового обломка, побелели от напряжения, длиннющие волосы, которые она мне изредка, когда пребывала в игривом настроении, позволяла расчесывать, спутались, слиплись от пены, облепили лицо.
    Я сжал зубы.
    — Не дрейфь, любимая. Прорвемся. Как всегда.
    — Как всегда... — эхом ответила она, немного успокоившись, и попыталась улыбнуться, все равно прекрасная, как Венера.
    А высоко над нами реяли, скользили наперерез ветру альбатросы, орали благим матом, перекрикивали грохот бури, душу мне выворачивали наизнанку.
    В принципе, это был еще не полный капут: утлая плексигласовая посудина могла выдержать, если б мы забрались в нее... Переждали бы непогоду, дотянули до берега... Могла бы выдержать. Однако, как я понял, чуть наклонив ее, только одного человека.
    Одного.
    Это поняла и Эвелина Зигг. Моя жена.
    — Как всегда, — повторила она.
    И я уже понимал, что сейчас произойдет, и, словно заколдованный, не мог даже... по щекам ее отхлестать, что ли? Застыл, словно ледяная вода проникла в сердце и вытеснила кровь собою.
    А когда схлынула очередная волна, Эвелина быстро поцеловала меня в губы, шепнула:
    — Толя... Найди...
    И отпустила соломинку, за которую мы цеплялись. А у меня в голове гремела наперекор буре музыка с карнавала в Венеции, который нас познакомил. И волны плясали вокруг, как ряженые на этом карнавале.
    После следующей волны я Эвелину уже не увидел...
    Эвелина, Эвка, Э-ве-ли-на, морская королевна...
    Что дальше было, я плохо помню. Вроде орал в беснующуюся тьму, звал ее, звал сына... но ответом был лишь рев злопевучего шторма.
    А где-то высоко и далеко, в опрокинутом небе докладывал по команде об уничтожении цели командир ведущего «Торнадо». Через две недели он умрет от сердечной недостаточности.
    Короче, сутки спустя, когда шторм разрядил свой боекомплект, меня подобрали кубинские рыбаки. Покушение на Фиделя сорвалось, как я узнал из газет (не сработал детонатор во взрывчатке на теле динамитероса), но меня это уже не интересовало.
    Вот, в общем-то, и все. Слушать про то, как я полтора года, забросив работу, занимался только поисками пропавших жены и сына, вам, ребята, будет не интересно. Конечно, я их не нашел... Зато нашел в брюках, в которых переживал всю эту штормовую катавасию, кольцо, что я подарил Эвке на пятую годовщину свадьбы. Как я понимаю, она успела сунуть его в мой карман — до того, как... ну, сами понимаете...
    Вот.
    А потом я подал в отставку. Не было уже сил работать. Выдохся я после того случая. Спекся. Отставку командование приняло, даже не отговаривало. Я уехал сюда, под Балашиху. Ушел, короче говоря, от дел.
    Ладно, ребята, что было, то было. Видать, у меня судьба такой.

Эпизод четырнадцатый

    Японский городовой

    Несмотря на солидное историческое прошлое и близость к Эрмитажу, дом по адресу набережная р. Мойки, 29, особой архитектурной достопримечательностью не являлся.
    Любопытно, думал Хутчиш, а с чего это японцы выбрали себе под консульство здание не где-нибудь, а рядом с Генштабом Ленинградской Военно-морской базы? И Нева отсюда в двух шагах...
    Кроме того, даже на первый взгляд очень неудобное с точки зрения безопасности строение. Всего три этажа, хотя налево — четырех-, а направо — пятиэтажное, да еще и с надстройками. Кажется, что любой дурак по крышам проберется.
    Чтобы придать балахону редкий и неповторимый розовый колер «бутон сакуры» (прихоть красившего стены консульства маляра), прапорщику пришлось побегать по ларькам в поисках самого ядовитого оттенка ликера шерри. Ведь японцев на мякине не проведешь, их в начальной школе обучают различать до полутора тысяч цветовых оттенков.
    Анатолий выскользнул из тесного чердачного окна, сделал несколько осторожных шажков по жалобно скрипящей жестяной кровле и наконец перебрался на крышу японского консульства, огороженную по периметру сеткой, что опоясывала букет разнокалиберных узловатых в суставах антенн и «тарелок» с логотипами производителей. Сетка будто специально была ржавой дальше некуда и серьезной преградой не являлась.
    Однако Хутчиш знал, что настоящий контроль осуществляется сверху. Вражьи коммерческие спутники каждые пять секунд производят спектральное сканирование поверхности крыши, и не дай Бог температура какого-нибудь пятачка окажется на несколько десятых градусов выше — тут же по консульству будет объявлена боевая тревога.
    Поэтому туфли Анатолия были дополнительно обмотаны двойным слоем поролона, также вымоченного в разведенном шерри, и перетянуты похищенными из автомобильной аптечки бинтами — чтоб не оставлять «горячих» следов, а на голове в такт осторожным шагам покачивался придерживаемый руками, до краев наполненный тазик. Вода, как известно из школьного курса физики, плохой теплопроводник. А кроме того, после недавнего дождя на слегка покатой крыше во вмятинах оставались лужи. Посему спектральная съемка будет показывать только жесть и воду, воду и жесть.
    На тазике сбоку красовалась размашистая надпись «Вести». Тазик Анатолий нашел в здании редакции Ленинградской областной газеты, фасадом выходящем на соседнюю улицу, откуда и началось восхождение.
    Подступив к краю, Анатолий оглянулся на телебашню, зубочисткой ковыряющую небо вдалеке. Вот откуда надо попробовать запускать бумажные самолетики-то!
    А потом призадумался.
    Все-таки странно. Неужели его таинственный супротивник — Япония? С чего бы это? Неужели самураям мало проблем с Курилами, чтобы еще и на какую-то установку зариться?
    Но ведь переделанный в радиолокатор игральный автомат недвусмысленно указал именно на японское консульство — именно здесь наблюдался скачок плотности радиоимпульсов.
    Странно, странно. Что ж, разберемся.
    Анатолий наглухо закрепил купленную сегодня в магазине «Садовод» слегка модернизированную, воняющую солидолом лебедку и стал бесшумно спускаться по нежно-розовой стене, бережно придерживая на макушке тазик, чтобы тот продолжал укрывать от бдительных визиров вражьих спутников.
    Ветер с Невы, перемолотый мясорубкой переулков, почти не трепал обмундирование маленького розового привидения. Защитный цвет одежки без застежек как нельзя лучше сливался с цветом стен.
    Верхолаз думал о постороннем и приятном: о милой юной продавщице из «Садовода», о только что поступившем на вооружение российского спецназа самовзводном гранатомете РГ-6, весящем вместе с боекомплектом всего 5,8 кг, о массивном каталоге Русского музея «Живопись 1920-1930», который купил сегодня по случаю и отложил в укромное место вместе с гидрокостюмом, о том, что вновь в резервации Большого Каньона растет число сторонников Катающегося на Ягуарах...
    К сожалению, о том, как расположены окна и есть ли удобные выступы и карнизы, Хутчиш не имел никакого Понятия. Столь незащищенное с виду японское консульство на самом деле являло собой оборудованную по последнему слову науки и техники крепость.
    Всякий, кто проходил мимо здания (даже по другой стороне Мойки), автоматически фиксировался видеокамерами.
    Потом изображение анализировал компьютер. Учитывались не только рисунок лица, цвет и длина волос, ширина шага, но даже детали одежды. Если, например, в течение года мимо консульства проходили два разных человека, но в одном и том же пальто (не одинаковых пальто, а именно в одном и том же), то компьютер сигналил о подозрительном факте. Полученные данные сверялись с картотекой, куда были занесены все обитатели окрестных домов.
    Хотя был уже довольно поздний час, консульство продолжало усердно трудиться. Мерно урчали принтеры, вырабатывали озон ксероксы, сновали взад и вперед, не забывая церемонно раскланиваться друг с другом, сосредоточенные работники.
    Возле приоткрытого по случаю теплой погоды освещенного окна на третьем этаже Хутчиш приостановил спуск. Держась за тонкую проволоку одной рукой, другой он вытащил из складок маскхалата трофейную выкидуху, щелкнул лезвием и, пользуясь им как зеркальцем, заглянул в комнату (тазик, балансирующий на макушке, ежесекундно грозил рухнуть на асфальт).
    В комнате беседовали двое сыновей Страны Восходящего солнца, и беседа эта показалась Анатолию прелюбопытнейшей.
    — Конбан ва, Муцухито-сан! И дес ка?
    — Сигэнори-сан! 0-мэ ни какар этэ эрэ сии!.. Очень кстати, что Хутчиш в свое время не поленился выучить японский.
    — Здравствуйте, господин Муцухито. Разрешите войти?
    — Господин Сигэнори! Какая приятная неожиданность! А мы ждали вас только на будущей неделе!.. Конечно-конечно, проходите, располагайтесь.
    — Видите ли, господин Муцухито, обстоятельства несколько изменились. Как оказалось, времени у нас не так уж много. Господин Доктор прибывает через два дня, и к его приезду все должно быть готово.
    — Все уже готово... почти. Желаете ознакомиться с результатами анализа?
    — Побочным продуктом этой системы контроля являются маркетинговые выкладки: столько-то женщин носят колготки «Голден Леди», а столько-то — «Леванту». Эти выкладки за бешеные бабки покупают тайваньские производители, а потом заваливают петербургский рынок подделками — в точном соответствии со спросом.
    — Для того я и здесь.
    — В таком случае, господин Сигэнори, снимайте плащ, вешайте его сюда и садитесь тут. Надеюсь, вам будет удобно... Судя по вашему плащу, дождь уже закончился?
    — Еще днем, господин Муцухито. Солнце вышло из-за туч, и неспокойные волны реки Мойка маслянисто отсвечивают в его предзакатных лучах. Воздух свеж, насыщен влагой, и ветра нет... Погода напоминает мне... э-э... Знаете ли вы иероглиф «коун-рюсуй», господин Муцухито?
    — Разумеется, господин Сигэнори. «Облака, плывущие над рекой», если не ошибаюсь?
    — Не ошибаетесь. Именно таким же спокойствием и умиротворением, каким веет от этого старинного иероглифа, сейчас преисполнен сей столь чужой и столь милый нашему сердцу северный город гайдзинов... Впрочем, мы отвлеклись. Позвольте же мне взглянуть на ваши расчеты, господин Муцухито.
    — Сию минута господин Сигэнори...
    Клик-клик.
    — Пока идет загрузка программы, разрешите предложить вам чашечку свежего, горячего чая.
    — Не могу отказать вам, господин Муцухито.
    — Вот... пожалуйста.
    — Умоляю вас, не обожгитесь.
    — Спасибо. Вкусно. Какой сорт чая вы использовали?
    — Прошу извинить меня, господин Сигэнори, но сорт местный. Называется «Майский чай». В пакетиках... Увы! Наша родина столь далеко, и нам не всегда выпадает возможность привозить настоящие сорта. Впрочем, если заварить его особым способом...
    — Не надо извиняться, господин Муцухито. В конце концов, Япония и Россия — государства восточные, и между нами не такие уж большие различия, как уверяют некоторые математики из Эдо, и здешний чай не много проигрывает по сравнению с нашим. Причем не только чай... Однако я вижу, что ваша программа уже загрузилась.
    — Благодарю, что обратили на это мое внимание, господин Сигэнори. Вас интересуют окончательные результаты или промежуточные также?
    — Давайте пройдемся по промежуточным, а потом рассмотрим всю картину в целом.
    — Как вам угодно. Клик-клик.
    — Итак, взгляните на экран компьютера. На основе предоставленного пакета данных — скромно замечу в скобках, данных скупых и неполных — мы попытались построить несколько предикторских моделей и методом усреднения выбрать наиболее вероятный сценарий развития ситуации. Наиболее правдоподобный, так сказать. Анализ проводился по трем ступеням: нулевая, она же проверочная, первая и вторая. Перед вами — рулевая ступень.
    — Ага, ага... А что означают эти красные линии?
    — Это, господин Сигэнори, результаты мотивационного анализа поведения субъекта Хутчиша, аппроксимированные на уже произошедшие события; результаты эти были получены в ходе разработки социальных наклонностей и стержневых личностных установок исследуемого субъекта. Заметьте, прогнозируемый исход событий на девяносто три процента совпал с реальным исходом. Это означает, что, по крайней мере в первом приближении, вероятность развития ситуации именно по нашему сценарию близка к единице.
    — Пони... Да, кажется, понимаю. Какие именно ситуации вы прогнозировали на этой... нулевой ступени? Клик-клик.
    — Ситуация один — первая красная линия: субъект покидает подземелье с менее чем тридцатипроцентными потерями.
    Клик-клик.
    — Ситуация два — вторая красная яиния: субъект укрывается в наиболее защищенном от искусственных раздражающих факторов месте, устраняет в означенном месте три единицы из этих факторов с менее чем трехпроцентными потерями и покидает его. Более или менее точное направление ухода субъекта нам, к сожалению, определить не удалось, однако программа в финале выдала только один иероглиф: «суй». Это означает, что субъект наиболее вероятно воспользовался водными путями отступления. Добавлю, что, наложив ситуационную карту на карту местности, мы однозначно определили эту точку: резиденция здешнего императора и его сегуната, именуемая Кремлем...
    — Прошу вас, господин Муцухито, не надо лишних слов, будьте кратким. Ведь все эти события уже произошли, а упоминание конкретных названий крайне нежелательно... э-э... в стенах консульства, вам ясно?
    — Прошу прощения, господин Сигэнори. Ясно. Гхм...
    — "Вода".
    Клик-клик.
    — Ситуация три — третья красная линия: субъект определяет главный фактор противодействия техническими методами и направляется к нему.
    — Куда?
    — Понимаете, господин Сигэнори, насколько мне известно, в информационном фоне нашей резиденции сегодня утром были отмечены кратковременные нелинейные помехи, что можно однозначно определить как попытку прослушки. Просчитав специфику методики этих действий, я сделал вывод, что нас зафиксировал именно разыскиваемый субъект. И теперь он направляется сюда... как мне кажется.
    — Кажется? Вам кажется, господин Муцухито, или вы это знаете наверняка?
    — Видите ли, господин Сигэнори, при наличии весьма скупых исходных...
    — Ладно, ладно, не начинайте сначала. Что ж... Давайте-ка теперь посмотрим первую ступень. Надеюсь, там мы отыщем больше... э-э... ясности.
    Клик-клик.
    — Вот, господин Сигэнори. Первая ступень — прогноз дальнейших перемещений субъекта. Мы воспользовались пакетом данных заочного тестирования профессионального тренда субъекта, экстраполировали их и наложили на горизонтальную динамическую карту местности. После чего применили метод элиминации [27]. И вот какой результат получили.
    Клик-клик.
    — Д-да... Вижу. Другими словами, господин Муцухито... Я, конечно, не специалист, но, насколько я понимаю, ваш экстраполятор указал три наиболее возможные точки появления субъекта: город Санкт-Петербург — восемьдесят девять процентов, город Севастополь — восемьдесят два процента и город Гонконг — шестьдесят семь процентов. Я прав?
    — Безусловно, господин Сигэнори. Вероятность остальных лежит ниже сорока восьми процентов. Хотя первоначально точек было девять, но, воспользовавшись методом триангуляции [28], мы выявили только три.
    — Но почему точка «Севастополь» находится ниже точки «Санкт-Петербург»? Ведь связка «субъект Буратино — объект установка Икс» однозначно указывает на точку «Севастополь»!
    — Не знаю, господин Сигэнори. Эти результаты выдал экстраполятор.
    — А ничего поконкретнее ваш экстраполятор не выдал?
    — Э-э... Ну, конкретно сказать трудно, господин Си...
    — То есть?
    — Экстраполятор утверждает, что субъект достигнет главного фактора противодействия в течение девяти часов после пеленгации им факта...
    — Я очень прошу вас, господин Муцухито, давайте попроще!
    — Это не я утверждаю, это утверждает экстраполятор, господин Сигэнори... но... по результативным выкладкам выходит, что... в общем, субъект уже находится здесь.
    — Здесь?
    — Здесь.
    — Где это — здесь?
    — В этом здании, господин Сигэнори.
    — Бред какой-то... А вы уверены, что следовало применить метод именно этой... как ее... триангуляции?
    — Видите ли, нами отмечено, что в промежуточных данных настораживающе часто упоминается цифра «три»: три красные линии на нулевой ступени, три искусственных раздражающих фактора в Крем... в известном вам месте, три уровня прогнозирования — включая нулевой, три вероятностные точки появления субъекта, три посторонних фактора...
    — Погодите, погодите. Это еще что такое — посторонние факторы?
    — Позвольте показать вам вторую ступень, господин Сигэнори.
    — Я весь внимание, господин Муцухито. Хотя... Впрочем, ладно. Показывайте. Клик-клик.
    — Вторая ступень выявляет посторонние пози— и негативные человеческие факторы, способные повлиять на развитие ситуации. Иначе говоря, мы рассчитали вероятность появления каких-либо незапланированных лиц — агентов или случайных людей, не важно, — которые могут либо помочь исследуемому субъекту в выполнении его задачи, либо помешать. Должен отметить, что задача эта оказалась не из легких: в операцию вовлечено такое количество, так сказать, действующих лиц из разных... м-м... «ведомств», что уровень «белого шума» возрос почти до критической отметки. Однако, использовав программу социодинамических реакций...
    — Уффф...
    — ...Разработанную компанией «Хосэгава Инкорпорейтед», мы сумели отсечь посторонние, стохастические частоты методом каскадного редуцирования. И вот что получили.
    — Да-да. Что же вы получили? Клик-клик.
    — Смотрите. Синяя кривая второго порядка, выходящая из центра координат, — это и есть наш субъект. На штрих-пунктиры можно не обращать внимание — это резонансные линии...
    — Постойте, господин Муцухито. Постойте же!.. Что такое резонансные линии?
    — Ну, например, случайные водители, которые подвозят субъект, продавщицы.. в магазинах, у которых субъект покупает минимально необходимое, хозяева квартир, где субъект ночует, et cetera. Вы понимаете?
    — Да. То есть, надеюсь, что да... Продолжайте, пожалуйста, господин... э-э... Муцухито.
    — Наибольший интерес представляют вот эта, эта и эта области. Первая, та, что расположена во втором квадранте, однозначно является доминирующим посторонним фактором — позитивным с нашей точки зрения. Определенно, сюда программа поместила нас — агентов Господина Доктора то есть. Остаются две области: лежащая слева от оси ординат и справа...
    — Никогда не думал, что все это так сложно.
    — ...Первая — это негативные для нас посторонние факторы. Таких факторов примерно три единицы. А вторая — справа — факторы, которые могут нам посодействовать. В количестве двух единиц. Таким образом...
    — Стойте!
    — А? Что-то случилось, господин Сигэнори?
    — Нет... Нет, ничего... Но... Уважаемый господин Муцухито, я всего лишь простой посланец Господина Доктора и мало что смыслю в математическом прогнозировании. Поэтому — не могли бы вы рассказать обо всем этом нормальным японским языком?
    — С удовольствием, господин Сигэнори. Прошу прощения за то, что я в разговоре с вами невольно злоупотребил специальной терминологией...
    — Не стоит, господин Муцумото... Муцухито. Будьте любезны, объясните мне все проще.
    — С радостью, господин Сигэнори. Итак, как мы уже знаем, исследуемый субъект покинул защищенное место в городе Москве. Далее он с вероятностью восемьдесят девять процентов направится сюда, в город Санкт-Петербург, где продолжит поиски установки Икс. Из всего многотысячного количества задействованных в операции агентов различных ведомств программа выделила нескольких, могущих в корне изменить ситуацию — как в лучшую сторону, так и в худшую. Это: а) сам Господин Доктор; б) трое неизвестных лиц, которые, вероятно, станут помогать исследуемому субъекту; в) двое неизвестных лиц, которые станут мешать ему и, следовательно, помогать нам. Существует также еще одна линия, очень слабо выраженная: двое неизвестных, один из которых станет помогать, а второй мешать субъекту...
    — Хорошо, хорошо, я понял. Их имена, должности, на кого работают?
    — Увы, господин Сигэнори, для получения такой информации у нас недостаточно данных...
    — М-м-м-м-м... Какой прогноз выдала ваша программа в результате?
    — Некоторое время ситуация сохранит относительное динамическое равновесие. То есть любые действия-противодействия не будут выходить за рамки уровня. А потом, через три-четыре дня, последует качественный скачок.
    — Так. Скачок какого рода?
    — Этого я сказать не могу.
    — Не можете. Зато могу сказать я: мне все понятно. Что ж. Большое спасибо, господин Муцухито. Вы очень, оч-чень помогли мне.
    — Но, господин Сигэнори, программа...
    — Извольте не перебивать меня!. О сомнительных результатах вашей сомнительной работы я доложу лично Господину Доктору. И пусть он сам решает, как с вами поступить. Субъект здесь, ха! Где здесь? За дверью? Под столом? Или, может быть, за окном висит?
    — Но, господин Сигэ...
    — Хватит! Где мой плащ? Вот он. Десятки часов, сотни специалистов, тысячи киловатт, миллионы гигабайт информации потрачено только для того, чтобы вы сообщили мне: «этого я вам сказать не могу», «недостаточно данных», «вероятно», «возможно»!
    — Но, господин Си...
    — Сайенара, господин Муцухито. И мой вам совет на прощание: совершите харакири до того, как это вам предложит Господин Доктор.
    — Но, госпо... Клик-клик.
    Когда за окном хлопнула дверь, Анатолий очнулся от дремы (старею, мелькнуло в голове, раньше суток по шесть мог не спать, и как огурчик), потянулся, размял затекшие члены. Плеснул себе в лицо воды из тазика, чтобы взбодриться. Капля угодила на фуражку выбравшегося из сторожевой будки поразмять косточки постового. Постовой испуганно взглянул вверх, зябко поднял воротник и вернулся в будку — в ожидании дождя. Внутри здания раздался глухой удар гонга. И почти тут же свет в окнах начал дисциплинированно гаснуть. Потом в течение нескольких минут скрипела и хлопала дверь, прощаясь с непрописанными в жилом секторе сотрудниками.
    Хутчиш и не заметил, как сгустились немочные питерские сумерки. С Мойки потянуло прохладой и запахом тухнущих водорослей — морем, одним словом.
    Но — надо действовать дальше. Бесконечно висеть снаружи опасно. Любому запаренному сверхурочной работой клерку могло прийти в голову распахнуть окно, чтобы подышать свежим воздухом или полюбоваться на белые ночи. Самураи — такие лирики, такие лирики...
    Хутчиш спустился ко второму этажу и очень обрадовался, что очередной кабинет пустует. А то пришлось бы подниматься обратно, перекреплять лебедку, спускаться снова — и все с этим проклятым, идиотским, сволочным тазиком, опасно балансирующим на голове.
    Спускаться ниже, на землю, смысла нет. Лазутчик отцепил «лонжу», и проволока, увлекаемая пружиной, по-мушиному жужжа, поползла обратно на крышу. Прощай, лебедка. Ты свое отслужила.
    Открыть снаружи шпингалет труда не составило, однако ступать на пол прапорщик не спешил.
    Окно не было под сигнализацией. Значит, работники консульства не боялись «форточников». Почему?
    Разведчик, замерев на корточках на подоконнике, снял с головы и поставил обрыдший тазик среди пушистых кактусов. Осмотрелся. Что ж, Япония Японией, а обстановочка-то — стандартная. Евростандартная. Помещение семь на пять метров, два черных стола (на одном скучает выключенный компьютер), стены обиты белой дырчатой звукоизоляцией, запертая дверь серого цвета с пошленьким плакатиком-календарем, изображающим призывно улыбающуюся азиаточку, на столе тарелка с недоеденными побегами молодого бамбука, пол отчего-то покрыт не ковролином, а тонкой пленкой с впаянной в нее мелкой металлической сеткой.
    Ага, понятно, почему на окне нет сигнализации. Хутчиш был знаком с такими штучками.
    С помощью нехитрой системы зеркал можно обмануть фотоэлементы; используя специальный костюм, можно пройти через тепловые или инфракрасные датчики; при посредстве обыкновенной пластмассовой авторучки и трех распрямленных скрепок можно отключить вообще что угодно. Но пьезосигнализация, подключенная к полу и включающаяся незамедлительно, как только дверь закрывается снаружи на замок, ни на какие уловки не поддается: увеличение давления свыше пятисот грамм на любой квадрат пола тут же включает тревогу: «В кабинете чужой!».
    Хутчиш закусил нижнюю губу и еще раз, более внимательно оглядел комнату.
    Спящий Койот забирался на Красную Скалу (куда ни один воин подняться не смог), используя только вампум из кожи буйвола да восемь орлиных перьев. Как — догадаться мог каждый, но догадался ведь лишь Койот... Замок в двери — наш, расейский, без прибамбасов, победимый.
    Анатолий тихонько прикрыл за собой оконную фрамугу — затвором лязгнул шпингалет. Потом достал выкидуху, отобранную у вагонных шулеров; блеснуло лезвие. Потом аккуратно взломал короб осветительного провода (хорошо, что по евростандарту проводка не скрытая), перерезал его и потянул. Одна за другой с тихими щелчками отскакивали алюминиевые скобочки, которыми провод в белой изоляции крепился к стене — выше, выше, до самого плафона. Достаточно. Хутчиш привязал к проводу выкидуху, раскачал ее, прицелился и — отпустил. Импровизированные качели полетели к противоположной стене, к двери. С еле слышным стуком нож ударился о косяк, отскочил; Хутчиш поймал его.
    С первого раза не получилось. Ерунда, время пока терпит. Он подкорректировал длину «качелей», изменил угол толчка, повторил операцию.
    На пятый раз выкидуха стукнулась аккурат о замочную скважину. Отлично.
    Анатолий вздохнул и отломал лезвие: жаль, но ничего не попишешь. Достал из нагрудного кармана три сбереженные с начала автономки проволочки, в последний раз прищурился на треклятый дверной замок. «Французский», модель «Радуга», девяносто первого года выпуска. Будь то ригельный или там «Цербер» какой-нибудь, пришлось бы повозиться, а так — халява, ногтем открыть можно.
    Две хитрым образом согнутые проволочки он сунул в рукоятку ножа — в зияющую «рану» на месте клинка, а одну — туда же, но перпендикулярно к первым. После чего раз семь обернул экс-выкидуху проводом, сосредоточился, задержав дыхание, и мягко толкнул ее от себя, в сторону двери.
    На лету размотавшись и, таким образом, раскрутившись вокруг своей оси, импровизированная дзюророкаки [29] вошла точнехонько в замочную скважину и по инерции провернулась в ней. И щелкнул замок, открываясь. И отключилась сигнализация.
    Так-то, братья самураи.
    Безбоязненно шагнув на теперь «молчащий» пол, прапорщик отцепил поролон от туфель, как солдат, после боя снимающий портянки на просушку. Подумав, снял и сами туфли: он чтил чужие традиции. Нечего в чужой монастырь со своим уставом соваться — даже если монастырь синтоиский, а Устав воинский. Освободил повешенный ножик и присобачил отодранный провод на место. Ножик, протерев от отпечатков, воткнул в горшок с кактусами, — ой, а что это у нас выросло? Потом осторожно приоткрыл дверь.
    Нет, никто не подглядывал в замочную скважину, и никакой засады снаружи тоже не было. Облегченно вздохнув, воин решился сбросить маскхалат, под которым обнаружился серый костюм. Маскхалат был повешен во встроенный шкаф, пополнив собою коллекцию кимоно — ой, а кто здесь шерри облился?
    Понятное дело, в этой комнатенке искать было нечего: во-первых, судя по обстановке, принадлежала она чину уровня восьмого заместителя шестого помощника, а во-вторых, как значилось в совсекретной методичке «Планировка, расположение и оснащение помещений в посольствах, консульствах и представительствах зарубежных государств на территории СССР» [30], главный компьютер консульства Японии в Санкт-Петербурге находится на третьем этаже, комната №311. Значит, нам туда дорога.
    За дверью обнаружился длинный коридор, мягко освещенный настенными светильниками в форме обезьяньих и лисьих оскаленных морд — направо он заканчивался тупичком, а налево поворачивал под прямым углом. И никого. Рабочий день закончился, дети Страны Восходящего солнца разошлись по гостиничным номерам и снятым квартирам.
    Вновь надев туфли, Хутчиш метнулся к противоположной стене. Ткнулся тосом в репродукцию Ло Пиня «Ван Сичжи наблюдает за гусем». А картинка-то китайская! Выждав мгновение, он вернулся обратно, но уже метрах в пяти налево от двери. Перед носом оказалась картина Юнь Шо-упина «Куст гвоздики и три бабочки». Опять китайская!
    И так, совершая маневр, отдаленно напоминающий упражнения по челночному бегу, прапорщик добрался до угла. Серый линолеум скрадывал его шаги. Он дошел до лестничной площадки и замер. Собрался сигануть назад. Передумал. Нахмурился.
    Потом расслабился и продолжил путь: сверху, неспешно водя туда-сюда шваброй по ступеням, спускался сухонький дедуля при жиденькой седой бороденке, в простой полотняной одежде. И напевал что-то негромко себе под нос.
    Ночной уборщик всего лишь.
    Хутчиш молча посторонился. Старичок молча (если не считать беспрерывной и, на взгляд Хутчиша, немелодичной песенки) надвинулся. Ткнул шваброй Хутчиша по ступне. Хутчиш поднял левую ногу. Старичок протер участок пола под ней. Хутчиш опустил левую и поднял правую. Старичок протер участок пола и под второй ногой прапорщика. Потом, так ни разу и не взглянув на незваного гостя и продолжая неспешно драить линолеум, исчез за углом.
    — Симасэн [31], — буркнул Хутчиш ему вслед, играя пресловутую японскую вежливость. Ответа не получил. Пожал плечами — странный народ эти самураи — и, перескакивая через ступеньку, поднялся на третий этаж.
    Опять поворот. Шум из-за поворота. Пришлось выставлять в проход носок туфли. Благо обувка была начищена до зеркального блеска и кое-какое отражение можно было в ней рассмотреть.
    Из кабинета № 315 в коридор вывалились двое японцев — аккуратно подстриженные, низкорослые, но мускулистые, в цивильных серого сукна парах, при белых сорочках и спокойно-зеленых тонов галстуках. Один придерживал второго за плечи — согбенного, словно ему только что закатали йоко-гери.
    Второй (чуть не плача, но непреклонно):
    Нет, господин Арекино, я не могу! Это противоречит кодексу моего клана Тогакурэ. Я загоняю иголку ему под ноготь, а палец-то мягкий! Я не могу мучить живого человека" пусть и другой расы. Это... это... это... средневековье какое-то...
    Первый (жестко): Вы должны, господин Сандзиро. Вспомните пятый пункт катакаси-но-дзюцу: хладнокровие по отношению к незнакомцу есть один из залогов победы, ибо незнакомец есть потенциальный враг. Как вы можете называть себя настоящим воином, если не в состоянии спокойно допросить пленного?!
    Второй (чуть не плача, но гордо): Я — воин, господин Арекино, но не палач! Вы посмотрите на него! Он же ничего не знает! Зачем мы пытаем его? Даже после множественного применения манрики-кусари [32] он говорил, что знать не знает никакого Хутчиша! И еще он кричит от боли. Я не могу слышать его крик!
    Первый (несколько рассерженно): Господин Доктор приказал нам узнать, откуда у пленного информация о нас, господин Сандзиро, и если мы не узнаем, то его гнев падет на нас!
    Второй (чуть не плача, но твердо): Господин Арекино, когда я его бью, у него идет кровь, а я не могу видеть кровь! Я не заплечных дел мастер, я самурай, и не намерен участвовать...
    Договорить он не успел.
    Анатолий, заинтригованный упоминанием собственной фамилии, сделал скользящий шаг из-за угла. Спорщики на миг отвлеклись от своих проблем и посмотрели на третьего лишнего. Второй, г-н Сандзиро, не успел ничего предпринять, поскольку после нанесенного Хутчишем ура-кена по затылку рухнул без чувств на линолеум. Зато Первый, г-н Арекино, надо отдать ему должное, ловко отскочил назад и сделал вращательное движение руками. Из рукавов пиджака в ладони послушно скользнули рукояти кусари-гамы и кагинавы [33]. Господин Арекино принялся вертеть ими в воздухе, как заправский миксер «Мулинекс». Самурай прекрасно понимал, что перед ним не простой вор, убийца или террорист — иначе тот бы не проник беспрепятственно на территорию консульства. Поэтому не торопился нападать.
    И это дало Анатолию время, чтобы стремительно наклониться, стремительно обыскать бесчувственного Второго, г-на Сандзиро, и стремительно выпрямиться. А выпрямился Хутчиш уже при обнаженном ниндзя-кэне [34].
    Г-н Арекино пружинисто, в стиле синоби-еко-аруби [35] шагнул вперед и, накручивая кугинавой яростные защитные восьмерки, провел стремительный выпад кусари-гамой.
    Анатолий понимал, что перед ним не простой охранник и не обычный дуболом. Поэтому он почел за лучшее не проводить контрудар, а, уйдя влево и пропустив зубец кусари-гамы над собой, вскинул отобранный у г-на Сандзиро ниндзя-кэн. Цепочка кусари-гамы намоталась на клинок, и Хутчиш резко повел лезвие влево-вниз, вырывая оружие из ладони противника. Кусари-гама тихо звякнула шагах в шести от дерущихся. Один-ноль.
    Г-н Арекино работал в смертоносной, но негибкой манере «ката»; Анатолий же использовал более сложную, но и более эффективную манеру «вадза».
    Лишившись кусари-гамы, противник воспользовался правилом ма-ай [36] и плавно отступил. Взяв меч обратным хватом, прапорщик скользнул следом за ним в манере нога-рэ. Самурай замер. Замер и прапорщик. Движения Хутчиша зеркально повторяли движения неприятеля. Анатолий, в соответствии с «рицудо», намеренно подстраивался под ритм противника, чтобы затем неожиданно сломать свой ритм и «вломиться» в действия врага.
    Угрожающе-сладко пела рассекающая воздух и выписывающая замысловатые фигуры цепочка кагинавы в руке г-на Арекино; по-змеиному шипел вращающийся в руке Хутчиша ниндзя-кэн. Коридор был слишком узок для поединшиков, при каждом движении приходилось учитывать расстояние до стен и потолка.
    Г-н Арекино был уверен в своей победе. Он думал, что с искусством владения подобным древним оружием знакомы лишь самураи старой школы. Он не знал, что в руках настоящего воина любой предмет может оказаться смертоносным, не только самурайский меч.
    — Мне хорошо с тобой, — вдруг подал голос г-н Арекино. — Свист твоего ниндзя-кэна напоминает мне убаюкивающий голос ветра в камышах префектуры Тиба на закате солнца.
    — Благодарю, — поклонился Анатолий. — Для настоящего воина это честь — уснуть под голос ветра на закате солнца.
    — Боги не каждому дают такую возможность, — согласился, улыбнувшись, г-н Арекино.
    — Тем слаще будет сон избранного богами, — добавил Хутчиш.
    Краем глаза он уловил, как правая, лишенная оружия рука г-на Арекино незаметно скользнула в боковой карман пиджака, и в следующий же миг черный миниатюрный торнадо промелькнул в стоячем воздухе консульства. Не останавливая вращательные движения ниндзя-кэном, прапорщик выбросил вперед левую, свободную руку, перехватил в воздухе металлическую «свастику» с остро отточенными краями и с подкруткой метнул ее обратно. Сякен [37] прошелестел в воздухе и впился точнехонько в рукоять кагинавы противника. Г-н Арекино на секунду сбился с ритма, чем Хутчиш не замедлил воспользоваться. Одним плавным движением в стиле сидзэн он сломал выстроенный неприятелем ма-ай, переместилсна расстояние прямого удара, нырнул под падающую ему на голову кагинаву и навершьем ниндзя-кэна несильно ткнул в точку хи-тю, расположенную в межключичной ямке на теле врага.
    Коготь кагинавы с глухим стуком вонзился в покрытие стены; оружие выпало из безвольных пальцев самурая. Г-н Арекино осел на пол, как сорванный ветром лепесток лотоса, под репродукцией китайского живописца Яо Динмэя «Река под снегом».
    Если бы Хутчиш применил технику дзю-нэн-гороси, то противник откинул бы копыта. Однако убивать японца прапорщик не собирался: полежит несколько часиков и оклемается.
    Анатолий не стал возвращать ниндзя-кэн в деревянные ножны — просто сунул его за пояс: добытое в бою оружие не оставляют на поле брани. После обыскал бесчувственные тела. Ничего интересного или полезного не нашел, кроме пропуска в консульство. Сложив пальцы в фигуру «най-дзиси», он поклонился поверженному г-ну Арекино и тихо произнес:
    — Спокойных сновидений в камышах префектуры Тиба. И только потом заглянул в кабинет № 315, откуда вывалились двое самураев.
    — Вдоль стен кабинета стояли шелковые ширмы с акварельной яркости рисунками: Фудзияма, Фудзияма и еще раз Фудзияма... Чтобы во время пыток кровь не брызгала на обои. Кафельный пол был чист. Если не считать двух лужиц клюквенного морса. Кабинет был пуст. Если не считать кресла под сиротливой, но мощной лампочкой без плафона и щуплого человечка, к этому креслу привязанного. Правый глаз пленника заплыл, на скуле расцветал лиловым цветом свежий синяк, затмив и слив воедино рябь веснушек. Прапорщик в сердцах сплюнул:
    — Ты-то, балбес, как тут очутился? Я же русским языком сказал: у тебя есть пять минут, чтобы навсегда покинуть свой офис!
    — Честное слово, я ничего не знаю... — прохныкал Петя-Пьеро, мутным левым глазом косясь на гостя. — Пожалуйста, не бейте меня... — И попытался защитить лицо руками. А руки-то — к подлокотникам привязаны.
    — Вот навязался на мою голову... — пробормотал Хутчиш, отвязывая Петюню от кресла и стараясь не вступить в клюквенные лужицы. Не из брезгливости, а дабы потом не наследить. Помог горе-компьютерщику встать, несильно пошлепал по щекам, чтобы привести в чувство.
    — Давай, давай, врубайся в действительность. Это я, Анатолий.
    — А-а... Поезд... да-да... — вроде бы узнал программист. Покачнулся. Но на ногах устоял. Шмыгнул носом. — Анатолий Михайлович... Меня похитили... Меня убить хотели... — И собрался разреветься.
    — Ну-ну, — ласково похлопал прапорщик компьютерщика по спине. — Успокойся. Все позади. Ты вот что, ты, кажется, в компьютерах разбираешься?
    — Я?.. Ну, секу маленько... — непонимающе прошамкал разбитыми губами Пьеро.
    — Отлично. Пойдем-ка.
    — Куда?..
    — А поможешь мне кое-что пошукать в электронных джунглях.
    Придерживая за плечо упирающегося и все норовящего обернуться назад, к пыточному креслу Петюню, Хутчиш вывел его в коридор, быстро заслонил корпусом распростертые тела оглушенных палачей, чтобы, не дай Бог, программист в обморок не рухнул, и подошел к двери с номером 311, где, согласно методичке, находился главный компьютер консульства.
    Дверь в комнату напротив картины Чжан Цзэдуаня «Вид сунской столицы Бяньляна» отчего-то была незаперта. Эту оплошность Хутчиш исправил — закрыл ее на замок за собой.
    Если судить по парадному строю бесценных китайских ваз эпохи Минь вдоль одной стены и выставленного на специальные подставки собрания бонсай вдоль противоположной, они оказались в рабочем кабинете какой-то важной японской шишки.
    В другой раз Анатолий непременно изучил бы экспонаты импровизированного музея; сейчас же ему было не до того. Да и не доверял Хутчиш вазам. После того как однажды в Греции, в гостях у Андреаса Папандреу, решил в одной из ваз на время схоронить папку с умыкнутыми из сейфа политика секретными документами. Оказалось, что в этой же вазе грек хранит запасной пистолет. А поскольку Папандреу очень любил играться с оружием — разбирать там, смазывать, передергивать затвор и целиться в зеркало, — то исчезновение документов из сейфа обнаружилось раньше положенного срока. И пришлось спешно сматывь удочки.
    Осторожно ступая, Хутчиш подвел Пьеро к самому большому предмету в кабинете — установленному на широкой буковой лавочке компьютеру. Стула не полагалось.
    Хутчиш опять снял туфли, опустился на грубую тростниковую циновку перед машиной и включил питание. Замигал экран. Пьеро сел за клавиатуру.
    Оказавшись в родной стихии, перед монитором то есть, Петя преобразился. Как шелуха, осыпались с него страх, боль и усталость, обнажив юркого, толкового специалиста. Разве что вечно хлюпающий нос несколько портил благостное впечатление.
    — Так-так, — бормотал Петюня в экран и тыкал по клавишам, оставляя на них крупчатые томатные капельки из истыканных иглами пальцев. — Это мы понимаем... Пароль, говоришь, нужен?.. На тебе пароль, получай... Ага, проскочили! Конечно, мы свои, мы не хакеры какие-нибудь... Так что искать будем, Анатолий Валерьевич?
    — Тайну Черного моря, — загадочно улыбнулся Хутчиш. Конечно, здесь могло быть полно подслушивающей аппаратуры. Например, Анатолий доподлинно знал, что когда в Булонском лесу сажают молодые деревца, то приглашают неприметных спецов-садовников, и те вживляют в стволы жучки, для дятлов не интересные. И полиции не надо беспокоиться о наружке, если подозреваемые по обыкновению истых французов забивают там «стрелку».
    Но волка бояться — черным следопытом не стать.
    На экранах появилось меню закрытых для доступа файлов. Анатолий напряженно ждал, не мешал. Он понимал, что, возможно, приближается если не к развязке, то, по крайней мере, к кульминационной точке операции. От того, какая именно информация находится в памяти машины, зависят его дальнейшие действия. Не может же быть, чтобы в консульстве, этой цитадели врага, они не отыщут хоть какие-то данные по загадочной установке! Но почему японцы? Почему японцы, если картинки на стенах явно китайского происхождения?..
    Минуло полчаса, час, за окном забрезжил новый день, однако Петюне не удалось найти ни бита информации об установке Икс. В запароленных файлах они обнаружили массу интереснейших сведений — несколько обоснованных версий того, почему Сталин в свое время предпринял немотивированные и крайне жестокие гонения на кибернетику; статистические данные о проведенной Союзом якобы в гуманистических целях повальной противоосповой вакцинации населения стран Третьего мира в конце сороковых — начале пятидесятых; отсканированные дневники Вавилова, считавшиеся пропавшими...
    Все. Хутчиш, положив руку на плечо провайдера, остановил работу.
    Под внимательным взглядом мегатонника Петюня смутился и зашаркал взглядом по коврику для «мыши», как напроказничавший мальчишка.
    — Скажи, друг мой, Петр, — вкрадчиво спросил Анатолий. — Ты специально приключения на свою голову ищешь?
    — Я... Я не хотел... — пискнул провайдер. — Это они меня выкрали...
    — Да я не про то. Я про это.
    Хутчиш извлек из кармана изрядно помявшийся листок факсовой бумаги с собственным фотороботом, который он утром унес из Петиной фирмы.
    — Скажи, друг мой Петр, на кой ляд ты ввязываешься в эти игры?
    Пьеро непонимающе посмотрел на факс. Потом на Анатолия. Снова на факс. И, наконец, сопоставил изображение с оригиналом. И испугался еще больше.
    — Ты же не разведчик, Петя, — проникновенно надавил Хутчиш. — И не шпион. И не агент. Кто тебе прислал мою карточку?
    — Я не знаю... Я его никогда не видел... Мы через Интернет общались... Он попросил меня разыскать вас в Москве... Посулил семьсот баксов...
    С каждой фразой голос его становился все тише и тише, пока не превратился в невнятный шепот. Последними разбираемыми словами были: «Я больше не буду...»
    Анатолий вздохнул:
    — И тебе это надо? Тебе жить надоело? Вот что, друг мой Петр. Мотай-ка ты из города. Немедленно. Дача у тебя есть? Есть. Вот туда и мотай. Домой не заезжай. Мало ли что... Понял? Понял, я спрашиваю?
    Он вернул Пьеро фоторобот, вручил конфискованный у г-на самурая Арекино пропуск, объяснил, как найти выход. Отпер и открыл дверь нараспашку.
    — Надеюсь, на этот раз ты будешь послушным? Не веря в спасение, Петя с грацией цапли рванулся прочь. На пороге кабинета притормозил и с надеждой проблеял:
    — А вы в спину мне стрелять не будете?..
    Ответом ему был несильный пинок в ягодицу.
    И Петю как ветром сдуло.
    Даже за освобождение не поблагодарил, гад.
    Анатолий снова запер дверь и вернулся к файлам. Дневники Вавилова? Придется сидеть, пока не прочитаю эти фотокопии от корки до корки.
    Хутчиш понимал, что разгадка где-то рядом. Что все эти файлы имеют непосредственное отношение к разыскиваемой установке Икс, однако найти в них общее звено, увязать их один с другим не мог. Пока не мог. Но ведь если они, файлы, лежат в памяти машины, значит, это кому-нибудь нужно!..
    За спиной Хутчиша бесшумно открылась дверь.

Эпизод пятнадцатый

    Солнце выходит из-за Фудзи

    — Ну и за каким чертом мы сюда залезли? — сварливо, как на седьмом месяце беременности, с надрывом поинтересовалась Алиса, в очередной раз откидывая со лба непослушную челку.
    Эх, если бы ее, отважную, сейчас увидел кто-нибудь из постоянных клиентов бара «Кресты»...
    Последние лучи уходящего в западные страны солнца запутались в рыжей гриве, как огоньки именинных свечей в марципановых завитках. Романтичная идиотка. Опять в историю влипла.
    — Ты хотела своего Хутчиша грохнуть? — огрызнулся Василий Полосун по кличке Вискас, в очередной раз дуя на обветренные, потерявшие былую чувствительность пальцы. — Вот отсюда и грохнешь. — И полез в карман за очередной спичкой.
    Спичками за время знакомства он Алису уже достал. Она не знала, что это не просто дурная привычка. Сплюнув изжеванную стружку, можно по звуку определить расстояние до ближайшего предмета. Да и из чего преграждающий дорогу предмет сделан, опытный человек на слух разберет.
    — Нашел его, что ли?
    С удивлением Алиса поняла, что боится высоты. Тренироваться, балбесина, следует. И голос соратника, неважно о чем толкующего, был ей необходим, как опора под ногами. Поэтому она не могла молчать — словами отгоняла дрожь.
    Балансировать подошвами на ребре металлического уголка было нерадостно. Однако цель оправдывает средства. Вискас был собран, как новоиспеченный студент перед зимней сессией.
    — А то! Я, между прочим, сыщик, притом профессиональный, а не «топтун» какой-нибудь. И вовсе не обязан тут с тобой торчать. Нашел — и все. Тьфу.
    На очередном шаге нога не нашла опору. Василий с усилием задержал дыхание, глубоко вздохнул, заставляя вернуться на место желудок, изготовившийся выплеснуть содержимое. Разложил нервные клетки по предписанным местам. Уф... теперь можно двигаться дальше. К сожалению, здесь спички были бесполезны, разве что задубевшие пальцы можно размять, пока новую достаешь. Но ведь — черт побери, здесь же, Василий точно помнил, раньше торчал отросток тавра. И где он? То ли спилили расхитители, то ли память прохудилась...
    — Ладно-ладно. Только я высоты боюсь без тренировки. И ноготь вот сломала.
    Судя по шелесту комбидресса, Алиса, наверное, протянула ноготь под нос помощнику.
    — Вниз не смотри, страшно и не будет. А ноготь отрастет. Осторожнее, здесь крепление слабое.
    Естественно, девушка тут же посмотрела вниз. Под ними простирался город. Окрашенный в карминные тона, расчерченный на муаровые прямоугольники крыш, сдобренный зелеными горошинами тополей центр города. Страшно, аж жуть. Кирпично-желтый воздух, перетянутый импрессионистскими венами улиц, напоминал сказки о каналах на поверхности Марса.
    Они вскарабкались почти на самую верхушку питерской телебашни, пристегнули страховочные карабины и, усевшись на металлические балки, постарались устроиться с максимально возможным в таких условиях комфортом. Сердца верхолазов тикали, как часовые мины. Вискас откинул капюшон альпинистского пуховика и подставил разгоряченное напрягом лицо ветру, поющему свою грустную песнь о Гай-авате в паутине стальных балок.
    Внизу, в городе, уже наступила бледная, прозрачная, как корка льда, петербуржская ночь, но здесь, в восьмидесяти метрах над землей, сквозь рваные облака на западе еще просвечивало солнце.
    — Валяй, расшнуровывай свою пушку, — сказал Василий. — Где японское консульство, знаешь?
    Про пушку Вискас не шутил. Алиса взяла на дело не обыкновенную СВДшку, а нечто напоминающее противотанковое автоматическое ружье Симонова образца сорок первого года.
    — Ну... Вроде вон оно розовеет, километра три-четыре отсюда. Смотри, правильно я показываю?
    Алиса вытянула изящную ручку в направлении Мойки. Ее преисполняла благодарность к непутевому партнеру за то, что деликатно не обращает внимание на смочивший рыжие локоны «испужный» пот, за то, что он есть. Рядом, можно дотянуться рукой и убедиться, что не одна она здесь, на страшной высоте...
    — Сама смотри, — отчего-то обиделся Вискас. — Мое дело сторона. Субъект твой в этом консульстве, вот и все. Хочешь — вали его, хочешь — нет. Я свое дело сделал.
    Комбинезон монтажника-высотника, который Алиса надела поверх теплого свитера с «оленями», синел на фоне пасмурного неба. Пожав плечами, девушка зубами стянула с руки черную бархатную перчатку — более подходящей амуниции под рукой не оказалось, — скинула с плеча зачехленную В-94 [38] и профессионально ловко, этого уж не отнимешь, принялась собирать ее: удлинила приклад стволом, щелкнула казенником, приспособила оптику. Навела перекрестие на розовое здание японского консульства, подкрутила верньер. От ветра ствол тянуло в сторону.
    — Ну, готова. Дальше что? — буркнула она и поправила «горошину» радиосвязи в ухе; «горошина» только и норовила, что предательски выпасть.
    Алисе было неприятно, что где-то в глубине души она всегда остается женщиной. Стоило в голосе Вискаса прозвучать властным ноткам, и вот уже не она руководит ситуацией, а мужчина. Мужик. Естественно, Василий ползет по арматуре, как белка, карабкается, как драпающий от собак котяра, но напомнить, кто главный, для порядка не помешает.
    — Дальше жди, — откликнулся Вискас. Оседлав балку и сцепив под ней ноги для пущей устойчивости, он преспокойно достал из коробка очередную спичку, сунул в рот. — Суженый-заслуженный выйдет оттуда. А если не выйдет, значит, его без нас завалили.
    — А на фига сюда забираться-то было? — не унималась Алиса, прищурившись одним глазом, а другим разглядывая консульство через перекрестье оптики. — Нельзя, что ли, было его с земли достать? Я слыхала, что тут излучение...
    На самом деле она не боялась излучения. Она боялась высоты.
    — Нет никакого излучения. Я тут года четыре назад куковал, когда менты пытались пришить мне покушение на Невзорова. Я у них бельмом на глазу, и нате — такой случай подвернулся. И жив до сих пор, и шерсть цела. А забрались мы сюда потому, что в консульство японское только по крышам можно проникнуть. И то, если с вражьего спутника не засекут. Хутчиш твой не дурней нас с тобой. Раз он туда по крышам вошел, значит, по крышам и уходить будет. Не отвлекайся, прозеваешь. Где его потом искать?
    — Какого черта его понесло на эти галеры... — замороченно вздохнула Алиса. Однако приспособила цевье в рогатине балок, скрепленных крупными ржавыми болтами, сделала поправку на ветер и замерла в ожидании. Словно лисица у норки кролика.
    Вискас хмуро сплюнул измочаленную спичку в раскинувшуюся под их ногами бездну.
    Обслюнявленная щепочка, подхваченная ветром, покружила и прилипла к лобовому стеклу служебной «волги», спешащей попасть на другую сторону Невы до развода мостов.
    В общем и целом «волга» неплохо слушалась руля. Конечно, попискивали колодки, конечно, карбюратор вел себя как любой карбюратор госмашины. Не частная собственность. Впрочем, не до жиру. И так генерал, нагрянувший с якобы инспекционной проверкой, отнял лучшее, что было в парке.
    — Вот дьявол, — буркнул генерал Семен.
    — Что такое?
    — Дерьмо какое-то к стеклу прилипло. Вытереть бы... Раздражен был генерал сверх меры. Хотелось выматериться. Но перед лицом старого друга сдержался. Мат — он для слабых. Или для быдла.
    — На мосту останавливаться запрещено.
    — Знаю. Хорошо хоть, до развода успели. Фарами «волга» вычислила медитирующую над рекой влюбленную пару в прилипших к телу футболочках. Луч смазался о чугунные узоры перил и заелозил о задний номер неторопливой «газели». Справа и слева по Неве мигали первомайскими лампочками стационарные пароходики. Мимо мчащихся на «волге» проносилась в обратную сторону настоящая жизнь. Жизнь без тревог и великих свершений.
    Помолчали, На съезде с моста генерал чуть притормозил, и «волга» мягко качнулась на стыках разводного механизма.
    — И ты сам высосешь все это пиво? — кивнул Семен товарищу на полиэтиленовый мешок с десятком разнокалиберных и разноцветных банок.
    Под ложечкой ответственного работника Службы внешней разведки недобро засосало.
    В столице — черт ногу сломит. Вроде бы собираются вводить осадное положение.
    Бандиты друг в друга стреляют.
    В Кремле без причин сработала воздушная тревога.
    Кремлевский охранник задержан в увольнительной при попытке получить бабки по фальшивой кредитке.
    В бухгалтерию Аквариума пришел счет из ЦУМа на почти полторы тысячи долларов — за приобретение по безналичке рубашки от «Tean Colonna», галстука от Гуччи, костюма от Alberta Ferretti и туфель «Pioneer».
    Как бы погон не лишиться при такой катавасии. Опять. же — зам докладывает, что сосланный в подчинение генералу Семену майор Барышев в отсутствие шефа развил бурную деятельность, во вторник съездил за казенный счет в Петербург и с тех пор не объявлялся...
    — А ты сам слопаешь все купленные таблетки? — отшутился однорукий двухмегатонник Иван Князев.
    Порыв ветра сорвал огрызок спички, подбросил повыше, закрутил и швырнул в волнующуюся пену реки. «Волга» умчалась в сторону Мойки. Туда, где между пятиэтажкой и четырехэтажкой втиснулось японское консульство.
    За окном кабинета раздался шум подъезжающего автомобиля. И еще в затылок Хутчишу дунул легчайший сквознячок.
    Уловив за спиной еле заметное движение, Анатолий стремительно обернулся. На пороге, со спины освещенный неяркими светильниками, улыбался давешний старичок-уборщик со шваброй в руках.
    — Домо аригато, — как можно искреннее улыбнулся в ответ прапорщик. — Корэ ва хэ я фухицус на [39].
    — Уважаемый господин Хутчиш, — на безукоризненном русском языке сказал старичок, по-хозяйски проходя в комнату и усаживаясь на циновку невдалеке от прапорщика, — не лучше ли будет, если я на правах гостеприимного хозяина предложу вам услуги экскурсовода в дебрях моих файлов?
    Вынув из кармана колокольчик, старик позвонил. Казалось, серебряный звук был столь тихим, что не долетит даже до двери. Однако в кабинете тут же появилась миловидная служанка в кимоно, с вычурной, утыканной длинными шпильками прической и до предела напомаженным лицом. Церемонно поклонившись, она поставила между мужчинами медный поднос, на котором помещались две крошечные фарфоровые чашечки и сакэшник на пол-литра. Старичок быстро сунул в узкую девичью ладошку клочок рисовой бумаги, и служанка удалилась.
    — Дорогой господин Хутчиш, — с неожиданной доброжелательностью продолжал дедушка и разлил сакэ по наперсткам. — Я рад, что вы сегодня утром получили мое приглашение и решили нас навестить. Опасаться вам нечего. Вы мой гость. А по законам восточного гостеприимства, если с вашей головы упадет хотя бы один волос, пока вы находитесь на территории этого дома, я буду вынужден пригласить моих помощников и совершить сеппуку.
    И все же в демонстративном радушии угадывалась стрихниновая порция фальши. За искусственной жизнью в глазах мерцала пустота. Бесцветные губы двигались механически, рождая тысячи лет назад записанные на магнитофон слова.
    — Заверяю вас, ни один волос с моей головы пока не упал, и всей душой верю, что не упадет и впредь, — улыбнулся Хутчиш и пригубил сакэ. — Хотя вы, должен сказать, в Москве весьма виртуозно пытались поправить мне прическу. Я имею в виду историю в нанайском ресторанчике и в кремлевской Оружейной палате.
    Трудно поверить, но похожая на состарившегося Щелкунчика, худая, немощная, говорящая и умеющая приторно улыбаться машина заставила Анатолия занервничать. А действительно ли живой человек потягивает сакэ рядом?
    — Согласен, я недооценил вас, — заметил дедуля. — Но теперь обстоятельства изменились. И поверьте, мой дорогой господин Хутчиш, здесь вам ничто не угрожает.
    — Нисколько в этом не сомневаюсь, мой пока безымянный хозяин. И хочу уверить, что и вам бояться нечего. Пока вы на территории этого дома.
    Анатолий пожалел, что из уважения к традициям снял обувку: он не менял носки уже двое суток.
    — Я рад, что мы в приблизительно равных условиях и прекрасно понимаем друг друга, — сказал старичок. — Кстати, спасибо, что вы столь деликатно обратили внимание на мою оплошность: я не представился. Можете называть меня Господин Доктор, славный господин Хутчиш.
    Дедушка сидел близко. Странно, но даже на тако( расстоянии казалось, что хозяин кабинета не дышит. Не вздымались и не опускались складки грубой, белой до стерильности ткани. В паузах между словами не вздрагивали ресницы. Не колыхались жиденькие, серо-желтые, будто никотином пропитанные волосы. Даже по-старчески светлые глаза не двигались в отведенных для них глазницах, будто нарисованные.
    — Не стоит благодарности, Господин Доктор. Я с радостью буду произносить любое доброе имя, которым вы соблаговолите назваться. И я рад, что вы прибыли не через два дня, как помянул ваш гонец в разговоре с математиком этажом выше, а именно сейчас, и, тем самым, подарили мне возможность познакомиться с вами визави.
    — Память о нашем знакомстве я сохраню до конца своих дней, господин Хутчиш, хотя бы уже потому, что придется отрезать язык одному из моих помощников. А я не сторонник интенсивных методов. После них так трудно заснуть...
    Только сейчас Анатолий понял, что не швабра была в руках дедули, а смертоносный синоби-кай [40], и настороженно сдвинулся на край циновки. Однако это незаметное движение дедуля уловил, отложил швабру подальше и изобразил примирительную улыбку, оттесняя могильное безразличие в глубь глаз. Пустота сжалась в маленькие плотные комочки мрака. Анатолию невольно захотелось прикоснуться к старику. Убедиться, что эта плоть излучает тепло человеческого тела, а не холод глиняной куклы, приводимой в движение тантрической энергией.
    — Великодушный господин Хутчиш, поверьте, я не вижу в вас врага. По крайней мере, сейчас. Мы, как вам, должно быть, уже известно, делаем одно дело: пытаемся разгадать некий миф, предположительно имеющий отношение к Черноморскому флоту. Вопрос лишь в том, кто раньше обнаружит отгадку — вы или я. Конечно, в этой занимательной игре участвуют и еще несколько... э-э... ведомств, но, полагаю, их пока можно в расчет не принимать: они, как говорят в нашей стране, запускают бумажных журавликов вместо камикадзе.
    Старичок легко поднялся на ноги и, заложив руки за спину, принялся мерить шагами кабинет. Хутчиш настороженно наблюдал за ним. Старичок подошел к коллекции бонсай. И Анатолию показалось, нет, он был готов дать аппендицит на отсечение, что дедушка относится к деревьям-карликам как к питомцам. Тут же выяснилась еще одна особенность: среди питомцев явно был любимчик. Эту вскарабкавшуюся на обломок камня сосенку Анатолий назвал бы «Страус, спрятавший голову в песок». Чешуйчатая кора тонкостью линий напоминала сверхсложный рисунок тушью. Исковерканный жестокой прихотью садовника ствол выстраивал изумрудные облачка иголок в каскад. Очевидно, общение с «пейзажами на блюдах» было во сто крат милей хозяину положения, нежели беседа с незваным гостем. — Далее старик цедил слова, не поворачиваясь.
    — Итак, нас двое: вы — с вашими удивительными способностями, и я — с самой разветвленной в мире агентурной сетью, с самыми современными техническими средствами. А ведь задача у нас одна...
    Доктор, словно почерпнув энергию у зеленых вассалов, вдруг заговорил громко; в Анатолия отравленными стрелами полетели колючие звуки:
    — Так не будет ли лучше объединить наши усилия, по крайней мере, на этом этапе? Не торопитесь говорить «нет», милейший господин Хутчиш. Загляните внутрь себя. И упаси вас Будда подумать, что я собираюсь вас перевербовывать — я знаю, что это не удастся. Я предлагаю вам сотрудничество хотя бы ради того, чтобы Тайну чисто случайно не разгадал кто-нибудь посторонний. Ведь, как известно, чем глубже болото, тем красивее лотосы.
    — У вас великолепно готовят сакэ, достопочтенный Господин Доктор, — похвалил Анатолий. — Не знаю, как и благодарить вас.
    Прапорщику наконец удалось стряхнуть навеянное черным колдовством оцепенение.
    Японец запнулся, развел руки и разжал кулаки.
    — О, в качестве благодарности, — скрипуче, как несмазанная дверца шкафа, засмеялся он, и в голосе впервые за время разговора послышались ехидные нотки, — вы можете сделать для меня одну вещь, которая разом решит наши проблемы — хотя и несколько иначе, чем я рассчитывал. Только вряд ли этот выход вас устроит.
    — И тем не менее, что же это?
    — Вы могли бы немедленно умереть, — повернувшись к собеседнику, буднично предложил помолодевший Доктор и быстро добавил: — Уважаемый господин Хутчиш, давайте не будем играть в прятки и поговорим начистоту.
    — С удовольствием. — Анатолий сцепил пальцы на животе, но вспомнил, что читающий по жестам легко узнает здесь попытку «закрыться», и, разжав пальцы, изобразил полное внимание.
    — Установкой Икс я занимаюсь не один десяток лет, — тихо проговорил Доктор; маска безопасного, благообразного старичка соскользнула, обнажив лик хитрого, коварного, безжалостного врага. — Почти сорок лет! И мало в этом преуспел. Так неужели вы думаете, что вам удастся выйти на нее за каких-то две недели? Мальчишка!
    Теперь хозяина кабинета трудно было принять за бездыханную куклу. Бешеная ярость оживила блеклые черты. Кровь прилила к губам, но сделала их не красными, а фиолетовыми. Пустота медузой всплыла из бездны глаз и насытилась черным цветом. Оказывается, пустота может иметь цвет.
    — Не знаю, — прапорщик наивно пожал плечами. — А вы как думаете?
    Таким противник ему нравился больше.
    — Я думаю, что вам это не удастся!
    Хваленая японская невозмутимость ненадолго оставила Господина Доктора. Он сделал зловещую паузу. И опять послышался голос не человеческий, а какой-то механический.
    — А еще я думаю, что вам, достойнейший господин Хутчиш, в высшей степени неосмотрительно разгуливать по ночам без оружия и без поддержки. Не хочу пугать вас, но...
    — Спасибо за беспокойство, любезный Господин Доктор, — растянул губы в почти искренней улыбке Анатолий. — Но, право, не стоит. Я люблю гулять по ночам.
    Меч под одеждой нагрелся от тела, и ощущение прижатого к коже металла успокаивало.
    Японец с шумом выпустил воздух из легких и вновь уселся напротив собеседника.
    — Что ж, — сказал он, — вижу, разговор у нас не клеится. А сам явно думал о чем-то другом. И слова его пахли тленом и вечностью.
    — Отчего же? — серьезно возразил Хутчиш и без разрешения налил себе еще сакэ. Наглость, конечно, однако ничего не поделаешь. — По-моему, мы мило беседуем... А вообще, милейший Господин Доктор, вы сами предложили не играть в прятки. Я охотно поддерживаю ваше предложение — похоже, нам есть что рассказать друг другу. Я с нетерпением жду, когда вы откроете свои карты. Вероятно, вы знаете что-нибудь, чего не знаю я, и это поможет нам в нашем коллегиальном деле. Как известно, чем ближе к алтарю, тем больше монахов, наидобрейший Господин Доктор... Театральных наук. Можете смело причислить меня к ярым поклонникам театра Пекинской оперы «Ка-бара-сан».
    Это был один из немногих козырей прапорщика. Логическое умозаключение — не более того. Поэтому Анатолий столь долго его придерживал; И, кажется, выложил вовремя.
    Китайские картинки на стенах в японском консульстве, китайские вазы в кабинете... Плюс информашка о китайском театре из газеты, найденной в Оружейной палате. Театре, который отчего-то повторяет предполагаемый маршрут самого Хутчиша: Санкт-Петербург — Севастополь. Совпадение? Как выяснилось, нет.
    Господин Доктор несколько секунд придирчиво разглядывал ухоженные ногти на левой руке, но было заметно, что под жиденькими волосиками идет внутри черепной коробки напряженная мыслительная работа.
    — Что ж, — наконец сказал китаец, — полагаю, это справедливо. Я расскажу вам все, что знаю сам, большая часть моего рассказа, очевидно, покажется вам скучной, поскольку вы наверняка знаете, о чем пойдет речь. Но проявите же терпение к болтливому старику. Итак... Смею ли я надеяться, что и вы будете откровенны со мной, мой милый господин Хутчиш, как я буду откровенен с вами?
    Могло показаться, что намек Анатолия на причастность Господина Доктора к театральному миру не только уверил старика, будто лазутчик знает достаточно, и пытаться от него что-либо скрыть означает угробить намечающийся контакт. Также могло показаться, что намек еще и настроил старца на определенный образ. И старик стал невольно играть роль трагического персонажа.
    — Не сомневайтесь в этом, мой гостеприимный Господин Доктор. И, как минимум, можете не тратить времени на рассказ о том, почему в японском консульстве столь свято чтут китайскую культуру, что даже стены украсили китайскими картинками. Я и так понимаю — чтобы угодить вам, очень-очень важному гостю.
    Анатолий чувствовал: что-то в беседе изменилось. Или ему действительно удалось переиграть древнего монстра? Вряд ли. Тут нечто другое. Вурдалак принял некое дьявольски опасное решение. Но вот какое?
    — Итак, любезный господин Хутчиш, вы ознакомились с содержанием моих скромных работ по установке Икс, которые я ввел в компьютер... — попытался вернуть разговор в нужное русло Господин Доктор.
    — Поверхностно, досточтимый Господин Доктор, весьма поверхностно... — легко согласился с переменой темы лазутчик. А мысленно отметил, что, возможно, наспех вывешенные к приезду директора китайского театра репродуэдии скрывают тайну не менее любопытную, нежели установка Икс.
    Господин Доктор встал и вновь принялся шагать по кабинету: пять шагов до одной стены, пять до другой.
    — Да. Там, в компьютерных файлах, спрятан труд всей моей жизни, и весь он умещается на пяти дискетах. На этих дискетах — Тайна Черного моря. Ею я заинтересовался давно, когда еще учился на Русском факультете Токийского университета, — точнее, заинтересовался я тогда абсурдностью, бессмысленностью существования Черноморского флота. И пришел к выводу, что он является лишь хитроумной декорацией. Но — декорацией для чего? И тогда я приступил к собственным исследованиям. Ночей не спал, кимоно в библиотеках просиживал, гримировался гейшей и подпаивал в портовых кабаках русских торговых моряков. Однако, как это обычно и бывает, внутри одной тайны скрывалась другая, в ней — еще одна... Совсем как ваша матрешка. Я открывал их одну за другой, и открытия лавиной сыпались на меня. Теперь я уже не понимаю, почему никто раньше не додумался, не смог понять то, что понял я. Кусочки мозаики сложились передо мной в одну картину — пугающую, притягательную и, великую.
    Хутчиш сидел со скучающим видом, дескать, мне все это известно, но каждой клеточкой мозга впитывал информацию. Решение загадки — что же именно затевает сие ветхое чудовище — прапорщик отложил на потом.
    — Вы никогда не задавались вопросом, благонравный господин Хутчиш, отчего Император Сталин невзлюбил кибернетику? Невзлюбил до такой степени, что ее апологеты все до единого, по его приказу, оказались в лучшем мире? Ведь, при всей своей жестокости, Сталин знал мир от Инь до Ян и не мог не понимать, какие перспективы открывает эта новая наука перед ним и перед его страной... Ответ на этот вопрос на моих пяти дискетах. Но не хватает малого. Сущего пустяка. Точки Икс. Может быть, вы окажетесь удачливей меня? А не, размышляли ли вы, возвышенный господин Хутчиш, куда пропали дневники Вавилова? Почему были сожжены дневники Тимирязева и Мичурина? Отчего эти достойные мужи пребывали в фаворе у Императора, тогда как гениальный Вавилов — в опале? Почему в фаворе оказался и академик Лысенко, который вообще ничего в сельском хозяйстве не смыслил? Повторюсь, Император Сталин был отнюдь не глупым человеком. Может быть, вы ответите и без дискет?
    И все-таки тревога колобродила в душе лазутчика. Смутная догадка, что за вспышкой искренности притаилась гремучая змея. И тончайшие изменения в настроении фиолетовогубого колдуна тоже очень не нравились. Старый дьявол говорил с интонациями охотника, уже заполучившего жертву в силки.
    Прежде чем ответить, Анатолий взвесил слова и, главное, интонацию, с которой они будут произнесены.
    — Значит, логично будет предположить, что, подвергая гонениям кибернетиков и генетиков, Сталин преследовал какие-то свои цели. А именно — отвлечь внимание потенциального врага от другого, тайного проекта, — сказал он, а сам невольно взглянул в окно.
    Если ошибся, если старец услышал не правильный ответ, то наилучшим выходом будет в это окно и прыгнуть. Порезы — ерунда, важно выжить и выполнить задание.
    Нет, не ошибся. Старик до сих пор верил, что Хутчишу все перечисленное известно. Или продолжал делать вид, что верит. Даже не заметил настороженного взгляда. Точнее, не понял смысл взгляда. Сам подступил к окну, чтобы Хутчиш не мог видеть, как старческие морщины полосует боль. Боль от бессилия перед тайной. А мальчишка может помочь ему отыскать установку. Может.
    — Вы умны, господин Хутчиш, — сказал он, глядя на два автомобиля под окнами консульства. — Слишком умны. Но напрасно пытаетесь делать вид, будто ничего не знаете: Другой секретный проект, сказали вы? Отвлечь внимание, сказали вы? Нет. И вам об этом известно. Именно привлечь внимание потенциального врага и тем самым доказать ему, что никакого секрета не существует, — вот чего добивался Император Сталин. И добился. Ибо, на словах притесняя кибернетиков и генетиков, он тайно руководил разработкой нового, идеального оружия. Господин Хутчиш, ваши ученые в пятьдесят втором создали несколько миллиардов сверхмощных биокомпьютеров...
    Замершие под окнами машины Господина Доктора не интересовали. Наверняка в местном компьютере уже готов ответ — кто пасет консульство, почему, зачем.
    Двое в серой «волге» с правительственными номерами молчали уже полчаса. Горячка спешки растаяла с млечным рассветом. Сидящий за рулем нервно барабанил ногтями по баранке и то и дело нетерпеливо ерзал; другой же сидел спокойно — открыв окно, он наслаждался влажным предутренним ветерком. Мерно, вхолостую, урчал двигатель.
    — Нет, ну не понимаю я! — наконец сдался усатый генерал Семен и в сердцах хлопнул обеими ладонями по рулю, обтянутому дырчатой черной кожей. — Почему Ленинград, когда «Буратино» должен был отправиться в Севастополь? В задании же четко было указано: Се-ва-сто-поль, Черноморский флот!
    Генерал не собирался изображать надрыв, само собой получилось. Сдал старик. Эти безумные, безумные, безумные, переперченные новостями последние дни укатали сивку.
    — Во-первых, уже давно не Ленинград, а Санкт-Петербург. А во-вторых, это все потому, Сеня, что ты видишь не всю картину в целом, а только кусочки, — мягко, словно смертельно раненному, ответил его друг, однорукий Иван Князев по прозвищу Карл, и прикрутил окно: культя ревматически ныла. Проклятый климат. — Не можешь увидеть или не хочешь. И газеты плохо читаешь. Невнимательно.
    За годы знакомства товарищ Семен многозначительность «Карла» успел возненавидеть и простить. Никуда не деться. Прими его таким, какой он есть, или не имей общего дела.
    — Газеты-то тут при чем?
    Стыдно признаться, но усатый Семен газет не читал лет уж пять. А на фига тогда референты нужны? Опять же, на стол каждый день ложится с десяток сводок. По ГРУ, по ФСК, по... — лучше не помнить, по... — лучше забыть. И на сводки-то времени обычно не находилось.
    — При том. Полистай на досуге подшивки «Известий». Только вдумчиво листай. И с виду нестыкуемые обрывки информации такого тебе могут порассказать! Вот например. Третьего июня мы подписали договор о дружбе с Киевом. Так? И тогда же во Франции на выборах победили социалисты. А уже пятого Германия подняла очередную бучу насчет возвращения репатриантских долгов СССР. Тебе не кажутся подозрительными все эти события? Если в сумме?
    Генерал сосредоточенно сопел, ворочал носом, задумчиво глядя на розовеющее невдалеке здание японского консульства, потом честно признался:
    — Не-а. Если в сумме, то не кажутся.
    — Десятого числа в Британию был назначен новый российский посол, — терпеливо, точно объясняя задачку первокласснику-дебилу, продолжал Иван, — и в тот же день твои гэрэушиники запузырили на орбиту новый спутник — 11Ф644, кажется. Усекаешь?
    — Ванька, кончай говорить загадками! — рассердился вконец сбитый с толку Семен. — Скажи просто и ясно: какого хрена мы торчим в Ленинграде перед консульством япошек уже второй час?
    — Мы ждем, когда оттуда выйдет мой сын, — спокойно ответил Князев.
    — Он что, там?!
    — О чем я тебе и толкую.
    В эту минуту «Карл» был похож на Карпова, выигравшего-таки у Каспарова.
    — Пффф... Но ты-то откуда знаешь? В его задании четко было...
    Параллельно генерал скосил глаза на притормозивший у ворот консульства джип «гранд чероки». Подзагулявший япошка, отмурлыкав положенное оставшейся за рулем ночной бабочке, выпрыгнул из машины. До последней фибры души Семен возненавидел припозднившегося азиата в мятом плаще. Ведут себя как на оккупированной территории. Наших шлюх снимают. Жаль, не сорок седьмой. Генерал показал бы желтопузому лечь-встать, лечь-встать. Жаром по пылу, с пылу по жару.
    — Если б ты прекратил кривляться и честно рассказал мне, в чем суть его задания... — вернул его к реальности напарник.
    — Да не могу я, это гриф «три восклицательных знака»...
    Ну не мог же Семен признаться приятелю, что в обход командования ищет какое-то сверхоружие!
    — ...Мы бы не здесь торчали, а сидели б в моем номере да коньячок за встречу кушали — втроем.
    — Хрена он будет с тобой коньяк кушать. Он на задании, в автономке.
    А самому ужасно захотелось коньячку. Так и представилось, как душистый глоток греет желудок.
    — Со мной — будет, — убежденно возразил Иван Князев. Вдруг прикрыл лицо рукой и в который раз проговорил: — Мы с ним одной конторе служили, одной! Но так ни разу и не встретились... Почему, Господи, почему?
    Генерал распахнул было рот для пустопорожней банальности, но счел за лучшее промолчать. Князев вновь приоткрыл окно. И тихо сообщил:
    — В местной «Вечерке» промелькнула короткая информация, что на День Военно-Морского флота в Питер первым прибывает эскаэр «Тамбовский комсомолец», приписанный к Черноморскому флоту. Сегодня прибывает. Остальные подтянутся чуть позже... Поэтому мой сын здесь. Уверен, что здесь. Потому что не тупее меня.
    — Ну хорошо, — примирительно сказал генерал Семен, хотя логики в словах трехсотзоргеиста не находил по-прежнему. — А почему японское консульство?
    Но тут внутри генерала вдруг нервно затрунькал орган: па-ба-ба-бам! А если действительно сейчас из дверей выйдет «Буратино»? И как тогда быть? «Буратино», пообещавший убить Семена по выполнении задания...
    «Что я ему скажу? — лихорадочно зашелестел мыслями генерал. — А может?.. Чушь. Или... Тоже туфта. Неужели хана? Быть не может. А, вот что я скажу. Нет, я отвечу. Я скажу: „Толя, познакомьтесь, это твой папа“. И выждав, выцыганив причитающуюся паузу, отстрадав ее: „Надеюсь, кто старое помянет...“ Или это лучше не сейчас, а за обещанным коньячком? Ведь я и они — вот сила, которая спасет мир! Мы ж эту тайну!.. А если он решит, что это по моему приказу „кроты“ штурмовали объект У-17-Б?.. А почему — по моему приказу?.. Почему чуть что, сразу я?.. Нет, ну мало кто мог приказать...»
    Вспомнилось, как один из советников Никиты Сергеевича забился на бутылку коньяка, что натравит на художников-авангардистов генсека, которому те живописные «измы» были по барабану. Натравил. Нашептал, что такими «конструктивистскими» и «кубизмическими» методами на Запад переправляются секретные планы размещения стратегических ракет. Дескать, не картины это, а шпионские донесения, которые иностранные «туристы» фотографируют, а потом у себя дома расшифровывают. Приказ растоптать выставку художников бульдозерами последовал незамедлительно.
    — Консульство потому, что первого августа Гонконг официально будет присоединен к Китаю, — сказал Иван Князев.
    Семен не успел ни удивиться, ни возмутиться нелепому ответу, — рука Ивана Князева больно сжала его плечо.
    — Вот он!
    Из ворот консульства прогулочным шагом вышел субъект Анатолий Хутчиш, кодовое имя «Буратино».

Эпизод шестнадцатый

    За корочку хлеба

    Розовая стена здания навевала воспоминания о розовой наволочке на подушке.
    Вода в Мойке раскачивалась, как панцирная сетка просиженной кровати, на которую брось матрац и падай спать, не раздеваясь. Спать действительно хотелось. Кофею бы глоток. Такого же смолянисто-непрозрачного, как вода в Мойке.
    — Кажется, мы не одни, — нарушил молчание заерзавший на кожаном сиденье частный детектив Василий Полосун по прозвищу Вискас, стоило напарнице заглушить мотор.
    — А? — оторвалась от своих мыслей Алиса. Она пыталась переварить новый, почти противоположный первому приказ заказчика, заставивший, рискуя ухнуть в пустоту, спуститься по обросшим городской копотью балкам, потом искать перевозчика через Неву — мосты развели, потом подкрадываться к неосторожно кем-то оставленному во дворе «джипу-чероки»...
    — На этой же стороне набережной. Чуть дальше. Машина. «Волга», кажется. Движок работает. Уже полчаса, судя по звуку. Семьдесят шестой бензин, значит, тачка государственная... Не пора ли когти рвать, а, начальник?
    Алиса ладошкой протерла чуть запотевшее лобовое стекло «чероки». И точно: серая «волга» стояла немного дальше по Мойке; из выхлопной трубы вился сизый дымок и тут же растворялся в воздухе. Сколько человек в машине, было не разглядеть.
    — Похоже на то, — задумчиво проговорила она, усилием воли заставляя себя не мусолить в голове приказ, а настроиться на предстоящий эпизод. Эпизод обещал быть интересным.
    — Может, твои орлы?
    — Нет. Я сейчас одна работаю. Ну, то есть с тобой. Вискас пожевал губами. По всем статьям выходила неприятная перспектива. Непредвиденно, значит, плохо.
    — А ты уверена, что приказ на отмену ликвидации этого Хутчиша поступил именно от этого твоего Доктора? Более страшную каверзу придумать было трудно.
    — Ясное дело. Там такой кодированный сигнал и такая частота, что ни один двадцатимегатонник не раскусит. Русским языком мне было сказано: операция по ликвидации отменяется, теперь моя задача — до поры до времени охранять субъект как зеницу ока. А потом...
    — Тогда кто в «волге»? .
    — Наши конкуренты?
    — Знающие, что субъект в консульстве?
    — Тогда прикрытие Хутчиша?
    — А он не один разве работает?
    — Тогда не знаю.
    Они помолчали. Вискас в очередной раз пожалел, что взялся за этот заказ. Сидел бы сейчас дома без денег и проблем и не чирикал.
    — Ваши предложения, экселенц? — наконец поинтересовался детектив.
    — А вот что мы сделаем, Вискас, — сладко потянулась Алиса. — Мы надинамим и этих, и Хутчиша, и... Доктора.
    — Чего? — опешил Василий Полосун. — Доктора?!
    — Ага, — беззаботно улыбнулась девушка. — Если поступил приказ Хутчиша не зачищать, а, наоборот, оберегать до поры, значит, с Доктором он договорился. Значит, из консульства он выйдет не с пустыми руками. Мы его, конечно, оберегать будем, но от лишнего груза освободим. И посмотрим, что такого ценного в его багаже есть. Ну, а потом, как Доктор и велел, Хутчиша подставим... Только пустого.
    — Ладно, — поморщился осторожный детектив, — ты начальник, тебе решать. А с этими в «волге» что делать-то будем?
    — Есть два варианта, — сказала Алиса. — Один тупой, другой глупый. Который предложить сначала?
    — Давай тупой.
    Вискас лихорадочно перебирал в голове аргументы: что он уже давно не мальчик, забывающий снять пистолет с предохранителя, что спокойная старость в перспективе лучше, чем несколько штук баксов наличными прямо сейчас, что...
    — Мы выходим из машины и напрямую спрашиваем у этих в «волге» — мол, кто такие, да чего тут сшиваетесь. Если начинают юлить или заводиться, расстреливаем их к чертовой бабушке.
    Бодрости в голосе предводительницы что-то не хватало. Не присутствовал и энтузиазм. Ведь ружьецо-то они впопыхах решили припрятать на телебашне до следующей ночи. А с пистолетиками, которые у них остались, можно было, начав игру, с удивлением обнаружить, что играешь в поддавки.
    — Да уж, тупее некуда. А второй? Вискасу было лень перечислять очевидные минусы предложенного мероприятия.
    — Ждем Хутчиша и действуем по обстановке... Василий неодобрительно хмыкнул. Потряс головой, отгоняя сладко поющих над ухом слуг Морфея. Поморгал слипающимися глазами:
    — Ладно. Тогда сыграем в се лямур. Вискас, нехотя сняв пуховик, перебросил его назад, к возлежащей на сиденье шляпе, открыл дверцу и зычно сказал:
    — Ну что ж, моя нефритовая лягушечка, завтра, точнее — сегодня, в семь вечера жду тебя в «Трибунале»!
    Он постарался, чтобы в голосе чувствовалась подлинная страсть. А получилось, как будто у него зуб на зуб не попадает от холода.
    Сей спектакль не был рассчитан на знакомого с настоящим японским акцентом, слава Богу, дремлющего в своей будке постового. А для тех, в «волге» с госномерами, и так сойдет.
    — Подожди, — въехала в мизансцену агентесса, проворно схватила подчиненного за руку и втянула обратно в машину.
    Ей роль удалась несколько лучше. Все-таки профессионалка.
    — Крепче, крепче целуй, — мурлыкал в жидкие усы Вискас. — За нами наблюдают.
    В его словах не чувствовалось, однако, горячего стремления воспользоваться ситуацией. Только насмешка. Впрочем, незлобливая.
    А в промежутке между страстными объятиями напарник вдруг не удержался и смачно зевнул. Алиса с беспокойством заметила, что так недолго и захрапеть, и решила двигаться энергичней — для обоюдной бодрости.
    — Спичку бы вынул, козел, — прошипела она, обвив руками шею напарника.
    Ей было и противно, и смешно, она понимала, что перед таинственными зрителями следует изображать бурное копошение, а не затяжные прыжки. Движение само по себе завораживает и отвлекает от попыток проанализировать увиденное, повертеть так и эдак на прочность, на достоверность.
    — Надеюсь, — прикалывался сквозь жаркие поцелуи соратник, оклемавшийся от приступа дремы, — эта музыка будет вечной.
    — И не мечтай.
    Алиса вдруг начала упираться как девочка.
    — Почему? — искренне удивился Вискас, получивший по лапе, прокравшейся под девичий свитер в обход комбидресса.
    — Потому что — вот и герой нашего романа.
    Из дверей консульства прогулочным шагом вышел субъект Анатолий Хутчиш, кодовое имя «Буратино».
    Прогулочным шагом выйдя из дверей консульства, прапорщик на миг остановился. Опасность он почувствовал тут же: в десяти метрах от входа, слева и справа, стояли две машины — серая «волга» с гэбэшными номерами и забрызганными грязью бортами и чистенький, лоснящийся, навороченный «джип-чероки» цвета «коррида». С вечера возле здания консульства этих машин не было.
    Хутчиш быстро прикинул обстановку: если одаривший пятью дискетами Господин Доктор не соврал и наружка действительно снята, это могут быть только люди генерала Семена. Назад нельзя: охранник уже запер двери, и тратить драгоценные мгновения на попытку растолковать что-либо сонному японскому парню бессмысленно. Боец в будке тоже не Сталлоне. Остается одно — сигануть через ограду в Мойку. А дискеты как же?..
    — Передние дверцы серой «волги» распахнулись, и в сером свете белой ночи показались генерал Семен собственной персоной и какой-то высокий однорукий старик; где Хутчиш видел этого старика, почему его лицо кажется ему знакомым, как генерал сумел вычислить Анатолия — на эти вопросы времени не было. Времени хватало только на то, чтобы рвануться к парапету.
    Сидящие в «джипе» тоже не остались безучастными наблюдателями.
    — Это ж Семен, мать его! — ахнула Алиса. Впрочем, удивляться по поводу явления вражьего генерала было некогда: она боялась, что не сумеет заставить угнанную машину подчиниться как родную. У каждого мотора свой норов. Но все вышло в аккурат.
    Двигатель «чероки» взревел по-медвежьи, ослепительно вспыхнули фары, и с места в карьер иномарка хищно бросилась вперед. Завизжали шины, и автомобиль встал как вкопанный между «волгой» и Хутчишем. Распахнулись две левые дверцы — со стороны водителя и пассажира сзади. Ослепительной красоты рыжеволосая ведьма в комбинезоне монтажника-высотника на миг опустила ногу на асфальт. За ее плечом грузно маячила фигура мужчины. Оба были прапорщику незнакомы.
    — Если хочешь жить, залезай, — только и сказала огненноволосая ведьма.
    «Генерал Семен не мог отыскать меня в одиночку: мозгов не хватило бы. Значит, ему кто-то помогает. Кто-то достаточно смекалистый, чтобы вычислить мое местоположение и в перспективе спутать мои планы. С другой стороны, „джип“ у рыжеволосой не простой, а „джип-чероки“. Названный в честь гордого индейского народа...»
    И Анатолий сделал выбор. — Выхватив из-под рубашки меч, он швырнул ниндзя-кэн и — пробил переднее колесо «волги». Генерал присел, закрыв лицо руками крест-накрест. Наверно, решил, дурашка, что прапорщик не держит слово и способен шлепнуть его раньше времени.
    В данном случае старинная английская поговорка насчет того, что знакомый черт лучше незнакомого, не годилась: от генерала Семена априори не приходилось ждать ничего хорошего. От рыжей чертовки приходилось ждать чего угодно. В том числе и помощи. Поэтому Хутчиш одним прыжком залетел в кабину «джипа-чероки».
    Машина рванулась с места едва ли не раньше, чем пассажиров в ней стало на одного больше, и с визгом свернула за угол.
    Вискас сидел, затаив дыхание. Невероятно, — он, обладатель столь чуткого слуха, что способен при включенном телевизоре усечь топот вышедшего на охоту клопа, не обнаружил у пассажира никакого оружия. Ни кобура не скрипнула, ни ножны о ногу не стукнули, ни... ровным счетом ничего. И от этой суперменской беззаботности становилось не по себе.
    А Хутчиша разбирал смех. Его бросало на пухлом сиденье чуть ли не под потолок, и он смеялся взахлеб, не в силах слово вымолвить.
    Абсурдно было бы считать, что это нервы. Просто в зеркало заднего обзора беглец увидел, как генерал Семен в ярости пнул пробитое колесо. А еще прапорщика догнали уместившиеся в зеркале физиономии его спасателей: потрепанного мужичка с намертво впаянной в уголок губ слюнявой спичкой и бешено выворачивающей руль рыжеволосой дивы с обалдело и обалденно расширившимися глазами.
    Что ж, кое-чего он достиг — всего-то за одну ночь: получил представление о распроклятой установке Икс, познакомился с врагом номер один и обвел вокруг пальца подленького Семена... Интересно, что за мужик был вместе с генералом? А, ладно, не до того сейчас...
    — Тебя случаем не контузили? — недовольно повёл жиденькими усиками мятый тип, китайским болванчиком качаясь на поворотах.
    Из приемника, загадочно мерцающего алыми цифрами 104.4, какая-то иностранка негромко просила: «Close your eyes... Give me your hand...» Глаза действительно хотелось закрыть. И поспать немного. А вот руку подать было некому.
    Рядом неумолимо сползал под ноги альпинистский, истекшего срока годности пуховик. По стилю эта одежка подходила мятому пассажиру с переднего сиденья и, наверное, его собственностью и являлась. Значит, незнакомцев только двое. Третьего не дано.
    Анатолий наконец загнал веселье в разумные рамки, потер лицо пятерней и сказал уже спокойнее:
    — Шеф, тормозни перед светофором. Сколько с меня? Двадцатки хватит?
    Ему было все равно, как начать предстоящий разговор. Почему бы и не так? Ясно, что это не практикующие самаритяне. Значит, на доске появились новые фигуры. Ох уж мне эти шпионы, плюнуть некуда...
    Ответа он не получил, поэтому продолжил гнуть свое:
    — А куда это мы, собственно, летим, точно на пожар? Вроде за нами никто не гонится... — Точно: хвоста не было. Машин вообще не было — по пустому, как после атомного удара, Питеру лишь ветер гнал пыль и обрывки мусора. Серый утренний свет навевал дрему. — Не ровен час, ДТП устроим...
    — Не дури, — шикнула прелестница и обнажила зубы, достойные рекламы «Блендамеда». — Сейчас Семен поднимет в ружье все контролируемые ГРУ службы...
    За стеклом со скоростью компьютерных персонажей мелькали столбы и киоски. Колесом провернулось тлеющее оранжевой щебенкой Марсово поле, а за ним ощетинился ветками Летний сад.
    — Семен? А ктой-то? — ненатурально удивился Анатолий.
    Рыжая пропустила его слова мимо ушей:
    — ...А Вискас знает, где тебя на время спрятать. Перекресток за Фонтанкой она проскочила не раздумывая, наверное, даже не заметив красный свет на светофоре.
    — Вискас? — хмыкнул Анатолий и внимательнее взглянул на потрепанного джентльмена. — Дурацкая кликуха. Вискас тяжело засопел:
    — Хамье. Мы тебя, можно сказать, с того света вытащили. Он принюхивался к пассажиру и спешно расшифровывал запахи. Алкоголь? Рисовая водка. Граммов сто. Неужели мегатонники пьют? Что еще? Отчетливый запах пота. Неужели мегатонники потеют? Ничего не понимаю. Может, это подсадная утка? А настоящий Хутчиш издалека потешается над нами?
    — Наличие того света наука отрицает, — снова весело рассмеялся Хутчиш. — Какое ГРУ? Вы, ребята, наверное, обознались. Я — простой исследователь восточного фольклора. В консульстве засиделся со своим другом из далекой страны за бутылочкой сакэ. Вы не могли бы притормозить, а то, боюсь, меня стошнит от качки.
    — И много фольклора собрал? — зло прошипел Василий. — Дискет пять?
    Злость была реакцией на страх перед загадочным пассажиром. Насквозь фальшивым, опасным и непредсказуемым, как тиранозавр в брачный период. И столь же безжалостным.
    Алиса больно ткнула Вискаса локтем в бок. Но прапорщик не стал западать на услышанную фразу. При современном развитии техники было бы наивно ожидать, что их диалог с господином директором театра «Ка-бара-сан» никто не прослушивал. Прослушивает несколько организаций сразу, и в этот момент в разных уголках Питера невыспавшаяся резидентура пинками подвигает агентов на подвиги. А эти двое — первые ласточки, желающие умыть руки в мутной воде. Что ж тут волноваться?
    — О! Я узнал много удивительных и прекрасных пословиц. Например: «Сколько ни давай обезьяне бананов, зад у нее все равно красный».
    Хутчиш откинулся на спинку сиденья и блаженно закрыл глаза. Как Сизиф, который наконец-таки закатил камушек на вершину горы.
    С точки зрения Лиса и Вискаса, ни за что не позволивших бы себе закрыть глаза в присутствии агентов другой разведки, столь пренебрежительная наглость только подчеркивала крутость того, кто оказался в их машине на заднем сиденье.
    — Не о том, не о том, Василий, — вдруг в тон интонации Хутчиша вступила в беседу рыжеволосая. — Будет лучше, если я поговорю с нашим новым другом сама.
    Лис уже была не рада затеянному. Пассажир оказался безнадежно отмороженным, ну ни капельки ничего не остерегающимся. И весил он, если верить слухам, двадцать мегатонн.
    Выведя машину на Литейный проспект, девица прекратила провоцирующие ГАИ штучки с рулем, скоростью и тормозами. И, поправив челку, заворковала:
    — Такой милый мальчик, пусть и силой в двадцать мегатонн, потерпит глупую болтовню наивной девочки?
    Присутствие рядом человека, по статистике умеющего убивать триста легко вооруженных человек в минуту, конечно, холодило внутренности. Но сильнее всяческих страхов было желание просто уткнуться носом в руль и уснуть.
    — Лучше, конечно, помучиться, — легко согласился Анатолий, внутренне веселясь от того, что слува увеличила его потенциал вдвое. Эх, надо было бы еще и в московском Дворце Съездов какую-нибудь драчку сотворить...
    — Тогда буду краткой. Мы — я и Вискас — из противостоящей Доктору фирмы. Установка Икс нам до лампочки, главное, чтоб Господин Доктор ее не сцапал. Поэтому шеф послал нас к тебе в разнорабочие. Не побрезгуешь? И еще. Нашего шефа не интересуют самурайские дискеты. — Скова неприметный тычок в бок Вискаса. — Ему ведомо кое-что покруче. Вот он и велел включить маячок и для тебя.
    Высказалась и замерла. После этих слов Хутчиш либо примет условия, либо решит, что потенциальные партнеры ему не ровня. И, чтобы избежать утечки информации, устроит «зачистку». Как нерадостно, когда тебя «зачищают»...
    — И все же, барышня, когда вы за рулем, прошу вас не оборачиваться. Мне некогда в аварии попадать.
    И то хорошо, что не стал с ходу глаза выкалывать, аорты перерезать и прочие фокусы вытворять, на которые мегатон-ники большие мастаки.
    — А маячок называется «ленинградское дело», — заученно отрапортовала рыжая дива. — Помнишь такое? То самое. Один из подвигов Лаврентия Павловича.
    Она сразу понравилась Хутчишу. Как женщина. Если использует дезодорант «Ханимекс», значит, к нравственным категориям относится легко, но всерьез ни разу никого не любила. Если духи «Луцион» — значит, не дура, не шлюха, не стерва. Так, по крайней мере, учит учебник.
    Анатолий проводил взглядом выглядывающие из-за крыш гуашево-синие луковки храма. В данный конкретный момент его не очень занимали речи шпионов-попутчиков. Надо будет, повторят десять раз.
    Дива смущенно тряхнула головой и повторила с нажимом:
    — Один из самых подленьких подвигов партайгеноссе Берии.
    А ведь, кажется, интонация, с которой это было произнесено, достойна доверия. Возможно, у этой странной пары за спиной стоит нечто большее, нежели дурная попытка на халяву вписаться в эпицентр образовавшегося вокруг установки Икс тайфуна.
    — Барышня, я вас умоляю. Следите за дорогой. Дива на всякий случай стерпела и эту детскую выходку. Продолжила:
    — Поверьте, мы ваши союзники.
    Тут Хутчиш почесал затылок. Столь банальный поступок тем не менее произвел на парочку сильное впечатление. Им мучительно хотелось узнать, что скрывается за этим жестом. Явно ведь неспроста он репу чешет. Будет тебе мегатонник просто так чесаться.
    — Девушка, я от вас устал, — обезоруживающе улыбнулся Анатолий. — Я занимаюсь исключительно восточным фольклором. А диссидентские байки меня интересуют мало. Машину опять затрясло: хороший асфальт кончился. «Чероки» притормозил, перевалился через трамвайные рельсы, срулил с улицы и по колдобинам пробрался на задний двор типового крытого рынка. Встроенные в панель автомобиля электронные часы показывали семь ноль одну утра. Рыжая автогонщица мотор не заглушила.
    — Ну что ж, — устало зевнул Вискас. — Мы тебя привезли туда, где восточного фольклора хоть попой ешь. Той попой, которой ты уселся на мою шляпу.
    — Да, — согласился Анатолий, выуживая из-под себя тряпичный блин. — Перекусить бы не мешало. Хотя рынку я бы предпочел ужин в недорогом ресторанчике, а потом восемь тихих часов в мягкой постельке... Можете подсказать гостю города на Неве, где у вас тут кормят и спать укладывают?
    Ответом было молчание. Хутчиш пожал плечами и с сонной улыбкой принялся ждать, что будет дальше.
    Дальше мятый человечек выполз из машины, неловко протопал по асфальтовым выбоинам к недолговечному коробу из стекла и бетона, вписавшемуся меж постройками екатерининского фонда, нащупал и нажал кнопку звонка у крашенных в зеленый армейский цвет ворот. Огненновласая ведьма задумчиво барабанила пальчиками по рулю, не выдавая любопытства, хотя сама здесь оказалась впервые. Да и до любопытства ли, когда сзади сидит нечто, эквивалентом объединяющее Содом, Гоморру, Хиросиму и Нагасаки.
    — Вас, наверное, зовут Алиса.
    Прапорщик положил руку на шершавый подголовник переднего сиденья и сунул голову между креслами. Волосы дивы пахли «Пантином прови», кожа — консенсусом «Ханимекса» и «Луциона», старый комбинезон — машинным маслом.
    — Почему-то мне кажется, что вам подошло бы это имя. Несмотря на одежду. Диссонирует одежда, извините за откровенность.
    — Верно, Алиса, — блеснув зубками, подтвердила дива. И принялась стаскивать с себя комбинезон монтажника. Под ним обнаружились линялые штаны «Lee» и свитер с якутскими народными мотивами. Комбинезон рыжая небрежно швырнула на заднее сиденье, рядом с прапорщиком и пуховиком, а "сам прапорщик, к сожалению, продолжения стриптиза не дождавшись, развил тему разговора:
    — А я Хутчиш. Анатолий Хутчиш. Собиратель восточного фольклора...
    Снаружи Вискас, кое-как вернувший шляпе форму, сказал что-то в притулившееся сбоку от ворот переговорное устройство. Ворота со скрипом открылись. Скрип былкак зевок человека, ночь боровшегося с рулеткой в казино, но оставшегося при своих. Алиса тронула педаль газа, и «джип» плавно вкатился внутрь.
    Место, где они очутились, можно было принять за обычную разгрузочную площадку для дальнобойщиков, пригнавших из прекрасного далека фуры с арбузами, дынями или помидорами. Если бы не одно но.
    Возле давно не беленной стены на рукодельном коврике верблюжьей шерсти сидел одетый в полосатый халат и пеструю чалму древний, как скифская баба, азиат и потягивал дымок из видавшего виды мельхиорового кальяна. На коленях сторожа покоился автомат Калашникова. Лак на прикладе облез, и ясно видны были несколько впитавших грязь параллельных зарубок. «Джип» проехал мимо. Отрешенный страж глазом не повел. «Джип» повернул направо и остановился.
    Анатолий, выбираясь из «чероки», от души хлопнул дверцей. Стоящий рядом с машиной Вискас дернулся, будто его пчела укусила. Из предбанника вдогонку отчетливо сладко пахло опиумом. Вышла из машины и предводительница. Потянулась, изогнувшись, как кошка.
    Но ни громкий хлопок дверью, ни это действие не привлекли внимание там и сям занимающихся своими очень важными делами статистов.
    Глазам прапорщика предстала умилительная картина. Вроде это был торговый зал рынка: тюки с нераспроданным вчера товаром, лабиринт выложенных белым кафелем прилавков с отчасти неубранным вчера товаром, бетонный, пахнущий плесенью пол, запахи домашнего творога, запекшейся коровьей крови, подгнивших мандаринов, специй...
    А еще это очень походило на тренировочный лагерь ком-мандос. Один межприлавочный коридор был заставлен опутанными колючей проволокой деревянными козлами, и несколько черноволосых смуглых бойцов в полной боевой выкладке учились подползать под эту проволоку, прорубая в ней проходы швейцарскими ножами. У стены, каким-то хитрым образом втиснутый в помещение, стоял дальнобойный МАЗ с фургоном, и несколько шурави на себе таскали внутрь параллелепипеды явно тяжелых зеленых армейских ящиков. Анатолий отметил, что в одной связке пыхтят и иранец, и сириец, и курд — значит, вояк объединял признак не национальный, а то ли религиозный, то ли финансовый.
    — В девять, к приезду директора, — на правах гида Вискас повел группу в глубь строения, — здесь будет обычный рынок, а пока...
    Экскурсия свернула за угол.
    — Весело тут у них, — констатировал Хутчиш, разглядывая по дороге двоих детей Востока, которые кропотливо маскировали самодельное часовое взрывное устройство пучками петрушки, кинзы, салата и прочей травки.
    — Куда это ты нас привел? Кто они такие? Алиса озиралась вокруг с видом семиклассницы, впервые очутившейся в секс-шопе.
    Анатолий же никаких признаков удивления не выказывал. Хотя и взял на заметку, с какой скоростью бойцы преодолевают проволочные заграждения, какой взрывчаткой начинен «будильник», и многое другое.
    — Террористы, — буднично пояснил Василий. — Международные. Базу тренировочную здесь организовали. «Священный самум» называется. Местным мафиози «мандаринных» денег вбухали уйму, разослали приглашения «диким гусям» по всему свету, плюс дали подписку о несовершении терактов в пределах города. Отцы и согласились — зачем нашим бандюганам лишние заморочки со взрывами и убийствами?.. Салям, — поздоровался он, проходя мимо поджарого пышнобородого афганца в белом, закляксанном кровью халате, методично, с десяти шагов швыряющего отточенные мясницкие ножи в подвешенный на крюки ряд коровьих туш.
    — Салям, — ответил, не отрываясь от работы, бородач. Тут же, рядом с рабочим местом бородача, Вискас, изобразив физиономией мину «так здесь принято», вынул из наплечной кобуры полицейский «бульдог» и положил на пень для разделки туш. Алиса пожала плечами и нехотя пристроила рядышком никелированный дамский «браунинг» с инкрустированной перламутром рукоятью. Далее оба посмотрели на Хутчиша.
    Прапорщик в ответ только лучезарно улыбнулся. Честно признаться, огнестрельное оружие он недолюбливал. Во-первых, запах оружейного масла в ненужное время и в ненужном месте способен подставить агнта не хуже, чем бу-денновка и тянущиеся за спиной стропы парашюта. Во-вторых, толковые специалисты при осмотре задержанных очень пристально изучают любые потертости и мозоли, да и одежду на предмет характерных мест износа чуть ли не до ниточки распускают. А в-третьих — зачем огнестрельное оружие человеку, знающему, например, сорок семь способов умерщвления обычной одноразовой зажигалкой «Крикет»?..
    — Вай! Васылый! Какые луди, а?! — повернулся к гостям, жизнерадостно улыбаясь, еще не старый, бритый наголо детина. До этого он руководил пятью молодыми голыми по пояс узбеками, отрабатывающими броски через бедро на джутовых мешках с картошкой. — Ныкак нэ ожидал! Ваш прыход — это такая неожиданность для мэня! Сейчас стол накривать будэм, барашка рэзать будэм! У мэня есть одын живой барашек — толко сем мэсяцев, как родился! Мясо нэжное, как кожа юной пэри, вкусное, как глоток воды в пустыне!..
    Алисе представились сочные, плачущие жиром ломтики мяса на шампуре. Вискас уже свирепо раздувал ноздри, предвкушая блаженный аромат. Анатолий довольно подумал, что к баранине наверняка найдется" и приличная корочка свежеиспеченного домашнего хлеба.
    Несмотря на шрамы и перебитый нос, лицо здоровяка внушало доверие — пожалуй, благодаря широкой улыбке. Хутчиш никак не мог определить национальность гостеприимного хозяина. Немного казах? Чуть-чуть туркмен? А может, сельджук? Но к этому огромному, полному от природы, а не от лени, гибкому и наверняка умеющему быть смертельно опасным телу испытал невольное уважение.
    Заметив интерес Анатолия, хозяин истолковал его по-своему и кивнул на мучающихся с картошкой пареньков:
    — Ну пасматры вокруг, что делается, да? Плохо, ай, плохо маладеж воспитываэм. Что за воины растут, а? Камча тверже таких воинов...
    Одет говорящий был в широкие спортивные шаровары «Адидас» и застегнутую на все пуговицы черную рубашку. Между шароварами и простенькими войлочными тапочками выглядывала полоска белых носков; задний карман отвисал под тяжестью сотовой трубки.
    — Да, все у тебя по-прежнему, — повел ухом из-под шляпы Василий. — Даже старик Джавдет на воротах живехонек.
    — Аи, чэго ему сдэлается, он жэ опиумом накачэн, как бурдюк вином! Нэ охраннык, а мучэние для нас, нычэго нэ помнит, своых нэ узнает... А вэд какой воин был, да? Как в гражданскую красных по Срэднэй Азыи ганял, да? Как ма-ладой барс горных казлов ганял. Толко потому и дэржу ста-рыка — седыны его уважаю...
    Террорист безнадежно махнул могучей ручищей с пятаками мозолей. На руке блеснул золотой браслет «роллекса».
    Вискас попытался отвлечь гостеприимного азиата от печальной темы:
    — Кстати, Рахид, познакомься. Это мои друзья — Алиса и Анатолий.
    Алиса, засмотревшаяся на двух облепленных блестками рыбьей чешуи борцов, которые пытались зарыть друг друга в гору еще вздрагивающих плавниками лещей, повернулась и сотворила виноватую улыбку. Дескать, у вас здесь все столь феерично, я прям теряюсь.
    — Вах, твои друзья — всэго «Самума» друзья! — обрадовался смене разговора главарь. — Их враги — всэго «Самума» враги! И ужэ мертвые враги, да?
    Рахид обнял Хутчиша и трижды чмокнул пахнущими восточной кухней губами в щеки. Потом повернулся к Алисе. Посмотрел. Прикрыл глаза. Сглотнул. Вымолвил:
    — Вах... Красавица... — Тряхнул лысиной, замахал руками. — Ай, ладно, за столом пагаварым, а то скажэтэ патом, что я вас голодом морыл, а?
    И, дружелюбно подхватив под локти Алису и прапорщика, увлек компанию вверх по ступеням, мимо стенгазеты с передовицей «Фильтрующийся вирус ящера особенно бурно развивается...», в помещение с корявой, от руки намалеванной надписью «Посторонным вход нелзя».
    Кабинет, куда они вошли, оказался неожиданно просторным. Более из-за отсутствия лишней мебели, чем из-за собственно размеров. Между рамами окна сохли отлетавшие свое мухи.
    — Садытесь, гости дарагие, — кивнул Рахид на стулья, окружающие пустой стол без скатерти. — Вася, ты рассказал сваым друзьям, как мы пазнакомылыс? И пэрэстань, радной, я тэбя очень прашу, эти спычки жевать. Сейчас шашлык кушать будем!
    Мебель явно осталась от социалистического прошлого и при малейшем движении ходила ходуном. В одном из углов «офиса» сиротливо алел на гвоздике вымпел с соответствующим профилем, отороченный поблекшей золотистой бахромой, как кочевничий бунчук.
    — Да ладно, чего уж там, познакомились и познакомились... — буркнул Вискас, оглаживая край сола.
    — Нет уж, рассказывай, — весело подначила Алиса, незаметно для себя тронутая вниманием доброго, веселого террориста. — Нам ведь интересно, как ты ввязался в международное террористическое движение...
    — А, зачэм так гавариш? — всплеснул руками главарь; в его глазах кувыркнулись озорные бесята. — Мы маладеж ва-эват учим, мужчынами быт учим, а ты — тз-ра-ри-сти-час-кое движение!
    Анатолий ухмыльнулся. Его позабавил прикнопленный к стене газетный портрет президента США, изрешеченный дырочками от стрелок-дартс.
    — В общем, я для Рахида одну операцию состряпал, — нехотя вынул спичку изо рта Василий. — В деле Якубовского перевел стрелки с Ирака на Израиль. Плевое дело.
    — Нэ то гаварыш, — хлопнул огромной ладонью по столу Рахид. Задребезжали оконные стекла. — Главное, нэ что пэ-рэвел. Главное, как красиво пэрэвел. На красотэ мыр стоит, да? Правилно я гаварю, дэвушка?
    Алиса засмеялась. Но тут же стала серьезной: они торчат здесь уже битый час, а до сих пор к сути не перешли.
    — Дело в том, — начала она и кивнула на Хутчиша, — что нашему другу, любителю восточного фольклора, — простим девушке маленькую месть, — негде остановиться на некоторое время...
    Рахид громко захохотал. — Бойкая! Я лублу бойких!
    — Уважаемый Рахид, — решил поторопить события и Полосун, — понимаешь, тут такая закавыка. Наш приятель крепко досадил одной очень важной шишке, и ближайшие несколько дней шишка эта будет ставить город на уши...
    — Как можно гаварить о дэлах на пустой желудок! — укоризненно покачал головой террорист, легко сорвался с места и, подступив к двери, выглянул: — Зухар. Джамиль, пэрэ-кройте виходы. Отсуда никаго нэ випускать. Фатам, пазвани Гюзель, пусть удэржит дирэктора этого Аллахом проклятого мэста в кровати до третьего намаза. Саслан, распорядыс насчет пэрэкусит дарагим гостям. И, эй, дарагой, кто тэбя учил, так работать?
    Из-за необъятной спины Рахида Хутчиш все же разглядел того, к кому последние слова относились, — чумазого чернобрового парнишку в десантном комбинезоне, присевшего на ступеньки и пытающегося спрятать «Макаров» в арбузном чреве и замаскировать дырку так, чтобы не видно было со стороны
    — Тэбя поймают на этом арбузэ, тэбя посадят из-за этого арбуза, а патом мнэ скажут, что я плохо тэбя учил! — Тренер недовольно захлопнул дверь и повернулся к гостям. — Да, — сказал он. — Так о чем ты гаварил, дарагой Васылый?
    — Почтенный Рахид... — начал было Вискас.
    — Что такое, дарагой? — весело перебил детектива хозяин терлагеря. — Развэ у твоего друга язика нет? Абидно, клянусь, пуст сам скажэт о сваих дэлах!
    Анатолий вежливо улыбнулся:
    — Наверное, опасность несколько преувеличена. Я простой собиратель восточного фольклора. Записываю обряды, факты собираю...
    Отчего-то командир лагеря вдруг перестал ему нравиться. Что-то изменилось в пластике и повадках притворяющегося человеком зверя.
    — Ой, дарагой, — вернулся к столу, но не сел Рахид, — я тэбэ такой обряд расскажу, палчики оближещ. Значит, пиши: в яму бросают голого чэловека и крысу. Чэловек должен крысу удавить. Но эсли она хоть раз укусит, то нэ считается. Давай следующую крысу. Ты нэ павериш, какие бойцы из сопляков палучаются...
    Ну и что? Хутчиш слыхал о таких приемах тренинга. Только слыхал, потому что их, будущих мегатонников, натаскивали иначе. С завязанными глазами запускали в заставленное барахлом помещение, и в течение часа неофит должен был, не снимая повязки, поймать в спичечный коробок запущенного инструктором таракана — единственного на всю территорию охоты. В противном случае курсант отчислялся.
    Впрочем, у курсантов были свои способы, как пронести страховочного живого таракана с собой.
    Так что учиться Анатолию у Рахида было нечему. А вот приготовиться ко всяким восточным пакостям следовало. Ой, перестал террорист нравиться прапорщику, ой, перестал.
    Тем временем Рахид внимательно посмотрел на Алису, оскалился и продолжал:
    — Или вот, напрымэр, другой обряд: когда к тэбэ приходят двое нэвэрных с очен красивой дэвушкой, то нэвэрных следует насадить на цеп, а дэвушку забрать в гарэм. Красывый обряд, да? Но, главное, правилный.
    Маска гостеприимного хозяина спала с покрытой шрамами рожи Рахида, и стало ясно, что как он говорит, так и собирается поступить.
    — Эй, Рахид, дорогой, — миролюбиво сказал Вискас и сунул руки в карманы мятого плаща. — Обряд слов нет, красивый, но нам бы насчет друга приютить...
    — Приютим друга, приютим, — на полном серьезе заверил его Рахуд. — И тэбя приютим. И дэвушку тоже. Не беспокойся, дэвушка давольна будэт. У меня все жены давольные, ни одна не жалуется.
    — А ты меня спросил, козел, хочу ли я довольной быть? — презрительно прошипела девушка.
    — Вах, как нэхорошо разговариваешь! — обиделся террорист. — Но ничэго: я лублу нэхороших... Анатолий повернулся к Рахиду:
    — Может, перекусим сначала? А то на пустой желудок, сам говорил...
    Предоставив соратникам проявлять себя, он включил «слабака».
    — Пэрэкусим, абязательно пэрэкусим! — засмеялся восточный человек. — Вот сэйчас дагаваримся с дэвушкой, и пэрэкусим.
    — Рахид, мы же вроде друзья с тобой, — начал было Вискас. — Как ты гостей привечаешь?
    — А какой ты мнэ друг? — искренне удивился кавказец. — Ты нэвэрный есть, а не друг! Да, помог ты мнэ раз, кто спорит? Так что тэпер, прикажешь тэбя абедом все врэмя кормить? Прятать тэбя все врэмя? А платыт кто будэт? Шота Руставэли будэт? Или аятала Хамэни будэт? Нэт, Васылый, ты платыт будэш! Сэйчас будэш! Но нэ рублями-долларами будэш. Дэвушка твоя мнэ нравится, дэвушка твоя будет в моем гарэме лубимой жэной! А там и пэрэкусит можно...
    — Хорошие у тебя друзья, — буркнул Анатолий. И вздохнул: — Боюсь, опять не поедим...
    — Да я таких, как ты, чурка черномазая! — крикнула Алиса и, отбросив в сторону стул, вскочила на ноги.
    Свитер на груди бурно, но ритмично вздымался и опадал. Щечки раскраснелись, верхняя губа приподнялась в яростном оскале столь обворожительно, что Хутчиш непроизвольно улыбнулся, любуясь дивой. И продолжал с интересом следить за развитием событий.
    — Вах, как нэвэжлыво гавариш! — повернулся к рыжеволосой Рахид. — Но ничэго, я лублу нэобъезженных кобылыц...
    Воспользовавшись тем, что террорист на мгновение отвлекся, Вискас выдернул руку из кармана плаща и без замаха, сбоку вогнал в полную задницу азиата иголку одноразового шприца — чуть левее выпирающей из карманчика «трубы». Носил же Василий Полосун кое-что с собой на всякий случай.
    Рахид как стоял, так и обрушился на пол всеми мослами, точно изможденный трехмесячной жаждой корабль пустыни.
    Хутчиш обиженно поковырял пальцем столешницу: ну а я что говорил — перекусить опять не удастся...
    Тут они поневоле должны были прислушаться, не услыхали ли прочие террористы подозрительный шум в красном уголке рынка. Прислушались. Террористы вроде не услыхали. Или, ослепленные верой в непобедимость лидера, решили, что Рахиду придавить гостей, как лишний раз помолиться. Вот, значит, и молится.
    Алиса легонько пнула носком белой кроссовки в бок террориста (бок заколыхался студнем) и проворчала:
    — Аксакал столетний, мать его, а туда же. Сначала, дэскат, стол накриват будэм, а потом — в гарэм, дэскат, жэна лубымая. Все вы, мужики, одинаковые... — Она оборотилась к напарнику: — Чем это ты его?
    — На всякий гвоздь с резьбой своя гайка отыщется, — мрачно сказал Вискас и продемонстрировал бодрствующим опустевший шприц. — «Спокономал-8». Радикальное снотворное. Коня на скаку остановит. Видишь две синие полоски возле поршня? — Для пущей убедительности он ткнул корявым пальцем в красный крестик возле поршня. -Значит, двойная концентрация. Иначе этого быка не пронять...
    — Что ты сказал? — Алиса наклонилась поближе к шприцу.
    — Я говорю, концентрация двойная. Иначе, говорю, этого быка...
    — Да нет, до того. Что ты про полоски сказал?
    — А! Две синие полоски, говорю...
    Анатолий поправил галстук. Очевидно, в предстоящей буче его соратники сами не справятся. Да и ему придется нелегко. Вискас действительно сделал большую глупость.
    — Синие, говоришь? — продолжала скрипеть зубами Лис.
    — Ну.
    — Две, говоришь? — не унималась Лис.
    Анатолий с любопытством естествоиспытателя наблюдал, как на распростертом теле азиатского мастодонта постепенно начинают надуваться булыжники мышц. Как твердеет, превращаясь чуть ли не в сверхпрочный керамит, кожа. Как под давлением разбухающей массы начинают расползаться швы на рубахе.
    — Ну. А чего? -
    Весьма довольный совершенным подвигом Полосун никак не мог уразуметь, какого лешего атаманша допытывается.
    — Василий, ты самый глупый агент на свете, — вздохнула Алиса, словно уже похоронила друзей, и покосилась на поверженного сына Востока.
    — Это еще почему? — обиделся Вискас, услышав обидные слова вместо праздничного салюта.
    — Потому, что на шприце не две синие полоски. А крестик. Причем красный. Причем один. Ты слепой, что ли?
    — Ах ты ж ешкин кот! — схватился за голову Вискас и едва не проткнул себе глаз злосчастным шприцем. — Перепутал! Вместо снотворного я ему другое впрыснул!
    Сраженный зельем террорист заворочался и пробормотал что-то невнятное на родном языке. И Хутчиш наконец понял, к какой национальности принадлежит оппонент. Хотя какое это теперь имеет значение?
    — И чем же он у нас уколотый? — обеспокоенно поинтересовалась Алиса, еще не веря, что случилось самое страшное.
    — "Парадом Победы" [41], — обреченно выдохнул Вискас и на всякий случай отодвинулся подальше от азиатского тела.
    Тело заскребло когтистыми лапами по лимонному, еще советской выделки, линолеуму, оставляя на нем глубокие борозды, и попыталось встать — для начала хотя бы на четвереньки.
    — Идиот, — шепнула Алиса. — И на кой ты таскаешь с собой...
    Закончить фразу она не успела.
    Пушечный удар кулака из положения в приседе швырнул Вискаса к двери. Впрочем, тертый детектив оказался мужиком невероятно крепким и с одного удара не вырубился. Браво, Киса! Разве что шприц раздавил. И в ужасе закрыл лицо руками, воя от боли, как драная кошка. Чтобы не видеть последующего.
    Анатолий безрадостно отметил про себя, что ему потребуется не меньше получаса транса, чтобы докачать себя до требуемого уровня.
    Не было у Хутчиша получаса. Не было!
    Рахид же терминаторно собрался на полу и встал. Зарычал, обводя дарагих гастэй мутным взором. Увидел Алису и потянул к ней растопыренную пятерню, оканчивающуюся кривыми грязными когтями. Алиса завизжала. Рахид с ревом рванул на груди рубаху, и без того трещавшую по швам, точно статические разряды. По полу бойко заскакали пуговицы. Обнажилась могучая, как Красная площадь, поросшая джунглями курчавых волос, бронебойная грудь. Рахид двинулся на будущую лубымую жэну взбешенной гориллой. Его шаги аукнулись критическим дребезжанием оконных стекол. Шаткая мебель закачалась волнами. При следующем шаге раздутая «ПП» до невероятных размеров тварь дико замолотила по кирпичам грудных мышц кулаками-гирями и заревела.
    Или троице показалось, или на самом деле (конечно, померещилось, однако галлюцинация была коллективной) уколотый спецсредством бармалей прибавил в размерах настолько, что чуть ли не шкрябал лысиной побелку на потолке, а лапы, покрытые серебряным, дыбом вставшим ворсом, удлинились, словно пожарные рукава, и приобрели гибкость щупалец космических монстров.
    «Парад Победы» не оставлял попавшим в западню шансов. Под его действием человек с распоротым животом способен побить мировой рекорд на стометровке. А тут и живот врагу вспороть нечем.
    Верное решение нашла Алиса — кинулась к окну, словно плененная горянка, предпочитающая броситься со скалы, но род не опозорить. Не то чтобы она рассчитывала успеть. Однако надо ведь было что-то делать. Фигуры переместятся, изменится расклад. Может, хоть одному удастся просочиться на волю, а там, глядишь, «ПП» даст обратный ход, и азиатский кинг-конг скрючится от ломок в темной каморке. И все ему станет до фени.
    Рахид не сомневался, что неверные через торговый зал не пробьются. Не зря ж он натаскивал своих янычар-кунаков. А вот что красавыца можэт, прыгая в окно, причинить сэбэ ущэрб, ныкуда нэ годылось. Кто тогда скрасыт часы его отдыха? К тому же Рахиду на миг показалось, что за окном действительно не чужой пыльный город, а родные горы. Убьется, дура. Инерция мышления, что поделаешь... Вах, как бешено стучится кровь в висках Рахида! Вах, как ему сейчас хочется убивать и насиловать! Как в старые добрые времена в Пакистане.
    С пластикой и молниеносностью уссурийского людоеда террорист метнулся на опережение будущей жемчужины гарема.
    А Хутчиш, решивший тоже поучаствовать в этих салочках, соскользнул со стула на пол, пребольно ударился затылком, но все же достал Рахида циркульной подсечкой.
    В последний момент Алиса отш