...Место для Вашей рекламы...
...Место для Вашей рекламы...
...Место для Вашей рекламы...
Скачать fb2
Тайны погибших кораблей (От 'Императрицы Марии' до 'Курска')

Тайны погибших кораблей (От 'Императрицы Марии' до 'Курска')


Черкашин Николай Тайны погибших кораблей (От 'Императрицы Марии' до 'Курска')

    Черкашин Николай Андреевич
    Тайны погибших кораблей
    От "Императрицы Марии" до "Курска"...
    Вступление
    Горько было собирать все эти повести и очерки в одну книгу. Под ее обложкой скопилась неизбывная боль российского флота - потери боевых кораблей в мирное время или в своих базах вдали от театра военных действий.
    "Погибли без боя" - так хотел назвать свою книгу член союза писателей и Адмирал Флота Советского Союза Иван Степанович Исаков. Смерть помешала выполнить ему это замечательное начинание. Быть может, настоящая книга в какой-то мере реализует его замысел. Во всяком случае, я искренне пытался сделать это.
    "Мария", "Пересвет", "Новороссийск", "Комсомолец", "Курск" - мощнейшие и совершеннейшие для своего времени корабли... Все они нашли свой печальный конец либо во время войны вдали от морских сражений, либо в мирное время.
    Объединяет все эти печальные истории и то, что первопричины гибели названных кораблей так до конца и не установлены. Как бы тщательно ни проводилось следствие - в итоговом заключении, увы, всегда две-три версии, и почти всегда - "не исключен злой умысел". Такова особенность большинства морских трагедий: первопричина взрыва ли, пожара, столкновения или провала на запредельную глубину подводной лодки чаще всего остается скрытой под толщей воды. Даже тогда, когда после гибели корабля остаются сотни свидетелей (как это было и с "Императрицей Марией", с "Новороссийском", с "Комсомольцем", паромом "Эстония"), каждый из них знает лишь те или иные обстоятельства происшествия, но вовсе не истину.
    Вникая в обстоятельства морских трагедий, понимаешь, что все призывы к бдительности - не пустые надоевшие слова. Это насущнейшее условие жизни флота, его безопасности и его боеготовности.
    Современный боевой корабль - сложнейшее инженерное сооружение, насыщенное мощнейшими энергиями электромагнитных полей, расщепленных ядер, взрывчатых веществ и агрессивнейших химических компонентов, высоких давлений. Опасна и морская среда, в которой действует этот немыслимый конгломерат смертоносной техники и людей, постоянно готовых к бою.
    Гибель большого корабля - всегда национальная трагедия, достойная траура всей страны. Россия в двадцатом веке потеряла немало крупных кораблей. Но траур впервые был объявлен только по атомной подводной лодке "Курск". Это случилось лишь в последний год столетия.
    Не объявлялся траур после гибели линкора "Новороссийск" с шестьюстами тридцатью моряками. Не вывешивались красные флаги с черными лентами и после гибели в Норвежском море корабля двадцать первого века - атомной подводной лодки "Комсомолец". Молча распрощались мы с гибелью большого противолодочного корабля "Отважный" в 1974 году, не говоря уже о бесследно пропавших ранее ракетных подводных лодках С-80 и К-129, унесших в общей сложности сто шестьдесят шесть душ.
    Только трагедия "Курска" прорвала завесу казенного молчания: наконец в России, как и в былые - дореволюционные годы, - достойно почтили память погибших моряков.
    Вспомним прекрасные монументальные работы Адамсона - памятники затонувшей в шторм броненосной лодке "Русалка" в Таллинне и затопленным кораблям в Севастополе, также шедевр монументального искусства - памятник миноносцу "Стерегущий" в Санкт-Петербурге. Однако в советские годы морские трагедии стыдливо замалчивались. Понятно, что во время войны потеря такого корабля, как линкор "Императрица Мария", особенно не афишировалась. Но в каком свете представали советские моряки, когда весь мир знал о гибели линкора "Новороссийск" в 1955 году или провале на запредельную глубину ракетной подводной лодки К-129, а большое начальство уверяло мировую общественность, что "все наши корабли находятся в своих базах".
    Ничто не оправдывает государственного забвения воинов, отдавших жизни при выполнении своего служебного долга. Каждый из них имеет право хотя бы на имя в общем списке братской могилы.
    Но почему мы так равнодушны и жестокосердны по отношению к своим павшим на морях согражданам? А впрочем, только ли на морях? Достаточно вспомнить, сколько солдатских костей находят по сию пору энтузиасты на местах былых боев. Полвека уже хоронят бойцов Великой Отечественной, похоронить не могут...
    Потери боевых кораблей в мирное время случались на всех крупных флотах мира. Но никто никогда не засекречивал списки погибших. До этого додумались только советские чиновники.
    Не чтя своих моряков, тем более не чтили "царских". На моих глазах был уничтожен крест на братской могиле моряков, погибших при взрыве линкора "Императрица Мария". В 1985 году в Севастополе сносили под стройплощадку старинное Михайловское (Вестинское) кладбище. Ковш экскаватора безжалостно выгребал черепа и кости и матросов, отдавших жизнь не только "за веру, царя", но и за Отечество. Не пощадили их последнего приюта.
    В хрущевские времена засекретили могилы моряков с первого нашего атомного ракетного подводного крейсера К-19. Они погибли летом 1961 году от облучения при аварии ядерного реактора в море. Их могилы на кладбище в Кузьминках случайно обнаружил бывший сослуживец. Теперь там великолепный мемориал из красной меди. Не государство поставило его - но энтузиасты из ОАО "Мосэнерго". Низкий поклон его тогдашнему генеральному директору Нестору Ивановичу Серебрянникову, сумевшему найти средства на достойный монумент. Низкий поклон и бывшему командующему Черноморским флотом адмиралу Михаилу Николаевичу Хронопуло, под чьим руководством был возвращен долг памяти морякам линкора "Новороссийск" - на безымянном мемориале спустя тридцать с лишним лет появились имена погибших героев.
    Пусть и эта книга станет венком, пущенным по волнам нашей памяти.
    Москва - Видяево
    ГОЛОС "ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ"
    I. Лучший корабль флота
    Телеграмма А.В. Колчака Николаю II от 7 октября 1916 г. 8 час. 45 мин.
    Вашему императорскому величеству всеподданейше доношу: "Сегодня в 7 час. 17 мин. на рейде Севастополя погиб линейный корабль "Императрица Мария". В 6 час. 20 мин. произошел внутренний взрыв носовых погребов и начался пожар нефти. Тотчас же начали затопление остальных погребов, но к некоторым нельзя было проникнуть из-за пожара. Взрывы погребов и нефти продолжались, корабль постепенно садился носом и в 7 час. 17 мин. перевернулся. Спасенных много, число их выясняется.
    Колчак".
    Телеграмма Николая II Колчаку
    7 октября 1916 г. 11 час. 30 мин.
    Скорблю о тяжелой потере, но твердо уверен, что Вы и доблестный Черноморский флот мужественно перенесете это испытание. Николай.
    Как великолепно все начиналось...
    Севастополь встретил нового командующего флотом вице-адмирала Александра Колчака летним зноем, пронзительной синевой безмятежного, совсем невоенного моря и... секретным донесением морской разведки о выходе германского крейсера "Бреслау" из Босфора на обстрел кавказского побережья. Колчак приказал поднять свой флаг на линкоре "Императрица Мария" и немедленно вышел в море на пересечку вероятного курса вражеского рейдера .
    Это было сделано по-макаровски!
    В четыре часа дня корабли обнаружили друг друга на встречных курсах.
    Первый же залп "Императрицы Марии" взметнул водяные столбы в опасной близости от "Бреслау". Не дожидаясь накрытия линкоровских двенадцатидюймовок, крейсер выпустил дымовую завесу, лег на обратный курс и, пользуясь преимуществом хода, на всех парах ринулся к Босфору.
    Так состоялось представление флоту нового командующего. По ритуалу же полагался торжественный обход кораблей, стоящих на якоре посреди Северной бухты.
    С того дня "Императрица Мария" стала его любимицей... Он не раз еще выходил на линкоре в море, с гордостью представлял корабль государю императору во время высочайшего смотра, на нем же положил себе войти в опозоренный Царьград... Когда же в октябре 1916 года предательский взрыв рванул зарядные погреба линкора, он немедленно примчал на смертельно раненный корабль. Увы, адмирал ничем уже не мог помочь "Марии"...
    * * *
    Однако "Императрица Мария" вошла в историю нашего флота не только как жертва вражеской диверсии или несчастного случая. Линкор, построенный в Николаеве, по праву считался гордостью отечественного судостроения (см. фото на вклейке).
    "Современники и много лет спустя, - отмечал писатель Анатолий Елкин, не переставали им восхищаться. Черное море еще не знало таких дредноутов, как "Императрица Мария".
    Водоизмещение дредноута определялось на 23 600 тонн. Скорость корабля 22 3/4 узла, иначе говоря, 22 3/4 морской мили в час, или около 40 километров. За один прием "Императрица Мария" могла взять 1970 тонн угля и 600 тонн нефти. Всего этого топлива для "Императрицы Марии" хватало на восемь суток похода при скорости 18 узлов. Команда корабля 1260 человек вместе с офицерами.
    Корабль располагал шестью динамо-машинами: четыре из них боевые и две вспомогательные. В нем помещались турбинные машины мощностью в 10 000 лошадиных сил каждая. Для приведения башенных механизмов в действие на каждой башне имелось 22 электрических мотора... В четырех трехорудийных башнях размещались двенадцать обуховских двенадцатидюймовок. Палуба была предельно освобождена от надстроек, что весьма расширяло секторы обстрела башен главного калибра. Вооружение "Марии" дополняли еще тридцать две пушки различного назначения: противоминные и зенитные. В дополнение к ним были устроены подводные торпедные аппараты. Броневой пояс толщиной без малого четверть метра проходил по всему борту линкора, а сверху цитадель прикрывалась толстой броневой палубой.
    Словом, это была многопушечная быстроходная бронированная крепость. Такой корабль и в наше время, в эпоху авианосцев, ракетных крейсеров и подводных атомоходов, мог бы быть зачислен в боевой строй любого флота.
    Больше года "Императрица Мария" участвовала в боевых походах. Осенью 1915 года линкор прикрывал ударную группу русских кораблей в стратегической операции по отсечению главных баз турецкого флота от угольного района Зонгулдак. В октябре того же года "Мария" дважды вместе с другими кораблями громила порты на вражеском побережье. В ноябре корабль снова выходил на блокаду Угольного района.
    В апреле 1916 года "Мария" прикрывала высадку казачьего десанта на побережье Лазистана. В июле она вела бой с германским линкором "Бреслау" и заставила его скрыться в Босфоре почти до конца войны.
    Незадолго до гибели линкор прикрывал минную постановку, защищавшую подходы к союзническому порту Констанца.
    На "Марию" возлагалось слишком иного надежд; и хотя еще не все механизмы корабля были доведены до боевого совершенства и к самодеятельным действиям линкор не совсем был готов, он не стоял в бездействии у стенки. Через какие-то месяцы вахтенный журнал "Императрицы Марии" пестрел сводом боевых реляций с самых напряженных участков битвы на морском театре войны. Уже 30 сентября 1915 года "Мария" вместе с крейсером "Кагул" и пятью эскадренными миноносцами прикрывает ударный отряд флота - вторую бригаду линейных кораблей "Евстафия", "Иоанна Златоуста" и "Пантелеймона", крейсеров "Алмаз" и "Память Меркурия", семь эсминцев - нанесших ощутимый удар противнику в юго-западной части моря. Более 1200 снарядов обрушили тогда корабли на Зунгулдак, Козлу, Килимли и Эрегли.
    А потом было все - отражение атак немецких субмарин, тяжелые штормовые походы, ожесточенные бои, ответственнейшие операции.
    1-2 ноября "Мария" и "Память Меркурия", держа под прицелом своих орудий выходы из Босфора, прикрывают действия русской эскадры в Угольном районе. 23-25 ноября "Мария" снова здесь. Моряки видят, как пылает вражеский порт Зунгулдак и стоящий на рейде пароход. Эскадра стремительно прошла вдоль берегов Турции, потопив два неприятельских судна.
    Боевой счет "Марии" рос от дня ко дню. 2-4 февраля она прикрывает эскадру, поддерживающую с моря наступление у Виге. Турки были отброшены тогда к Агине. Потом операция по переброске войск для усиления Приморского отряда. На "Марии" держит флаг командующий флотом (адмирал Колчак. - Н.Ч.). Линкор прикрывает постановку мин у Констанцы, несет боевую патрульную службу в море, а с 29 февраля идет на перехват обнаруженного в Синопской бухте "Бреслау". Пирату чудом удалось уйти, но 12-дюймовые орудия "Марии" наконец настигают его. Правда, "Бреслау" отделался небольшими повреждениями, но его крейсерская операция была сорвана. Преследуемый "Марией", "Бреслау" укрылся в Босфоре.
    Появление "Марии" и "Екатерины Великой" на коммуникациях означало также, что время безнаказанных действий на море кайзеровских пиратов "Гебена" и "Бреслау" кончилось: в первой половине 1916 года "Гебен" всего три раза рискнул высунуться из Босфора.
    Одним словом, новые русские линкоры, уже успевшие причинить немцам великое множество неприятностей, становились для кайзеровского флота врагами № 1.
    Над тем, как их уничтожить, бились не только лучшие умы в германском морском генеральном штабе, но и в кабинетах руководителей тайной войны против России.
    Писатель-маринист Анатолий Елкин посвятил линкору "Императрица Мария" едва ли не самое свое вдохновенное произведение - "Арбатскую повесть". Однако остались печатные свидетельства и современников, и участников события.
    Бывший офицер штаба командующего Черноморским флотом капитан 2-го ранга А. Лукин сообщал: "В течение августа и сентября никаких особо выдающихся событий не произошло. "Мария" продолжала выполнять очередные задачи по прикрытию различных операций и перегруппировки войск.
    Делегацией от города Севастополя, во главе с городским головой г. Ергопуло, ей был поднесен роскошный шелковый кормовой флаг, торжественно освященный на шканцах в присутствии самого командующего.
    В августе произошла смена командиров. Князь Трубецкой был назначен начальником минной бригады, а в командование "Императрицей Марией" вступил капитан 1-го ранга Кузнецов.
    6-го октября "Мария" в последний раз вернулась с моря..."
    II. ВЗРЫВ НА ЗАРЕ
    Гром грянул 7 октября 1916 года в Северной бухте Севастополя. Взорвался новейший и крупнейший корабль русского флота - линкор "Императрица Мария"...
    7 октября в 6 часов 20 минут матросы, находившиеся в каземате № 4, услышали резкое шипение, идущее из погребов носовой башни главного калибра. Вслед за тем из люков и вентиляторов, расположенных в районе башни, вырвались клубы дыма и пламени. До рокового взрыва оставалось две минуты... За эти сто двадцать секунд один из матросов успел доложить вахтенному начальнику о пожаре, другие раскатали шланги и стали заливать водой подбашенное отделение. Но катастрофу уже ничто не могло предотвратить.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА (старший флагманский офицер минной дивизии Черного моря капитан 2-го ранга А.П. Лукин): "В умывальнике, подставляя головы под краны, фыркала и плескалась команда, когда страшный удар грохнул под носовой башней, свалив с ног половину людей. Огненная струя, окутанная ядовитыми газами желто-зеленого пламени, ворвалась в помещение, мгновенно превратив царившую здесь только что жизнь в груду мертвых, сожженных тел...
    Страшной силы новый взрыв вырвал стальную мачту. Как катушку, швырнул к небу броневую рубку (25 000 пудов). Взлетела на воздух носовая дежурная кочегарка. Корабль погрузился во тьму.
    Минный офицер лейтенант Григоренко бросился к динамо, но смог добраться только до второй башни. В коридоре бушевало море огня. Грудами лежали совершенно обнаженные тела.
    Взрывы гудели. Рвались погреба 130-миллиметровых снарядов.
    С уничтожением дежурной кочегарки корабль остался без паров. Нужно было во что бы то ни стало поднять их, чтобы пустить пожарные помпы. Старший инженер-механик приказал поднять пары в кочегарке № 7. Мичман Игнатьев, собрав людей, бросился в нее.
    Взрывы следовали один за другим (более 25 взрывов). Детонировали носовые погреба. Корабль кренился на правый борт все больше и больше, погружаясь в воду. Вокруг кишели пожарные спасательные пароходы, буксиры, моторы, шлюпки, катера...
    Последовало распоряжение затопить погреба второй башни и прилегающие к ним погреба 130-мм орудий, чтобы перегородить корабль. Для этого нужно было проникнуть в заваленную трупами батарейную палубу, куда выходили штоки клапанов затопления, где бушевало пламя, клубились удушливые пары и каждую секунду могли сдетонировать заряженные взрывами погреба.
    Старший лейтенант Пахомов (трюмный механик) с беззаветно отважными людьми вторично ринулся туда. Растаскивали обугленные, обезображенные тела, грудами завалившие штоки, причем руки, ноги, головы отделялись от туловищ. Пахомов со своими героями освободили штоки и наложили ключи, но в этот момент вихрь сквозняка метнул в них столбы пламени, превратив в прах половину людей. Обожженный, но не сознающий страданий, Пахомов довел дело до конца и выскочил на палубу. Увы, его унтер-офицеры не успели... Погреба сдетонировали, ужаснейший взрыв захватил и разметал их, как осенняя вьюга опавшие листья...
    В некоторых казематах застряли люди, забаррикадированные лавой огня. Выйди - сгоришь. Останешься - утонешь. Их отчаянные крики походили на вопли безумцев. Некоторые, попав в капканы огня, стремились выброситься в иллюминаторы, но застревали в них. По грудь висели над водой, а ноги в огне.
    Между тем в седьмой кочегарке кипела работа. Зажгли в топках огни и, выполняя полученное приказание, подымали пары. Но крен вдруг сильно увеличился. Поняв грозящую опасность и не желая подвергать ей своих людей, но полагая все же, что нужно поднимать пар - авось пригодится, - мичман Игнатьев крикнул:
    - Ребята! Топай наверх! Ждите меня у антресолей. Понадобитесь позову. Я сам перекрою клапана.
    По скобам трапа люди быстро вскарабкались наверх. Но в этот момент корабль опрокинулся. Только первые успели спастись. Остальные вместе с Игнатьевым остались внутри... Долго ли жили они и чего натерпелись в воздушном колоколе, пока смерть не избавила их от страданий?
    Много позже, когда подняли "Марию", нашли кости этих героев долга, разбросанные по кочегарке..."
    Всего на линкоре погибло 216 человек.
    Жертв могло быть и больше, если бы часть экипажа не творила утреннюю молитву в корме корабля.
    III. О ЧЕМ РАССКАЗАЛИ ВАХТЕННЫЕ ЖУРНАЛЫ
    Седьмого октября 1916 года город и крепость Севастополь были разбужены взрывами, разнесшимися над притихшей гладью Северной бухты.
    Люди бежали к гавани, и их глазам открывалась жуткая, сковывающая холодом сердце картина. Над новейшим линейным кораблем Черноморского флота - над "Императрицей Марией" поднимались султаны черного дыма, разрезаемые молниями чередующихся почти в запрограммированной последовательности взрывов.
    В те страшные минуты было не до хронометража событий, но позднее, по записям в вахтенном журнале стоящего неподалеку от "Марии" линкора "Евстафий", можно было проанализировать последовательность происходящего:
    "6 часов 20 минут - На линкоре "Императрица Мария" большой взрыв под носовой башней.
    6 часов 25 минут - Последовал второй взрыв, малый.
    6 часов 27 минут - Последовали два малых взрыва.
    6 часов 30 минут - Линкор "Императрица Екатерина" на буксире портовых катеров отошел от "Марии".
    6 часов 32 минуты - Три последовательных взрыва.
    6 часов 35 минут - Последовал один взрыв. Спустили гребные суда и послали к "Марии".
    6 часов 37 минут - Два последовательных взрыва.
    6 часов 47 минут - Три последовательных взрыва.
    6 часов 49 минут - один взрыв.
    7 часов 00 минут - Один взрыв. Портовые катера начали тушить пожар.
    7 часов 08 минут - Один взрыв. Форштевень ушел в воду.
    7 часов 12 минут - Нос "Марии" сел на дно.
    7 часов 16 минут - "Мария" начала крениться и легла на правый борт".
    Откроем книгу капитана 2-го ранга А. Лукина "Флот", изданную в Париже в 1931 году на русском языке:
    "В 6 ч. 10 м. утра, когда день еще только просыпался, громовой, потрясающий удар грохнул над рейдом.
    Черно-огненная туча, словно сверкающая зарницами гроза, низко нависла над рейдом. Стоял гул, точно от канонады...
    - По орудиям!! Боевая тревога!! - пронесся над флотом призывный клич.
    Думали, что прокравшиеся вслед за кораблями на рейд германские подводные лодки, залегшие на ночь на дно, с рассветом атаковали "Марию" и сейчас атакуют флот.
    Быстроходные катера, моторы, буксиры, пожарные и спасательные суда всё бросилось на рейд..."
    Телеграмма А.В. Колчака начальнику Генерального морского штаба адмиралу А.И. Русину.
    Секретно № 8997
    7 октября 1916 г.
    "Пока установлено, что взрыву носового погреба предшествовал пожар, продолжавшийся ок. 2 мин. Взрывом была сдвинута носовая башня. Боевая рубка, передняя мачта и труба взлетели на воздух, верхняя палуба до второй башни была вскрыта. Пожар перешел на погреба второй башни, но был потушен. Последовавшим рядом взрывов, числом до 25, вся носовая часть была разрушена. После последнего сильного взрыва, ок. 7 час. 10 мин., корабль начал крениться на правый борт и в 7 час. 17 мин. перевернулся килем вверх на глубине 8,5 сажень. После первого взрыва сразу прекратилось освещение и нельзя было пустить помпы из-за перебитых трубопроводов. Пожар произошел через 20 мин. после побудки команды, никаких работ в погребах не производилось. Установлено, что причиной взрыва было возгорание пороха в носовом 12-дм погребе, взрывы снарядов явились как следствие. Основной причиной может быть только или самовозгорание пороха или злоумышление. Командир спасен, из офицерского состава погиб инженер-механик мичман Игнатьев, нижних чинов погибло 320. Присутствуя лично на корабле свидетельствую, что его личным составом было сделано все возможное для спасения корабля. Расследование производится комиссией.
    Колчак".
    Телеграмма адмирала А.И. Русина
    Д.В. Ненюкову № 12698 11 октября 1916 г.
    "Минмор* испрашивает соизволения Его величества выехать в четверг в Севастополь. В этот день возвращается адмирал Муравьев. По дошедшим отзывам, личный состав "Марии" вел себя героически. Не благоугодно ли будет Его величеству соизволить повелеть минмору наградить высочайшим именем по отзыву адмирала Колчака раненых и пострадавших Георгиевскими медалями.
    Русин".
    Начальник морского управления Царской ставки контр-адмирал А.Д. Бубнов вспоминал:
    "Гибель "Императрицы Марии" глубоко потрясла Колчака.
    Со свойственным ему возвышенным пониманием своего начальнического долга, он считал себя ответственным за все, что происходило на флоте под его командой, и потому приписывал своему недосмотру гибель этого броненосца, хотя на самом деле тут ни малейшей вины его не было. Он замкнулся в себе, перестал есть, ни с кем не говорил, так что окружающие начали бояться за его рассудок. Об этом начальник его штаба немедленно сообщил по прямому проводу нам в Ставку.
    Узнав об этом, государь приказал мне тотчас же отправляться в Севастополь и передать А.В. Колчаку, что он никакой вины за ним в гибели "Императрицы Марии" не видит, относится к нему с неизменным благоволением и повелевает ему спокойно продолжать его командование.
    Прибыв в Севастополь, я застал в штабе подавленное настроение и тревогу за состояние адмирала, которое теперь начало выражаться в крайнем раздражении и гневе.
    Хотя я и был по прежним нашим отношениям довольно близок к А.В. Колчаку, но, признаюсь, не без опасения пошел в его адмиральское помещение; однако переданные мною ему милостивые слова Государя, возымели на него чрезвычайно благотворное действие, и после продолжительной дружеской беседы он совсем пришел в себя, так что в дальнейшем все вошло в свою колею и командование флотом пошло своим нормальным ходом".
    Из письма А.В. Колчака И.K. Григоровичу (не ранее 7 октября 1916 г.)
    Ваше высокопревосходительство, глубокоуважаемый Иван Константинович.
    Позвольте принести Вам мою глубокую благодарность за внимание и нравственную помощь, которую Вы оказали мне в письме Вашем от 7-го сего октября. Мое личное горе по поводу лучшего корабля Черноморского флота так велико, что временами я сомневался в возможности с ним справиться. Я всегда думал о возможности потери корабля в военное время в море и готов к этому, но обстановка гибели корабля на рейде и в такой окончательной форме действительно ужасна. Самое тяжелое, что теперь осталось и вероятно надолго, если не на всегда, - это то, что действительных причин гибели корабля никто не знает и все сводится к одним предположениям. Самое лучшее было бы, если оказалось возможным установить злой умысел - по крайней мере было бы ясно, что следует предвидеть, но этой уверенности нет и никаких указаний на это не существует. Ваше пожелание относительно личного состава "Императрицы Марии" будет выполнено, но я позволю высказать свое мнение, что суд желателен был бы теперь же, т.к. впоследствии он потеряет значительную долю своего воспитательного значения..."
    Телеграмма И.К. Григоровича А.В. Колчаку № 12571 8 октября 1916 г.
    "С чувством глубокой скорби узнал вчера по приезде из Ставки о гибели корабля с большей частью его личного состава. Слова государя на Вашу телеграмму да поддержат Вас в этой тяжелой потере. Приму меры к скорейшему изготовлению третьего корабля. Да хранит Вас Господь".
    Следствие ведут все: и знатоки, и энтузиасты...
    Спустя месяц после катастрофы в Севастополе, 8 ноября 1916 года, в 13 часов, в Архангельском порту прогремел взрыв еще большей силы, чем на злосчастной "Марии". Взлетел на воздух "по неизвестной причине" транспорт "Барон Дризен", груженный по горловины трюмов полутора тысячью тонн тротила, бездымного пороха, мелинита. Обломки судна разлетелись так далеко, что их находили потом даже на путях железной дороги.
    Немногие уцелевшие свидетели рассказывали, что предвестником взрыва был хлопок, напоминавший выстрел из охотничьего ружья.
    Стихия огненного удара (по мощи своей в десятую часть атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму) убила, обожгла, искалечила 810 человек, уничтожила три судна и столько же плавкранов, пять паровозов, причинила огромные разрушения береговым постройкам.
    Рассуждая о причинах гибели "Барона Дризена", известный исследователь Константин Пузыревский не исключает "диверсионный акт со стороны германских тайных агентов с целью экономического и военного ослабления своего противника".
    "Металлические трубочки в женском белье..."
    В ноябре 1916 года итальянская контрразведка, пришедшая в себя после взрыва "Леонардо да Винчи", напала "на след большой шпионской германской организации, - как пишет Пузыревский, - во главе которой стоял видный служащий папской канцелярии, ведавший папским гардеробом. Был собран большой обвинительный материал, по которому стало известно, что шпионскими организациями на кораблях производились взрывы при помощи особых приборов с часовыми механизмами с расчетом произвести ряд взрывов в разных частях корабля через очень короткий промежуток времени, с тем чтобы осложнить тушение пожаров".
    В журнале "Морские записки", издававшемся в Нью-Йорке Обществом бывших офицеров императорского флота, в номере за 1961 год, я обнаружил любопытную заметку, подписанную так: "Сообщил капитан 2-го ранга В. Р.".
    "...До сих пор необъяснима катастрофа - гибель линкора "Императрица Мария". Необъяснимыми были и пожары на ряде угольщиков на пути из Америки в Европу, до тех пор пока причину их не установила английская разведка. Их вызывали немецкие "сигары", которые немцам, очевидно имевшим своих агентов, проникавших в среду грузчиков, удавалось подбросить при погрузке. Этот сигарообразный дьявольский прибор, заключавший в себе и горючее и воспламенитель, зажигавшийся током от электроэлемента, приходившего в действие, как только кислота разъедала металлическую мембрану, преграждавшую доступ кислоте элемента. В зависимости от толщины пластинки это случалось через несколько часов или даже несколько дней после того, как "сигара" была установлена и подброшена. Я не видел чертежа этой чертовой игрушки. Помню только, что говорилось о выходившей из острия "сигары" струе пламени, на манер бунзеновской горелки.
    Довольно было одной "с толком" поставленной в подбашенное отделение "сигары", чтобы прожечь медную кокору полузаряда. На "Марии" работали заводские мастеровые, но, надо думать, проверка и контроль были не на высоте... Так что мысль о немецкой "сигаре" сверлила мозги... И не у меня одного.
    Через 15-20 лет после этого памятного дня мне пришлось сотрудничать в одном коммерческом деле с немцем, милым человеком. За бутылкой вина мы вспоминали старое, времена, когда мы были врагами. Он был уланский ротмистр и в середине войны был тяжело ранен, после чего стал неспособным к строевой службе и работал в штабах в Берлине. Слово за слово, он рассказал мне о любопытной встрече.
    "Знаете ли вы того, кто только что вышел отсюда?" - спросил его однажды сослуживец. "Нет. А что?" - "Это замечательный человек! Это тот, кто организовал взрыв русского линкора на Севастопольском рейде". "Я, ответил мой собеседник, - слышал об этом взрыве, но не знал, что это было делом наших рук". - "Да, это так. Но это очень секретно, и никогда не говорите о том, что вы от меня услышали. Это герой и патриот! Он жил в Севастополе, и никто не подозревал, что он не русский..."
    Да, для меня после того разговора сомнений больше нет. "Мария" погибла от немецкой "сигары"! Не одна "Мария" погибла в ту войну от необъяснимого взрыва. Погиб также и итальянский броненосец "Леонардо да Винчи", если память не изменяет мне".
    Эту версию как бы продолжает уже упоминавшийся капитан 2-го ранга А. Лукин в своей книге "Флот":
    "Летом 1917 года секретный агент доставил в наш Морской генеральный штаб несколько небольших металлических трубочек. Найдены они были среди аксессуаров и кружевного шелкового белья очаровательного существа... Миниатюрные трубочки-"безделушки" были направлены в лабораторию. Они оказались тончайше выделанными из латуни химическими взрывателями. Выяснилось, что точь-в-точь такие трубочки были найдены на таинственно взорвавшемся итальянском дредноуте "Леонардо да Винчи". Одна не воспламенилась в картузе в бомбовом погребе. Вот что по этому поводу рассказал офицер итальянского морского штаба капитан 2-го ранга Луиджи ди Самбуи: "Следствие с несомненностью установило существование некой тайной организации по взрыву кораблей. Нити ее вели к швейцарской границе. Но там их след терялся. Тогда решено было обратиться к могущественной воровской организации - сицилийской мафии. Та взялась за это дело и послала в Швейцарию боевую дружину опытнейших и решительнейших людей. Прошло немало времени, пока дружина путем немалых затрат средств и энергии наконец напала на след. Он вел в Берн, в подземелье одного богатого особняка. Тут и находилось главное хранилище штаба этой таинственной организации забронированная, герметически закрытая камера, наполненная удушливыми газами. В ней сейф...
    Мафии приказали проникнуть в камеру и захватить сейф. После длительного наблюдения и подготовки дружина ночью прорезала броневую плиту. В противогазных масках проникла в камеру, но за невозможностью захватить сейф взорвала его. Целый склад трубочек оказался в нем".
    Журнал журналом, книга книгой, но вот перед моими глазами на экране архивного проектора телеграмма № 2784/12 от 6 марта 1917 года.
    "Нагенмору от агенмора в Риме.
    Источник-4.
    Кража документов австрийской шпионской организацией в Цюрихе была совершена наемными ворами-специалистами, нанятыми итальянской контрразведкой. Найдена целая сеть шпионажа в Италии, где участвовали почти исключительно итальянцы, среди которых много ватиканских. Найдены следы организации взрывов на "Бенедетте Брине" и "Леонардо да Винчи" и готовящихся еще на двух. Взрывы были совершены итальянцами при помощи особых приборов с часовым механизмом, работающих с расчетом произвести ряд взрывов в разных частях корабля через короткие промежутки времени, чтобы затруднить тушение пожаров. Указание на хранение документов в Цюрихе было получено еще при первом раскрытии части шпионажа, о котором я телеграфировал 5 января.
    Беренс".
    IV. "...И ТУТ ЯСНОВИДЯЩАЯ ПРОСНУЛАСЬ"
    Причину взрыва на севастопольском рейде пытались разгадать, что называется, по горячим следам. Порой прибегали при этом к самым невероятным средствам. Вот что рассказывал в своей книге "Флот" все тот же капитан 2-го ранга А. Лукин:
    "В сентябре 1916 года товарищ морского министра, вице-адмирал П.П. Муравьев, производил инспекторский объезд судостроительных заводов Николаева. 7 октября возвращался в Петроград, когда под Харьковом ему доставили в вагон срочную депешу морского министра, как громом его поразившую: "Поезжайте в Севастополь. Выясните причину гибели "Императрицы Mapии".
    Адмирал немедленно телеграфировал в Харьков о задержании севастопольского поезда и на следующий день был уже на месте катастрофы.
    Сквозь прозрачные воды смутно виднелись очертания днища покоющегося на глубине дредноута. Потрясенные люди окружили адмирала. В их ушах слышалась еще жизнь внутри корабля. Сотни страшно обожженных, заживо разлагающихся, умирающих людей. Погребальный перезвон церквей. Удрученный Колчак, пославший Государю телеграмму об отставке...
    Что?! Как?! Почему?! Никто, решительно никто не мог ничего ответить на эти вопросы.
    Злой умысел? Самовозгорание пороха?.. Много было всяких предположений, но ничего определенного.
    Ни разговор с Колчаком, ни беседа с председателем следственной комиссии вице-адмиралом Маньковским, ни со спасшимися чинами экипажа, не выявили ничего. Тайна происшедшего покоилась на дне.
    Душевно разбитый, утомленный безрезультатными поисками в течение целого дня, министр направился к себе в Малый дворец. Долго ходил по кабинету, вспоминая и обдумывая все показания, предположения, беседы.
    Самовозгорание пороха?! Адмирал, блестящий техник, специалист по взрывчатым веществам, бывший лектор и руководитель минного офицерского класса и, наконец, глава всей технической части морского ведомства отбрасывал эту мысль. Она не состоятельна. Самовозгорание не могло иметь места. Весь процесс изготовления и анализа порохов не допускает этого. Исключающей в проведении химических реакций быть не могло. Всякое мельчайшее изменение тщательно фиксировалось. Каждая партия пороха выдерживала все законные испытания. Сам Бринк наблюдал за этим. Тем более этого не могло случиться на "Марии", где возраст пороха был молодой. Старый никак не мог попасть в снабжение кораблей. - Нет, тысячу раз нет! Я отбрасываю эту мысль!
    Адмирал приостановился.
    "А недавний взрыв "Леонардо да Винчи"? И еще другого итальянского корабля? А в Тулоне? - взрыв французского броненосца, английского. И все теперь, недавно... Пять таинственно взлетевших на воздух кораблей... И все у союзников. Ни одного у немцев".
    Адмирал снова зашагал...
    - Но как?! Каким путем?.. Мысль о взрыве на расстоянии вполне допустима. Я сам присутствовал при испытаниях катера, управлявшегося с берега по радио. Тогда, в присутствии государя, он без единого человека прошел из Кронштадта в Петергоф... Были даже технические работы по испытанию взрывов на расстоянии.
    Теряясь в догадках, адмирал опустился в кресло. Не заметил, как погас день и сгустились сумерки.
    Еще в первый свой приезд в Севастополь (в последние дни командования флотом адмирала Эбергарда) адмирал встретился со своим старым знакомым г. NN, бывшим драгоманом нашего генерального консульства в Константинополе, назначенного во время войны заведовать политической частью штаба командующего Черноморским флотом.
    Супруги NN проживали в Севастополе.
    Если бы я имел право назвать фамилию этой четы, каждый узнал бы в ней известное в оккультном мире имя. Сам адмирал в тогдашний свой первый приезд воочию убедился в необычайной, положительно сверхъестественной силе дарования г-жи NN. Ее поразительная способность ясновидения создала eй известность, далеко выходящую за пределы Poccии. Можно привести много примеров ее поистине странного таланта, но я приведу только те два, которые "неверующего" адмирала обратили в "верующего".
    Зайдя однажды вечером в гости к NN, адмирал обратился к хозяйке с просьбой продемонстрировать сеанс. Та согласилась:
    - Вот, адмирал, вам карандаш, бумага, конверт. Я уйду в другую комнату, вы же напишите два вопроса и запечатайте в конверт. Я отвечу на них.
    Хозяйка вышла.
    Адмирал написал два вопроса: "1. Когда я родился? 2. Будет ли Римский-Корсаков назначен начальником артиллерийского отдела?"
    Первый вопрос адмирал задал вот почему. Всю свою жизнь он считал себя родившимся 30 декабря 1859 года. И родители его, и он сам всегда 30 декабря праздновали этот день. Когда вдруг адмирал, потребовав из Морского корпуса (где хранятся подлинные метрики офицеров флота) свою метрическую выписку, неожиданно узнал, что родился он не 30 декабря 1859 года, а З0 января 1860 года.
    Второй вопрос задал потому, что, находясь в служебной поездке по югу Poccии, получил из Питера сообщение, что на освободившуюся вакансию начальника артиллерийского отдела морского ведомства предложено назначить Римского-Корсакова, что не согласовалось с его - товарища министра мнением.
    Написав оба вопроса, вложил в конверт и запечатал.
    На первый вопрос ясновидящая незамедлительно ответила: "шестидесятый год, 30 января". На второй - задумалась.
    - Ах, какое трудное имя!.. Постойте!.. Двойное... Римский... Корсаков... Назначен не будет.
    Адмирал был поражен. Ведь о действительном дне его рождения никто решительно не знал, кроме его самого, да бумаги.
    Но дальнейшее еще более поразило его. Назавтра адмирал собирался уезжать в Петроград и уже отдал распоряжение о вагоне. Прощаясь в передней с провожавшими его хозяевами, он им это и сказал.
    - Нет, адмирал! Завтра, 8-го, вы не уедете - вы уедете 11-го.
    Адмирал улыбнулся.
    - Ну, на этот раз вы ошибетесь. В Петрограде меня ждут неотложные дела, и я уже заказал себе вагон.
    - Увидите, адмирал, вы уедете 11-го.
    Он вернулся во дворец.
    Подали депешу: "Адмирал Колчак, назначенный командующим Черноморским флотом, завтра приезжает в Севастополь. Не уезжайте не повидавшись с ним. Григорович".
    Утром адмирал послал своего адъютанта встретить Колчака и спросить, когда он может принять его.
    - Передайте товарищу министра, - ответил командующий, - что сейчас я уеду к адмиралу Эбергарду и буду принимать флот. Адмирала же Муравьева прошу пожаловать завтра, 9-го, к 11 ч. утра.
    Но ночью получено было сообщение, что "Бреслау" вышел в море. Колчак немедленно снялся с якоря и пошел в погоню за ним.
    Только 11-го он вернулся на рейд и только 11-го вечером министр, переговорив с Колчаком, смог выехать в Петроград...
    Но вернемся к прерванному рассказу.
    Был поздний час, когда П. П. Муравьев позвонил у подъезда NN. Хозяева еще не спали и радушно встретили неожиданного гостя.
    - Я к вам за помощью. Помогите вашим необычайным дарованием проникнуть в тайну гибели "Марии".
    Взволнованная речь, расстроенный вид адмирала подействовали.
    - Хорошо! Ты поможешь мне? - обратилась хозяйка к мужу.
    Через несколько минут она впала в транс.
    - Что видишь? - спросил муж.
    Ответа не последовало. Муж повторил вопрос.
    - Вижу!.. Как будто Восток... Азиатский кабинет... Сидят трое, смотрят на карту.
    - Какую? Географическую?
    - Нет!.. Нарисованы корабли...
    - Что видишь еще?
    - Они что-то обсуждают... Ушли...
    - Дальше!
    - Не вижу ничего... Нет, постой!.. Вижу длинный коридор... Два человека крадутся... Один в кожаной куртке... Другой... в грязном рабочем...
    - Что видишь еще? Что делают они?
    - Тот, в рабочем, держит под мышкой ящик... Болтается веревка... Спускаются вниз...
    - Куда же они идут?..
    - Вошли!.. Не понимаю... Не знаю... Странная комната... Не знаю...
    - Но какого же вида комната? Что видишь в ней?
    - Не пойму... Какие-то металлические вещи...
    Смутно описывает помещение. Адмирал догадывается - бомбовый погреб...
    - Говори дальше!
    - Зажгли спичку. Подожгли... Уходят. О, ужас!.. Пламя!! Взрыв!
    - А где же люди?
    - Бегут... Один упал... Лежит...
    - А другой?
    - Другой?! Бежит...
    - Видишь его?
    - Вижу!.. Он смотрит на меня.
    - Кто он? Как его фамилия?
    - Не могу сказать.
    - Почему?!
    - Он смотрит на меня... Вы его повесите... Не могу сказать...
    Адмирал взволнованно встал.
    - Вы должны назвать его. Вспомните всю кровь, страдания, гибель лучшего корабля. Эта гибель, быть может, грозит и другим...
    - Назови, назови его! Ты должна сказать, - с тяжелейшим напряжением всей воли подтвердил муж.
    - Но вы повесите его...
    - Во-первых, я никого не вешаю. А если возмездие покарает его - от своей судьбы не уйти. Во-вторых, во имя погибших и живых, вы должны назвать его!
    - Хорошо!.. Я согласна...
    Но в этот самый момент ясновидящая проснулась..."
    Чем дальше от нас это мрачное событие, тем яростнее попытки разгадать эту тайну взрыва на севастопольском рейде 7 октября 1916 года. Ответить на вопрос, что погубило лучший дредноут Черноморского флота, брались историки и писатели, инженеры и моряки, профессиональные следователи и фанаты-любители. О трагедии на "Императрице Марии" написаны книги: роман Сергеева-Ценского "Утренний взрыв", "Арбатская повесть" Елкина, главы воспоминаний А. Лукина "Флот".
    По версии писателя-мариниста Анатолия Елкина взрыв на "Марии" был подготовлен германской агентурой, обосновавшейся еще до войны в Николаеве, где строили дредноут. Довольно стройно и убедительно изложены елкинские доводы в "Арбатской повести", вышедшей отдельной книгой.
    Категорически не согласен был с этой версией известный историк флота доцент военно-морской академии ныне покойный капитан 1-го ранга Залесский. Однако до недавнего времени были живы и те, кто спасся после чудовищного взрыва на "Марии". Один из них скончался 4 октября 1980 года в Русском приюте в Монмаранси - бывший лейтенант российского флота Владимир Владимирович Успенский.
    Огнеопасные подметки
    Итак, вахтенным начальником на "Марии" в день трагедии был командир башни главного калибра мичман Владимир Успенский. От гибели его спасло то, что в момент взрыва он находился в районе кормовой трубы.
    Жизнь его полна превратностей и крутых поворотов. После революции служил на Белом флоте. Затем чужбина. В Париже работал шофером такси, портным театральных костюмов... Только в 1969 году бывший лейтенант опубликовал свои заметки о возможных причинах гибели "Императрицы Марии" на страницах "Бюллетеня общества офицеров российского императорского флота".
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "В настоящих воспоминаниях я не стал говорить об агонии корабля, длившейся 54 минуты. Ограничусь лишь сообщением об одном практически не известном факте, свидетелем которого мне выпала судьба быть.
    Линейный корабль "Императрица Мария" проектировался и закладывался до первой мировой войны. Многочисленные электромоторы для него были заказаны на германских заводах. Начавшаяся война создала тяжелые условия для достройки корабля. К сожалению, те, что нашли, были значительно больше по размерам, и пришлось выкраивать необходимую площадь за счет жилых помещений. Команде негде было жить, и вопреки всем уставам прислуга 12-дюймовых орудий жила в самих башнях. Боевой запас трех орудий башни состоял из 300 фугасных и бронебойных снарядов и 600 полузарядов бездымного пороха.
    Наши пороха отличались исключительной стойкостью, и о каком-либо самовозгорании не могло быть и речи. Совершенно необоснованно предположение о нагревании пороха от паровых трубопроводов, возможности электрозамыкания. Коммуникации проходили снаружи и не представляли ни малейшей опасности.
    Известно, что линкор вступил в строй с недоделками. Поэтому до самой его гибели на борту находились портовые и заводские рабочие. За их работой следил инженер-поручик С. Шапошников, с которым у меня были приятельские отношения. Он знал "Императрицу Марию", как говорится, от киля до клотика и рассказал мне о многочисленных отступлениях и всяческих технических затруднениях, связанных с войной.
    Через два года после трагедии, когда линкор уже находился в доке, Шапошников в подбашенном помещении одной из башен обнаружил странную находку, которая навела нас на интересные размышления. Найден был матросский сундучок, в котором находились две стеариновые свечи, одна начатая, другая наполовину сгоревшая, коробка спичек, точнее то, что от нее осталось после двухлетнего пребывания в воде, набор сапожных инструментов, а также две пары ботинок, одна из которых была починена, а другая не закончена. То, что мы увидели вместо обычной кожаной подошвы, нас поразило: к ботинкам владелец сундучка гвоздями прибил нарезанные полоски бездымного пороха, вынутые из полузарядов для 12-дюймовых орудий! Рядом лежали несколько таких полосок.
    Для того чтобы иметь пороховые полоски и прятать сундучок в подбашенном помещении, следовало принадлежать к составу башенной прислуги. Так, может быть, и в первой башне обитал такой сапожник?
    Тогда картина пожара проясняется. Чтобы достать ленточный порох, нужно было открыть крышку пенала, разрезать шелковый чехол и вытянуть пластину. Порох, пролежавший полтора года в герметически закрытом пенале, мог выделить какие-то эфирные пары, вспыхнувшие от близстоящей свечи. Загоревшийся газ воспламенил чехол и порох. В открытом пенале порох не мог взорваться - он загорелся, и это горение продолжалось, быть может, полминуты или чуть больше, пока не достигло критической температуры горения - 1200 градусов. Сгорание четырех пудов пороха в сравнительно небольшом помещении вызвало, без сомнения, взрыв остальных 599 пеналов.
    К сожалению, гражданская война, а затем уход из Крыма разлучили нас с Шапошниковым. Но то, что я видел своими глазами, то, что мы предполагали с инженер-поручиком, не может разве служить еще одной версией гибели линейного корабля "Императрица Мария"?"
    Телеграмма А.Д. Бубнова А.И. Русину
    № 1341/4 10 октября 1916 г.
    "Доношу: каперанг1 Дюмениль2 просит разрешения телеграфировать в Париж в Министерство о гибели "Марии". Со своей стороны, полагаю нежелательным, во избежание размножения источников, из которых неприятель может получить известие. Прошу указаний.
    Бубнов"
    Резолюция: "Будет сообщено нашим агенмором в Париже, почему нет надобности Дюменилю беспокоиться. Русин".
    И все-таки - "злой умысел"?
    Капитан 1-го ранга Октябрь Петрович Бар-Бирюков служил в пятидесятые годы на линкоре "Новороссийск", пережившем в той же злосчастной Северной бухте трагедию своего предшественника - дредноута "Императрица Мария". Много лет расследовал он обстоятельства обеих катастроф. Вот что ему удалось установить по "делу "Марии":
    "После Великой Отечественной войны исследователями, сумевшими добраться до документов из архива КГБ, были выявлены и обнародованы сведения о работе в Николаеве с 1907 года (в т. ч. на судостроительном заводе, строившем русские линкоры) группы немецких шпионов во главе с резидентом Верманом. В нее входили многие известные в этом городе лица и даже городской голова Николаева - Матвеев, а главное - инженеры верфи: Шеффер, Линке, Феоктистов и другие, кроме того - обучавшийся в Германии электротехник Сгибнев. Это вскрылось органами ОГПУ еще в начале тридцатых годов, когда ее члены были арестованы и в ходе следствия дали показания об участии в подрыве "И. М.", за что, по этим сведениям, непосредственным исполнителям акции - Феоктистову и Сгибневу - Верманом было обещано по 80 тысяч рублей золотом каждому, правда, после окончания боевых действий...
    Наших чекистов тогда все это мало интересовало - дела дореволюционной давности рассматривались не более чем исторически любопытная "фактура". И поэтому в ходе расследования текущей "вредительской" деятельности этой группы информация о подрыве "И. М." не получила дальнейшей разработки.
    Не так давно сотрудники Центрального архива ФСБ России А. Черепков и А. Шишкин, разыскав часть следственных материалов по делу группы Вермана, документально подтвердили факт разоблачения в 1933 году в Николаеве глубоко законспирированной сети разведчиков, работавшей на Германию, действовавшей там с предвоенных времен и "ориентированной" на местные судостроительные заводы. Правда, они не нашли в первоначально обнаруженных архивных документах конкретных доказательств участия группы в подрыве "И. М." Но содержание некоторых протоколов допросов членов группы Вермана уже тогда давало довольно веские основания полагать, что эта шпионская организация, располагавшая большими возможностями, вполне могла тaкyю диверсию осуществить. Ведь она вряд ли "сидела сложа руки" во время войны: для Германии крайне необходимо было вывести из строя новые русские линкоры на Черном море, представлявшие смертельную угрозу для "Гебена" и "Бреслау".
    Недавно упомянутые выше сотрудники ЦА ФСБ РФ, продолжив поиск и исследование материалов, связанных с делом группы Вермана, нашли в найденных ими архивных документах ОГПУ Украины за 1933-1934 годы и Севастопольского жандармского управления за октябрь - ноябрь 1916 года новые факты, существенно дополняющие и по-новому раскрывающие "диверсионную" версию причины подрыва "И. М." Так, протоколы допросов свидетельствуют, что уроженец (1883 г.) города Херсона - сын выходца из Германии, пароходчика Э. Вермана - Верман Виктор Эдуардович, получивший образование в Германии и Швейцарии, преуспевающий делец, а потом инженер кораблестроительного завода "Руссуд", действительно являлся немецким разведчиком с дореволюционных времен (деятельность В. Вермана подробно изложена в той части архивного следственного дела ОГПУ Украины за 1933 год, которая называется "Моя шпионская деятельность в пользу Германии при царском правительстве"). На допросах он, в частности, показал: "...Шпионской работой я стал заниматься в 1908 году в Николаеве (именно с этого периода начинается осуществление новой кораблестроительной программы на юге России. - О.Б.), работая на заводе "Наваль" в отделе морских машин. Вовлечен в шпионскую деятельность я был группой немецких инженеров того отдела, состоявшей из инженера Моора и Гана". И далее: "Моор и Ган, а более всех первый, стали обрабатывать и вовлекать меня в разведывательную работу в пользу Германии..." После отъезда Гана и Моора в Германию "руководство" работой Вермана перешло непосредственно к германскому вице-консулу в Николаеве господину Винштайну. Верман в своих показаниях дал о нем исчерпывающие сведения: "Я узнал, что Винштайн является офицером германской армии в чине гауптмана (капитана), что находится он в России не случайно, а является резидентом германского генерального штаба и проводит большую разведывательную работу на юге России. Примерно с 1908 года Винштайн стал в Николаеве вице-консулом. Бежал в Германию за несколько дней до объявления войны - в июле 1914 года". Из-за сложившихся обстоятельств Верману было поручено взять на себя руководство всей немецкой разведсетью на юге России: в Николаеве, Одессе, Херсоне и Севастополе. Вместе со своей агентурой он вербовал там людей для разведывательной работы (на юге Украины тогда проживало много обрусевших немцев-колонистов), собирал материалы о промышленных предприятиях, данные о строившихся военных судах надводного и подводного плавания, их конструкции, вооружении, тоннаже, скорости хода и т. п. На допросах Верман рассказывал: "...Из лиц, мной лично завербованных для шпионской работы в период 1908-1914 гг., я помню следующих: Штайвеха, Блимке... Линке Бруно, инженера Шеффера... электрика Сгибнева" (с последним его свел в 1910 году германский консул в Николаеве Фришен, выбравший опытного электротехника Сгибнева, падкого на деньги владельца мастерской, своим наметанным глазом разведчика в качестве нужной фигуры в затевавшейся им "большой игре". Все завербованные были или, как Сгибнев, стали (он по заданию Вермана с 1911 года перешел на работу в "Руссуд") сотрудниками судостроительных заводов, имевшими право прохода на строившиеся там корабли. Сгибнев отвечал за работы по электрооборудованию на строившихся "Руссудом" военных кораблях, в том числе и на "Императрице Марии".
    В 1933 году в ходе следствия Сгибнев показал, что Вермана очень интересовала схема электрооборудования артиллерийских башен главного калибра на новых линейных кораблях типа "Дредноут", особенно на первом из них, переданном флоту, - "Императрице Марии". "В период 1912-1914 гг., рассказывал Сгибнев, - я передавал Верману различные сведения о ходе их постройки и сроках готовности отдельных отсеков - в рамках того, что мне было известно". Особый интерес немецкой разведки к электросхемам артиллерийских башен главного калибра этих линкоров становится понятен: ведь первый странный взрыв на "Императрице Марии" произошел именно под ее носовой артиллерийской башней главного калибра, все помещения которой были насыщены различным электрооборудованием...
    В 1918 году, после оккупации немцами Юга России разведывательная деятельность Вермана была вознаграждена по достоинству.
    Из протокола его допроса:
    "...По представлению капитан-лейтенанта Клосса я был германским командованием за самоотверженную работу и шпионскую деятельность в пользу Германии награжден Железным крестом 2-й степени". Пережив интервенцию и Гражданскую войну, Верман осел в Николаеве.
    Таким образом, взрыв на "И. М.", несмотря на депортацию Вернера в этот период, скорее всего осуществлен по его замыслу. Ведь не только в Николаеве, но и в Севастополе им была подготовлена сеть агентов. На допросах в 1933 году он так говорил об этом: "...Я лично осуществлял связь с 1908 года по разведывательной работе со следующими городами: ...Севастополем, где разведывательной деятельностью руководил инженер-механик завода "Наваль" Визер, находившийся в Севастополе по поручению нашего завода специально для монтажа достраивавшегося в Севастополе броненосца "Златоуст". Знаю, что у Визера была там своя шпионская сеть, из состава которой я помню только конструктора адмиралтейства Карпова Ивана; с ним мне приходилось лично сталкиваться". В связи с этим возникает вопрос: не участвовали ли люди Визера (да и он сам) в работах на "Марии" в начале октября 1916 года? Ведь на ее борту тогда ежедневно находились работники судостроительных предприятий, среди которых вполне могли быть и они. Вот что об этом говорится в докладной от 14.10.16 г. руководителя севастопольского жандармского управления начальнику штаба Черноморского флота (недавно выявленной исследователями). В ней приводятся сведения секретных агентов жандармерии на "И. М.": "Матросы говорят о том, что рабочие по проводке электричества, бывшие на корабле накануне взрыва до 10 часов вечера, могли что-нибудь учинить и со злым умыслом, так как рабочие при входе на корабль совершенно не осматривались и работали также без досмотра. Особенно высказывается подозрение в этом отношении на инженера той фирмы, что на Нахимовском проспекте, в д. 355, якобы накануне взрыва уехавшего из Севастополя... А взрыв мог произойти от неправильного соединения электрических проводов, так как перед пожаром на корабле погасло электричество..." (верный признак короткого замыкания электросети. - О.Б.). О том, что постройка новейших линкоров Черноморского флота тщательно "опекалась" агентами германской военной разведки, свидетельствуют и другие недавно выявленные документы".
    * * *
    Как бы там ни было, но даже роковой взрыв не смог, как говорят артиллеристы, "привести к молчанию" пушки "Императрицы Марии". Башни погибшего линкора незадолго перед Великой Отечественной войной были извлечены со дна морского водолазами ЭПРОНа (Экспедиции подводных работ особого назначения) и установлены под Севастополем. О подвиге 30-й береговой батареи, оснащенной поднятыми двенадцатидюймовками, - рассказ особый. Во всяком случае, орудиям "Императрицы Марии" довелось стрелять не только по кайзеровским кораблям, но и по гитлеровским танкам.
    * * *
    Летом 1987 года в Севастополь в музей Черноморского флота пришла объемистая бандероль из Парижа. Когда ее вскрыли, на столе начальника музея заструился блеклый белый шелк старого флага. Огромное полотнище пересекал наискось голубой андреевский крест.
    То был кормовой флаг дредноута "Императрица Марии", под которым корабль встретил свой смертный час. Его прислал сын контр-адмирала Павла Остелецкого, эмигрантская судьба которого забросила во Францию.
    - Мы очень благодарны Николаю Павловичу Остелецкому, - говорит главный экспозиционер музея Генриетта Васильевна Парамонова, - за то, что он сохранил и передал нам эту прекрасную реликвию. У флага "Императрицы Марии", спасенного матросами, мы будем рассказывать молодым морякам о самоотверженности их прадедов, будем учить их бдительности и мужеству.
    Мне довелось подержать в руках это историческое полотнище. Сегодня, сложенный раз пять - музейные стены слишком малы для него, - флаг "Марии" положен под стекло.
    Так устроен человек: все, что было до его рождения, кажется ему древностью. Я тоже считал, что гибель "Марии" - глубокая старина, пока однажды севастопольские друзья не познакомили меня с рыбаком-старожилом, носившим фамилию замечательного гоголевского героя - Бульба. Рыбак жил на Северной стороне в маленьком домике с большим садом. Мальчишкой ему довелось быть очевидцем рокового пожара на "Марии", а в зрелых годах - стал свидетелем трагедии линкора "Новороссийск". Именно Бульба и рассказал мне, что в старинных - лазаревских - казармах Учебного отряда Черноморского флота находится рында - судовой колокол - с "Императрицы Марии"... Поначалу просто не поверил. Но на другой день заместитель начальника отряда провел меня в комнату боевой славы. Огромный бронзовый колокол висел на специальном кронштейне. Я и мечтать не мог о том, что однажды смогу прикоснуться к реальному металлу "Императрицы Марии". Однако вот он передо мной!
    Как странно - давным-давно нет корабля, но голос его можно услышать и ныне.
    - Бам-мм... - Многопудовая рында гудит чуть надтреснуто. Край колокола рассекала трещина - след памятного взрыва, чье эхо и по сию пору отзывается болью в каждом русском сердце.
    Москва - Севастополь
    ВЗРЫВ КОРАБЛЯ
    Одиссея мичмана Домерщикова
    ВМЕСТО ПРОЛОГА
    Ленинград. 1938 год
    Главный врач ленинградской психиатрической больницы "6-я верста" знал не только латынь, но и английский язык, поэтому он без труда перевел выцветшие строчки старого письма:
    "Порт-Саид. 1916 г.
    Милая Колди!
    Теперь, когда ты читаешь это письмо и знаешь, что я жив - добавлю: и абсолютно невредим, - я вправе рассказать тебе о нашей катастрофе. Случилось то, чего я втайне опасался все четыре месяца нашего безумного плавания: мы взорвались. В десяти милях от Порт-Саида наш "Пересвет" взлетел на воздух. Сдетонировал носовой артпогреб, и наш старик, не продержавшись на плаву и четверти часа, ушел на дно. Вместе со всеми я принял "холодную ванну", но твои любезные соотечественники с конвоировавшего нас шлюпа "Дези" протянули мне руку помощи и приняли на борт вместе с другими моими соплавателями. И вот теперь мы снова в Порт-Саиде, в этой немыслимой дыре. Из Сахары дуют зимние песчаные ветры. Летучий песок шуршит по брезенту палаток, в которых мы живем, навевая тоску невообразимую.
    Союзники обещают прислать за нами транспорт и переправить в Европу. Думаю, самые тяжкие испытания позади, и я обниму тебя в Петрограде с началом весны... Без тебя твой - Михаил".
    Это письмо и небольшую фотографию моряка с погонами старшего лейтенанта российского флота принесли и положили на стол доктора вместе со свидетельством о смерти больной Антонины Н. - на подпись.
    Из всех историй болезни, хранившихся в районном доме скорби, история душевного недуга тридцатипятилетней красавицы была самой романтичной. В начале двадцатых годов деревенская девушка Тоня Н. - статная, необыкновенно привлекательная - приехала в Петроград на заработки. Почти неграмотная, не знавшая ни одного городского ремесла, она нанялась домработницей в семью капитана дальнего плавания. Красавец-капитан был женат на англичанке, которая, как гласила молва, увезла однажды в Англию военные секреты, за что муж ее пошел под суд и был сослан на десять лет в Сибирь. Тогда Тоня, уверенная в невиновности своего хозяина, отправилась в Москву добиваться справедливости. Неискушенная в судебных делах, едва умевшая вывести свою подпись печатными буквами, она ходила из приемной в приемную, из наркомата в наркомат и в конце концов сумела облегчить участь капитана. Его перевели на работу по специальности, и он стал водить баржи по Енисею. То был сущий подвиг женского сердца во имя справедливости и любви, ибо Тоня, на беду свою, любила капитана со всей силой первого чувства. Любила страстно, затаенно и безнадежно, сознавая всю пропасть, разделявшую ее, "необразованную" крестьянку из глухой деревни, простую домработницу, и его, бывшего дворянина, в прошлом блестящего морского офицера, а в советское время капитана большого парохода, совершавшего рейсы из Ленинграда в Лондон, человека в два раза старшего по возрасту, прошедшего три войны русско-японскую, германскую и гражданскую... И только бегство жены-англичанки, прихватившей с собой и семилетнего сына - Тоня души в нем не чаяла, перенося на него всю неистраченную любовь к его отцу, - это бегство и последовавшая за ним житейская катастрофа капитана, сбросившая его с недосягаемых вершин на дно жизни, когда она, по-старому "прислуга", а по-новому "домработница", вдруг оказалась выше его по положению, - все это внушило Тониному сердцу какие-то надежды. Сначала она посылала ему теплые вещи и домашнюю снедь. Ведь капитан был совершенно одинок: родители умерли, единственный брат пропал неизвестно где, а друзья, даже те, что не верили в пособничество капитана английской шпионке, писем все же ему не писали, и Тонины посылки, да тетрадные листки, испещренные большими печатными буквами, кой-где подплывшими от слез, связывали его с родным городом единственной спасительной нитью.
    Узнав, что капитану вышло послабление и живет он вроде как вольный, Тоня собрала свои немудреные пожитки, закрыла на все замки и запоры хозяйскую квартиру, которую долгие годы сберегала в неприкосновенности, и отправилась в Новосибирск, по великому жертвенному пути, накатанному еще декабристскими женами. Впрочем, вряд ли она знала о них что-нибудь, да если бы и знала, ведь не в подражание же кому-либо выбрала она свою судьбу-дорогу...
    А капитан и в самом деле жил почти вольной жизнью. Он даже женился на подруге по несчастью, бывшей петербургской аристократке, женщине яркой, красивой, образованной... Удар был столь велик, что Тоня повредилась умом и, вернувшись в Ленинград, угодила в больницу, где и окончила свои дни через несколько лет по причине черной меланхолии.
    Медицина бывает бессильной не только против смерти, но и против любви. Констатировав эту невеселую истину, главврач подписал свидетельство о смерти, а письмо и фотографию, с которыми несчастная не расставалась даже в палате, предал огню.
    На дворе стоял тридцать восьмой год, и осторожный главврач не хотел хранить письма бывших офицеров.
    Каково же было его удивление, когда наутро он увидел у больничных ворот того самого человека, чье фото он сжег! Постаревший, поседевший, в темно-синем кителе, он шел за скромным крашеным гробом.
    Тоня все-таки дождалась своего капитана...
    В далеком Порт-Саиде, там, где начинается знаменитый Суэцкий канал, стоит под сенью пальм обелиск из серого камня. На обелиске выбиты слова: "Русским морякам, погибшим на боевом посту в январе 1917 года. Сооружен Министерством обороны СССР в 1955 г.".
    Это памятник экипажу крейсера "Пересвет".
    Самое страшное из того, что может случиться на военном корабле, взрыв артиллерийских погребов. Именно так погиб крейсер "Паллада" в октябре 1914 года: торпеда с германской подлодки U-26 сдетонировала погреба, и огромный корабль затонул почти мгновенно. Из пятисот восьмидесяти четырех человек экипажа не спасся никто. Всплыла лишь одна судовая икона - образ Спаса Нерукотворного... Именно так - от взрыва погребов носовой башни погиб спустя два года новейший русский дредноут "Императрица Мария". Именно так погиб и крейсер "Пересвет" в конце шестнадцатого по старому стилю, в начале семнадцатого - по новому...
    Две первые катастрофы потрясли всю Россию, о них много писали и пишут до сих пор, а вот на гибель "Пересвета" русская пресса почти не отозвалась. То ли потому, что подобные взрывы уже перестали быть сенсацией, то ли потому, что крейсер погиб слишком далеко от родных берегов, а может быть, и потому, что февральский взрыв самодержавия затмил огненный столб над палубой старого - порт-артурского еще - эскадренного броненосца, переименованного по нуждам войны в линейный корабль, но линкором так и не ставшего...
    Поход "Пересвета" повторял в миниатюре скорбный путь эскадр Рожественского и Небогатова в географически зеркальном отражении: не с запада на восток, а с востока на запад. "Пересвет" был последней морской катастрофой царской России. Символической катастрофой. Вслед за крейсером пошел ко дну и государственный корабль царизма.
    Причины гибели "Пересвета" до конца не выяснены. Тогда, когда это можно было еще сделать, разразились события одно грандиознее другого: Октябрьская революция, Гражданская война... Теперь же и вовсе не докопаться до истины. Средиземное море, Порт-Саид и зарубежные архивы хранят эту тайну. И все-таки...
    Глава первая
    ПРИСТАНИЩЕ БЕГЛЫХ ФЛОТОВ
    Бизерта. Сентябрь 1974 года
    Плавбаза "Федор Видяев" в сопровождении сторожевика и подводной лодки, на которой я служил, входила на рейд Бизерты с визитом дружбы. В знак уважения к советскому флагу нас поставили не в аванпорте, а в военной гавани Сиди-Абдаллах - в той самой, как выяснилось, что стала последним причалом для черноморских кораблей, уведенных Врангелем из Севастополя. Здесь же укрывались и испанская эскадра, угнанная мятежниками из республиканской Картахены в 1939 году, и остатки французского флота после падения Парижа в сороковом.
    Бизерта, Бизерта, пристанище беглых флотов...
    Я оглядывался по сторонам - не увижу ли где призатопленный корпус русского эсминца, не мелькнет ли где ржавая мачта корабля-земляка... Но гладь Бизертского озера была пустынна, если не считать трех буев, ограждавших район подводных препятствий. Что это за препятствия, ни лоция, ни карта не уточняли, так что оставалось предполагать, что именно там, неподалеку от свалки грунта, и покоятся в донном иле соленого озера остатки и останки "бизертской эскадры".
    Утром объявили сход на берег. Видавший виды плавбазовский баркас, тарахтя мотором, шел вдоль озерного берега, держа курс на бизертские минареты.
    Красноватая всхолмленная земля с клочковатой зеленью. Под редкими пальмами паслись верблюды. Так странно было их видеть поверх белых матросских бескозырок!
    А впереди наплывала Бизерта - кроны пальм и купола мечетей, белые купола и зеленые кроны. Африканское солнце жгло нещадно. Кроме белого цвета стен и одежд в Бизерте любили голубой. В голубой были выкрашены двери и жалюзи, решетки балконов и навесы витрин. Если у городов есть глаза, то Бизерта голубоглаза.
    Мы высадились недалеко от паромного причала и вышли на Русскую улицу. Это было приятно, как будто названа она была именно в нашу честь. Правда, через квартал мы попали на Бельгийскую улицу, а потом пересекли Турецкую, Алжирскую, Греческую, Испанскую... По приморскому бульвару мы дошли до древней завязи города - бухточки Вьё-Пор, раздвигающей старинные испанские кварталы Бизерты, словно извив реки, едва начавшейся и тут же оборванной. То была не просто лагуна, а как бы еще одна городская площадь, мощенная не камнем, а легкой морской рябью. Вьё-Пор - Старый Порт - кишел рыбацкими лодками, заваленными непросохшими сетями, корзинами с серебристой макрелью, сардинами, лангустами... На мачтах болтались рыбьи хвосты, подвязанные для доброго лова, а на бортах и транцах утлых суденышек пестрели знаки от дурного глаза - око, начертанное посреди растопыренной пятерни. Кое-где ржавели прибитые к рубкам "счастливые" подковы. Видно, нелегко доставалась рыбацкая добыча, если приходилось надеяться на помощь стольких амулетов...
    Кричали муэдзины с белых минаретов, пытаясь наполнить уши правоверных мудростью пророка через воронки радиорупоров.
    Аллах акбар! Велик базар... Плывут малиновые фески, чалмы, бурнусы... Велик торговый карнавал! Пестрые попоны мулов, яркая эмаль мопедов, сияющая медь кувшинов на смуглых плечах водоносов, пунцовые связки перца, разноцветная рябь фиников, миндаля, маслин, бобов...
    На приступах, в нишах, подворотнях, подвальчиках кипела своя жизнь. Под ногами у прохожих старик бербер невозмутимо раздувал угли жаровни с медными кофейниками. Его сосед, примостившийся рядом, седобровый, темноликий, по виду не то Омар Хайям, не то старик Хоттабыч, равнодушно пластал немецким кортиком припудренный рахат-лукум. Разбаш, наш офицер, тут же приценился к кортику, но старец не удостоил его ответом. Он продавал сладости, а не оружие.
    Закутанные в белое женщины сновали бесшумно, как привидения. Порой из складок накрученных одеяний выскользнет гибкая кофейная рука, обтянутая нейлоном французской кофточки, или высунется носок изящной туфельки. В толпе не увидишь старушечьих лиц - они занавешены чадрой, и потому кажется, что город полон молодых хорошеньких женщин. Но это одна из иллюзий Востока.
    У ворот испанской крепости Касбах к нам подбежала девушка европейской внешности, но с сильным местным загаром. Безошибочно определив в Разбаше старшего, она принялась его о чем-то упрашивать, обращаясь за поддержкой то ко мне, то к Симбирцеву. Из потока французских слов, обрушенных на нас, мы поняли, что она внучка кого-то из здешних русских, что ее гранд-папа, бывший морской офицер, тяжело болен и очень хотел бы поговорить с соотечественниками, дом рядом - в двух шагах от крепости.
    Мы переглянулись.
    - Может, провокацию затеяли? - предположил Симбирцев.
    - Напужал ежа! - воинственно распушил бакенбарды командир плавбазы. Нас трое, и мы в тельняшках... Посмотрим на обломок империи. Наверняка с бизертской эскадры.
    И мы пошли вслед за девушкой, которую, как быстро выяснил Разбаш, звали Таня и которую он всю недолгую дорогу корил за то, что та не удосужилась выучить родной язык. Девушка чувствовала, что ее за что-то упрекают, но не могла понять за что и потому жеманничала преотчаянно. Она привела нас к старинному туземному дому, такому же кубическому и белому, как и теснившие его соседи-крепыши.
    Мы вошли в белые низкие комнаты уверенно и чуточку бесцеремонно, как входят в дом, зная, что своим посещением делают хозяевам честь и одолжение.
    "Обломок империи" лежал на тахте под изъеденным молью пледом. Голова, прикрытая мертвыми серебристыми волосами, повернулась к нам с подушки, и старик отчаянно задвигал локтями, пытаясь сесть. Он сделал это без помощи внучки, подобрал плед, оглядел нас недоверчиво, растерянно и радостно.
    - Вот уж не ожидал!.. Рассаживайтесь! Простите, не знаю, как вас титуловать...
    Мы назвались. Представился и хозяин:
    - Бывший лейтенант российского императорского флота Еникеев Сергей Николаевич.
    Это молодое блестящее звание "лейтенант" никак не вязалось с дряхлым старцем в пижаме. Правда, в распахе домашней куртки виднелась тельняшка с широкими нерусскими полосами. В вырез ее сбегала с шеи цепочка нательного крестика.
    На вид Еникееву было далеко за семьдесят, старила его неестественная белизна лица, столь заметная оттого, что шея и руки бывшего лейтенанта были покрыты густым туземным загаром.
    Он рассматривал наши лица, наши погоны, фуражки, устроенные на коленях, с тем же ошеломлением, с каким бы мы разглядывали инопланетян, явись они вдруг перед нами. Он очень боялся - и это было видно, - что мы посидим-посидим, встанем и уйдем. Он не знал, как нас удержать, и смятенно предлагал чай, фанту, коньяк, кофе... Мы выбрали кофе.
    - Таня! - почти закричал он. - Труа кяфе тюрк!.. Извините, внучка не говорит по-русски, живет не со мной... Вы из Севастополя?
    - Да, - ответил за всех Разбаш, который и в самом деле жил в Севастополе.
    - Я ведь тоже коренной севастополит! - обрадовался Еникеев. - Родился на Корабельной стороне, в Аполлоновой балке. Отец снимал там домик у отставного боцмана, а потом мы перебрались в центр... Может быть, знаете, в конце Большой Морской стоял знаменитый "дом Гущина"? Там в крымскую кампанию был госпиталь для безнадежно раненных... Вот в этом печальном доме я прожил до самой "врангелиады". Да-с... Я ведь механик. Из студентов. Ушел из Харьковской техноложки охотником на флот. Сразу же как "Гебен" обстрелял Севастополь. Ушел мстить за поруганную честь города. Да, да, - усмехнулся Еникеев, - так я себе представлял свое участие в мировой войне.
    Таня принесла кофе и блюдо с финиками. Пока разбирали чашечки, я огляделся. Убранство комнаты выдавало достаток весьма средний: старинное, некогда дорогое кресло "кабриолет", расшатанный кофейный столик, облезлый шкафчик-картоньер для рукописей и бумаг... Из морских вещей здесь были только бронзовые корабельные часы фирмы "Мозер", висевшие на беленой стенке между иконкой Николая Чудотворца и журнальным фото Юрия Гагарина в белой тужурке, украшенной шейными лентами экзотических орденов. Поверх картоньера лежала аккуратная подшивка газеты "Голос Родины", издающейся в Москве для соотечественников за рубежом.
    - Я подписался на эту газету, - перехватил мой взгляд Еникеев, - когда узнал, что ваше правительство поставило в Порт-Саиде памятник крейсеру "Пересвет". Слыхали о таком?
    - Тот, что взорвался в Средиземном море?
    - Точно так. В шестнадцатом году на выходе из Суэцкого канала... Я был младшим трюмным механиком на "Пересвете" и прошел на нем - извините за каламбур - полсвета: от Владивостока до Суэца. Это был старый броненосец, хлебнувший лиха еще в Порт-Артуре. Японцы потопили его в гавани, затем подняли, нарекли "Сагами", подняли свой флаг, а спустя лет десять продали России. В кают-компании его называли "ладьей Харона", мол, "ладья" эта уже переправила на тот свет немало людей, теперь, вторым рейсом, доставит туда еще семьсот семьдесят...
    За свою морскую жизнь я совершил только один настоящий поход - из Владивостока в Порт-Саид. Да-с, один... Горжусь им и скорблю... "Пересвету" было отмерено все, что выпало на долю флоту российскому: чести и подлости, дури и отваги, огня и смерти... Кто в море не ходил, тот Бога не маливал... Это про нас сказано. Японцы продали нам "Пересвет", как цыган кобылу: дыры в водонепроницаемых переборках были заклеены пробковой крошкой и тщательно закрашены, свищи в трубопроводах также замазаны...
    Вместо обещанных японцами семнадцати узлов хода "Пересвет" едва вытягивал четырнадцать... И такой-то вот калека-ветеран должен был пройти все океаны земли, обогнуть матушку-Россию от Японии до Лапландии и оттуда, из Александрова-на-Мурмане, грозить надменному германцу. Столь грандиозный проект могу объяснить лишь тем, что к концу войны наш Генмор играл ва-банк, тут и валет за туза шел.
    Оставалось уповать на небесную канцелярию, русского матроса да нашего командира - каперанга Иванова-Тринадцатого. То был опытный моряк, отличившийся еще в русско-японскую, когда лейтенантом заменил на "Рюрике" убитого командира. Знал он и подводное дело, будучи одно время начальником подводных лодок на Дальнем Востоке. А на "Пересвет" пришел с новейшего строящегося дредноута "Измаил" по личному распоряжению морского министра. Нам импонировало, что в опасный и долгий поход каперанг взял и своего сына - гардемарина Морского корпуса. Юноша стоял вахты и никогда не кичился своим особым положением.
    Под стать командиру был и наш старший офицер Михаил Михайлович Домерщиков, личность колоритная и романтическая.
    За какую-то провинность он попал в пулеметную морскую команду при Дикой дивизии. Там он творил чудеса храбрости и отчаянной отваги. Срывает на грудь полный Георгиевский бант, и выходит ему высочайшая амнистия с производством в лейтенанты. В этом чине он командует госпитальным судном "Португаль" и снова дерзит смерти, да так, что император вручает ему золотую георгиевскую саблю. С нею он и прибыл на "Пересвет" и в нашем походе еще раз доказал достоинство своих регалий. Я так просто спасителем его своим считаю. За день до рокового выхода наш старшой выпросил у англичан новейшие самонадувающиеся спасательные пояса. Мы ведь до Порт-Саида дошли с одной гнилой пробковой крошкой в матрацах.
    Простите меня, старика, я верю в мистику чисел. Наш поход казался мне обреченным уже потому, что фамилия командира включала в себя "чертову дюжину" - Иванов-Тринадцатый. Впрочем, и без того было много других дурных предзнаменований. Еще в Японском море на пробах машин "Пересвет" сел на камни у мыса Басаргин. В японском порту Майдзуру, куда мы потом пришли на ремонт, броненосец так поставили в сухом доке, что получился прогиб корпуса, да такой, что все тридцать два котла сдвинулись с мест и порвали свои паропроводы. В довершение всех бед чья-то коварная рука опрокинула на корабль паровой доковый кран, взорвался котел, и только по счастью никто не пострадал. И когда мы проходили Цусиму и судовой священник отец Алексей заревел на панихиде по русской эскадре: "Пучиною покрыл их, погрязоша во глубине, яко камень", тут не только у меня, у многих на душе кошки заскребли.
    Нет, что ни говорите, а злой рок преследовал нас на всем пути. И в команде, и в кают-компании открыто поговаривали о вражеских агентах, проникших на корабль, об интригах англичан, под чью опеку нас передали, о германских субмаринах, извещенных о нашем маршруте... Слишком много странных и опасных вещей случалось на походе. Необъяснимая история произошла в Сингапурском проливе. На траверзе маяка, стоявшего на скалистых островах, корабль вдруг резко рыскнул и пошел прямо на камни, хотя руль был сразу же переложен на другой борт. Чудом успели развернуться машинами. Тут же осмотрели штуртросы, рулевую машинку, но все было в исправности.
    В Суэцком канале лоцман-прохиндей посадил нас на мель, перегородив фарватер корпусом броненосца, как плотиной. Насилу снялись... В Порт-Саиде под видом снабженцев на "Пересвет" проникли какие-то темные типы. Выдворили их, но потом полдня искали по всем палубам "адскую машинку", которую они могли пронести и припрятать. Взрывное устройство так и не нашли, однако страх был посеян.
    Признаюсь честно, жить и служить на корабле, уже бывавшем на морском дне, - неуютно. Мне все время думалось, что в моей каюте обитала когда-то подводная нечисть, ползала по столику, всплывала и выплывала через разбитый иллюминатор... Мерзко спалось... Но все равно я любил этот бронтозавр, ведь это мой первый боевой корабль, на нем я принял морское крещение, и - не улыбайтесь - сына-первенца я назвал Пересветом...
    Из глубокого тыла мы шли на войну, и я мечтал о честном корабельном сражении, вроде Ютландского боя. Но морская война для меня началась и кончилась в одну ночь. Ночь, скажу я вам, ужасную.
    Мы вышли из Порт-Саида на Мальту за три дня до Рождества. Нас конвоировали англичане и французы, они же протралили нам и фарватер, так что шли мы без особой опаски.
    Я сменился с вахты и мылся в кормовом офицерском душе под броневой палубой. Вдруг корабль тряхнуло, погас свет, и из лейки пошел крутой кипяток... Я выбежал в темный коридор весь в мыле... На меня наскакивали кочегары; матросы лезли к трапам, ведущим наверх, застревали в люках... Палуба кренилась все круче и круче, и я понял, что выбраться из низов не успею... Страх, он разный бывает - и гибельный, и спасительный. Меня как пружиной толкнуло: ворвался в каюту, чью - не знаю, отдраил иллюминатор и спасибо, мыло на мне, смыть не успел, а то б не пролез - проскочил, кожу с плеч сдирая. Вода декабрьская, ледяная, а на мне ничего. Одежда, хоть и мокрая, все же тепло держит. Ну да в ту минуту я радовался, что налегке плыву, побыстрее да подальше от водоворотной воронки. Корабль на дно идет и людей за собой тянет.
    "Пересвет" погрузился и ушел в пучину с Андреевским флагом на гафеле, под прощальное "ура" державшихся на плаву матросов. Вместе со всеми барахтались в ледяной воде командир и старший офицер. Они подбадривали команду, призывали держаться кучнее и дали подобрать себя последними, спустя четыре часа после катастрофы...
    Из восьмисот душ "ладья Харона" унесла с собой двести полста.
    Я с двумя макушками родился - счастливый. Выловил меня вельбот с английского конвоира "Нижелла". Дали глотнуть коньяку, закутали в брезент... Лежал я на носу и рыдал под брезентом, благо британцы не видели. Рыдал от обиды, от позора, от бессилия. Судите сами: столько лет готовиться к морским баталиям, проделать такой путь - с края на край земли - и вместо геройского боя и, может быть, даже, мечталось, исторического сражения, бесславная, глупая гибель в считанные минуты. Нелепые аксессуары: душ, мыло, бегство через иллюминатор, барахтанье в воде, пока тебя не вылавливают в непотребном виде и не втаскивают в шлюпку, добро бы, свою, а то в британскую, сочувственные взгляды с хорошо скрытой насмешкой...
    Всех спасенных разместили в палаточном лагере близ Порт-Саида, а раненых и обожженных - в госпиталях. Конечно, мы все рвались домой, в Россию, но начальство распорядилось иначе: часть пересветовцев отправили во Францию на новые тральщики, часть - во главе со старшим офицером - в Италию - пополнять экипажи дозорных судов, построенных по русским заказам. Спасителя моего старшего лейтенанта Домерщикова назначили командиром вспомогательного крейсера "Млада". Но он, кажется, так и не дошел до России. Немцы торпедировали его в Атлантике.
    Мне же выпало и вовсе чуднуе назначение. Дали мне под начало дюжину матросов и отправили в Грецию обслуживать катер русского военно-морского агента в Пирее, по-нынешнему - морского атташе... После броненосца новая служба была сущей синекурой. Матросики мои считали, что Николай Чудотворец даровал нам ее за муки, принятые на "Пересвете". Солнце, море и жизнь почти мирная... Весной семнадцатого я женился на гречанке - дочери пирейского таможенника. Кассиопея, Касси, родила мне сына. Я рассчитывал увезти их в Севастополь, как только оттуда уберутся немцы. Но все получилось не так...
    Вижу, вы поглядываете на часы. Буду краток. В июне восемнадцатого, узнав из греческих газет о затоплении русских кораблей в Цемесской бухте, я счел большевиков предателями России, оставил семью и отправился в Севастополь бороться с немцами и большевиками. Поймите меня правильно, сидя в Афинах, трудно было составить себе правильную картину того, что происходило в Крыму, а тем более в Москве.
    С немцами мне бороться не пришлось, в ноябре восемнадцатого они убрались сами; с большевиками, слава Богу, тоже не воевал. Меня, как механического офицера, определили инженером-механиком на подводную лодку "Тюлень". На ней я и ушел в Бизерту вместе с остатками Черноморского флота в ноябре двадцатого...
    Мы сидели перед ним, трое невольных судей чужой жизни. Еникеев говорил с трудом, и не потому, что отвык от родной речи. Он боялся, что ему не поверят, подумают, будто он набивает себе цену...
    Судьба его в наших глазах походила на прихотливо искривленный ствол деревца, чудом выросшего где-то над пропастью. Чужбина - та же пропасть, а вот поди ж ты, удивлялись мы про себя, выжил, прижился, даже корни пустил.
    Что это было? Исповедь? Оправдание? Или он подводил черту прожитому?
    - Теперь, когда вы знаете мою историю, - вздохнул Еникеев, - я хочу попросить вас об одном одолжении.
    Он дотянулся до картоньера, выдвинул ящичек и достал из него старый морской кортик. Ласково огладил эфес и граненые ножны, тихо звякнули бронзовые пряжки с львиными мордами.
    - Когда вернетесь в Севастополь, - Еникеев вздохнул, - бросьте мой кортик в море возле памятника затопленным кораблям. - Он решительно протянул Разбашу кортик - рукояткой вперед. - Беру с вас слово офицера.
    Разбаш глянул на нас и выразительно кашлянул.
    - Слово офицера.
    Еникеев еще раз заглянул в ящик.
    - А это вам всем от меня на память. Берите! Здесь это все равно пропадет... В лучшем случае попадет в лавку старьевщика.
    Разбашу он вручил личную печатку, мне - корабельный перстенек в виде серебряной якорь-цепи с накладным крестом и якорьком, Симбирцеву нагрудный знак офицера-подводника русского флота.
    В узкое полукруглое окно вплывал вечерний шар тунисского солнца. Оно уходило за Геркулесовы столпы, чтобы подняться утром с той стороны, где в далекой синей мгле, за ливанскими кедрами и стамбульскими минаретами, белеют севастопольские бастионы...
    Глава вторая
    ПЕРСТЕНЬ С "ПЕРЕСВЕТА"
    Я был уверен, что вся эта бизертская история закончилась для меня приношением севастопольской бухте еникеевского кортика. Я и подумать не мог, что очень скоро она продолжится, да так, что имя "Пересвета" на многие годы лишит меня душевного покоя и поведет в долгий путь, то печальный, то радостный, по городам, архивам, библиотекам, домам... Я прочту никем не придуманный и никем не записанный роман в письмах, документах, фотографиях, сохранившихся и исчезнувших, роман в судьбах книг, моряков и их кораблей.
    Я в самом деле прочитал его - под стук вагонных колес, скрип старинных дверей, шелест архивных бумаг. Прочитал, как давно ничего не читал, - с болью, с восторгом, с замиранием сердца. Но мне не пересказать этот роман так, как я его пережил там - под сводами хранилищ памяти и в стенах многолюдных ленинградских - петроградских еще - квартир, в суете чужих столиц и благородной тиши библиотек. Попробую лишь расположить события и встречи, открытия и находки в том порядке, в каком они мне выпали...
    Вена. Апрель 1975 года
    Непривычно, должно быть, выглядели наши черные флотские шинели на улицах сухопутной Вены. Но венцы знали: к ним с визитом дружбы пришли советские речные корабли, наследники тех самых дунайских бронекатеров, что в апреле сорок пятого освобождали здешние берега от гитлеровцев.
    Я участвовал в том походе как корреспондент "Красной звезды".
    Гости в форменках были нарасхват. Бургомистр Вены дал в ратуше большой обед в честь советских моряков. Потом отряд разбился на группы: одна поехала на встречу с венскими комсомольцами, другая - в понтонный батальон австрийской армии, а наша - с баянистом, танцорами и певцами - в клуб прогрессивной эмигрантской организации "Родина". Соотечественники, осевшие в Австрии в разные времена и по разным причинам, встретили нас радушно, усадили за большой чайный стол. Моими соседями оказались старушка из княжеского рода Бебутовых и немолодой - лет за семьдесят, - но весьма энергичный, как я понял, венский юрист, назвавшийся Иваном Симеоновичем Палёновым.
    Меня интересовала Бебутова: в разговоре выяснилось, что она из рода Багратионов. Венский юрист попытался вклиниться в нашу беседу, сообщив, что и его прадед тоже участвовал в Отечественной войне 1812 года, оставив след в ее истории. Однако речь шла только о Багратионе...
    Улучив паузу, Палёнов вдруг спросил меня:
    - Простите за любопытство, откуда у вас перстень с "Пересвета"?
    Подарок Еникеева я носил и по сю пору ношу на безымянном пальце левой руки. Я коротко рассказал о встрече в Бизерте и в свою очередь спросил: почему он решил, что перстень связан с "Пересветом"?
    - Как же, как же! - обрадовался перехваченному вниманию Палёнов. Вот его удивительный рассказ.
    - На русском флоте была традиция: корабельные офицеры заказывали фирменные перстни, браслеты или брелки на всю кают-компанию. По ним, как по опознавательным знакам, узнавали, кто с какого корабля. У пересветовцев была своя эмблема: соединенные крест, якорь и сердце - вера, надежда, любовь...
    Предвижу ваш новый вопрос: откуда мне это все известно? Видите ли, история русского флота - моя страсть, мое хобби, как принято теперь говорить. Могу выдать вам любую справку по любому русскому кораблю начала века. Собственно, я и в клуб сегодня припожаловал, чтобы живых моряков послушать, на блеск морского золота полюбоваться... Впрочем, это лирика!
    Ну а "Пересветом" я занимался особо. Году эдак в сорок седьмом здесь, в Вене, скончался бывший лейтенант русского флота Кизеветтер. При Временном правительстве он входил в состав комиссии по расследованию обстоятельств покупки, плавания и гибели крейсера "Пересвет". Обстоятельств, надо сказать, весьма туманных. Англичане, под чьим протекторатом находился крейсер во время перехода из Японии в Александров-на-Мурмане, категорически утверждали, что "Пересвет" подорвался на германской плавучей мине. Большая же часть спасенной команды склонялась к мысли, что корабль был взорван с помощью "адской машинки", пронесенной на крейсер во время стоянки в Порт-Саиде. Я тоже убежден в этом. Весь вопрос: кто ее принес?
    Я читал собственноручные показания матросов. Дело в том, что Кизеветтер вывез из России свой довольно солидный архив: фотоснимки, копии показаний, переписку с офицерами "Пересвета", дневник следствия... После его кончины я приобрел эти бумаги. И провел своего рода доследование. Льщу себя надеждой, что именно мне удалось поставить точку в этом запутанном деле. Да-да, точку!
    Ведь официальная комиссия по расследованию так ничего и не выяснила, хотя работа велась почти год - и в Петрограде, и в Порт-Саиде, и во французском Бресте, куда переправили часть спасенной команды, и даже в Архангельске. Там тоже оказались пересветовцы, вернувшиеся на Родину в обход воюющей Европы. К даче показаний были привлечены весьма крупные фигуры русского флота, даже бывший начальник Морского генерального штаба адмирал Русин... Обе версии строились лишь на предположениях, догадках да разрозненных свидетельствах, порой весьма разноречивых. Полный свет на причину гибели могли пролить лишь водолазы после осмотра корпуса и определения характера пробоин. И хотя "Пересвет" затонул на небольшой глубине - всего двадцать четыре метра, - глубине, доступной даже ныряльщикам, англичане под разными предлогами так и не спустили водолазов. Более того, они всячески препятствовали судоподъемным работам итальянской и датской фирм, предложивших русскому Морведу поднять "Пересвет"...
    Англичане очень надеялись, что через год-другой илистые выносы из устья Нила навсегда погребут "Пересвет", а вместе с ним и тайну его гибели. Вы уже поняли, к чему я веду? Да-да, Альбион не зря называют коварным. Смею утверждать, что сей несчастный крейсер пустили на дно не германцы, а именно англичане, под чьей эгидой находился тогда "Пересвет". Зачем они это сделали? Здесь все очевидно. Когда Россия держала свои главные флоты в "мешках с удавками" - в Балтийском и Черном морях, выходы из которых легко контролируются как на Босфоре с Дарданеллами, так и в проливах Скагеррак Каттегат, Британия снисходительно смотрела на русские эскадры. Но вот Россия наконец нащупала главный плацдарм своей морской мощи - Кольский полуостров. Отсюда ее корабли могли бесконтрольно (!) выходить в открытый океан, в Атлантику, в непосредственной близости от Британских островов, и королевское адмиралтейство весьма обеспокоилось намерением своих союзников создать в Мурманске и Архангельске так называемую флотилию Северного Ледовитого океана. Неважно, что в ядро этой флотилии должны были войти устаревшие броненосцы, ветераны Порт-Артура и Чемульпо: "Чесма", "Варяг" и "Пересвет". Главное, что Россия созрела для стратегической идеи иметь флот на Севере, и идею эту надо было поскорее развенчать, опорочить, похоронить раз и навсегда. Англичане с большой охотой предоставили свой старый линкор "Глория" для прикрытия русского судоходства на Севере: вот вам, пользуйтесь, только не заводите здесь свои дредноуты. Но "Глория" не справлялась с пиратством германских субмарин в Баренцевом и Белом морях. И когда отряд судов особого назначения под флагом контр-адмирала Бестужева-Рюмина все же вышел из Владивостока, англичане сделали все, чтобы он не дошел до Севера. Ведь именно в британских штабах разрабатывали секретные маршруты русских кораблей; кому, как не им, адмиралам королевского флота, державшим свои дредноуты от Суэца до Гибралтара, была известна истинная обстановка на Средиземном море: районы действия германских лодок, минные поля и прочие опасности. Как легко им было направить русские корабли между какой-нибудь заранее предусмотренной Сциллой и Харибдой!
    У Бестужева-Рюмина хватило осторожности не идти по фарватерам, рекомендованным англичанами. На свой страх и риск он пересек Средиземное море, кишащее кайзеровскими субмаринами, там, где считал возможным, и благополучно прибыл в Кольский залив. Правда, это не спасло "Чесму" и "Варяг" от участи, приуготованной им британскими стратегами. Оба корабля вынуждены были уйти в Англию на ремонт и оттуда уже больше никогда не вернулись в строй. "Варяг" был продан на слом, а "Чесму" они превратили в плавучую тюрьму, перегнав ее во время интервенции в Архангельск. Там же переоборудовали ее в баню, приведя корабль в такую негодность, что вскоре он тоже пошел на лом...
    Оставался "Пересвет". Он задержался с выходом на два месяца из-за докового ремонта в Японии. И потому, придя в Порт-Саид тогда, когда Бестужев-Рюмин благополучно избежал козней коварных союзников, попал в прочную сеть хитросплетений. Уж его-то англичане меньше всего хотели упустить из рук. Все складывалось в их пользу - и то, что броненосец, изношенный за поход, почти на месяц стал на ремонт, и то, что командир его, каперанг Иванов-Тринадцатый, был весьма пристрастен к спиртным напиткам, и даже то, что город наводняла германская агентура. Последнее обстоятельство и вовсе было на руку: что бы с "Пересветом" ни случилось, все можно было списать на происки немецких диверсантов. "Пересвет" был обречен.
    Скажу вам вот что еще... В сорок шестом году я работал переводчиком в венской комендатуре английских оккупационных войск. Сошелся на короткой ноге с одним майором, который, узнав о моем увлечении историей "Пересвета", подарил мне прелюбопытнейший факт. Оказывается, перед войной этот майор служил в Александрии и лично участвовал в водолазных спусках на "Пересвет". Они осмотрели крейсер лишь спустя двадцать лет после того, как их просило об этом русское морское министерство. Разумеется, не для того, чтобы определить причину гибели. Их интересовали более материальные соображения: подводная часть "Пересвета" была обшита медью, а медь, как стратегический металл, перед войной сильно вздорожала...
    Так вот, на удивление водолазов, крейсер вовсе не был занесен ни илом, ни песком. Он стоял на ровном киле с небольшим креном на левый борт. Края огромной бреши в районе носовой башни были загнуты кнаружи, вовне. А это значит, что взрыв произошел внутри корабля. Не было никакой плавучей мины! А что же было? Несчастный случай в артиллерийском погребе или злой умысел? Отвечаю определенно: злой умысел. Чей? Британцев. Каким образом его удалось осуществить?
    - О, я вижу, мне удалось вас заинтересовать. Боюсь, рассказать все до конца не успею. Ваши соплаватели уже собираются.
    Корабельные артисты, исполнив свою незамысловатую программу, складывали инструменты в футляры. Назавтра по программе визита наши артиллерийские катера принимали экскурсантов, и я предложил своему знакомому продолжить рассказ на борту штабного судна, где я жил вместе с коллегами.
    Иван Симеонович пришел с первой же группой экскурсантов. Он принес с собой толстую кожаную папку, и мы устроились с разрешения дежурного по кораблю за столиком в кают-компании. Из кожаной папки был извлечен фирменный конторский бумагодержатель с блестящим пружинным зажимом. Все документы в нем были пронумерованы и разложены с любовной аккуратностью завзятого коллекционера. Он осторожно освободил один листок из-под зажима и положил передо мной.
    - Читайте. Это показание, данное комиссии в Бресте комендором Медведевым. В день ухода "Пересвета" из Порт-Саида он стоял разводящим в карауле, охранявшем зарядный и снарядный погреба носовой башни главного калибра... Той самой, что взлетела на воздух. Это подлинник!
    Последнее слово он произнес с той ликующей гордостью, с какой владелец собрания картин представляет шедевр.
    Я пробежал выцветшие строчки, выведенные непривычной к перу матросской рукой. Смысл показания сводился вот к чему.
    Стоя в карауле, комендор Медведев увидел, как мимо него по коридору левого носового каземата артиллерийский квартирмейстер* Пугачев пронес полированный деревянный ящичек с ручкой на крышке. Медведев остановил его и спросил, что и куда он несет.
    - Не видишь, термограф несу, - ответил Пугачев. - Старший артиллерийский офицер приказали в выгородку тринадцатого погреба снести.
    Как выглядит термограф - прибор, записывающий колебания температуры в зарядовых погребах, - Медведев знал еще по артиллерийской школе в Кронштадте. Но то, что держал в руках квартирмейстер, могло быть чем угодно, только не термографом. Глухой ящик без сетки и стекла закрывался глухой крышкой так же, как футляр швейной машины. Крышка была заперта на замок.
    Одна из фраз медведевского показания запомнилась мне буквально: "Я приставил ухо к ящичку и услышал тиканье часового механизма". Услышать-то он услышал и тут же засомневался - не померещилось ли? Да и кого подозревать? Квартирмейстер Пугачев, свой в доску, никак не походил на вражеского агента. Вызывать разводящего Медведев не стал, раз уж сам старший артиллерист приказал - пусть несет. И Пугачев унес ящичек в выгородку тринадцатого погреба, где хранились салютные патроны, набитые черным порохом, фальшфейеры, ракеты и прочие огнеприпасы.
    Артиллерийский квартирмейстер Пугачев утонул на месте гибели "Пересвета". Во всяком случае, среди спасенных Медведев его не видел.
    - Знаете, кто был старшим артиллеристом на "Пересвете"? Старший лейтенант Ренштке. Из немцев. А вот еще один любопытный документ. Собственноручная копия Кизеветтера с подлинника.
    Странно было читать корявые матросские словеса, выписанные изящным офицерским почерком. Показание матроса Акимова, данное им комиссии по возвращении в Петроград: "Я, матрос Акимов Василий Иванович, крестьянин Тверской губернии, имею сообщить, что в день отхода "Пересвета" из Порт-Саида стоял дневальным в жилой палубе. Как пробили первый большой сбор на отдачу швартовых, в палубе никого не было. А только вижу - с кормы идет араб в красной шапке и с чемоданом. Чемодан кожаный, двенадцать вершков длиною. Араб по-русски меня спрашивает: "Где каюта лейтенанта Ренштке?" Я указал. Араб постучал в дверь Ренштке, ему открыли, араб зашел, и дверь закрыли на ключ. Думаю, нету такого в уставе, чтоб офицеру с арабом на ключ запираться. Дай гляну в замочную дырку. Глянул. Стояли оба ко мне спиной и в чемодане чтой-то шурудили. Тут сверху рассыльный бегит. Стучит Ренштке в каюту, мол, их благородие старший офицер к себе кличут. Ренштке через дверь ответил: "Сейчас иду". Рассыльный убег, а Ренштке все не выходит. Тогда старший офицер еще раз рассыльного прислали. Ренштке вышел. Но араба в каюте запер на ключ и ушел на ют. Больше показать не могу. Пришла смена и сменила меня с дневальства.
    Матрос Акимов".
    - Ну а теперь, - лицо моего собеседника сделалось торжественным и строгим, - я покажу вам истинного виновника гибели "Пересвета".
    Он достал из конверта старую кофейного цвета фотографию размером с почтовую открытку. На ней был изображен моложавый бритолицый английский офицер с аккуратным пробором. Френч с огромными накладными карманами стягивала ладно пригнанная портупея. Бриджи, краги со шнуровкой... Лицо открытое, правильное и даже приятное...
    - И старший лейтенант Ренштке, и квартирмейстер Пугачев были всего лишь слепыми исполнителями воли этого человека. Кто он? Старший офицер "Пересвета" старший лейтенант Михаил Домерщиков - собственной персоной (см. фото на вклейке). Агент и инструмент английской разведки. Тип с очень темной биографией. Кадровый офицер русского флота. В русско-японскую войну служил младшим артиллеристом на крейсере "Олег". Дезертировал с него в Маниле и сбежал с какой-то японкой в Австралию. Заметьте - в британский доминион. Там он быстро пошел в гору, думаю, неспроста, так как кое-какие услуги англичанам он мог уже оказывать еще и на "Олеге" по пути русских эскадр из Либавы в Цусиму... Но это к слову. А вот и факты. Великолепно владея английским и, видимо, уже будучи на службе у Интеллидженс сервис, Домерщиков просит руки дочери английского вице-консула в Австралии. Этот брак вводит его в круг английской аристократии. Он преуспевает, и, как видите, форма английского офицера ему к лицу.
    С началом первой мировой войны Домерщиков засылается в Россию и внедряется в среду русского флота. Сначала он изучает подводное дело, а затем проникает в отряд особого назначения. Оттуда в качестве старшего офицера "Пересвета" матерый резидент отправляется на Север, где в нарождающейся русской флотилии англичанам весьма важно иметь своего человека.
    Упустив корабли Бестужева-Рюмина, британцы намерены разделаться с "Пересветом", и господин Домерщиков получает секретное задание. Выполнить его не составляет для него особого риска. Как старший офицер, он вхож в любое помещение на корабле; как бывший артиллерист, он знает самые уязвимые места. И наконец, железное алиби: война. Крейсер входит в зону боевых действий, и что бы с ним ни случилось - виноваты германцы, их мины и подводные лодки. А если возникнут какие-либо подозрения, то пусть они, решает Домерщиков, падут на голову немца же - старшего артиллериста Ренштке. План его довольно прост и сравнительно безопасен. Накануне выхода он берет у Ренштке сигнальный ящик для залповой стрельбы, зная, что он хранится вместе с прочими артиллерийскими приборами в выгородке тринадцатого погреба.
    Ящик ему нужен якобы для занятий с офицерами. Занятия он проводит все это документально подтверждается. А потом возвращает ящик Ренштке, зная, что тот отошлет его в выгородку тринадцатого погреба. Вложить в ящик элементарно запальное или взрывное устройство ничего не стоит, тем более что крышка запирается, а ключ старший офицер оставляет у себя, как бы забывая его вернуть. Когда дело будет сделано и ящик-мина окажется в выгородке, он постарается избавиться и от этой последней улики - отдаст ключ Ренштке. Через два часа после выхода из Порт-Саида сигнальный ящик воспламеняется и взрывает сложенные в выгородке огнеприпасы. Это тот самый первый легкий взрыв, который отмечают в своих показаниях почти все пересветовцы. Затем детонирует весь погреб главного калибра, и крейсер горит, тонет, исчезает под водой навсегда... К великой удаче Домерщикова, Ренштке среди спасенных не оказалось. Труп старшего артиллериста море выбросило спустя две недели после катастрофы. Его обнаружил патруль пограничной стражи, объезжавший береговую черту. Тело было сильно разложено и обезображено трением о песок. В кармане брюк нашли ключик от сигнального ящика. Вот он!
    Иван Симеонович отстегнул с пояса брелок и положил передо мной старинный бронзовый ключик, синевато-зеленый, должно быть, от двухнедельного пребывания в морской воде.
    - Можете улыбаться, но я верю в амулеты... В свое время ключик был приобщен к делу. Однако не все документы и вещественные доказательства осели в архивах. Следствие велось в четырех городах, революция и гражданская война помешали собрать все материалы воедино. И я горжусь тем, что спас и сохранил, пожалуй, самые важные бумаги...
    Старый юрист бережно упрятал прочитанные мною листки в картонный переплет с окованными уголками. Я смотрел на него с чувством, близким к восхищению. Проделать такую работу - просто так, бескорыстно, из одной лишь любви к истине... Я встречал разных чудаков: одни собирали крышки водосточных люков, другие охотились за старинными фотоаппаратами, третьи все свои свободные часы и дни просиживали в библиотеках и архивах, выискивая неизвестные страницы Булгакова или пытаясь решить историческую загадку - откуда в войсках Александра Македонского взялись слоны. Человек, сидевший рядом со мной, безусловно, принадлежал к последнему, самому почетному разряду одержимых искателей.
    - И что же было дальше? - нарушил я минуту торжественного молчания.
    - Истина восторжествовала. Хотя подозрение и пало на Ренштке, были даже арестованы все письма, которые он не успел получить, тем не менее Домерщикова разоблачили, судили и отправили в Сибирь. Но это произошло при советской власти - где-то в середине двадцатых годов.
    - Минуточку! Но Еникеев говорил мне, что Домерщиков погиб в Атлантике на вспомогательном крейсере "Млада".
    - Погиб? Вздор, вздор... Я хорошо знаю: он вернулся в Россию, жил в Ленинграде и даже был капитаном на заграничных линиях. И все же его раскрыли, и он получил десятку. Что с ним стало дальше, мне неизвестно. А узнать было бы любопытно. Вам, например, это сделать проще, чем мне... Хорошо бы, если бы вы рассказали об этой истории через свою газету. Весь необходимый материал я вам предоставлю. Можете даже на меня и не ссылаться. Слава мне не нужна, тем более что вам будет затруднительно ссылаться на какого-то безвестного эмигранта. Я это понимаю... Кстати, я давно собираюсь передать эту папку в советское посольство. Такие документы должны храниться на Родине, ведь это же часть нашей отечественной истории. Но расстаться пока не могу. Розыски по "Пересвету" - дело всей жизни, и, может быть, главное дело... Не все еще закончено, что-то нуждается в уточнении. Во всяком случае, в завещании я уже распорядился. А так, как Бог положит. Спасибо вам, молодой человек, за внимание, которое вы мне, старику, уделили. Буду рад, если слово мое отзовется на вашей ниве.
    И знакомый мой церемонно откланялся.
    Глава третья
    "Я ДО КОНЦА ДОВОЛЕН СВОИМ ВЫБОРОМ"
    В день ухода из Вены я успел выбраться в букинистический магазинчик близ речного вокзала, где стояли наши корабли. Мне сказали, что в этом магазинчике торгуют и русскими книгами. Но из русских книг оказались лишь словари да несколько разрозненных номеров журнала "Военная быль", издававшегося в Париже бывшими офицерами русской армии. Я перелистал наугад тощенькие брошюры и чуть не выронил одну из них. Во весь разворот чернели крупные буквы: "Поход и гибель линейного корабля "Пересвет". Под довольно объемистой статьей стояла фамилия Иванова-Тринадцатого. Сноска обещала продолжение в следующих номерах. Наскоро перерыв все журналы, продолжения я не нашел. Но и то, что попало мне в руки - походный дневник командира "Пересвета", - было чрезвычайно интересно. Я даже подумал, в шутку конечно, - уж не подложил ли мой венский знакомый этот журнал специально для меня. Вроде бы как для затравки - разжечь азарт. Я, забыв про все на свете, пробегал глазами колонку за колонкой.
    Первым делом я отыскал в тексте то место, где речь шла о Домерщикове. Поскольку автор касался его личной жизни, он называл его не по фамилии, а по должности - старший офицер.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "Старший офицер был прислан по моему выбору; и на его личности я несколько остановлюсь. Участник Цусимского боя в русско-японскую войну, он был интернирован со своим крейсером в одном из портов Дальнего Востока и, беззаботно нося мичманские погоны, увлек своими звездочками и миловидностью одну из местных звезд окружающего их американского "небосвода" и, увлекшись сам, выбитый из равновесия, обезоруженный обстановкой своего корабля, не имея мужества и характера спокойно ожидать окончания войны, удрал с судна, а потом дезертировал в Австралию. Перенесенные им беды и невзгоды скитальческой жизни выработали и закалили его характер, и он достиг в Австралии обеспеченного положения, женился и превратился в солидного, делового человека американской складки. Однако совесть его, видимо, мучила за былой легкомысленный поступок и вот, когда началась великая война, он просил через наше морское начальство разрешения вернуться в Россию и принять участие в войне. Ответа на его просьбу не последовало, и он решил на свой страх и риск вернуться в С.-Петербург. Несмотря на десятилетний срок давности, он был предан военному суду и приговорен к разжалованию в матросы и к смертной казни, но государем императором последняя была заменена посылкой на фронт. На фронте он попадает в пулеметную морскую команду при Дикой дивизии, коию возглавлял е. и. в. великий князь Михаил Александрович. Беззаветная храбрость и полное презрение к смерти быстро выдвигают его в глазах начальства, он последовательно награждается четырьмя Георгиевскими медалями, потом всеми четырьмя степенями Георгиевского креста, после чего, по ходатайству великого князя, ему выходит высочайшая амнистия и возвращается офицерское звание, с производством в лейтенанты, в каковом чине он вновь, за свои боевые действия, награждается Георгиевским оружием и производится в старшие лейтенанты. В 1915 году, в бытность мою в Одессе в составе готовившейся десантной операции на Турецкий фронт, судьба сталкивает, знакомит и сдружает меня с ним. Вполне понятно, с каким нетерпением я ожидал теперь его приезда на смену старому старшему офицеру, который, благодаря своей сухости характера и непониманию матросской души, сильно вооружил против себя не только офицеров, но и команду. Хотя я заранее предвидел, что новому старшему офицеру, при его молодости и неопытности, будет трудно наладить правильный ход корабельной жизни, но его боевой стаж, почти с полным Георгиевским бантом, и спокойный характер будут благотворно влиять на личный состав и в продолжение плавания создадут ту душу корабля, о которой я говорил выше, ну а в технических трудностях его работы рассчитывал подсобить ему лично и с помощью специальных офицеров. Я не ошибся в своих расчетах: с его прибытием настроение офицеров и команды сделалось спокойнее, уравновешеннее, нервность пропала, исчезло применение физических мер воздействия и уничтожены всякие дисциплинарные взыскания, отражающиеся на самолюбии команды, - вообще я был и остался до конца доволен своим выбором".
    Эта короткая, но впечатляющая аттестация шла вразрез с изысканиями Палёнова. Едва я об этом подумал, как в ушах зазвучал торопливый говорок венского юриста: "Откуда Иванов-Тринадцатый мог знать такие биографические подробности из жизни Домерщикова? Только со слов самого старшего офицера. Все это полуправда, декорированная легендой разведчика. Да еще в изложении не очень сведущего человека. Иванов-Тринадцатый знал своего старшего не более полугода. Мало ли что тот мог наговорить о себе: золотое оружие, Дикая дивизия... Попробуй проверь все это, находясь где-нибудь в Индийском океане или Красном море!
    А фотография? Перед глазами стоял лощеный офицер в английском френче и крагах... Может быть, это не он, не Домерщиков?
    Двойники и в жизни встречаются, а уж на фотографиях сколько хочешь.
    Чтобы разобраться во всей этой темной истории, нужно было время, да и немалое. Времени не было. Газетная работа, суетная, нервная, всегда на злобу дня, не оставляла и надежд на кропотливую работу в читальнях библиотек и архивов. Год шел за годом.
    Лишь старый корабельный перстень, цепляясь иногда золотым якорьком за шарф или перчатку, напоминал о встречах в Бизерте и Вене, и на душе слегка саднило, будто некий давний долг так и остался невыплаченным...
    Глава четвертая
    НАДПИСЬ НА СПАСАТЕЛЬНОМ КРУГЕ
    Москва. Июнь 1980 года
    В тот год повсюду говорили о Пересвете, но не о корабле, а о монахе-богатыре, герое Куликовской битвы. Страна праздновала 600-летие славной победы Дмитрия Донского. В Брянске, на родине отважного бойца, сразившего в поединке мамаевского батыра, назвали улицу в честь Пересвета. В Рязани в краеведческом музее выставили посох легендарного богатыря. В Москве энтузиасты отыскали могилы Пересвета и его сподвижника Осляби, они оказались на территории завода "Динамо", и энтузиасты ратовали за перенос цеха со святого места...
    В тот год мне понадобилось заказать большой стол в литературно-мемориальном кафе "У дяди Гиляя", что в Столешниках. Четыре уютных подвальчика обставлены на манер московского трактира начала века: тут и самовары, и граммофон, и старинные фотографии в рамочках по стенам...
    Я зашел к директору, сделал заказ и уже было собрался уходить, как заметил в углу кабинета груду странных вещей: старую русскую каску, подсвечник-трикирий, ржавый уличный фонарь. Здесь же на стуле лежала и стопка пыльных фотографий явно дореволюционного происхождения. Я поинтересовался - что это и откуда?
    Директор улыбнулся.
    - Знаете ли, приносят понемногу всякий хлам. Мол, нам он не нужен, девать некуда, а вам для реквизита пригодится.
    Я попросил разрешения посмотреть фотографии. Грустью веяло от безымянных портретов чьих-то прадедов и прабабушек - в горжетках и гимназических фартуках, в вицмундирах и визитках. Судьба обрекла этих людей на забвение. Но вот что примечательно: на всех лицах - спокойных, уверенных - читалось выражение собственного человеческого достоинства. Кто они? Из чьих семейных альбомов выпали их портреты? Наверное, и представить себе не могли, вглядываясь в мудрый глазок фотокамеры, что их изображения будут украшать стены бара наравне с пустыми цветастыми бутылками из-под заморских вин...
    Несколько снимков были переложены страницами "Медицинской газеты". Овальный портрет какой-то барышни, открытка с видом на старый Севастополь... Групповой снимок сестер милосердия...
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. Женщины и девушки, в одинаковых длинных платьях, с красными крестами на головных накидках, сидели и стояли на палубе какого-то судна. Видимо, госпитального...
    Сначала мне показалось, что по времени это русско-японская война. Потом я разобрал надписи на спасательном круге: "...rtugal". "Portugalia"? "Португалия"? И тут меня осенило: да это же "Португаль"! То самое госпитальное судно, которым командовал в первую мировую лейтенант Домерщиков!
    - Откуда у вас этот снимок? - спросил я у директора безо всякой надежды на исчерпывающий ответ. Тот пожал плечами, кликнул из коридора какую-то Веру, и немолодая крашеная блондинка, глянув на снимки, с усилием припомнила.
    - Да заходила тут старушка одна. Одуванчик божий... У нее кот креветки ест, вот она все в пивной зал за отходами приходила... Давно ее что-то не видно. Может, кот сдох, может, сама убралась... А что, родственники нашлись?
    - Нашлись, - поспешил я уверить ее. - Как ее звали, где она жила, не знаете?
    - Да мы так ее и звали, - хмыкнула Вера, - "божий одуванчик". А живет она где-то тут, в Столешниках. По-моему, в доме, где ювелирный. А уж квартиру не скажу, в гости не приглашала...
    Номер квартиры подсказала "Медицинская газета", в которую был завернут снимок. Карандаш почтальона пометил ее цифрой "14".
    Догадка оказалась верной, и через полчаса, позвонив в квартиру № 14, я уже знал, что старушку звали Марией Степановной Кротовой и что месяц назад она сдала свою комнату в ЖЭК и переехала в дом престарелых где-то в Измайлово.
    16-я Парковая улица. Шестиэтажный кирпичный дом утопал в зарослях сирени, рябины, шиповника. Марию Степановну я разыскал в буфетной комнате третьего этажа, где старики кипятят себе чай. Сопровождавшая меня дежурная окликнула сгорбленное седоголовое существо в клетчатом байковом халате:
    - К вам пришли, Кротова!
    - Ко мне?! - обернулась старушка, прижимая к груди большую красную чашку. Никогда не забуду глаза этой женщины. Все в них было: и искреннее изумление ("Неужели я кому-то еще нужна?"), и неистребимая годами надежда в счастливый поворот судьбы ("Боже, неужели что-нибудь может измениться?"), и грустная мудрость человека, готового оставить бренный мир...
    Мы прошли в комнату с балконом, которую Кротова делила со своей соседкой, и я показал фотографию, взятую у директора кафе.
    - Боже, как она к вам попала?! - воскликнула Мария Степановна, опускаясь на застланную синим казенным одеялом кровать.
    Я вкратце рассказал историю своего поиска и тут же спросил, не знает ли она названия судна, на котором сделан снимок.
    - Мне ли не знать?! - всплеснула руками Кротова. - Плавучий госпиталь "Портюгаль", или, как именовали его военные, "Транспорт № 51". Я была на нем сестрой милосердия. Да вот же я, во втором ряду слева! Не узнаете? Что, не похожа?
    Кротова произнесла название судна на старый манер. По современной орфографии - "Португаль".
    Она сопроводила вопрос грустным мягким смешком. Я спросил ее:
    - Фамилия Домерщиков вам не знакома?
    - Господи, вы и Михаила Михайловича знаете?! Конечно, знакома, еще как знакома... Да я ему жизнью обязана! Ой, да только ли я одна!..
    Подождите... Давайте я вам все по порядку. Наш "Портюгаль" ходил за ранеными в Лазистан. Это такая область в Восточной Турции. В ту пору, а было это в шестнадцатом году, там шли самые главные бои на всем Черноморском театре. Наши войска осадили турецкую крепость Эрзерум и довольно успешно продвигались в глубь Лазистана. Так что раненых хватало. Мы приходили за ними в порт Ризе - это южнее Батума, - переправляли на пароход, мыли, перевязывали, обстирывали... Валились с ног от усталости, и все же - ведь нам было по восемнадцать - двадцать лет - молодость брала свое. Поздним вечером, управившись с делами, собирались в кают-компании, слушали граммофон, танцевали, флиртовали.
    Вот на такой вечеринке я и познакомилась с Михаилом Михайловичем. Он был начальником десантной базы Ризе и всегда помогал нам переправлять на "Портюгаль" раненых на своих десантных ботах, или шаландах, как мы их называли. Все знали, что у него какая-то необыкновенная судьба, что он из бывших штрафников. На высокого красивого лейтенанта с полным бантом солдатских "Георгиев" многие сестрицы заглядывались. Я тоже не была исключением. И отчаянно ревновала его к сестре милосердия лазарета екатеринославского дворянства Полине Константиновне Воронцовой. Между собой мы звали ее "Константинополем". Она пришла на "Портюгаль" после гибели мужа на румынском флоте. Необыкновенного сложения, грация, такт, ум - все при ней. Конечно же, Михаил Михайлович увлекся ею. А мы, мелюзга, восемнадцать - двадцать лет, только горько вздыхали... У нас было любимое развлечение - "цветочный флирт". Вы, наверное, не знаете такую игру. Всем раздаются карточки, как в лото, а на них против названий цветов - вопросы и ответы. Например, молодой человек говорит мне: "Фиалка". Я ищу на карточке "фиалку" и читаю фразу: "Вы прелестны, сердце мое разбито". Я - ему: "Гиацинт", он читает: "Я не люблю тех, кто не умеет скрывать свои чувства". И так далее, пока шуточная перепалка и в самом деле не перерастает во флирт. Во всяком случае, симпатии и антипатии выявляются довольно точно. Так, на мою откровенно дерзкую "сирень": "Вы мне нравитесь" я получила от Михаила Михайловича весьма прохладную "виолу": "Увы, у сердца свои законы".
    Ах нет... Я что-то не о том.
    В тот роковой рейс мы вышли из Батума. "Портюгаль" как чувствовал беду: не хотел сниматься с якоря. Наша якорь-цепь перепуталась с цепью минного заградителя "Великий князь Константин", и пришлось немало повозиться, прежде чем покинуть порт. Спалось дурно. Качало. Всю ночь бегал по палубам и орал дурным голосом судовой козел Васька. А судовой пес сбежал еще в Батуме.
    Сначала мы зашли в Ризе, где Домерщиков любезно разрешил нашему капитану взять на буксир три десантных бота и паровой катер, чтобы удобнее было переправлять раненых с берега. Я видела, как наш капитан Дива пожал ему руку. Мне очень хотелось, чтобы Михаил Михайлович заметил меня. Было такое предчувствие, будто я вижу его в последний раз. Я дважды спускалась по трапу, стараясь пройти как можно ближе от них. Но они, Домерщиков и Дива, что-то увлеченно доказывали друг другу. И только когда я взбегала на борт с твердым намерением вернуться в палату, Михаил Михайлович заметил меня и приветственно кивнул. Я была счастлива. А через час, поздней ночью, мы вышли из Ризе и двинулись, прижимаясь к берегу, в Офу, турецкий городишко, близ которого проходила линия фронта.
    В ту ночь я легла поздно. Засиделась в кают-компании. За кормой "Портюгали" тянулись на буксире шаланды и паровой катер, которые выделил нам Домерщиков.
    Надо вам сказать, что "Портюгаль" - большой по тем временам и комфортабельный пароход - принадлежал до войны Франции и ходил в океанские рейды, в Южную Америку, на Дальний Восток. Война застала его врасплох в Одессе. Турки перекрыли Босфор, "Портюгаль" со всей своей французской командой и капитаном Дива перешел на службу в Российский Красный Крест. На судне разместили сотни больничных коек, оборудовали первоклассные операционные, баню, прачечную, в общем, превратили его в большой плавучий госпиталь. Часть команды набрали из русских. А военным комендантом судна был назначен старший лейтенант Тихменев. Он пришел на "Портюгаль" вместе со своей матерью, Аделаидой Адамовной, которая стала заведовать у нас бельевым отделом.
    Вот видите, какая у меня память: то, что было полвека назад, помню в подробностях, а что делала вчера - убей Бог, не скажу...
    Да, вот еще любопытная деталь. На "Портюгаль" нанимался санитаром будущий писатель Константин Паустовский. По счастью для него, в тот последний поход мы ушли раньше, чем он смог появиться на судне.
    Из Ризе мы двинулись поздней ночью. Я кое-как задремала и проснулась от необычной тишины: смолкла пароходная машина. Подумала - пришли. Выглянула в иллюминатор - берег далеко, и едва-едва светает. Оделась, поднялась на палубу, смотрю - все начальство на корме. Оказывается, одну из наших шаланд залило на крутом повороте и теперь ее подгоняют к пароходу, чтобы откачать.
    Вдруг с мостика кричит в рупор сигнальщик: "С левого борта - подводная лодка!". Я метнулась к поручням и увидела, как темную еще ночную воду бурунит выставленный перископ. Бурунчик медленно обходил "Портюгаль" к носу. Люди на палубе заволновались, но капитан Дива и комендант Тихменев стали всех успокаивать: мол, по Женевской конвенции никто не имеет права топить госпитальные суда. Кто-то предложил подать сигнал нашим военным кораблям. Кажется, неподалеку был броненосец "Ростислав", но Дива отказался, сославшись на ту же Женевскую конвенцию, которая запрещала подобные действия.
    Перископ стал удаляться, и все облегченно вздохнули. Господь миловал. Но тут снова закричал сигнальщик: "Вижу след торпеды!" Помню, что я вцепилась в чью-то руку...
    Торпеда угодила в середину парохода, в машинное отделение. Столб огня, дыма и пара...
    Взрыв был ужасный, так как одновременно взорвались и паровые котлы. В машинном отделении как раз происходила смена вахт, так что погибли обе смены сразу.
    Я не устояла на ногах, и меня швырнуло на палубу.
    Хотя многие сестры не умели плавать, паники не было. Мужчины вели себя по-рыцарски. Провизор Рытвинский отдал свой пробковый пояс графине Татищевой. Ее муж попрощался с ней: он не умел плавать и вскоре погиб. Завхоз Левицкий отдал свой пояс сестре милосердия Воронцовой. Полина Константиновна прыгнула с кормы, но попала на острые лопасти винтов, обнажившихся из воды.
    Мать коменданта Тихменева кинулась вниз, в каюты, будить свою любимицу сестру Юргенсон. Та всю ночь перевязывала раненых и только под утро мертвецки уснула. Аделаида Адамовна погибла, а Юргенсон спаслась.
    Пароход разломился пополам, и многие попадали в самый разлом. Даже не успели спустить шлюпки. Какое-то время обе половины были на плаву. Через минуту ушел в воду нос, чуть позже погрузилась корма...
    Капитан Дива уговаривал медсестер прыгать за борт, но мы жались к нему в испуге. Впрочем, убеждать ему пришлось недолго. Холодная мартовская вода подступила к нам в считанные минуты. Кто-то надел на меня спасательный пояс...
    В эти последние секунды матрос Паолини успел перерубить буксирный канат и освободить шаланды и паровой катер, без которых мы все бы погибли. И еще старший помощник капитана латыш Иван Иванович Бергманис изловчился перерезать на вставшей дыбом палубе какие-то тросы, и в воду съехали два спасательных плота, которые сразу же облепили утопавшие.
    Я держалась сначала за кипу всплывшего белья, но оно вскоре намокло и погрузилось. Тогда мне удалось ухватиться за борт единственной шлюпки, которая чудом очутилась на плаву. Но в днище ее, в отверстии для слива воды, не оказалось пробки. Шлюпка под тяжестью многих тел быстро наполнилась, и я снова осталась одна среди волн. Уже совсем рассвело. Берег был по-прежнему далеко. Со стороны Ризе к нам на всех парах шел небольшой кораблик. Это был тральщик, которым командовал Михаил Михайлович Домерщиков. Но об этом я узнала уже в Ризе, куда тральщик доставил всех спасенных. Не подоспей он вовремя, мы все вымерзли бы на пронизывающем ветру. Домерщиков тщательно обследовал весь район гибели и спас еще человек сорок, разнесенных ветром и течением, в том числе и меня. Тральщик взял также на буксир десантные шаланды и спасательные плотики, переполненные женщинами и ранеными, благополучно доставил всех в Ризе.
    В Ризе Домерщиков предоставил мне и еще шестерым сестрам милосердия свою квартирку в маленьком глинобитном домике. Потом всех спасенных отправили на пароходе "Константин" в Батум, затем в Севастополь и Одессу. С тех пор я больше ничего не слыхала о Домерщикове.
    Мария Степановна порылась в тумбочке и извлекла из пачки бумаг и писем пожелтевшую открытку.
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. На открытке, отпечатанной в одесской типографии "Вестник виноделия", был изображен плавучий госпиталь "Португаль" трехпалубное судно с двумя дымовыми трубами. Широкая красная полоса, нанесенная по борту, и большие красные кресты на обеих трубах говорили о том, что это санитарный транспорт.
    Убористый типографский текст сообщал: "Госпитальное судно Российского Общества Красного Креста, предательски потопленное вражеской подводной лодкой 17 марта 1916 года в Черном море вблизи турецкого города Офа. Славными жертвами этого злодейского поступка оказались 105 человек, из них 13 сестер милосердия, 24 человека медицинского персонала, 50 человек команды русских и 18 человек французской команды. Из всего состава в 273 человека спаслось 168".
    Сейчас, разузнав в книгах подробности этого варварского преступления, я к рассказу Кротовой могу добавить вот что: пароход французской компании "Мессажери Маритим" с началом Первой мировой войны застрял в Одессе, так как турки перекрыли Босфор. "Португаль" определили на службу Российскому Красному Кресту, разместили на нем сотни больничных коек и переименовали его в "Транспорт № 51".
    16 марта 1916 года "Транспорт № 51", со знаками госпитального судна, вышел из Батуми и направился к побережью Лазистана, где проходила линия сухопутного русско-турецкого фронта. За кормой судна тянулись на буксире паровой катер и три десантных бота для перевозки раненых с берега. На крутой циркуляции один из них зачерпнул воду, и "Португаль" застопорил ход. Злополучный бот подогнали к борту и стали осушать судовыми помпами. Было это в нескольких милях от мыса Фиджи.
    В четыре часа утра с мостика "Португали" заметили перископ подводной лодки и тут же - след торпеды. Смертоносный снаряд прошел мимо, хотя неподвижное судно являло собой идеальную мишень. Тогда подлодка - это была германская
    U-33 под командованием капитан-лейтенанта Гансера - подошла на три кабельтова (500 метров) и с дистанции "кинжального удара" всадила в плавучий госпиталь новую торпеду. На этот раз без промаха. Удар был страшен. Вместе с торпедой взорвались и паровые котлы. Пароход переломился и спустя минуту исчез под водой.
    Сопровождавший "Португаль" миноносец "Строгий" ринулся на таран подводного пирата. "Строгий" задел кормой боевую рубку U-33, согнул ей перископ, а себе повредил винты. Субмарина вынуждена была вернуться в Босфор и встать на ремонт.
    Позорная атака Гансера предвосхитила волчьи выходки подводников гросс-адмирала Деница, которые спустя четверть века будут топить и пассажирские лайнеры, и госпитальные суда. Но тогда, в шестнадцатом, весь цивилизованный мир откликнулся на гибель "Португали" с гневом и возмущением. Командующему германо-турецким флотом адмиралу Сушону пришлось посылать в Берлин свои объяснения: дескать, в сумерках командир U-33 не разобрал в перископ знаки госпитального судна и принял боты на буксире за десантный отряд.
    В ту трагическую ночь лейтенант Домерщиков отличился не только тем, что успел вовремя спустить аварийные плотики, но и тем, что, оказавшись на тральщике, самоотверженно и дельно руководил спасением команды и медицинских работников. За этот, как было сказано в реляции, "человеколюбивый подвиг" он был награжден золотым Георгиевским оружием саблей с надписью "За храбрость"*. Не прошло и года, как сабля эта ушла на дно морское вместе с другим взорвавшимся кораблем - крейсером "Пересвет", где Домерщикову снова выпало спасать тонущих людей...
    Мария Степановна проводила меня до ворот дома престарелых. Я спросил ее, зачем она отнесла столь памятную ей фотографию в кафе. Кротова вздохнула:
    - Жизнь моя сложилась так, что прожила одна-одинешенька. Муж от меня ушел, узнав, что после той ледяной купели у меня никогда не будет детей... А тут стала переезжать на новое место, разобрала бумаги, фотографию нашу общую нашла. Ведь вот, думаю, умру скоро, и пойдет все прахом. В музей не возьмут, а тут, может, на стенку повесят, все люди посмотрят... Помните, романс у Кукольника: "Кто-то вспомнит про меня и вздохнет украдкой".
    После этой встречи вопрос "Кто же такой Домерщиков, герой или изменник?" извел меня вконец. Из рассказов Еникеева и Кротовой выступал благороднейший человек, спасший на морях сотни жизни. По документам Палёнова Домерщиков представал коварнейшим агентом британской разведки. Кто же прав? Где истина?
    Честно говоря, мне очень хотелось, чтобы Домерщиков оказался таким, каким его рисовали младший механик "Пересвета", сестра милосердия с "Португали" и командир крейсера Иванов-Тринадцатый. Жизнь этого человека, насыщенная столькими превратностями, походами, подвигами, испещренная загадочными белыми пятнами, волновала, будила воображение.
    Она вызывала бы законное восхищение, если бы твердо удалось доказать алиби Домерщикова в таинственной гибели "Пересвета". Но как? Я не историк, не юрист... С чего начать?
    Логичнее всего было попытаться отыскать продолжение дневника Иванова-Тринадцатого. И я отправился в главную библиотеку страны - Ленинку.
    Глава пятая
    ПОСЛЕДНИЙ КОМАНДИР "РЮРИКА"
    Москва. Август 1981 года
    На какое-то время маленькая уютная читальня на антресолях Ленинской библиотеки стала для меня кают-компанией крейсера "Пересвет". Я поднимался сюда по скрипучей деревянной лестнице, так и хочется написать - трапу, устраивался за длинным рабочим столом, вроде того, что стоял в жилом офицерском отсеке нашей подводной лодки, только пошире и подлиннее, раскрывал карты тяжеленного Морского атласа и вчитывался в дневники командира "Пересвета" Константина Петровича Иванова-Тринадцатого (см. фото на вклейке). Мне удалось разыскать все три недостающих журнала с продолжениями и окончанием его походных записей. В одном из номеров был помещен и фотопортрет автора: стриженый под бобрик моряк с огромными кручеными усами, в эполетах с лейтенантскими звездочками и белым крестиком офицерского "Георгия", опирался на эфес палаша. Взгляд грустный, чуть задумчивый...
    ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА. Капитан 1-го ранга Константин Петрович Иванов-Тринадцатый родился в 1872 году в Кронштадте. Отец - моряк, из младших офицеров, - определил сына в Морской кадетский корпус. В 1895 году гардемарин Иванов был произведен в мичманы и вышел, как тогда говорили, в Черное море на броненосец "Синоп".
    Чтобы отличить новоиспеченного мичмана от других флотских Ивановых, к его фамилии добавили порядковый номер "13". И, как бы в оправдание дурной славы "чертовой дюжины", служба молодого офицера с самого начала пошла трудно. Его перебрасывали с корабля на корабль, с флота на флот... За один девяносто пятый год ему пришлось сменить поочередно "Синоп" на "Двенадцать апостолов", "Двенадцать апостолов" на "Дунай". Так же кочевал он и в следующем году: снова "Двенадцать апостолов", затем номерной миноносец, затем крейсер "Казарский".
    Офицер без связей и капитала, Иванов-Тринадцатый служил честно и скромно, не метя на высокие посты и не надеясь на благосклонность фортуны. И уж совсем махнул он рукой на свою карьеру, женившись на дочери ростовского грека-купца Елене Кундоянаки.
    Однако же ему было уготовано нечто большее, чем обычная лямка корабельного офицера. Фортуна улыбнулась ему в 1904 году, но улыбка ее оказалась кровавой...
    К тому времени тринадцатый из флотских Ивановых, произведенный в положенный срок в лейтенанты, находился во Владивостоке, где командовал батареей на крейсере "Рюрик", не подозревая, что очень скоро станет последним командиром этого корабля.
    В знаменитом бою отряда владивостокских крейсеров близ острова Цусима "Рюрик" разделил геройскую судьбу "Варяга", только более горшую. Истерзанный снарядами, едва управлявшийся корабль остался один на один с японской эскадрой из шести вымпелов.
    После гибели командира офицеры "Рюрика" по старшинству сменяли друг друга в боевой рубке. Они поднимались туда, как на эшафот, залитый кровью своих предшественников. Капитану 1-го ранга Трусову оторвало голову, и она перекатывалась в такт качке по скользкой палубе рубки; старший офицер кавторанг Хлодовский лежал в лазарете с перебитыми голенями. Заступивший на его место старший минный офицер лейтенант Зенилов простоял в боевой рубке недолго: сначала был ранен осколком в голову, а затем разорван снарядом, влетевшим под броневой колпак... Настал черед лейтенанта Иванова-Тринадцатого. Оставив свою батарею левого борта, он поднялся в боевую рубку - броневой череп корабля. Мрачное зрелище открылось ему: исковерканные приборы, изуродованные трупы... Не действовал ни один компас.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА. "...Несомненно, крейсер был обречен на гибель или пленение, - вспоминал Иванов-Тринадцатый. - Только одна мысль, что окруживший нас противник из шести вымпелов постарается овладеть нами (как ценным моральным призом), заставляла возможно быстрей принять какое-то решение, так как наше действительное положение было такое, что достаточно было прислать с неприятельских судов четыре баркаса с вооруженной командой и они с легким и полным успехом могли подойти к крейсеру и овладеть им, так как при том разгроме, который царил на "Рюрике", не было никакой возможности оказать им должное сопротивление: артиллерия была вся испорчена и молчала; абордажное оружие было также перепорчено, а живая сила команды, обескровленная пережитым боем, сделалась непригодной к серьезному сопротивлению. Не теряя времени, я отдал приказание мичману, барону Шиллингу, взорвать минное отделение крейсера с боевыми зарядными отделениями мин Уайтхеда. Боясь за неудачу или задержку отданного приказания, а времени уже терять было нельзя, так как кольцо неприятельских судов без единого выстрела все суживалось вокруг "Рюрика", тут же я отдал приказание старшему механику, капитану второго ранга Иванову, открыть кингстоны затопления крейсера и об исполнении мне доложить. Выбежав на верхнюю палубу, я объявил о принятом решении и отдал распоряжение о спасении раненых из недр корабля. Но не насмешкой ли звучало мое приказание? Какое же спасение раненым и оставшемуся экипажу я мог предоставить? На этот раз только тихие и глубокие воды Японского моря в 40-50 милях от берега и те плавучие средства, кои представляют пробковые матрасы коек и спасательные нагрудники. Ни одной шлюпки не было в целости, все гребные и паровые суда были побиты в щепки. Часть команды начала доставать и расшнуровывать койки, другие начали выносить раненых из нутра судна на верхнюю палубу, прилаживать к ним спасательные средства и прямо спускать за борт. Надо было посмотреть на матросов и вестовых "своих благородий", которые с полным самоотвержением в ожидании ежеминутно могущего произойти взрыва проявляли заботу о раненых офицерах, устраивая то одного, то другого к спуску на воду. Я помню несколько эпизодов из этой заключительной сцены нашей драмы.
    На юте с левой стороны лежал на носилках вынесенный с перевязочного пункта наш старший офицер капитан 2-го ранга Николай Николаевич Хлодовский. Он был совершенно голый, грудь его высоко поднималась от тяжелого дыхания, ноги с сорванными повязками представляли ужасный вид с переломанными голенями и торчащими костями. Около него возился вестовой матрос Юдчицкий, старающийся приладить под носилки несколько пробковых поясов, но это оказалось напрасным. Хлодовский, приподнявшись на локтях, открыл широко глаза, глубоко вздохнул и скончался на своем корабле. Идя дальше, на шканцах я наткнулся на лежащего ничком на палубе командира кормового 8-дюймового плутонга мичмана Ханыкова. Тело его было обнажено, и на спине, ниже левой лопатки, зияла громадная круглая рана, обнажавшая переломанные ребра, сквозь которые ясно было видно трепетанье левого легкого. Увидя меня, Ханыков умоляюще попросил меня его пристрелить, но так как при мне не было револьвера, я мог только его утешить, сказав: "Потерпи еще минуту, а там будет общий конец".
    Тут же под кормовым мостиком полулежал наш младший доктор Бронцвейг, у него были перебиты обе ноги в щиколотках. Обещав сделать распоряжение приставить к нему людей для помощи, пошел дальше и вдогонку услышал: "Не надо, все равно я пропавший уже человек". Тут же навстречу попался наш старший инженер-механик Иванов, доложивший, что четыре главных кингстона затопления уже открыты. Я приказал травить пар из котла и застопорить обе машины. Больше я его не видел, он потонул при крушении. В это время явился ко мне мичман барон Шиллинг и доложил, что взрыва минных погребов произвести не удалось, так как нет подрывных патронов. Действительно, часть из них хранилась в особом помещении рулевого отделения, уже затопленного, а другая часть взорвалась в боевой рубке. Я ответил, что теперь это безразлично, так как кингстоны открыты, крейсер наполняется водой, и мы не попадем в руки неприятеля. Дал ему поручение проследить за порядком спуска на воду раненых и за возможно быстрейшим исполнением этой задачи.
    Крейсер уже заметно стал садиться в воду с дифферентом на корму и креном на левый борт. Я должен был, как последний командир корабля, еще раз обойти палубу крейсера, чтобы запечатлеть живее в памяти всю обстановку, а также посмотреть, много ли еще живых душ томится в его недрах и нуждается в помощи. Зайдя в боевую рубку, окинул ее и тело командира капитана первого ранга Трусова прощальным взглядом. Каким-то могильным холодом повеяло на меня. Тут же вспомнил, что на последнем из живых офицеров лежит обязанность выбросить за борт тут же лежащий мешок со всеми сигнальными секретными книгами, шифрами и документами, а также и с колосниками для тяжести, с трудом вытащил на крыло мостика и выбросил его за борт. Конечно, в нашей обстановке, при гибели судна на глубине около 300 сажен, такая мера и не требовалась, но я уже не рассуждал и от физического переутомления, ран, контузий и всего морального потрясения, пережитого во время боя, действовал автоматически и по инерции, не считаясь со здравым смыслом. На мостике я наткнулся на труп матроса, лежавшего на палубе уткнувшись лицом в лужу сгустившейся крови, и вдруг этот труп, приподнимая голову, обратился ко мне с вопросом: "А скоро ли конец, ваше благородие, и потопляться-то будем?" Я привожу этот случай, так как вид его запечатлелся у меня на всю жизнь и много лет преследовал в сновидениях и ночных галлюцинациях. Кожи и мяса на его лице почти не было, на меня смотрел единственный уцелевший глаз, казавшийся необычайных размеров, вставленный в голый череп смерти. Другая часть была совершенно разворочена. Это было кошмарное, нечеловеческое лицо. Невольно отпрянув в сторону, я поспешил успокоить его, сказав, что сейчас пришлю за ним, и быстро спустился по поломанному трапу на верхнюю палубу, оттуда через носовой люк в батарею 6-дюймовых орудий, с намерением спуститься в следующую жилую палубу, но в этот момент почувствовал легкие содрогания корпуса судна и ясно ощутил, что крейсер быстро начинает валиться на левый борт, а дифферент сильно увеличивается на корму. Пробежав по батарейной палубе к корме, я через грот-люк выскочил на палубу, где с юта навстречу мне представилась картина бурлящей воды, поднимавшейся волной на верхнюю палубу, стоять на которой из-за сильного крена на левый борт, все быстрее увеличивающегося, было почти невозможно; я подполз к правому борту, где через барбет средней 75-мм пушки перешагнул через планшир борта, очутившись на наружном борту, поскользнулся и, усевшись на него, поехал, как на салазках, с горки, но, дойдя до медной обшивки подводной части, уже обнаружившейся из воды, зацепился одеждой за какую-то медную заусеницу обшивки, и меня точно неведомая сильная рука прижала к корпусу судна, застелила зеленоватая масса воды, и я почувствовал, что державший меня крейсер увлекает в свою водную могилу. Когда через несколько мгновений я вынырнул на поверхность воды, перед глазами на миг я увидел таран крейсера, вставшего на попа на корму, и, перевернувшись на левый борт, он исчез под водой, а вдоль тихого, спокойного моря раздалось громкое, потрясающее "ура" плавающей на воде команды".
    Это погребальное "ура" ему доведется услышать еще раз - на другом полушарии земли, в водах Средиземного моря, сомкнувшихся над "Пересветом".
    За бой на "Рюрике" его последний командир был удостоен ордена Св. Георгия IV степени, но вместо золотого оружия, какое получили другие уцелевшие офицеры, лейтенанту Иванову-13-му "высочайше был упразднен порядковый цифровой номер среди Ивановых и повелено впредь именоваться Ивановым-Тринадцатым". Эта странная награда навечно сплела его простую фамилию с "чертовой дюжиной", проклятой моряками всех стран.
    Феодосия. Ноябрь 1920 года
    Промозглым осенним вечером в город вместе с толпами кубанских казаков, отступавших под ударами красных, вошел рослый немолодой офицер с погонами капитана 1-го ранга на серой армейской шинели. Лицо его, серое от усталости, украшали длинные замысловатые усы.
    Все гостиницы, казармы, все углы города были забиты кубанцами. Искать коменданта или другое начальство было бессмысленно, и человек с морскими погонами на солдатской шинели решительно направился к двухэтажному особняку с каменными львами - дому-музею Айвазовского.
    На вопрос испуганной горничной пожилой офицер устало ответил:
    - Доложите хозяйке: капитан первого ранга Иванов-Тринадцатый.
    Он знал: в доме Айвазовского моряку всегда откроют двери. И не ошибся. Вдова великого мариниста Нина Александровна приняла неурочного визитера любезно, как в добрые старые времена: беседу о смутном лихолетье скрасили чашечка густого кофе и хрустальный стакан с ледяной водой. Надо полагать, что гость, после трех суток голодного и бессонного отступления, не отказался бы и от горбушки черного хлеба. Тем не менее светский тон был выдержан, и хотя каперанг валился с ног от усталости, он поблагодарил хозяйку за приглашение осмотреть мастерскую Айвазовского. Он почтительно разглядывал старинный мольберт, палитру, хранившие следы великой кисти...
    - А это последняя картина Ивана Константиновича, - показала вдова на незаконченное полотно. - Она называется "Взрыв корабля"...
    Гость вздрогнул и резко обернулся.
    Багровый столб пламени взлетал над палубой фрегата выше мачт. Так взрываются крюйт-камеры - пороховые погреба... Каперанг, не отрывая взгляда от картины, сделал несколько неверных шагов, лицо его исказилось, и он поспешно закрылся ладонями. Плечи с измятыми погонами задергались судорожно...
    - Боже, вы плачете! - изумилась вдова.
    В этом нечаянном сухом рыдании человек с нелепой фамилией оплакал все: и свою тридцатилетнюю флотскую службу - на редкость опасную и невезучую, и смертную тоску белого бега, и прощание с Россией - навечное, вещало сердце, и будущую безрадостную эмигрантскую жизнь в Лионе.
    - Простите, сударыня... Нервы!
    Он открыл лицо и долго вглядывался в полотно.
    То была не просто картина, то была аллегория его судьбы, и он запоздало пытался постичь ее. "Взрыв корабля"...
    Сквозь очертания парусника для него проступал иной силуэт: мощные орудийные башни, ступенчатый мостик, высокие трубы... и точно такой же огненный столб, разворотивший палубу... "Пересвет" - вечная боль его и укор.
    Все корабли, которыми ему выпадало командовать, по злому ли року, по печальной ли прихоти морского случая, гибли.
    "Рюрик" был затоплен по его приказу в Японском море. Крейсер "Жемчуг", бывший под его началом перед Первой мировой, нашел себе могилу в Индийском океане, дредноут "Измаил" - вершина его командирской карьеры - так и не был достроен. Наконец, "Пересвет", погребенный в Средиземном...
    "Взрыв корабля"... Невольное пророчество художника. Айвазовский преподнес в дар Морскому корпусу свои картины в тот год, когда Иванов, еще без злополучной фамильной приставки, штудировал науки первого курса...
    Москва. Январь 1982 года.
    Походный дневник командира "Пересвета" начинался со стоянки в японском военном порту Майдзуру, где корабль приводили в порядок перед полукругосветным походом, и обрывался в Порт-Саиде, в лагере для моряков, спасенных с погибшего "Пересвета". По-военному лапидарные и штурмански точные записи командира довольно объективно рисовали "поход и гибель линейного корабля "Пересвет". Передо мной раскрывалась еще одна трагигероическая авантюра царского флота, отзывавшаяся эхом Цусимы.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА. "Как и кем была произведена приемка "Пересвета", но она была совершена недостаточно серьезно, требовательно и внимательно... Зашпаклевавши и замазавши непроницаемым толстым слоем краски все дефекты, японцы привели их ("Варяг", "Полтаву" и "Пересвет". - Н.Ч.) во Владивосток, где состоялась передача, и наших многострадальных старых ветеранов вновь осенил славный Андреевский флаг".
    О возможности взрыва на "Пересвете" говорили с первых же дней похода. Дело в том, что большая часть боезапаса была японского изготовления. Иванов-Тринадцатый писал: "В переданной портовым японским артиллерийским офицерам инструкции относительно хранения японских порохов было указано, что необходимо постоянное и неослабное наблюдение за температурой боевых погребов, так как их порох имеет свойство сохранять свою сопротивляемость от разложения лишь до известной температуры, не помню сейчас точное количество указанных градусов, что-то около +40°, после чего он быстро начинает разлагаться и становится опасным для самовозгорания, почему на всех японских судах и береговых складах устроены специальные охладительные вентиляции, коих на нашем "Пересвете" нет, и нам рекомендовалось очень внимательно следить за температурой в погребах и охлаждать их всеми возможными способами. Такая рекомендация сильно озабочивала старшего артиллерийского офицера, ибо хотя на судне у нас и имелась положенная вентиляционная система, но она брала лишь наружный воздух с той температурой, коей он обладал, и приспособлений охладить его не было; японцы предлагали поставить специальные рефрижераторы, но это задержало бы нас еще на порядочное время и стоило бы немалых денег, вследствие чего морским министром не были разрешены эти работы и было предписано уходить так, как есть. Пришлось немало поработать судовым парусникам для увеличения комплекта различных виндзейлей, дабы достигнуть максимума вентиляции всех нужных помещений, ну а для понижения температуры нам оставалась возможность обращаться в своих молитвах в небесную канцелярию".
    Больше всего меня интересовали последние страницы дневника, там, где Иванов-Тринадцатый описывал гибель "Пересвета".
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "С утра 22 декабря ст. стиля погода заметно стихла, и мы начали готовиться к съемке. К 3 часам на крейсер прибыли лоцман и английский матрос-сигнальщик, которого я назначил в распоряжение старшего штурмана.
    Ровно в 3 часа якоря были убраны, и мы вошли в канал, следуя за идущим впереди конвоиром.
    Перебравшись в походную рубку, я занял свое место на мостике, где у главного компаса находились оба штурманских офицера и сигнальщик-англичанин. Я сделал распоряжение о разводке очередной смены по боевому расписанию к орудиям, погребам и на корабельные посты, дав приказание дать ужин команде на полчаса раньше, т. е. в 5.30 вечера.
    Время подходило к 5.30 вечера, сумерки начинали сгущаться, пошел небольшой дождь, и погода заметно стихла. В свое время была дана боцманская дудка к ужину, вскоре после которой конвоир вновь начал делать зигзаг вправо, меняя курс. Наш поворот в его месте удался очень хорошо, но только что, завершив циркуляцию, мы легли ему в кильватер, как я почувствовал два последующих сильных подводных удара в левый борт, около носовой башни; корабль сильно вздрогнул, как бы наскочив на камни, и, прежде чем можно было отдать себе отчет в происходящем, рядом, поднявши по борту столб воды, из развороченной палубы с левого борта около башни вырвался громадный столб пламени взрыва, слившись в один из нескольких последовательных взрывов по направлению к мостику. Было ясно, что за последовавшим наружным двойным взрывом детонировали носовые погреба правого борта, разворотили палубу и сдвинули броневую крышу у носовой башни.
    Я застопорил машины, а судовая артиллерия открыла огонь, стреляя из носовых шестидюймовых орудий ныряющими снарядами по неопределенной цели, ибо никому не удалось увидеть ни лодку, ни перископ, да и открыть последний и в более спокойной обстановке было бы затруднительно, а гулявшие беляки служили хорошим прикрытием для подводной лодки. После нескольких минут интенсивной стрельбы по левому траверзу, в расстоянии четырех-пяти кабельтовых, был замечен большой подводный взрыв с широким основанием и довольно темной окраски.
    Этот взрыв был ясно виден с конвоировавшего нас английского авизо и записан в их вахтенный журнал. Не видя смысла в продолжении недисциплинированного огня, я прекратил стрельбу, тем более что она угрожала как нашему конвоиру, так и французским тральщикам, кои находились еще у нас в виду.
    Положение "Пересвета" было угрожающим. Тотчас же после взрыва корабль сильно осел, и волны начали заливать бак, образуя крен на левый борт, все время увеличивавшийся. Было ясно, что никаких мер к спасению корабля из-за полученных сильных повреждений предпринять было уже невозможно, и были даны команды "Всем надеть пояса!" и "Все на гребные суда!".
    Опасаясь возможного взрыва носовых десятидюймовых погребов, я убрал всех людей с мостика и велел быстрее спускать шлюпки. Однако задача эта была не из легких. Состояние моря было еще значительно свежее; крен на левый борт и дифферент на нос все увеличивались с каждой минутой.
    Спускаемые гребные суда разбивались о борт в щепу, обрывались тали. Благополучно удалось спустить с мостика лишь капитанский катер. В сумерках мне было плохо видно, как шло дело со спуском шлюпок, которыми распоряжался старший офицер, но у меня уже не было сомнений, что корабль начинает тонуть, переворачиваясь на левый борт, почему и была дана команда "Спасайся, кто может!", с указанием покидать корабль с правого, подветренного борта, стараясь не держаться близко от него.
    Носовая часть совершенно ушла в воду, и волны стали обрушиваться на мостик, когда я ясно почувствовал, что внутри корабля какие-то переборки не выдержали, послышался отдаленный грохот, и что-то внутри корпуса посыпалось к носу - это могли быть сорванные котлы носовых кочегарок.
    Взяв себе пробковый матрас из кем-то расшнурованной и брошенной на мостике койки, я завернулся в него и, кое-как обвязав вязки (они наполовину были оборваны), стал ожидать своей участи. Набежавшей на мостик волной я был подхвачен и брошен в открытый порт правого носового шестидюймового барбета, в котором и застрял, но следующая волна выжила меня из порта и бросила на свободную воду.
    Дальше начиналась индивидуальная борьба каждого находившегося в воде за свое индивидуальное существование. На этом, собственно говоря, и заканчивается избранная мной тема..."
    Глава шестая
    КОМАНДЕ - ЗА БОРТ!
    Москва. Февраль 1983 года
    Дневник Иванова-Тринадцатого неожиданно продолжился и дополнился записками другого офицера - лейтенанта В. Совинского, старшего минного офицера крейсера "Пересвет". По негаданной удаче, они попались мне в журнале "Морские записки" за 1945 год, издававшемся в Нью-Йорке.
    ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА. Вячеслав Николаевич Совинский родился в 1894 году. Окончил Морской корпус в 1914 году. За боевые отличия произведен в лейтенанты. Кавалер ордена Станислава III степени с мечами и бантами.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "Тропики... Жара... Идем в Индийском океане в полной боевой готовности. С борта ни одного огонька. В кают-компании все иллюминаторы задраены на броневые крышки. Визжат вентиляторы... Воздух накалился так, что даже "пеперминт" со льдом не освежает.
    Ужин закончен. Перешли в кресла под световой люк, откуда через приоткрытую щелку, закрытую темной фланелью, чуть тянет вечерней прохладой. Разговор не клеится.
    Из люка доносится придавленный голос вахтенного боцманмата Самойлова:
    - Говорю вам, робяты, есть у него душа. Как окрестят корабль при спуске, так ен и живет. Если другой какой погодя то же имя носит, так та же душа в его перебирается и живет, хоча триста лет ей.
    Мы невольно прислушались. Молодые матросы, по-видимому, мало убежденные Самойловым, задавали ему каверзные вопросы: как быть с "Полтавой", переименованной теперь в "Чесму"? чья душа в ней: старая ли "Полтавы", или заменена теперь душой "Чесмы", "али обе вместе"?
    Звонок из каюты старшего офицера, вызвавший вахтенного, лишил нас возможности услышать, как вышел из трудного положения Самойлов. Разговор невольно перешел на затронутую тему.
    Лейтенант Кузнецов, спасшийся с потопленного "Эмденом" "Жемчуга", всегда настроенный несколько мистически, горячо стал на защиту мнения Самойлова:
    - Господа, не смотрите так легко на эти вопросы. Я утверждаю, что есть что-то такое, что нам совсем не понять. Почему "Новикам" всегда не везло? Почему "Марии" обязательно тонут? Почему Генмор не рискует больше назвать корабль "Русалкой"? Нельзя отрицать что-либо потому, что законы математики и физики не дают прямых объяснений... Что-то есть. И Самойлов, может быть, прав, подойдя к этому вопросу попросту: дали имя - появилась душа.
    Третий день реет шторм.
    Стоим в Порт-Саиде. Занимаемся ремонтом механизмов, несколько размотанных за длинный переход из Японии.
    Ждем приказ идти на Мальту.
    Сегодня моя очередь стоять "собаку" (вахта с полуночи до четырех утра). Выхожу наверх. Дождь... Пронзительный ветер.
    Лейтенант Смиренский сказал, что канаты плохо держат (сосед-англичанин за его вахту наваливался раз пять), командир не спит и каждые полчаса выходит наверх, - одним словом, "Всех благ!" - и радостно юркнул вниз, в люк.
    Глаза постепенно привыкли к темноте. Вырисовывался высокий борт соседа-англичанина. Осмотрев все канаты и обойдя корабль, возвращаюсь на ют.
    - Кто на вахте?
    Голос из темноты:
    - Самойлов, вашсокродь!
    Самойлов - молодчина, старый боцманмат, видавший виды, что называется, надежный человек. За всем присмотрит, вовремя все доложит.
    - Что, Самойлов, мокро?
    - Так точно, вашсокродь, мокровато малость!
    Обыкновенно после такого вопроса, показывающего, что официальная часть закончена, Самойлов начинал разговор.
    Ночной разговор на вахте особенный. Его не опишешь. Это то, что Станюкович называл "лясничаньем". Чего-чего в нем только нет! В нем воспоминания о прежних плаваниях, и забота о своем корабле, и глубокая философия простого человека. Разговор, в котором забываются подчиненный и начальник, но в котором остается улавливаемая лишь чутьем грань между старшим и младшим, где зналось, что можно сказать и вспомнить, а что нельзя.
    Но сегодня Самойлов разговора не заводит. Чувствуется, что есть что-то такое, что его заботит, но чего он высказывать не рискует.
    Время в свежую погоду летит быстро. Вот пробило 6 склянок, вот 7...
    Вдруг слышу сзади шепот Самойлова:
    - Вашсокродь, а вашсокродь...
    - Чего тебе, Самойлов?
    - Вашсокродь, а знаете, что вам доложу: старик наш не хочет идти в Средиземку!
    От неожиданности не понимаю, в чем дело.
    - Что ты чушь городишь? Какой старик?
    - Да наш старик. "Пересвет" наш.
    - Вот тоже выдумал! Откуда ты взял?
    - Никак нет, не выдумал. Сами посудите. Прислали с Балтики лучших ахвицеров, а из Владивостока вышли - на камни сели. В Японии в док вошли на что опытные инженеры, а тут посадили так, что котлы покривились. Лишний месяц в доку простояли. Опять же в Суэцком канале лоцмана, поди, по тридцать лет служат, всякие корабли проводили, а наш поперек поставили, так что ни взад ни вперед. Сколько возиться пришлось, чтоб снова в канал войти... Помяните мое слово, вашсокродь, не хочет "Пересвет" в Средиземку идти...
    - Вот что, Самойлов, ты эту дурь из головы выкинь, не равно кто из молодых матросов услышит, только смутишь людей.
    - Точно я не понимаю? - обиделся Самойлов. - Разве я матросу этакое што скажу? Слава Богу, сколько лет служу на флоте. В Балтике на "Павле" плавал... Я вам первому докладаю.
    - Ладно, пусть уж будет и последнему. Все это, брат, фантазии. Выдашь ты это в кубрике, а затем пойдут плести и дальше. Пойми ты - железо! Какая душа в железе?
    - Железо-то железо, это мы понимаем. Да только в ем жисть есть. Вот господин штурман девиацию компасов уничтожали, все магниты подкладывали. Говорили, влияние железа корабля выравнивают. А разве в мертвом влияние есть? Не иначе как живой он, корабль-то. А раз живой, то обязана и душа в ем быть.
    - Хочешь - верь, Самойлов, хочешь - не верь, дело твое. Но мой тебе совет: держи язык за зубами, а то попадешь ты, брат, в передрягу. Скажут, что трусишь и команду мутишь. И кончишь карцером. А теперь иди, буди смену. Поговорим как-нибудь потом.
    К сожалению, потом поговорить с Самойловым о душе корабля пришлось мне при исключительных обстоятельствах.
    На следующий день пришло распоряжение сняться с якоря и идти на Мальту.
    После полудня, 22 декабря (ст. стиль), "Пересвет" вышел из Порт-Саида. Шторм несколько стих. Дождя нет, но зыбь сильная, и, выйдя за мол, заскрипел крейсер старыми боками, окутываясь волнами. На верхней палубе чисто. Все лишнее убрали. У орудий - очередная смена. Поданы снаряды для первого залпа. Корабль в районе действия немецких подводных лодок, а потому все наготове.
    Горнисты сыграли "Повестку". Через 15 минут будет спуск флага (заход солнца).
    Не успел вахтенный офицер скомандовать "Горнисты вниз", как оглушительный взрыв потряс корабль. Перед глазами встал огненный столб выше мачт. Треск лопающегося железа. Снова взрыв, вернее, два, слившихся вместе, еще сильнее, чем первый.
    Корабль сразу осел носом и медленно начал ворочать влево. Быстро токают пушки, одна за другой, но их звуки кажутся такими слабыми после рева взрывов.
    Подводной лодки не видно, стреляли по заранее установленному прицелу с расчетом, что при расставленных веером орудиях какой-либо удачный выстрел утопит невидимую подводную лодку.
    Проходит минуты две. Горнист на переднем мостике играет: "Прекратить огонь!" Стрельба смолкла.
    Корабль кренится все больше и больше на левый борт. Справимся ли? Слышу, как докладывают старшему офицеру, что носовая переборка, отделяющая носовой отсек, не выдержала давления воды и лопнула, что вся батарейная палуба в огне, жилые палубные люки захлопнулись, трапы попадали и люди из многих отсеков выйти не могут.
    Старший офицер старший лейтенант Михаил Михайлович Домерщиков бросился вниз и на ходу крикнул мне взять людей из носовой башни и попытаться открыть люки в кормовых отсеках.
    Через машинный люк пытаюсь пройти вниз с четырьмя комендорами, но здесь огонь бушует так, что не проскочить. Быстро выскакиваем обратно, и через кают-компанию пробираюсь в жилую палубу. Темно... Электричество погасло. Комендор ощупью включает аккумуляторный фонарь. Вот люк в кормовую динамо-машину. В такую минуту работа спорится. Секунда - и люк поднят.
    Бежим к следующему люку. Затем в соседний отсек. Здесь уже распоряжается лейтенант Кузнецов.
    - Как дела, Николай Александрович?
    - Кончаем. Если увидите Михаила Михайловича, скажите, что в батарейной палубе пожар едва ли удастся потушить. Донки воду не подают, а огнетушители не справляются. Там остался лейтенант Ивановский. Я приказал на всякий случай затопить кормовые бомбовые погреба.
    Старым путем возвращаюсь обратно. Пробегаю через кают-компанию, заглянул в дверь, ведущую в батарейную палубу. Картина - не забыть.
    "Пересвет" старой конструкции. На нем батарейная палуба без переборок от носа до юта. От взрыва носовых погребов огненный клуб прокатился по палубе до переборки кают-компании и зажег все. Удивительно, деревянная палуба не горит. Огонь лижет ее и пропадает. Горит только железо, вернее, краска на железе. Потушить без воды - безнадежно, а воды нет: от взрыва испортились трубопроводы.
    Выскакиваю наверх.
    Нос крейсера уже совсем в воде. Высоко задрана корма. Нет, не спасти корабль. Вот-вот повалится на борт, и конец.
    На кормовом мостике командир корабля капитан 1-го ранга Иванов-Тринадцатый спокойно отдавал приказания. Рядом с ним с мегафоном в руке - старший офицер.
    Команда на юте. Полная тишина. Инженер-механик Дацун с двумя унтер-офицерами вытаскивают спасательные пояса из кормовой рубки и раздают матросам. Матрос Железняков, загребной с моего катера, видя, что я еще без пояса, быстро снимает свой и предлагает мне. Отказываюсь. Железняков настаивает. Из затруднительного положения выручает боцман, не слышавший предварительного разговора.
    - Железняков, сукин сын, ты что пояс снял! Не слышал команду "Пояса надеть!" Придешь завтра ко мне в отдых медяшку драить!
    Железняков быстро надевает пояс. Невольно улыбаюсь. Боцман верен себе. У него исключительных случаев не бывает. Пока крейсер на воде - есть завтра, есть и чистка меди.
    Не в этом ли весь смысл дисциплины? Не из-за этого ли нет паники? Люди знают, что делают. Воля одна - она там, на мостике, откуда раздается спокойный голос командира:
    - По гребным судам! Гребные суда - к спуску!
    Засвистали дудки унтер-офицеров. Быстро разбегается команда. Трудно спускать шлюпки, когда качает, а качает здорово. Борт "Пересвета" высокий, отведет на качке шлюпку в сторону, не удержат крючковые матросы, а держать приходится за гладкое железо, с размаху ударит о борт - летят вниз щепки и люди.
    Мой гребной катер № 1. Много трудов и забот вложено в него. Гребцы как один. Вот вывалили уже за борт на шлюпбалках.
    - Тали потравливай!
    Медленно пополз катер вниз. Шибанов, сибиряк, косая сажень в плечах, цепляясь за каждый обушок, не дает катеру отвалиться от борта. Вот уже у самого верха... Ловлю момент, чтобы крикнуть: "Раздернуть тали!" Вижу, Суходолов держит руку слишком близко к блоку.
    - Суходолов, трать-та-ра-рать! Руку где держишь?!
    - Есть, вашсокродь!
    - Раздернуть тали!
    Крик Суходолова... Двух пальцев нет - втянуло-таки в блок.
    Домерщиков с мостика кричит в мегафон:
    - Вячеслав Николаевич, садитесь скорее, отходите!
    Но ветер искажает фразу, и я ее понимаю как "Садитесь, если хотите". Если хочу. Конечно, хочу. Но разве уйдешь с тонущего корабля без прямого приказания? Кричу своему старшине:
    - Голабурда, отваливай! Смотри, береги катер!
    - Есть, вашсокродь! Будьте покойны!
    В секунду весла разобраны, и ощетинившийся катер лихо вывертывает на волне.
    Всю ночь держался Голабурда под веслами, подбирая людей из воды, доставляя их на подошедший через несколько часов французский тральщик. И только на рассвете, убедившись, что больше делать нечего, сдал иностранцам полузатопленный катер с проломленным бортом. Много народу обязано ему своей жизнью.
    К сожалению, это была единственная шлюпка, дошедшая до воды, остальные спустить Бог не попустил. Слишком сильно качало крейсер.
    "Пересвет" уже совсем лежал на левом борту. Спокойно, уверенно раздаются с мостика слова командира:
    - Команде на ют! Команде раздеться! Прыгать за борт! Отплывать дальше! У борта не держись!
    Старший офицер медлил спускаться с мостика. На крейсере остались одни офицеры. На мостике - один командир.
    - Ну что же, господа, - шутит старший офицер Михаил Михайлович Домерщиков, - пожалуйте купаться!
    Сажусь на полупортик шестидюймового орудия. Оглядываюсь вокруг - ни дымка. Солнце, выйдя из-за туч, последним краешком закатывается за горизонт.
    Всего четырнадцать минут с момента первого взрыва. А ведь кажется, часы прошли.
    Прыгать жутко. Но из двух зол надо выбирать меньшее. Отталкиваюсь сильнее ногами и лечу. Ушел под воду... Пытаюсь резкими толчками остановить уход на глубину. Безумно давит на барабанные перепонки. Закрадывается панический страх - в ту ли сторону выгребаю? Наконец светлеет. Наверху!.. Саженками подальше от борта. Отплываю саженей на 20 и оборачиваюсь. Крейсер тонет. Вот резко ушел вниз нос, высоко поднялась корма. Ушел в глубину наш старик "Пересвет" на вечный покой.
    Темно. Пошел дождь... Плыву медленно, стараясь сохранить силы на дольшее время. Рядом группа матросов. Слышу разговор:
    - Черт его дери, дождь идет!
    - А тебе не все равно, - отвечает второй голос, - ведь в воде.
    - Так-то оно так, да все же при звездах веселее!
    Понемногу волнами раскидывает людей... Вот я уже один... Додержусь ли до рассвета?
    Думаю лишь об одном: как бы встретить набегающую волну так, чтобы гребень не накрыл, как бы поменьше наглотаться воды...
    Холодно... Зубы начинают стучать. Скоро ли рассвет? Кажется, прошла целая вечность. Вдруг огонек... Вглядываюсь... Все ближе и ближе. Прожектор щупает воду. Тральщик подошел. Заметит ли? Вот прожектор забегал опять. Вот луч на мне. Спасен! Машу руками, кричу как исступленный. Прожектор соскочил, ушел в сторону... Жутко... Не заметили. Плыть или не плыть на огонек? Поплывешь - потеряешь зря силы, а корабль отойдет. Ругаю себя, что кричал. Кто же услышит в шторм на несколько сот саженей?! Только воды наглотался.
    Нет, надо сохранять спокойствие, только в нем спасение. Медленно с волнами спускаюсь к огням. Молодчина тральщик, хорошо встал под ветер... Плыть легко. Вот уж совсем близко. Не выдерживаю и перехожу на саженки. Полным ходом к борту. А то вдруг уйдет под самым носом?
    Замечен! Кидают конец. Хватаю, наматываю на руку, тащат. Черт, лечу вниз: конец лопнул. Ударило о борт, отнесло под корму - прощай, жизнь! Случайно попадаю пальцем в какой-то обушок на борту. Держусь так, что скорее руку вырвет из плеча, чем отпущу палец. Наверху увидели. Сбросили штормтрап. Кто-то хватает за шиворот. Судорога свела палец, но не могу оторвать. Чувствую, что француз уж сам еле держится, вот-вот бросит меня, и нет сил выпустить обушок. Последнее усилие воли - и... оказываюсь на палубе французского тральщика.
    Как приятно выкурить папироску! Как хорошо жить!
    Захожу в каюту. На койке лежит человек. Кожи нет. Обгорел начисто. Рядом с ним только что вытащенный из воды наш доктор Семенов. Спрашиваю: "Кто?" Семенов отвечает: "Самойлов".
    Склоняюсь над беднягой:
    - Как дела, Самойлов?
    Шевелит белками глаз, что-то шепчут губы. Наклоняюсь ближе и скорее догадываюсь, чем слышу:
    - Не хотел "Пересвет" идти в Средиземку..."
    Бережно разглаживаю выцветшие страницы...
    По этим двум дневникам уже можно сделать кое-какие выводы. И Иванов-Тринадцатый, и лейтенант Совинский отзываются о Домерщикове в самых лучших тонах. К их отзывам можно прибавить и мнение третьего соплавателя лейтенанта Еникеева, да и характеристика Кротовой тоже утяжеляет чашу весов против чаши с обвинением Палёнова.
    Конечно, истина не доказывается простым большинством голосов: в истории не раз бывало, когда одно "против" перевешивало миллионы "за". Но неужели люди, довольно близко знавшие Домерщикова, делившие с ним минуты смертельной опасности, могли так глубоко заблуждаться, чтобы не почувствовать двуличную душу?
    А может, и не было никакой диверсии? Ведь Иванов-Тринадцатый дает однозначный ответ: взрыв был наружный. И лейтенант Совинский не допускает мысли об "адской машинке". И почему я должен верить домыслам какого-то венского юриста, а не командиру "Пересвета"?
    Стоп, стоп... Все это эмоции, не имеющие никакого отношения к истине. Я же своими глазами видел фотографию: английский френч, бесстрастный взгляд... И ключик от сигнального ящика, ключик от тайны. Ключик этот пока что болтается на поясе господина Палёнова. Кто он такой? Как очутился за границей? Мне не хочется верить, что в аккуратном досье венского юриста и в самом деле придавлена тугим пружинным зажимом правда о гибели "Пересвета". Заглянуть бы еще раз в его папку с окованными уголками. Уж я бы прочитал все до буковки!.. А может, он в самом деле передал досье в посольство и теперь оно в архиве? В каком? Конечно же, в ЦГА ВМФ - Центральном государственном архиве Военно-Морского Флота.
    Глава седьмая
    РУЛЕВОЙ С "ОЛЕГА"
    Ленинград. Январь 1984 года
    Если моя читальня во Всесоюзной библиотеке похожа изнутри на деревянный фрегат, то архив ВМФ с его чугунными ступенями и тяжелыми железными дверями - на броненосец.
    Первым делом узнаю, не поступали ли из Вены какие-либо документы, связанные с "Пересветом". Нет, не поступали.
    Выписываю личное дело мичмана Домерщикова. Какое оно тоненькое! Три разграфленные анкетные страницы, заполненные размашистым писарским почерком.
    "Полный послужной список мичмана Михаила Михайловича Домерщикова седьмого флотского экипажа". Список составлен на 8 августа 1904 года. "Из потомственных дворян. Родился в 1882 году. Православный. Холост. В службе 1898. Окончил Морской корпус в 1901 году.
    1898 г. - первый выход в море кадетом на учебном судне "Моряк" под командованием капитана 2-го ранга Мордвина. Девяностодневное плавание по Балтийскому морю.
    1902 г. - командир роты на крейсере "Баян". Слушатель Учебно-артиллерийских офицерских классов.
    1903 г. - артиллерийский офицер на крейсере "Аврора". В заграничном плавании сто одни сутки.
    1904 г. - там же. Заграничное плавание сто семьдесят суток".
    Крейсер "Аврора" вступил в строй в июле 1903 года. Значит, Домерщиков вошел в состав самого первого экипажа исторического корабля. В сентябре "Аврора", строившаяся для нарождавшегося на Дальнем Востоке русского флота, вышла в составе отряда на Тихий океан. Весть о начале русско-японской войны застала отряд в сомалийском порту Джибути. "Аврора" с полпути вернулась на Балтику, где формировалась печально известная в будущем вторая Тихоокеанская эскадра адмирала Рожественского. Значит, в Цусиму Домерщиков пошел на "Авроре"? А это что за сноска красными чернилами от руки? С трудом разбираю небрежный почерк: "Назнач. мл. артиллеристом на крейсер "Олег" 04-05 гг.".
    Это уже ниточка! Немного, конечно, но все же... Палёнов говорил, что Домерщиков бежал с корабля в Маниле. Все так и получается. "Олег" вместе с "Авророй" и "Жемчугом" в 1905 году, сразу же после Цусимского сражения, были интернированы в столице Филиппин. От Манилы до Австралии - рукой подать.
    Самое досадное, что в послужном списке не указано место рождения. Знать бы город или хотя бы губернию, а там довольно просто установить, живут ли ныне кто-нибудь из Домерщиковых. Фамилия редкая, и наверняка все ее представители связаны родственными узами. Я бы немедленно отправился туда, будь этот городок хоть на Камчатке. Кто знает, может быть, в ветхом бабушкином альбоме завалялись фотографии моряка в мичманских эполетах?.. Тогда сразу бы было можно установить: Домерщиков ли изображен в форме английского офицера? Не путаница ли это, не подлог ли?
    Бреду по Невскому... Вспоминаю, как однажды вот здесь же, у Московского вокзала, обратился в справочное бюро - наудачу, и мне через четверть часа выдали адрес Ризнича, человека, который до той минуты был для меня абстрактным архивным понятием - строчкой в графе. Отыскиваю "счастливый" киоск. Спрашиваю адрес любого живущего в Ленинграде Домерщикова или Домерщиковой.
    Нельзя так грубо пытать счастье. Нет в Ленинграде никаких Домерщиковых...
    - А по другим городам можно получить адресную справку?
    - Можно... В пределах месяца.
    Выбираю крупные портовые города и заказываю розыски любого человека по фамилии Домерщиков. Таллинн, Рига, Одесса, Севастополь, Мурманск, Владивосток... Вдруг где-нибудь да объявится?
    Москва. Апрель 1984 года
    Снова открываю тяжелые, обитые на морской манер латунью двери Всесоюзной библиотеки. Снова скрипит "корабельное" дерево лестниц. Снова длинный стол "кают-компании", только теперь уже не "Пересвета", а крейсера "Олег". Листаю подшивки "Летописи русско-японской войны", листаю подшивки "Нивы" за 1904 год... Форты Порт-Артура, гибель "Петропавловска", траурные портреты адмирала Макарова и художника Верещагина, китайские кумирни, косматые папахи, косички хунхузов, рельсы, проложенные по льду Байкала, фальшивая коса японского шпиона, израненный "Пересвет", "Ретвизан"... Стоп! Групповой снимок во всю страницу: "Экипаж крейсера первого ранга "Олег" перед уходом из порта Александра III (Либавы)".
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. Просторный бак крейсера от шпиля до сигнального мостика заполнен офицерами, кондукторами, матросами. Облеплены орудийная башня, боевая рубка, крылья мостика... Люди перед лицом Истории. Безымянные, но не безликие. Их много, их гораздо больше, чем может вместить кадровая рамка. Многие привстают на цыпочки, чтобы быть виднее, чтобы не загораживали чужое плечо, чужая фуражка... Ах, как не хватает роста вот тому матросу в седьмом ряду: получились только бескозырка да лоб по брови.
    Минута, выпавшая из корабельных будней. Минута, отведенная для вечности, какой торжественностью - не броской, внутренней - полна она.
    Матросы выглядывали из-за обреза снимка половинками лиц, выглядывали с немой мольбой: и меня, и меня не забудь!
    Погоди, фотограф, не спеши, дай каждому заглянуть в объектив - в черный глазок, через который на него смотрит будущее. Сделай побольше глубину резкости, чтобы видны были все, все, даже самые дальние... от командира до кочегара. Люди идут в небывалый поход, на войну, в Цусиму... Для кого-то этот снимок будет последний...
    Фотограф был великодушен. Все триста двадцать лиц вышли на снимке четко. Вот этот кряжистый хмурый каперанг в эполетах - командир "Олега" Добротворский, по правую руку от него старший офицер капитан 2-го ранга Посохов, по левую - судовой священник, бывший певчий придворной капеллы, иеромонах Порфирий. Все остальные - безымянные. Уже никто не назовет их фамилий. У ног иеромонаха сидит в мичманском ряду молодой офицер, безусый и безбородый. Может, он - мичман Домерщиков? Или вот этот - с насмешливым взглядом? Домерщиков обязательно должен быть на снимке...
    Вглядываюсь в фотографию...
    Матросы в бескозырках, кондуктора в фуражках, офицеры в парадных треугольных шляпах. Смотрят с достоинством, смотрят сурово, грустно, молодцевато. Люди идут на войну.
    На вопрос корреспондента "Нового времени": "Чего вам пожелать? Победы?" - командир "Олега" капитан 1-го ранга Добротворский отрезал: "Пожелайте со славой умереть".
    Уж он-то знал, что шансов на победу у кораблей с наскоро собранными и обученными командами, снаряженными кое-как для сверхдальнего, как сказали бы сейчас - глобального, перехода, гораздо меньше, чем умереть со славой. Знал это и флагман - адмирал Рожественский, называвший свою эскадру то "зверинцем балтийцев", то "Ноевым ковчегом всяких отбросов". В письмах к жене он был гораздо откровеннее, чем в реляциях императору: "Гораздо более внушает опасение Добротворский с "Олегом", "Изумрудом", миноносцами и отдельно гонящиеся за мною вспомогательные крейсера - "Смоленск", "Петербург", "Урал" и еще какой-то. Где я соберу эту глупую свору; к чему она, неученая, может пригодиться, и ума не приложу. Думаю, что будут лишнею обузою и источником слабости".
    Рожественский был недалек от истины. Умереть со славою ни Добротворскому, ни его флагману - начальнику отряда крейсеров контр-адмиралу Энквисту (он держал флаг на "Олеге") не удалось. После короткого боя с японцами Энквист повернет на юг, уведет их в Манилу, бросив эскадру на расстрел броненосцам адмирала Того. До конца жизни он будет стыдиться этого поступка, станет жить затворником и умрет, снедаемый черной меланхолией.
    "Олегу" же выпадет иная судьба. Крейсер сумеет избавиться от тени, брошенной бесславным флагманом. В Первую мировую он совершит десятки боевых походов, будет ставить мины, крейсировать в Ботническом заливе, обстреливать вражеское побережье. В Гражданскую войну огнем своих орудий будет крушить береговые форты мятежников, грозить кораблям интервентов. По сути дела, "Олег" был едва ли не единственный боеспособный крейсер Балтийского флота. Погибнет он 18 июня 1919 года в районе Толбухина маяка: его атакует английский торпедный катер...
    А пока все впереди. Команда "Олега" и жерла его пушек смотрят в глазок камеры либавского фотографа. Что впереди?
    Абрамцево. Июнь 1984 года
    Оказывается, открытия по части морских дел можно делать не только в библиотеках и архивах, но и... на даче. Переклеивали обои. Отодрал старый пласт, и с газетного листа ударил в глаза заголовок - "Рулевой с "Олега" и "Авроры". Осторожно выстригаю ножницами заметку и два снимка. На одном бравый матрос с лентой "Олега" на бескозырке - старший строевой унтер-офицер рулевой команды крейсера боцманмат Александр Магдалинский, на другом - он же, только спустя тридцать пять лет, запечатлен вместе с Новиковым-Прибоем среди ярославских школьников. Читаю заметку... Оказывается, в 1935 году автор "Цусимы" обратился через одну из газет к бывшим морякам, участникам русско-японской войны, с просьбой прислать свои воспоминания. На этот призыв откликнулся волжский капитан из Ярославля Александр Магдалинский. Приехал в Москву, познакомился со своим именитым однопоходником и спустя лет пять, при дружеской поддержке Новикова-Прибоя, сам написал книгу об "Олеге" - "На морском распутье".
    На другой день я уже читал эту редкую книгу в своей библиотечной "кают-компании". Строк о Домерщикове я в ней не нашел, но зато мне открылись многие обстоятельства похода на Дальний Восток, боя с японскими броненосцами и жизни интернированных олежцев в Маниле, обстоятельства, которые не могли не повлиять на решение мичмана Домерщикова оставить корабль и бежать в Австралию.
    В тот майский день 1905 года крейсер "Олег" едва не разделил судьбу "Пересвета".
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "С вахты дали дудку: "Команде одеться в чистое белье". Безотчетная, гнетущая тоска щемила грудь. Мы знали, что многим из нас не удастся больше увидеть далекую родину, за которую моряки шли отдавать жизнь.
    В один час сорок пять минут пополудни на горизонте показались главные силы противника. Неприятельский флот, пересекая под острым углом наш курс, быстро шел на сближение. Силуэты японских кораблей, окрашенных в серый цвет, смутно вырисовывались на поверхности моря. Отсутствие дыма из труб указывало на слаженную, четкую работу машинных команд. Наши корабли, окрашенные в черный цвет, с желтыми трубами, служили хорошей мишенью для японских комендоров. У нас даже и окрасить как нужно не сумели.
    Придя на траверз головных кораблей, японский флот повернул обратно и лег на параллельный с нами курс. Оглушительный залпы тяжелых орудий разорвали воздух. Броненосцы вступили в бой.
    Один из неприятельских снарядов крупного калибра, пронизав борт, разорвался под полубаком, поблизости от шахты, ведущей в носовой патронный погреб, из которого только что была поднята тележка со снарядами. Осколками вывело из строя всех подносчиков снарядов и перебило подъемный механизм тележки, которая упала в патронный погреб. От удара при падении патроны начали взрываться. Силой взрывов повредило переборку, отделявшую патронный погреб от центрального боевого поста. В отверстие выбитых заклепок был виден разгоравшийся в патронном погребе пожар, обрекавший крейсер на гибель. Чтобы спасти корабль, надо было немедленно принять меры к тушению огня.
    Не раздумывая ни минуты, я и мой товарищ - старший гальванер Курбатов - поднялись из центрального поста на палубу. Под полубаком стоял сплошной дым. С большим трудом, на ощупь, раскатали мы пожарные шланги и открыли водопроводные краны. Схватив металлические брандспойты, из которых била сильная струя забортной воды, смочили свою одежду, а потом, с направленными вниз брандспойтами, стали осторожно спускаться по ступенькам шахты к месту пожара. Дыхание перехватывал удушливый, едкий дым. Кружилась голова. Глаза слезились. От чрезмерного напряжения дрожали руки и ноги. Под сильным напором воды пламя стало быстро уменьшаться и наконец прекратилось совсем. Пожар был потушен. Опасность миновала".
    Рядом с прощальным снимком, сделанным в Либаве, кладу другой, переснятый из "Летописи русско-японской войны": "Похороны убитых на крейсере "Олег". На юте близ кормового флага - трупы погибших, принакрытые брезентом. Два снимка, два мгновения, разнесенных по времени в восемь месяцев, почти совместились на моем столе. Грустная стереоскопия истории. Видеть сразу конец и начало - прерогатива богов и потомков...
    Глава восьмая
    ИНЖЕНЕР ИЗ БХИЛАИ, ИЛИ ТОТ, КТО ДЕЛАЕТ ДОМРЫ
    Вчера пришел первый ответ из адресного бюро Риги: Домерщиковых в столице Латвии нет... Сегодня торопливо вскрыл конверт из Одессы - ответ тот же: "не проживает". Остались еще четыре запрошенных города...
    Один за другим пришли ответы из адресных бюро остальных городов. Не было Домерщикова ни в Мурманске, ни в Таллинне, ни во Владивостоке... Эта фамилия стала моей идеей-фикс. Что бы я ни просматривал - списки избирателей или "Бюллетень по обмену жилой площади", библиотечные каталоги или театральные программки, - я всюду искал эту странную, редкую фамилию. Я расспрашивал всех своих родственников и друзей - не приходилось ли им слышать или читать о каких-либо людях с фамилией Домерщиков. Я просил своих знакомых звонить мне в любое время дня и ночи, если они что-то узнают...
    Я сделал запрос в Центральное адресное бюро, которое дает справки о местожительстве любого гражданина СССР. А пока листаю монографию Унбегауна "Русские фамилии": "Домерщиков - тот, кто делает домры или играет на них". Лезу в "Музыкальную энциклопедию": "Домра - древнерусский струнный щипковый инструмент. Использовался в XVI - XVII веках скоморохами..." Может, здесь наведет что-нибудь на след?
    Москва. Декабрь 1985 года
    Дома меня ожидали сразу два сюрприза, один, дополняющий другой. На столе моем лежал октябрьский номер журнала "Октябрь" за 1960 год со штампом нашей районной библиотеки, в которой записан отец. Он-то и принес счастливую находку. Журнал раскрыт на очерке "Как строили металлургический завод в Индии".
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА. "Монтажом мартеновского цеха в Бхилаи руководил крупный советский специалист, человек большой инженерной культуры, Павел Платонович Домерщиков. Природный такт, мягкость, доброта, которые так ценят индийцы, и вместе с тем настойчивость сделали Домерщикова авторитетом среди индийских монтажников. Если Павел Платонович говорил, что нужен еще один компрессор, или требовал увеличения числа монтажников, то фирма стремилась это сделать, даже если ей не хотелось идти на дополнительные расходы...
    Врачи запретили Домерщикову дальнейшее пребывание в жарком климате, и в мае 1959 года сдружившиеся с ним монтажники тепло проводили его на Родину".
    Вроде бы и недавно на дворе был год 1960-й, но ведь четверть века уже прошло! Жив ли этот человек, если еще в пятьдесят девятом году у него были нелады со здоровьем? На этот вопрос я получил ответ почти мгновенно. Под журналом лежал конверт со штампом Центрального адресного бюро. Вытряхиваю листочек бланка и глазам не верю: "Гр. Домерщиков Павел Платонович, 1910 года рождения, проживает в Москве, по Ленинградскому проспекту, дом №, кв..."
    Дверь открыл пожилой интеллигентный человек - Павел Платонович Домерщиков. С первых же минут нашего разговора я убедился, что автор очерка не погрешил против истины, найдя в нем "природный такт, мягкость, доброту".
    - Да, Михаил Михайлович Домерщиков был братом моего отца, Платона Михайловича Домерщикова, а следовательно, моим родным дядей. Я его очень хорошо помню...
    Тут я не выдержал и перебил:
    - У вас какие-нибудь фотоснимки его остались?
    - Сохранились всего две фотокарточки, на которых дядя Миша снят в Австралии. Сейчас я вам их покажу.
    Павел Платонович зажег настольную лампу явно индийского происхождения: вырезанный из красного дерева слон держал на спине ножку абажура. Слоны это к счастью...
    В круг света легли две небольшие карточки.
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. Хижина-развалюха, сколоченная из случайных досок, палок, ящиков. В проеме распахнутой двери видны колченогие топчаны, застланные каким-то тряпьем. На наружной стене, обитой не то картоном, не то фанерой, выведена от руки английская надпись "Siberia" - "Сибирь". Надо понимать, в шутку, как название "виллы". Перед "виллой "Сибирь" чудовищный гибрид шезлонга и качалки, сбитый из деревянной рухляди. В нем устроился с газетой в руках молодой человек в черных флотских брюках и белой форменной сорочке со стоячим воротничком, при офицерском галстуке, завязанном бантом. Это бывший мичман Домерщиков. Рядом с ним забулдыжного вида сосед по "вилле" листает в продавленном кресле журнал со словом "Рулетка" на обложке. Ни дать ни взять - декорация к спектаклю "На дне".
    На втором снимке беглый мичман восседает в драном кресле среди экзотической зелени. Он все в том же "размундированном" виде. Ботинки стоптаны, но пробор разобран. Лицо печально-сосредоточенное. О чем он думает: об оставленном корабле? о покинутой Родине? об эмигрантском будущем?
    Лицо его снято достаточно крупно, и я без труда узнаю в нем человека в английской форме. Теперь хорошо видно, что ошибки, к сожалению, нет. Зачем он надел этот френч? От безысходности?
    Неужели он и в самом деле завербовался в Австралии на службу к англичанам?
    Я ничего не говорю Павлу Платоновичу о том, третьем, снимке из "австралийского периода" жизни его дяди. Я не хочу огорчать его версией Палёнова...
    - Не рассказывал ли вам Михаил Михайлович, как и почему он оказался в Австралии?
    - О своей жизни он распространялся мало. По семейным преданиям, у него вышел в Маниле конфликт с начальством. Кажется, с адмиралом. И он уехал в Австралию. Не исключена возможность, что тут была замешана и красивая женщина...
    - А как сложилась его судьба потом, после революции?
    - Он остался в Петрограде вместе с женой-англичанкой. Ее звали Колди. Фамилию не помню. Жили они в Графском переулке. И у них родился сын. Колди хотела назвать его Ральфом. Но дядя настоял на русском имени, и мальчика нарекли Петром. Впрочем, для матери он был Питером. А потом и все его стали звать "Питер, Питер...".
    В первые послереволюционные годы семье Домерщиковых пришлось туго. Семья бедствовала. Дядя искал работу, но безуспешно. Ремесел он не знал, а на сколько-нибудь ответственные посты его, бывшего офицера, сами понимаете, не брали... Но однажды в Адмиралтейском скверике он встречает, представьте себе, своего бывшего вестового, которого он спас при взрыве "Пересвета". Матроса сильно обожгло, он был беспомощен, и дядя сам привязал его к пробковому матрацу, вытолкнул за борт. Этот же матрос пережил с ним и гибель "Португалии". Так вот, к тому времени, а было это, наверное, вскоре после Гражданской войны, вестовой стал в Морском ведомстве большим человеком и в благодарность за спасение помог Михаилу Михайловичу найти место, но не в военном флоте, а в торговом. Кажется, сначала он работал в центральном аппарате Главвода, потом его назначили капитаном парохода, который ходил из Ленинграда в Гавр и Лондон...
    - Название парохода не помните?
    - Нет, к сожалению... Плавал он на нем до года двадцать шестого или двадцать седьмого. Потом был неожиданно арестован. Почему - не знаю. Сам он об этом мне не говорил. Но, думаю, не обошлось без доноса. В том, что дядя был человек честный, сомнений у меня нет. Во всяком случае, невиновность его потом доказали, и дядю реабилитировали - заметьте! - в тридцать седьмом году. Он вернулся из Сибири и какое-то время жил у нас в Москве. Мы отговаривали его возвращаться в Ленинград. Мало ли что... Но жизнь свою он без Ленинграда не представлял. Вернулся-таки...
    Колди забрала Питера и навсегда уехала в Англию. Михаил Михайлович так больше никогда и не видел сына. Переживал он это глубоко, но молча, по-мужски пряча чувства.
    Где-то под Новосибирском он познакомился с подругой по несчастью, бывшей аристократкой-петербуржкой, женщиной красивой и энергичной, Екатериной Николаевной Карташовой. Первый муж ее был драгунским офицером, в чем-то провинился перед советской властью, и черная тень его судьбы задела и Екатерину Николаевну. Короче, они встретились на берегах не то Лены, не то Енисея и поженились.
    В Ленинграде дядя снова оказался без работы. Офицерское прошлое вкупе со справкой об освобождении было не самой лучшей рекомендацией в тогдашних отделах кадров. И вот тут-то, в отчаянном своем положении, он встречает знакомого моряка, тоже бывшего своего матроса (везло ему на такие встречи!), который возглавляет могущественную и авторитетную организацию ЭПРОН, Экспедицию подводных работ особого назначения. Крылов, так звали этого бывшего матроса, берет Домерщикова к себе чуть ли не главным штурманом ЭПРОНа. Да, кажется, его так и называли - флагманский штурман ЭПРОНа. И в этой должности дядя пребывает до самой своей смерти. Умер он в сорок втором, в ленинградскую блокаду, от голода.
    - А где он похоронен?
    - Неизвестно. Скорее всего, где-нибудь в братской могиле. Вряд ли у Екатерины Николаевны хватило сил довезти его до кладбища. Сама она пережила блокаду, работала долгие годы воспитательницей в детском саду и умерла не так давно, лет пять-шесть назад... Вы знаете, более подробно о Михаиле Михайловиче и Екатерине Николаевне вам может рассказать его племянница Наталья Николаевна Катериненко. Она живет в Ленинграде. Возможно, у нее остались какие-либо фотографии, документы. Запишите ее телефон и адрес...
    Я уходил от Павла Платоновича, потрясенный открывшейся мне судьбой. Я почти не сомневался, что обвинения венского юриста не имеют к Домерщикову никакого отношения. Тут либо заведомая ложь, тонкая инсинуация, подтасовка фактов, либо чудовищное заблуждение, следственная ошибка или что-нибудь в этом роде.
    Разумеется, все, что рассказал мне сейчас этот человек, последний из рода Домерщиковых, если не считать Питера, который, может, жив, а может, нет, - все, что я услышал сейчас, нуждается в архивных уточнениях, подтверждениях. Но строитель Бхилайского комбината дал мне в руки крепкую путеводную нить - ЭПРОН. Да еще адрес ленинградской племянницы...
    Глава девятая
    АВГУСТЕЙШИЙ ФОТОЛЮБИТЕЛЬ
    Москва. Декабрь 1985 года
    Дед мой, Соколов Михаил Романович, большой аккуратист, любил подшивать годичные подборки журналов. Сначала подшивал он "Ниву", потом "Огонек". Я возблагодарил его за этот труд, когда, перелистывая потрепанную подшивку "Нивы" за 1915 год, наткнулся на "Очерки военного корреспондента Н. Брешко-Брешковского с 28 фотографиями" под общим названием "Кавказские орлы в Галиции". То был подробнейший рассказ о фронтовых буднях Кавказской туземной конной дивизии, в просторечии - Дикой дивизии. По времени он приходился как раз на ту зиму, которую провоевал вместе с Дагестанским полком разжалованный лейтенант Домерщиков.
    Чтобы понять, сколь разительная была перемена в жизни бывшего флотского офицера родом с Адмиралтейской набережной Петербурга, надо хотя бы в двух словах обрисовать Туземную дивизию.
    Пожалуй, в действующей русской армии не было столь пестрого, экзотического соединения. Сформированная скорее с политической, чем с военной целью, - дабы продемонстрировать сплоченность народов Кавказа вокруг престола, - дивизия состояла из шести полков: Дагестанского, Черкесского, Кабардинского, Ингушского, Чеченского и Татарского. Кроме того, в нее входил конно-подрывной отряд, набранный из матросов-штрафников Балтийского флота. Кстати, именно этот отряд, как отмечал летописец дивизии, "стал главным очагом революционной пропаганды".
    Порядки и нравы в Дикой дивизии отличались своеобразием. Здесь не насаждалась дисциплинарная муштра; горцы, как и казаки, приходили в строй со своими лошадьми и оружием, приходили порой целыми семьями - отцы с сыновьями. Рядовые всадники обращались к своим офицерам на "ты", но поступали так вовсе не от избытка демократизма, а потому, что многие из них понимали по-русски только команды - не зная цифр, всадники, бывало, не могли правильно устанавливать прицелы на своих винтовках.
    Не только разномастными папахами, бурками, бешметами, черкесками была пестра Дикая дивизия - она являла собой и собрание диковинных судеб.
    Так, помощником командира Ингушского конного полка служил французский принц Наполеон-Мюрат, правнук Неаполитанского короля. А подчинялся он заместителю командира дивизии - о ирония музы истории! - потомку князя Багратиона.
    Тут никого не удивляло, что под началом бывшего балетного критика из "Нивы" - седобородого старца Валериана Ивлева, добровольно надевшего погоны ротмистра, - ходил бывший персидский генерал с лычками вахмистра Заурбек Бек-Боров, в прошлом ашхабадский полицмейстер, бежавший из-под суда в Персию и там на волне Гражданской войны возглавивший одну из армий. После разгрома шахских войск он вернулся в Россию и отправился искупать старые грехи рядовым всадником в Дикую дивизию.
    Командовал этим немыслимым воинством из джигитов и абреков, потомственных аристократов и отпетых авантюристов, штрафников и сорвиголов не кто иной, как родной брат российского царя великий князь Михаил Александрович. Вот ему-то я и обязан встречей со своим героем на страницах старой подшивки. Дело в том, что "его императорское высочество" обожал фотоискусство и щелкал своим "кодаком" направо и налево. Так в его объектив попал однажды и младший унтер-офицер Морской пулеметной команды Михаил Домерщиков. Ну а ушлый корреспондент "Нивы" догадался проиллюстрировать очерк двадцатью восемью довольно посредственными снимками своего августейшего соавтора.
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. Под полковым стягом спешились конники-кавказцы в папахах и при кинжалах. Среди горских лиц - несколько русских. В первом ряду полулежит опоясанный пулеметной лентой Михаил Домерщиков. Его характерное лицо нетрудно узнать даже под навесом косматой папахи. Грустный взгляд устремлен мимо великокняжеского аппарата. Он еще не знает, что морской министр отправил императору письмо с ходатайством о его судьбе.
    "Зачисленный, во исполнение высочайшего Вашего императорского величества повеления, в Кавказскую туземную конную дивизию Домерщиков за свою самоотверженную службу был награжден Георгиевскими крестами IV, III, II и I степеней и произведен в младшие унтер-офицеры.
    Ныне главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта по представлению августейшего командующего Кавказской туземной конной дивизией ходатайствует о возвращении Домерщикову прежнего чина лейтенанта. Ввиду сего всеподданнейше испрашиваю Вашего императорского соизволения на возвращение Домерщикову утраченных им чинов и ордена Св. Станислава III степени с зачислением его вновь на службу во флот с чином лейтенанта.
    Подписал морской министр: Григорович".
    "Высочайше соизволено 16 сентября 1915 года".
    Он еще ничего об этом не знает. Впереди его ждали кровопролитнейшие бои в Галиции...
    Дикую дивизию трудно было удивить чьей-либо личной храбростью. В полках ее царил дух бесшабашной удали, замешанный на традиционной горской отваге и гусарском кураже.
    Земляки Шамиля считали зазорным для своей чести прятаться в окопах. Всякий раз, когда требовалось отразить атаку неприятеля, они, душой не приемля позиционной войны, вылезали на бруствер и, стоя в рост, стреляли из своих винтовок по австрийской пехоте. Чтобы среди таких удальцов сорвать, как тогда говорили, полный Георгиевский бант, надо было действительно быть храбрецом из храбрецов.
    Во все той же счастливой для меня "Военной были" удалось разыскать описание одного из эпизодов боевой жизни Домерщикова в Дикой дивизии. Писал известный в русском зарубежье литератор, капитан 2-го ранга А. Лукин.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "Разумеется, обучить этих горных орлов (бойцов Дикой дивизии. - Н.Ч.) пользоваться пулеметом и динамитом было делом совершенно безнадежным, почему и пришлось сформировать для дивизии специальный конно-пулеметно-подрывной отряд. Сформировали его из добровольцев-моряков: офицеров и матросов Балтийского флота. Командовал отрядом капитан 2-го ранга Страдецкий, имея помощниками лейтенантов О'Бриэн-де-Ласси и Потоцкого. Матросы почти все были из разряда штрафованных (дисциплинарного батальона), которым таким образом давалась возможность заслужить прощение. И, нужно заметить, матросы с честью заслужили его. Все вышли с Георгиевскими крестами. Так же как и остальные, они были одеты в папахи и черкески.
    Среди матросов двое обращали на себя особое внимание. Матрос 2-й статьи Домерщиков - разжалованный по суду лейтенант, человек храбрости и находчивости изумительной, и притом самообладания олимпийского, матросы, да и начальство, с величайшим уважением относились к нему. Он не только заработал полный бант солдатских Георгиевских крестов и вернул себе потерянный чин, но за отличие получил следующий и был награжден Владимиром с мечами, золотым оружием и орденом Св. Георгия IV степени. Под стать ему был и другой герой Дикой дивизии, Герасим Шарловский, 50-летний доброволец, пришедший из запаса бывший машинный унтер-офицер Тихоокеанского флота, артурец и георгиевский кавалер, сподвижник Подгурского. Здесь в дивизии заработал он свои остальные кресты.
    На заре 21 января 1915 года дивизия втянулась в наступательный бой на самборском направлении, имея перед собой австро-венгерские части. На левом фланге боевого участка бригады генерала Хагондокова находились две роты второочередного 240-го пехотного Ваврского полка, давно засевшие на изолированной, неприступной высоте 763, в наспех вырытом окопе. Как и почему они забрались туда, неизвестно, но положение их было критическим, так как находившийся на той же сопке, только несколько повыше, австрийский редан, отлично укрепленный, крошил их денно и нощно пулеметным огнем. Этот редан царил над всей окрестностью, держа под огнем подступы к высоте и плато, на которое вышла хагондоковская бригада. Однако, несмотря на сильный урон и полную отрезанность от тыла, с которым сохранялась только телефонная связь, австрийцам никак не удавалось выбить ваврцев: те, что называется, зубами вцепились и не отступали ни на шаг. Чем они там питались и как справлялись со своими ранеными (вывезти их не было никакой возможности), одному Богу известно. О командире этого героического окопа, подпоручике Полубояринове, которого никто не знал и о котором до сих пор никто ничего не слышал, уже начали слагаться легенды. Судьбе было угодно, чтобы на долю конно-пулеметно-подрывного морского отряда выпала честь не только выручить героев, но и разделить с ними лавры победы.
    Случилось это вот как.
    22-го, на рассвете, в отряде, ночевавшем в нескольких верстах от хагондоковцев, получили полевую записку с приказанием штаба дивизии выслать 2-й конно-пулеметно-подрывной взвод в распоряжение генерала Хагондокова. Взводом командовал мичман сорвиголова. Взвод немедленно повскакал на коней и, захватив пулеметы и подрывное снаряжение (в упряжи, по типу горных батарей), тронулся в путь. Утро стояло чудесное, солнечное, морозное.
    Быстро спустившись со скалистых теснин, взвод вступил в зону шрапнельного огня. Обстрелянные молодцы внимания не обращали. Четко слышался в морозном воздухе перебор пулеметов.
    "Короче повод! Рысью ма-а-арш!"
    Со стороны посмотреть - чем не кавалерия? Если бы не Шарловский, никому бы невдомек, что кавалерия-то флотская. Старому машинному унтер-офицеру трудновато приходилось на коне.
    Но вот и штаб бригады. Издали узнали высокую, статную фигуру генерала Хагондокова в черкеске, с биноклем и "Георгием" на груди. Смотрит. Ребята подтянулись. Шарловский старательно поприжал локти. Строг был генерал, но храбрейший, а уж к всадникам - как отец родной. Шли за ним без оглядки. Генерал что-то диктует начальнику штаба (графу Келлеру), тут же сидящему на бурке перед разложенной картой.
    Мичман Сорвиголова осадил взмыленного коня.
    - Ваше превосходительство, 2-й конно-пулеметно-подрывной взвод Балтийского флота прибыл в ваше распоряжение!
    Генерал улыбнулся, подошел, пожал руку, похлопал коня.
    - Здорово, моряки!
    - Здрав-же-приство! - лихо ответили, как один.
    Взвод спешился. Мичмана генерал потребовал к себе. Задача дана была такая: пробраться к ваврцам и взорвать австрийский окоп.
    Когда Сорвиголова и Шарловский подошли к пропасти, окружавшей сопку со всех сторон (кроме той, где сопка прилегала к плоскогорью, занятому австрийцами), и заглянули в нее, оба затылки почесали. Пропасть зияла обледенелыми утесами, из глубины виднелись верхушки сосен, занесенных снегом. Спускаться по этаким отвесам - костей не соберешь. Было над чем призадуматься. Однако мичман недолго ломал голову. Решил действовать по-флотски: смастерить леерное сообщение и таким путем переправить через пропасть "максимки" (пулеметы), подрывное снаряжение и людей. В зарядных ящиках нашлись необходимые концы, парусина, даже блоки (матросы всегда останутся матросами). Словом, когда наутро начальство вышло, от взвода остались только зарядные ящики да кони. В белых балахонах, наметанных на живую нитку из парусины, сливаясь со снегом и потому незаметные для австрийцев, матросы уже подкрадывались к окопу ваврцев, предупредив их по телефону. К двум часам ночи они были уже там.
    Ужаснулись. Не люди сидели и стояли в окопе, а тени. Оборванные, грязные, обросшие, почти все перераненные, еды - никакой, кроме промозглых сухарей, которых и топором не разрубишь, да какая-то бурда на талом снегу. Но все винтовки в исправности, вычищены, смазаны, патроны разнесены. Тут же, сквозь прозрачную корку льда, просвечивают зарытые трупы. Вот они, герои-то! Слезы навернулись.
    - Где же ваш командир? Проведи к нему, - обратился Сорвиголова к подвернувшемуся безусому солдатику в рваной шинелишке.
    - Это я, - ответил тот, застенчиво улыбаясь. - Позвольте представиться - подпоручик Полубояринов.
    Мичман даже отступил (только тут он заметил офицерскую кокарду).
    Среди этих отцов-бородачей он казался мальчиком, почти ребенком. А вот поди ж ты... Сорвиголова обнял его...
    Матросы со своими громадными пулеметами, непонятными цинковыми ящиками и блестящими чехлами от взрывателей внесли много бодрости и оживления. Раненых перевязали, накормили, заварили свежего чаю, а главное - поделились табачком: курева давно не хватало. Так, с кружками горячего чая и цигарками всем скопом принялись обсуждать положение. И вот какую штуку надумали: хитростью захватить редан.
    План разработали такой: Сорвиголова вместе с восемью смельчаками ночью, в белых балахонах, с подрывными патронами и ручными гранатами, обойдет редан с тыла и там в разных местах заложит патроны. Со взрывом первого (эффект взрыва грандиозен: 18 фунтов тринитротолуола) ваврцы открывают бешеный пулеметный огонь и несмолкаемым "ура" создают впечатление атаки, поддержанной внезапно подошедшим подкреплением. Тем временем в тылу редана страшные взрывы следуют один за другим, создавая вид окружения и порождая панику. Тогда-то ваврцы с оставшимися матросами бросаются на штурм. План постановили осуществить на следующую ночь.
    В назначенный час семь матросов во главе с мичманом и Шарловским выступили. Хоть и темень, но ориентироваться можно. Двигаются осторожно, обходя кустарники и ветви, чтобы не хрустело: могут быть "секреты". Временами даже ползут, зорко прислушиваясь. Долго так обходили, пока наконец не добрались.
    Землянка! Отдушина розоватым отблеском озаряет ветки кустарника. Сторожевое охранение... Тихонечко заложили первый патрон. Отползли. Подальше заложили второй. Тишина мертвая. Изредка доносятся одиночные выстрелы из ружей. Так, кротами, в разных местах заложили все восемь патронов.
    В три утра ахнул первый. В тишине горной ночи впечатление - ужасающее. Страшный столб огня, снега, земли, камней, вывороченных деревьев. А оттуда, от ваврцев, заговорили пулеметы и понеслись крики "ура"...
    У австрийцев - галдеж, смятение.
    Второй взрыв, третий! Потом четвертый! Один ужаснее другого. Полагая, вероятно, что сейчас взлетит на воздух сам редан, австрийцы бросились вон. Но тут под их ногами рванул шестой, затем разом - седьмой и восьмой. Светопреставление... Трудно представить себе панику.
    Шальная пуля угодила в мичмана. Он упал. Шарловский бросился к нему.
    - Не помирай!.. Подожди!.. Наша взяла! - бессмысленно бормотал он, склонившись над командиром, прикладывая снег и им же обтирая лицо.
    К счастью, рана была не опасной. Когда Сорвиголова очнулся, "ура" уже неслось с самого редана.
    Сдалось 380 австрийцев с 18 пулеметами..."
    Вглядываюсь в старый снимок. На нем Домерщикову тридцать три. Это возраст свершений, и хотя позади полжизни, вместо взятых вершин - нулевая отметка. Его однокашники командуют кораблями, а у него на плечах погоны рядового. Где-то в Петрограде осталась красавица-жена, почти не знающая русского языка. Еще дальше, в немыслимо далекой Австралии, брошены вилла и дом полная чаша... Но на лице его ни тени уныния, напротив - злая решимость прострочить дорогу в будущее огнем из пулемета.
    Легко быть прорицателем, зная судьбу своего героя наперед. О, если бы можно было через световую магию фотографии связаться с ним напрямую! Я бы сказал ему: "Выше голову, младший унтер-офицер Домерщиков! Через считанные месяцы вы вернетесь на флот. Вы еще станете капитаном и поведете свой пароход в большое плавание.
    Будут Япония и Китай, Цейлон и Сингапур, Египет и Италия, Англия и Франция... Ни одна пуля вас не тронет, и вы счастливо переживете гибель двух кораблей, ибо тот не утонет, кому суждено умереть от голода... Да, впереди еще немало бед и превратностей. Будет боль по потерянному сыну, но будут и семь лет, полных мужского, отцовского счастья. Будет любимая и любящая женщина. Будут надежные друзья. Будут злые наветы и горькая чаша, но доведется - и не посмертно, а при жизни - ощутить торжество справедливости. И самое главное - будет Родина, обретенная навсегда. Будет флот - до конца жизни. И навечно пребудут дедовские мосты над Невой, и на вечную стоянку встанет корабль вашей мичманской юности - высокотрубная красавица "Аврора".
    Глава десятая
    ДОМ НА АНГЛИЙСКОЙ НАБЕРЕЖНОЙ
    Москва. Январь 1986 года
    Телефонный день. Звоню в Министерство морского флота, звоню в Советский комитет ветеранов войны, звоню в Главный штаб ВМФ - разыскиваю ветеранов довоенного ЭПРОНа, тех людей, кто служил вместе с Домерщиковым, кто хоть что-то может о нем рассказать... Как мало их осталось! И ведь не бог весть какая старина - тридцать восьмой, сороковой годы. Этот умер, тот погиб, умер, умер, погиб, инфаркт, инсульт, рак...
    Имя ЭПРОНа гремело в довоенные годы. То была мощная и авторитетная, как сказали бы сейчас, фирма. История ее рождения могла бы стать сюжетом приключенческого романа. В 1923 году на Черном море была образована по приказу Дзержинского водолазная группа для поиска золота с затонувшего во времена Крымской войны английского парохода "Принц".
    С этого авантюрно-романтического задания и началась весьма серьезная деятельность ЭПРОНа.
    Эпроновцы извлекали из толщи ила орудийные башни взорвавшейся "Императрицы Марии", водолазы Экспедиции подняли затопленную под Новороссийском эскадру, заставили всплыть дюжину пароходов, погибших в годы Первой мировой и Гражданской войн... К началу Великой Отечественной эпроновцы вырвали из подводного плена около 450 боевых кораблей и судов, спасли от гибели 188 терпевших бедствие пароходов.
    Уже на шестой год своих героических подводных работ Экспедиция была награждена орденом Трудового Красного Знамени.
    С 1931 года ЭПРОН становится всесоюзной самостоятельной организацией. Правда, в оперативном отношении она подчинялась Наркомату Военно-Морского Флота, да и структура ее была военной. По сути дела, ЭПРОН представлял собой флот во флоте. В его распоряжении были десятки спасательных судов, морских буксиров, катеров, водолазных ботов, огромный понтонный парк. ЭПРОН имел свой техникум, свой журнал, свою газету, свой санаторий и даже свой совхоз.
    Душой ЭПРОНа, его флагманом и комиссаром был человек ярчайшей судьбы контр-адмирал Фотий Крылов.
    ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА. Фотий Иванович Крылов возглавил ЭПРОН в 1931 году. Большевик с 1915 года. Служил матросом-комендором на "Александре II". В феврале семнадцатого за храбрость и инициативность был произведен в прапорщики по адмиралтейству. Но уже в октябре, сняв офицерские погоны, Крылов обучает в Кронштадте пулеметную команду Красной гвардии. В восемнадцатом - он старший артиллерист на корабле "Верный". Это тот самый "Верный", что в историческую ночь стоял на Неве вместе с "Авророй". В трудные годы блокады "Верный" так же, как и его бывший старарт, станет спасателем.
    Беспокойная судьба Крылова бросала его на моря Белое и Черное, на Каспий и Балтику, и всюду он был на высоте положения. Он не засиживался в кабинетах и лично возглавлял самые сложные, самые ответственные судоподъемные операции, будь то спасение "Сибирякова" или подъем "Садко". Его любили, его знали, им гордились. Его называли "Чкаловым подводных глубин". О нем писали Алексей Толстой, Вячеслав Шишков, Иван Соколов-Микитов...
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "Фотий Иванович очень переутомлен, силы надорваны; ему еще нет сорока, а его густые, торчком, вихры над высоким лбом - с проседью. О Крылове надо много писать, его жизнь есть путь подлинного революционера и преданного строителя социализма. Он всегда на деле, всегда там, где требуется воодушевление, натиск, последний удар воедино собранных сил" (Вячеслав Шишков).
    "Самое замечательное в этом... крепком духом человеке - его простота, отвращение к позе, его умение заражать энергией и волей к победе работающих с ним людей. Поразительна его неутомимость, хороша его улыбка, детским простодушием освещающая лицо" (И. Соколов-Микитов).
    Вот такой человек принял деятельное и смелое участие в судьбе бывшего кавторанга Михаила Домерщикова. Он взял его к себе в ближайшие помощники, не обращая внимания на косые взгляды, наветы и сложное прошлое этого моряка. Взял, потому что знал его еще с двадцатого года (если не раньше), когда по направлению ЦК РКП(б) работал в торговом порту Петрограда.
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. Лондонский порт. Темза. На фоне океанского суперлайнера скромный морской трудяга товаро-пассажирский пароход "Рошаль": белые надстройки, черная труба, красный флаг на гафеле.
    Это был старый пароход с такой же непростой боевой судьбой, как и у его капитана.
    Его построили в 1899 году в Гулле и нарекли "Великим князем Александром Михайловичем". В апреле 1915 года пароход мобилизовали и зачислили в состав Балтийского флота. В октябре семнадцатого экипаж "Великого князя" перешел на сторону революции, и в восемнадцатом пароход получил свое новое имя. "Рошаль" участвовал в героическом Ледовом переходе из Гельсингфорса в Кронштадт, когда были спасены основные силы Балтийского флота.
    Затем его разоружили и передали в ведение Мортрана, где он ржавел целых два года у портовой стенки, пока его снова не призвали на военную службу. В 1923 году его передали Трансбалту и определили на заграничную линию Ленинград - Гавр - Лондон.
    Молодой торговый флот республики, обескровленный войнами, нуждался даже в таких стариках, как "Великий князь", едва выжимавший из своих полутора тысяч паровых лошадиных сил одиннадцатиузловый ход. Каждый рейс на таком судне, с расхлябанной машиной, с протекающим корпусом, был подвигом. Но главный свой подвиг "Рошаль" совершил на сорок пятом году многотрудной жизни. Старый пароход и его бывалый капитан - оба, хоть и порознь, дотянули до Великой Отечественной, и каждый, как мог, приблизил День Победы.
    "Рошаль" под командованием капитана А. Соболева обслуживал береговые части Северного флота - ходил под обстрелом немецких батарей в Мотовский залив, доставлял воинские грузы защитникам Кольского полуострова.
    В феврале 1944 года "Рошаль" вышел за рыбой для действующего флота в Индигу. Обычно туда пробивались только ледоколы. Но обстановка вынудила отправить старый, вконец изношенный пароход, не имеющий никаких ледовых подкреплений. "Рошаль" пробился. За тот рейс его капитан был награжден орденом. А надо было бы и флаг парохода украсить орденом...
    Я вращаю диск весь день. Телефон - идеальная машина поисков. В блокноте моем растет столбец телефонных цифр и фамилий. Бесконечное вычитание номеров из номеров, имен из имен, пока наконец не находится искомое: Николай Петрович Чикер и семь цифр его ленинградского телефона.
    ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА. Контр-адмирал-инженер в отставке Николай Петрович Чикер начинал свою службу в довоенном ЭПРОНе. С 1957 по 1972 год возглавлял аварийно-спасательную службу Военно-Морского Флота. На его счету десятки уникальных операций по подъему затонувших судов и спасению экипажей подводных лодок. Лауреат Государственной премии СССР.
    Имя Чикера мне было знакомо по службе на Северном флоте. Я изучал подписанные им инструкции по аварийно-спасательному делу, я встречал эту фамилию под предисловиями к увлекательнейшим книгам о судоподъеме. В моих глазах этот человек представал хранителем многих морских тайн, и то, что он лично знал Домерщикова, и знал, как выяснилось из предварительного телефонного разговора, с самой лучшей стороны, бросало особый свет и на моего героя, и на самого адмирала.
    Ленинград. Февраль 1986 года
    Прямо с Московского вокзала еду к Парку Победы, близ которого жил Николай Петрович Чикер.
    Массивный человек с седой шевелюрой открыл мне дверь. Кабинет, с моделями кораблей, украшенный чеканкой и картинами на морские сюжеты, с "сухим аквариумом" из кораллов, являл тихую гавань бывалого моряка. Здесь мы и расположились.
    Николай Петрович листал свою книгу "Служба особого назначения", выискивая фотографию Домерщикова. То был рабочий экземпляр, в который автор от руки дописывал всевозможные уточнения и дополнения. Под портретами друзей и сослуживцев мелькали скорбные даты: "умер...", "погиб в...", "умер..." Скорбная и гордая поминальная книга... Старый адмирал листал не страницы, а годы своей жизни.
    К сожалению, на групповых снимках Домерщикова не оказалось. Тогда Чикер стал рассказывать то, что помнил:
    - С Михаилом Михайловичем я познакомился в конце тридцатых годов. Это был обаятельный интеллигентный человек с выправкой флотского офицера. Правильная речь старого петербуржца, мягкие манеры, высокая морская культура - все это его выделяло...
    Флагманский штурман ЭПРОНа? Такой должности у нас не было. Домерщикова называли так в шутку. Он неизменно присутствовал на разборах судоподъемных операций... Седой, вдумчивый... В морской форме без знаков отличия. Работал он в штабе ЭПРОНа в качестве консультанта и переводчика. В совершенстве зная английский, а также французский и немецкий, он держал руководство ЭПРОНа в курсе всех новинок зарубежного судоподъема. Начальник ЭПРОНа, а это был весьма незаурядный, можно сказать, легендарный человек - флагман второго ранга Фотий Иванович Крылов, очень ценил своего помощника.
    Разница в возрасте мешала мне сблизиться с Домерщиковым, но мы, молодые корабельные инженеры, с большим уважением относились к этому человеку.
    Незадолго перед войной мне пришлось поднимать корабль, на котором Михаил Михайлович ходил в Цусиму, - крейсер "Олег". В Гражданскую английские катера торпедировали его, и он затонул в районе Толбухина маяка. Затонул неудачно - нос его выходил в Морской канал и мешал судоходству. Попробовали поднять "Олега" на понтонах, но илистый грунт слишком прочно присосал корабль. Решили взорвать крейсер старыми шаровыми минами. Подвели их под наиболее уязвимые места корпуса. Взорвали. Пол-Кронштадта осталось без стекол. Но мины лишь проделали трубообразные пробоины. Пришлось резать перемычки и поднимать "Олега" по частям...
    Я спросил Чикера, где размещался до войны штаб ЭПРОНа, и он объяснил, как разыскать последнее место службы моего героя.
    "Волга" с шашечками на борту с трудом продвигалась по Невскому. Над Ленинградом только что отбушевала метель, и посреди проспекта тянулся высокий снеговой гребень, сметанный автоуборщиками. В ветровом стекле тускло золотился граненый, как клинок кортика, шпиц Адмиралтейства.
    Я ехал на набережную Красного Флота (бывшую Английскую). Там у моста, где мемориальным камнем помечена историческая стоянка "Авроры", глядит окнами на Неву здание не бог весть каких статей. В великолепной шеренге аристократических особняков, протянувшейся от Зимнего дворца вдоль Невы, дом № 34 почти неприметен: ни колоннад, ни широкогрудых атлантов, ни каменных львов... Внимательный прохожий, разглядывая фасад, будет немало озадачен, когда увидит среди гипсовых гирлянд и маскаронов, составляющих скромный декор здания, штурвалы, якоря и водолазные шлемы, вылепленные по фризу верхнего этажа. Это след легендарного ЭПРОНа. В сорок пятом, ремонтируя штабное здание, матросы-эпроновцы украсили его на свой вкус.
    Бывает так, и геологи это знают, - расколешь иной невзрачный булыжник и ахнешь: сердцевина сверкнет вдруг гроздью аметистов. Вот такое же чувство возникло у меня, когда я заглянул внутрь дома № 34.
    Поднявшись по широкой парадной лестнице, я попал в... высоченный грот с бетонными сталактитами, с перламутровыми морскими раковинами, вмурованными в бугристые дикие стены. Это было так неожиданно и так натурально для штаб-квартиры Экспедиции подводных работ... Я подумал, что это наверняка идея Фотия Ивановича Крылова - разрядить казенную учрежденческую обстановку столь романтическим сооружением. Куда как символично: путь в кабинет "флагмана затонувших кораблей" пролегал под сводами подводного грота.
    Меж сталактитов поблескивала застекленная фигурная дверь. Я приоткрыл ее и ахнул: в глазах зарябили золоченые арабески Мавританского зала. Открыл еще одну дверь и попал в роскошный барочный Белый зал, в котором людно даже тогда, когда он пустует, людно от присутствия множества лепных нимф, атлантов, муз, кариатид, античных богов...
    Право, сюда стоило прийти, как в некий филиал Эрмитажа, филиал негласный, неофициальный... Водил меня по этим залам немолодой дежурный электрик в синем техническом халате - Александр Арвидович Пернов. Роль добровольного экскурсовода взял он на себя не скуки ради и не по распоряжению начальства, а потому, что проработал в доме № 34 четверть века и не без основания считал себя старожилом и знатоком этого прекрасного здания.
    Пернов провел меня в бывший кабинет начальника ЭПРОНа (его занимал теперь главный врач флотской поликлиники). Кабинет, где обсуждались планы уникальных судоподъемных операций, рождались дерзкие идеи, разбирались подводные поединки, кое-что сохранил из своего былого великолепия: темные дубовые панели, хрустальную люстру, камин черного мрамора с бронзовыми виньетками и зеркалом, которое еще помнило коренастого энергичного адмирала с кудрявой проседью черных волос. Помнило оно и высокого седобрового моряка в кителе без нашивок, не раз молвившего на "крыловских ассамблеях" свое веское слово военспеца.
    Море не оставило этот дом и поныне. Над его парадным горит красный неон: "Маяк". Большую часть здания занимает заводской клуб старейшей русской верфи - Новоадмиралтейского производственного объединения. Со стапелей этой верфи, основанной еще Петром, сошли и первый русский пароход "Екатерина", и первый русский броненосец "Петр Великий", и все те корабли, с которыми была связана жизнь эпроновца Домерщикова, - "Аврора", "Олег", "Пересвет"...
    Отсюда, из окон этого кабинета, в октябрьскую ночь семнадцатого года хорошо была видна "Аврора", бросившая якорь напротив - у Николаевского моста. И отблеск выстрела ее бакового орудия полыхнул и исчез в таинственной глубине надкаминного зеркала...
    Я верю в магию старых стен, верю в их способность помогать всякому, кто пытается постичь прошлое не только с помощью бумаг и музейных экспонатов... Именно поэтому ветерану ЭПРОНа, заслуженному изобретателю РСФСР Анатолию Федоровичу Мауреру (номером его телефон снабдил меня Чикер), я позвонил не откуда-нибудь, а из бывшего крыловского кабинета. Энергичный голос сообщил, что он, Маурер, хорошо знал Домерщикова как замечательного специалиста и как человека прекрасных душевных качеств. Перед самой войной Крылов назначил его наблюдающим за постройкой специализированных спасательных судов для ЭПРОНа "Шлем" и "Водолаз". Последний героически погиб на Дороге жизни, что шла через Ладогу.
    Все-таки странная судьба для военного моряка. Полжизни Домерщикова учили топить корабли. Но ему, видно, на роду было написано совсем иное спасать. Он спасал раненых с торпедированной "Португали", спасал матросов с "Пересвета", спасал затонувшие корабли, строил спасатели, чтобы те спасали потом жителей блокадного Ленинграда... Тут было над чем подумать...
    Глава одиннадцатая
    "У КОГО БУМАГИ ДОМЕРЩИКОВА?"
    "Эпроновская нить" раскрыла, увы, немногое... Нить вторая ведет меня в Дачное, на бульвар Новаторов, к двоюродной племяннице Домерщикова Наталье Николаевне Катериненко. Это единственный человек в Ленинграде, а может быть, и в целом мире, который хорошо знал Михаила Михайловича в последние годы его жизни. От Павла Платоновича я узнал, что Катериненко коренная ленинградка, пережила блокаду, преподавала английский язык в Арктическом училище, а ныне вышла на пенсию. Она предупреждена письмом о моем визите, и я надеюсь узнать у нее очень многое, надеюсь на невероятное - вдруг у нее сохранились бумаги Домерщикова, его походный дневник, письма?
    Мы сидим в маленькой квартирке блочного дома, и я слушаю взволнованный рассказ пожилой женщины, волнуюсь сам, жадно забрасываю ее вопросами, сержусь на себя, что сбиваю Наталью Николаевну с мысли, но ничего не могу поделать.
    - Дядю Мишу я запомнила уже немолодым. Но это был человек с удивительно молодой душой, несмотря на то, что ему выпало, и все, что он пережил. Он был весел, обаятелен, остроумен, прекрасно танцевал, и я, семнадцатилетняя девчонка, охотно поверяла его во все сердечные тайны. Он лучше мамы мог подсказать, как нужно поступить в той или иной ситуации.
    ...Жили они втроем - дядя Миша, Колди и Питер - в доме в Графском переулке. Колди, высокая худая шатенка, воспитывала Питера на английский манер. Зимой и летом он ходил в коротких штанишках - с голыми коленками. Еще носил широкополую соломенную шляпу с лентой. У меня до сих пор лежит его английский букварь...
    Я перелистал довольно растрепанную азбуку. Корявыми детскими буквами на полях было выведено "Domerschikow", а чуть ниже по-русски, по-деревенски - "Тата".
    - Это его учила писать по-русски няня Тоня. Красавица. Она приехала из глухой деревни и писать почти не умела. Но была очень добрым человеком, преданным дядиной семье бесконечно.
    Когда Колди с сыном не вернулись из Англии, а это стало известно спустя два дня, на Троицу, Михаила Михайловича арестовали прямо на пароходе. Тоня сохранила квартиру, все вещи, все, все...
    Дядя вернулся в Ленинград с Екатериной Николаевной в году тридцать шестом - тридцать седьмом... Снимали где-то комнату. Бедствовали. Дядя никак не мог устроиться на работу. И вдруг, счастье, его взял к себе начальник ЭПРОНа Фотий Иванович Крылов. Очень скоро Михаил Михайлович получил комнату в новом доме, который был построен специально для работников этого ведомства. Его и сейчас так называют: "дом ЭПРОНа". Это на улице Скороходова, бывшей Большой Монетной, немного в стороне от Каменноостровского проспекта. Да... Жизнь Михаила Михайловича наладилась, его ценили, он был при деле, носил морскую форму, дружил с писателем Новиковым-Прибоем. Тот даже в гости к нему приезжал. Но вскоре началась война. Мы жили в другой части города и потому в первую блокадную зиму оказались разобщены. Трамваи не ходили. Пешком в такую даль не добраться. В общем, о дядиной смерти я узнала спустя почти год. Екатерина Николаевна выжила. Я помогла ей устроиться в заводскую столовую мыть котлы. Потом она работала в детском саду воспитательницей. И после войны там так и осталась. Умерла она не так давно, по-моему, в конце семидесятых. Ее разбила болезнь Паркинсона, и соседи по квартире свезли Екатерину Николаевну в дом престарелых. Детей и близких родственников у нее не было.
    - Бумаги! Бумаги Домерщикова, его дневники, письма, фотографии... Где это все? Это могло у кого-нибудь сохраниться?
    - У меня, кроме букваря Питера, - вздохнула Катериненко, - и двух детских фотографий дяди ничего не осталось.
    Она достала два старинных фото на толстых паспарту с вензелями петербургского ателье.
    СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ. Три маленьких мальчика, три брата в матросских костюмчиках, внимательно смотрят в объектив аппарата. Для одного из них Михаила Домерщикова - этот наряд оказался пророческим. Форму моряка он так и носил потом, с трех лет и всю жизнь, до самой смерти... На втором снимке, сделанном спустя лет семь, все те же три брата, но пути-дороги их уже наметились и разошлись: старший - Платон - облачен в мундирчик училища правоведов, на плечах среднего - Константина - лежат кадетские погоны, младший же - Михаил - стоит в центре, облокотившись на старинный фолиант. Мальчику лет десять, на нем ладно сидит бушлатик Морского кадетского корпуса с якорьками на лацканах. Он смотрит уверенно, с достоинством и вместе с тем с той комичной серьезностью, с какой дети копируют взрослых.
    Я разглядываю его без улыбки. Там, в разводьях смутного фона, я вижу корабли этого мальчика - "Аврору" и "Олег", "Жемчуг" и "Пересвет", "Младу" и "Рошаль"... Его ждет Цусима и скитальчество по Австралии; конные лавы Дикой дивизии и взрыв корабля в студеном зимнем море; его осенит жертвенная женская любовь и очернит чудовищная клевета. Все будет в его жизни. И он смотрит в нее бесстрашно.
    - Может быть, Екатерина Николаевна, - робко предполагаю я, - взяла с собой в дом престарелых бумаги и фотографии мужа? Может быть, они там и лежат где-нибудь в архиве?
    Наталья Николаевна только покачала головой.
    - Не думаю... Екатерине Николаевне в ее беспомощном состоянии было не до бумаг...
    - В каком доме престарелых она умерла?
    - На Смольной...
    Я снял трубку и по "09" узнал нужные телефоны.
    - Нет, - ответили мне. - Личные архивы наших пациентов мы не храним. В лучшем случае вы сможете отыскать лишь историю болезни гражданки Домерщиковой.
    История болезни... Мне нужна была история жизни. Как глупо хранить "скорбные листы", как досадно, что у нас не принято подводить итог человеческой жизни хотя бы на одной тетрадной страничке! Имярек такой-то прожил столько-то, совершил то-то и то-то, оставил после себя столько-то взращенных детей, построенных домов, посаженных деревьев, вырытых колодцев, написанных книг... И пусть бы эти тетрадные странички, пусть бы эти кратчайшие истории жизни вместо историй болезней хранились бы вечно - при ЖЭКах или районных архивах, при кладбищах или загсах. А может быть, вместо какого-нибудь ресторана (не разорился бы наш общепит) устроили бы хранилище для подобных автобиографий. Ведь даже от самой заурядной жизни должно оставаться нечто большее, чем даты на надгробии...
    - Наталья Николаевна, может быть, у соседей что-то осталось? В старых коммуналках всегда большие антресоли, а там иной раз такое пылится...
    - Ой, вряд ли... Сейчас чуть где лишняя бумажка завелась, ее тут же в макулатуру, на талоны... Свое-то толком не хранят, не то что соседское.
    Тем не менее Катериненко начертила мне схемку, как найти "дом ЭПРОНа", и я отправился на улицу Скороходова.
    Огромное шестиэтажное здание с высоченными колоннадными воротами, выстроенное буквой "Л", выходило острым углом на стык улиц Скороходова и Льва Толстого.
    У дворничихи - она еще помнила Екатерину Николаевну - я узнал номер квартиры, где была комната Домерщикова. С волнением поднимаюсь на пятый этаж. Вот стены, в которых закончилась жизнь моего героя... Мир вам, стены этого дома!
    Звякает дверная цепочка, щелкает замок, и я вступаю в чужую жизнь. Слова приветствия, слова объяснений, недоумение и настороженность сменяются радушной улыбкой.
    - Да-да, жили здесь такие... Екатерина Николаевна, Боже!.. Неужели вы ее знаете? Какие славные люди...
    Мы наконец знакомимся окончательно: Ольга Павловна Беркутова, преподаватель химии одной из ленинградских школ. В квартире по-прежнему живет несколько семей, и мы проходим в комнату Беркутовых, отделенную тонкой перегородкой от бывшей комнаты Домерщиковых.
    О своей соседке Ольга Петровна рассказывала восторженно:
    - Добрейшей души человек... Образованнейшая женщина. Читала романы на французском, английском, немецком... И нас учила, соседских девочек, меня и сестру. Михаила Михайловича мы уже не застали, но она много о нем рассказывала, его фотографиями была увешана вся стена... В молодости Екатерина Николаевна была очень красивой, эффектной дамой. Из очень состоятельной семьи... Конечно, ей пришлось нелегко. Но она никогда не унывала, мы не слышали от нее ни одной жалобы на жизнь... У нее не было профессии, но она научилась шить и подзарабатывала себе к пенсии. Пенсия у нее была невелика - сколько может получать воспитательница детского сада? Детей у нее не было. Но она всю себя отдавала своим воспитанникам: учила их хорошим манерам, мастерила им игрушки... Знаете, после войны плохо было с игрушками. А она хорошо рисовала. И вырезала бумажных кукол на весь детский сад, чтобы хватило всем ребятишкам.
    Очень любила собак. В блокаду после смерти мужа отнесла куда-то его именные золотые часы - швейцарский хронометр, отделанный перламутром, обменяла на какую-то еду, чтобы подкармливать собаку. Вот такая она была... Со смертью мужа у нее не осталось никаких родственников. В последние годы, когда болезнь уже подбиралась к ней, она держалась только потому, что надо было прогуливать собаку. Екатерина Николаевна вставала, заваривала кофе, приводила себя в порядок, она, знаете ли, следила за собой до самых последних лет, даже в свои семьдесят два делала себе маникюр! Потом выводила Зорьку, у нее всегда лайки жили, гулять...
    - Какие-нибудь бумаги, фотографии остались после нее? - спросил я с замиранием в голосе.
    - У нас почти ничего не осталось... Мебель, у них была красивая мебель карельской березы - старинное бюро, шкаф, трюмо, кровать... Все это сдали в комиссионку. Я взяла себе несколько книг...
    - Можно взглянуть?
    Беркутова достала с полки три томика карманного формата. Это были прекрасные словари братьев Гарнье - франко-, немецко- и итало-русский, переплетенные в темно-красную кожу с золотым тиснением. Книги источали густой гвоздичный аромат, за корешками таилось целое кладбище иссохших, должно быть, еще в блокаду клопов... На титуле итало-русского словаря я обнаружил каллиграфическую надпись, сделанную пером: "М. Домерщиковъ. Римъ. 26 февр. 11 мар. 1917". Значит, после гибели "Пересвета" старший офицер попал из Порт-Саида в Италию, где и приобрел все эти словари...
    Немного. Но все же... Эта мизерная удача обнадеживала. Нет, нет, рукописи не горят! Я на верном пути. Дневники и письма старшего лейтенанта Домерщикова отыщутся и прольют свет на тайну гибели "Пересвета".
    Беркутова порылась в пухлой телефонной книжке.
    - За Екатериной Николаевной, - пояснила она между делом, - ухаживала одна женщина. Звали ее Тая. Вот она может что-то сказать о судьбе интересующих вас бумаг. Правда, она ничего не слышит, и изъясняться с ней надо записками...
    Беркутова лихорадочно листала книжку. Конечно же, Таиного адреса не оказалось...
    - Не расстраивайтесь! Я сейчас позвоню сестре. Таня хорошо ее знала.
    Сестра Таня смогла отыскать адрес, и я, не теряя минут (время приближалось к десяти вечера), помчался на такси за Черную речку, на Удельный проспект.
    Старый двухэтажный домик, послевоенной - "немецкой" - постройки, утопал в ночных сугробах. Мне пришлось довольно долго объяснять через дверь двум одиноким пожилым женщинам, кто я и зачем звоню в столь поздний час. Преодолев опаску, соседки отворили.
    Помня, что Тая, Таисия Васильевна, глуха, я показал ей заранее набросанную записку. Она кивнула и повела рассказ о Екатерине Николаевне с той же светлой улыбкой, с какой рассказывала о ней и Беркутова. Они познакомились в 1949 году, когда пятнадцатилетняя Тая, проходя мимо скамейки, на которой сидела Домерщикова, приласкала собачонку, очередную питомицу Екатерины Николаевны. И тут же получила неожиданное приглашение: "Приходи ко мне, девочка. Помогу тебе уроки готовить". Так началась эта долгая (в двадцать семь лет) и верная дружба бывшей петербургской аристократки и дочери кочегарки с экспериментального завода. От сверстниц и сверстников Таю отчуждал врожденный физический недостаток: одна нога у нее была тоньше другой. Но в общении с пожилой женщиной, прожившей трудную и интересную жизнь, девушка забывала о своем несчастье, прилежно учила французский, запоминала правила хорошего тона, помогала Екатерине Николаевне по хозяйству.
    - Для меня она была второй матерью. И когда она умерла, я похоронила ее прах в могиле мамы на Северном кладбище.
    Таисия Васильевна извлекла из ящика стола свидетельство о смерти. Оно было датировано 9 июня 1976 года.
    Судьба этой женщины завершилась с непреложностью революционной логики: дочь действительного статского советника, крупного петербургского финансиста, закончила свой жизненный путь не в фамильном склепе, а в могиле подкатчицы угля из заводской кочегарки. Прах обеих женщин, презрев сословные предрассудки, мирно покоится в одной ячейке колумбария. И знает об этом только Тая, Таисия Васильевна, да еще я. Ведь имя Екатерины Николаевны Домерщиковой не выбито на погребальной плите. Муж ее лег в безымянную могилу, и она разделила с ним эту последнюю превратность судьбы, как делила все прочие невзгоды - ссылку, бездетную жизнь, блокаду... А впрочем, те девять лет, которые они прожили вместе, наверно, были для них самыми счастливыми. Я понял это, разглядывая фотографии, которые отыскала в своем столе Тая. Екатерина Николаевна, окруженная детьми, смотрела в аппарат улыбаясь. То была улыбка грустной мудрости человека, прошедшего сквозь бури и тернии своего века. И какого века...
    Таисия Васильевна вывалила на стол ворох фотографий. Но снимков Домерщикова или его соплавателей среди них не оказалось. Я написал в блокноте крупными печатными буквами: "У КОГО МОГЛИ ОСТАТЬСЯ БУМАГИ ДОМЕРЩИКОВА?"
    Я ожидал решительного - "Ни у кого" или "Не знаю", но Тая задумалась, потом взяла растрепанную записную книжку...
    - После смерти Екатерины Николаевны приходила на ее квартиру какая-то дальняя родственница, кажется двоюродная племянница. Может быть, у нее что-то есть? Звали ее... Как же ее звали? Елена Сергеевна, вот как ее звали. Фамилию не помню. А работала она врачом на "скорой помощи" где-то на Васильевском острове...
    В коридоре я видел телефон... С разрешения хозяек набираю "03", прошу телефон станции "Скорой помощи" на Васильевском острове. Мне сообщают номер, и я тут же звоню. Занято.
    Вдруг радостный возглас из комнаты:
    - Нашла!
    Таисия Васильевна отыскала старый - пятизначный еще - телефон отца Елены Сергеевны - Сергея Георгиевича Лебедева. Снова накручиваю диск. Справочная служба по старому номеру дает новый, семизначный. И вот в трубке голос человека, который, как выясняется с первых же слов, может многое рассказать мне и о Екатерине Николаевне, и о Домерщикове. Время близится к полуночи, но я, в азарте погони, напрашиваюсь с визитом. Я боюсь, что ниточка, которая вела меня весь день, оборвется, если я перенесу поиск на завтра. Распрощавшись с Таисией Васильевной и ее соседкой, еду в центр Ленинграда, на бывшую Большую Конюшенную, ныне улицу Желябова. В лабиринте многокамерного двора старинного доходного дома долго разыскиваю квартиру Лебедева. Кляну на чем свет местный ЖЭК: нумерация квартир перепутана, как фишки лото. После "12-й" идет "97-я". Что ни подъезд, то хаотический набор номеров. Темно, безлюдно - спросить не у кого. И тут, о счастье, чиркнув зажигалкой у таблички с перечнем квартирных номеров, замечаю, что номер "31" просто-напросто замазан кистью небрежного маляра...
    Взлетаю по "черной лестнице" на третий этаж... Заждавшийся хозяин открывает сразу, не спрашивая, что за поздний гость стучится к нему. Имя Домерщикова, как пароль, открывает нас друг другу, и разговор наш течет откровенно и взволнованно...
    Сергей Георгиевич Лебедев, инженер на пенсии, бывший изыскатель автомобильных дорог, являл собой вымирающий тип старого интеллигента: он изъяснялся на правильном русском языке, знал свое родословие, а главное хранил семейный архив, помнил семейные предания.
    Квартира его, выгороженная из огромной коммуналки, была от пола до потолка заставлена книгами, увешана гравюрами, фотографиями. Тесно в ней было, но уютно...
    Лебедев приходился Екатерине Николаевне, или Китце, как он ее назвал, двоюродным братом и хорошо знал жизнь своей кузины.
    Из обстоятельного рассказа Сергея Георгиевича я выписал себе в блокнот два факта, которые, строго говоря, вовсе не факты, а скорее семейные легенды.
    Легенда первая. Будто бы в году пятнадцатом, когда Домерщиков служил на Черном море, в Одессе, он помог скрыться от жандармов одному из ближайших соратников Сталина. Потом, в тридцатые годы, когда бывший офицер, вернувшийся из ссылки, нигде не мог найти себе работу по морской специальности, когда, вконец отчаявшись, Домерщиков решился написать Сталину горькое письмо, вождь вспомнил о спасенном соратнике и наложил благосклонную резолюцию, благодаря которой Домерщиков был определен на службу в ЭПРОН.
    Легенда вторая. Почему мичман Домерщиков покинул свой корабль в Маниле и бежал в Австралию? В изложении Лебедева дело обстояло так: в Маниле, после возвращения русских крейсеров из Цусимы, у Домерщикова вышел серьезный конфликт с адмиралом, то ли он ему надерзил, то ли даже влепил пощечину, во всяком случае, мичмана подвергли каютному аресту, но матросы разбили иллюминатор и помогли бежать.
    Эта вторая легенда выглядела весьма правдоподобно. Лебедев не назвал фамилию адмирала, но это мог быть только контр-адмирал Энквист, командир крейсерского отряда 2-й Тихоокеанской эскадры. Другого в Маниле не было.
    Энквист после первой же стычки с японцами в Цусиме вывел из боя крейсера "Олег", "Аврору", "Жемчуг" и двинулся вспять, на юг, в Манилу, где сдал корабли американцам. Многие офицеры, особенно молодые, были искренне возмущены решением Энквиста, они считали, что адмирал поступил трусливо, предательски по отношению к остальным кораблям эскадры, что он покрыл позором всех офицеров отряда, и вполне возможно, что юный мичман Домерщиков публично высказал Энквисту все, что думала о нем кают-компания "Олега". За такую дерзость его могли отдать под суд. Зная, как строги законы военного времени, молодой офицер и решился на побег. Энквист и его приближенные могли потом, чтобы скрыть истинные мотивы бегства мичмана, объявить его дезертиром, пустить слух о красотке, сманившей Домерщикова в Австралию. Именно этот слух, салонную сплетню, и повторил потом в своем дневнике Иванов-Тринадцатый. Немудрено, что в досье Палёнова это происшествие перетолковывалось как государственная измена...
    Но пока что обе легенды, не подкрепленные ничем, кроме памяти старого инженера, так и оставались легендами.
    Часы уже давно пробили полночь, но мы все сидели, потому что Лебедев хотел вспомнить все, что он знал о Домерщикове... Из потертого альбома он извлек снимок. То была последняя фотография моего героя, сделанная за год до его смерти.
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ (см. фото на вклейке). На меня смотрел немолодой усталый человек в темном флотском кителе, какие носили в войну, какие носят еще и сейчас... Вьющиеся волосы чуть тронуты сединой... Взгляд спокойный, печальный, мудрый... И все же сквозь наслоения прожитых лет проступала в лице этого человека озорная улыбка мичмана, того самого, что запечатлела фотопластинка вместе с командой на палубе "Олега".
    Я положил рядом три снимка: мальчик в матросском костюмчике, мичман при эполетах и парадной треуголке и старый морячина в простом, без единой регалии кителе... Три грани морской судьбы... Мы долго вглядывались в них.
    Глава двенадцатая
    КАВАЛЕР КРЕСТА ЖИВОТВОРНОГО ДРЕВА
    Утром в гостиничном номере я подводил итоги суматошного дня. Много было беготни, много эмоций, предположений, догадок, легенд, но информации достоверной, документальной - почти никакой, если не считать трех фотографий да словаря с пометкой Домерщикова. Правда, цепочка знакомых Екатерины Николаевны еще не прервалась, и есть надежда, что у дочери Лебедева - Елены Сергеевны - сохранились какие-то бумаги. Но она уехала на дачу, и надо ждать до завтра, когда она вернется в Ленинград. Не хочется терять день... Перечитываю вчерашние записи, может быть, найдется какая-нибудь зацепка...
    Вот многообещающая пометка: дружба с Новиковым-Прибоем. В "Цусиме" есть целая глава об "Олеге" с весьма выразительным названием "Утраченную честь не вернешь". Сам Новиков плавал на "Орле" и о действиях крейсерского отряда Энквиста мог знать только с чьих-то слов. Скорее всего, со слов Домерщикова, ведь не зря же приезжал он к нему в гости. Наверняка расспрашивал о Цусиме, а если расспрашивал, значит, и записывал. Значит, где-то же остались записи. Уж бумаги-то Новикова-Прибоя должны сохраниться!
    Звоню в Пушкинский Дом, прошу дать справку о судьбе архива Новикова-Прибоя. Еще несколько звонков, и я узнаю, что рукописное наследие выдающегося советского мариниста - письма, черновики, подготовительные записи - распределено между Москвой и Ленинградом, часть хранится в ЦГАЛИ Центральном государственном архиве литературы и искусства, а часть - в отделе редких книг и рукописей Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина.
    Если читальная на антресолях Ленинской библиотеки походила на крейсерскую кают-компанию, то отдел рукописей Публички напоминал адмиральский салон: мебель красного дерева, бронзовые бюсты мыслителей, благородная кожа старинных фолиантов, благоговейная тишина...
    Листаю опись фонда Новикова-Прибоя и поражаюсь скрупулезной работе, проделанной архивистами. Тысячи писем, полученных писателем от бывших цусимцев, рассортированы по кораблям. Вот список корреспондентов, служивших на эскадренном броненосце "Орел", вот перечень воспоминаний моряков с крейсеров "Дмитрий Донской", "Владимир Мономах". Есть и "Аврора", и "Светлана". Нетерпеливо ищу "Олег". Есть! В колонке семнадцать фамилий. Среди них мне уже знакомый Магдалинский. А где же Домерщиков? Вот что-то похожее, но искаженное, да и к тому же с другими инициалами: "Л.Д. Дмерщиков". Что за "Л. Д."? Почему "Дмерщиков"? Неужели это кто-то другой? Томительный час - жду выписанное дело...
    Все разъяснилось, когда я развязал тесемки тонкой серой папки. Конечно же, описка. Просто первую букву фамилии - размашистое "Д" - приняли за "Л" и "Д".
    В папке два конверта, два письма, отправленных с улицы Скороходова в Москву - Новикову-Прибою. Смотрю на них как на великое чудо. Письма из небытия... Давно уже нет человека, нет и могилы его, прервался его род, переплавлены его корабли, рассеяны, растеряны бумаги и фотографии, а письма его идут, живут, находят новых адресатов... Волнуюсь так, будто Домерщиков прислал их лично мне. Сейчас я услышу его голос, пусть не живой, пусть это всего лишь письменная речь, но и в ней след души, характера, личности.
    Открываю самое тоненькое письмо. На штемпеле - 16 марта 1941 года.
    "Дорогой Алексей Силыч!
    Сейчас, просматривая газету, узрел твое имя в числе лауреатов Сталинской премии. Бесконечно довольный оказанным тебе вниманием, я не могу не поделиться с тобой радостью, которую мне доставило сегодня газетное сообщение.
    Наш общий с тобой товарищ, Леонид Васильевич, уже третью неделю лежит на даче. Помимо болезни сердца у него артрит суставов, ревматизм. Сегодня пойду его навещать. Прошлый раз он выглядел несколько лучше, однако еще далеко до выздоровления. Бедняга слег за несколько дней до открытия Морского музея, при устройстве которого и надорвался. Эта его работа не осталась неотмеченной.
    Мои дела пока идут так же, как и раньше. Правда, далеко на горизонте как будто видны очертания берега, но мглистая погода обманчива, поэтому из осторожности я держусь мористее. Когда несколько прояснится, подойду поближе к берегу и, если усмотрю подходящее место, отдам якорь.
    Человек ты занятой, и я не смею отнимать у тебя времени своей болтовней. Мой привет и поздравления милой Марии Людвиговне.
    Твой М. Д.
    Жена шлет приветы".
    Второе письмо, датированное 3 декабря 1940 года, было написано на разлинованных конторских листах, перегнутых для конверта. Секретарь Новикова-Прибоя перепечатал его на машинке, так как оно предназначалось для работы над романом.
    "Крейсер "Олег".
    М. Домерщиков.
    Закончился тяжелый день боя. Солнце опускалось к горизонту. "Олег" шел головным кораблем отряда курсом NO-23 о, указанным сигналом с броненосца "Бородино" незадолго до гибели последнего. Справа параллельно крейсерам двигалась колонна броненосцев во главе с "Бородино", обстреливаемая японскими кораблями, которые едва видны за линией наших броненосцев.
    Стоя на правых шканцах вместе с трюмным механиком
    Ю.В. Мельницким и вполголоса обсуждая положение нашей эскадры, мы были поражены неожиданным зрелищем гибели броненосца "Бородино", успевшего скрыться в морской пучине до того, как рассеялось облако дыма, окутавшего броненосец после происшедшего с ним взрыва.
    Начало темнеть, как вдруг броненосец "Николай I" под флагом контр-адмирала Небогатова стал склоняться в нашу сторону, вследствие чего и наш "Олег" начал ворочать влево. Надо было готовиться к отражению минной атаки, и мы с Мельницким разошлись. В течение ночи, во время обходов для проверки готовности орудий, мне несколько раз приходилось встречать на верхней палубе младшего минного офицера С.С. Политовского и инженера-механика Мельницкого. Остановившись у борта и наблюдая за атаками на нашего "Олега" японских миноносцев, мы шепотом обменивались дошедшими до нас сведениями с мостика, которые своей противоречивостью порождали в нас недоумение и тревогу.
    С наступлением рассвета оказалось, что кроме "Авроры" за нами следует только один "Жемчуг", а далее на горизонте никаких судов не было видно. Мы, т. е. Политовский, Мельницкий и я, снова встретились, недоумевая: где мы находимся? Политовский поднялся на мостик и вскоре сообщил нам, что "Олег" находится южнее острова Цусима.
    Возмущенные тем, что мы оторвались от эскадры и оказались дальше от Владивостока, чем были накануне, мы начали горячо обсуждать создавшееся положение и искать способы выяснить обстановку у командира - капитана 1-го ранга Добротворского.
    Но вот на горизонте появился сначала миноносец "Бодрый", а затем и буксир "Свирь", заполненные людьми с погибшего вспомогательного крейсера "Урал". Суда прошли мимо нас близко и сообщили, что направляются в Шанхай. Из реплики адмирала Энквиста можно было понять, что и он намерен идти туда с крейсерами. Тогда мы решили уговорить старших из офицеров попытаться убедить командира выслушать нас, для чего собрать военный совет. Уставом это вполне допускалось. К сожалению, наши надежды не осуществились. Офицеры, не возражая против нашего предложения, уклонились, однако, взять на себя инициативу, ссылаясь на то, что это-де будет нарушением воинской дисциплины. Во время одного из разговоров мимо нашей тройки прошел старший офицер капитан 2-го ранга Посохов. Наши с ним отношения носили только официальный характер, как старший же товарищ он не пользовался нашими особыми симпатиями. Поэтому о своих волнениях мы сообщили ему только тогда, когда он сам спросил нас, о чем это мы так беспокоимся. Выслушав нас, он заявил, что вполне разделяет наши взгляды и постарается переговорить на этот счет с командиром. Не удовлетворившись, однако, его обещанием, мы начали осторожно прощупывать почву среди команды, чтобы узнать ее настроение. Когда мы снова собрались вместе и обменялись впечатлениями, выяснилось, что часть верхней команды, пожалуй бы, поддержала нас, если бы нам пришлось резко выступить против намерений начальства уйти в нейтральный порт. Что же касается нижней команды, то большинство ее было настроено против рискованных действий. Надо думать, что вид корабля после боя, лежавшие на юте убитые, наличие раненых, а главным образом встреча с судами, шедшими в нейтральный порт, сыграли немалую роль в воздействии на психику людей, находившихся в течение боя в закрытых помещениях корабля.
    Во время наших разговоров неожиданно подошел капитан 2-го ранга Посохов и сообщил, что он был у командира и тот обещал нас вызвать. Вскоре нас действительно вызвали в кормовую походную каюту командира, где кроме нас присутствовали старший механик и второй механик капитан Глебов. Старший офицер пришел в ужас к концу совещания, но заявил, что присоединяется к нашему мнению. Совещание было очень кратким. Выслушав нас, капитан 1-го ранга Добротворский заявил, что он вполне одобряет и приветствует наше желание прорваться во Владивосток, но осуществить это трудно, во-первых, потому, что цилиндр высокого давления правой машины дал трещину, а во-вторых, не хватит угля. В результате перебранки между механиками выяснилось, что угля должно хватить. Что же до трещины цилиндра, то мнения разошлись, ибо Мельницкий утверждал, что трещина была и раньше, и если цилиндр стянуть дополнительной обоймой, то он вполне выдержит. После этого Добротворский заявил, что он и сам был бы рад прорваться во Владивосток, но что ему якобы мешает адмирал Энквист, однако он надеется, что тот перенесет свой флаг на "Аврору", где убит командир каперанг Егорьев и ранен старший офицер, и тогда он, Добротворский, приобретет свободу и соберет нас вновь для выработки плана дальнейших действий. Он добавил также, что ради освобождения от адмиральской опеки он попробует убедить Энквиста разрешить "Олегу" идти в Шанхай, поскольку крейсер с поврежденной машиной не дотянет до Манилы, куда флагман намерен вести "Аврору" и "Жемчуг".
    Довольные и гордые своим успехом, мы с радостью через час или два проводили Энквиста на "Аврору". Однако нашей мечте не суждено было сбыться, ибо, едва "Аврора" поравнялась с нами и с ее мостика раздалось приветствие адмирала, Добротворский совершенно неожиданно закричал: "Иду с вами!" - и отдал приказание рулевому править в кильватер "Авроры". В ответ на мой вопрос, что же он делает, мне было приказано убираться с мостика.
    Что побудило Добротворского изменить свое решение идти во Владивосток, остается для меня тайной. Помню хорошо, что за обедом, который подавался в каюте командира (кают-компания была занята ранеными), у нас с Добротворским произошел весьма резкий разговор, во время которого молодые, несдержанные натуры нашей троицы заставили нас перейти всякие границы дисциплины. Добротворский выслушал все с большим терпением и выдержкой и в заключение сказал, что он относится с большим уважением к патриотическим порывам молодежи, но что здравый смысл заставляет его отказаться от прорыва, что он предоставляет нам право считать его трусом и кем еще нам угодно, но что решения своего он не изменит".
    Я закрыл папку... Перед глазами стояли дымы горящих кораблей, трепетали сигнальные флаги, горячились молодые офицеры...
    Как ни странно, но этот микроэпизод русско-японской войны стал достоянием американских военных историков, а не наших. Дело в том, что старшего офицера "Олега" С.А. Посохова, впоследствии контр-адмирала, судьба эмигранта забросила на Филиппины и он осел в уже знакомой ему Маниле. В тридцатых годах Посохов опубликовал в журнале американских ВМС "Просидингс" воспоминания о бое под Цусимой. Каким-то чудом номер этого журнала попался мне на глаза в Центральной военно-морской библиотеке.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "Крейсер "Олег" кроме поломок в машине имел 12 пробоин. Потери в людях были относительно невелики: двое легко раненных офицеров, восемнадцать убитых и пятьдесят шесть раненых матросов.
    В это время группа офицеров (лейтенанты Политовский, Зарудный, Миштовт, мичман Домерщиков) обратилась ко мне с просьбой созвать военный совет для обсуждения вопроса - должны ли мы отказаться от попытки прорваться во Владивосток или все же осуществить ее? Я высказал мнение, что в настоящих погодных условиях, с небольшим запасом угля и поломках в машине, шансы достичь Владивостока равны нулю. Однако, чтобы сделать выбор - либо почетная гибель в бою, либо укрытие в нейтральном порту, - я, как старший офицер, собрал совет и заявил, что я за продолжение похода на север. Обсуждение пришлось прервать, так как работы по заделке пробоин потребовали моего личного присутствия, да и других офицеров тоже. Освободившись, они заявили мне, что большинство за то, чтобы просить адмирала изменить курс и идти на север. С этим решением я и отправился к командиру.
    Капитан 1-го ранга Добротворский ответил мне, что он разделяет мое заключение, но не видит ни малейшего шанса на успех и поэтому не считает резонным губить крейсер и его команду в бессмысленном бою. Он отказался идти к адмиралу, предоставив это сделать мне.
    Адмирал Энквист стоял на мостике, когда я поднялся к нему и доложил о решении нашего совета. Выслушав, он обнял меня и со слезами на глазах сказал: "Я понимаю вас и чувства ваших офицеров. Как офицер - я с вами; как адмирал - я не могу дать согласие. Прошлой ночью мы пытались прорваться, но безуспешно. Вражеская эскадра полна сил, и их эсминцы перекрыли нам путь. Несколько раз мы меняли курс, но все тщетно. В конце концов остается только - на юг. Идти на север - значит погубить и ваш крейсер, и "Аврору" с "Жемчугом". Я стар. Мне недолго жить, но кроме меня здесь более 1200 молодых жизней, которые еще пригодятся Родине. Нет, мой друг, передайте офицерам, что сердцем я их поддерживаю, а разумом - нет. Впрочем, я даю полную свободу выбора каждому!"
    Когда я передал слова адмирала, мичман Домерщиков стал настаивать, чтобы я дал ему катер, на котором он с добровольцами пойдет во Владивосток. Разумеется, я не разрешил".
    На известном процессе по делу адмирала Небогатова и его штаба Энквисту вменяли в вину то, что после дневного боя он бросил погибавшие броненосцы и, вместо того чтобы защищать их от ночных минных атак, увел свои крейсеры в безопасную Манилу. Морской суд долго решал, виновен Энквист или нет. Некоторые заседатели считали, что три легких крейсера ничего бы не изменили в судьбе эскадры и сами бы пали бесполезной жертвою, а так они спасены для России... Меру наказания Энквисту не определили. Однако в печати его высмеивали беспощадно. "Контр-адмиралу Энквисту, - писал известный публицист Португалов, - и по годам, и по другим обстоятельствам гораздо будет удобнее доживать свой век в отставке, посвящая свои досуги на устройство гонок на скорость где-либо в тихой заводи реки..."
    Энквист ушел с флота и жил затворником, снедаемый "черной меланхолией". Он не вышел на люди даже на похоронах жены. А вскоре умер сам.
    Когда-то в лучшие времена капитан 2-го ранга Оскар Адольфович Энквист, командуя канонерской лодкой "Бобр", открыл в дальневосточных морях лагуну и дал ей свое имя. Сегодня имя Энквиста исчезло с морской карты. Лагуну называют Хаптоган.
    Письмо, обнаруженное в Публичке, подтверждало косвенно семейную легенду Лебедевых о том, что Домерщиков надерзил в Маниле адмиралу Энквисту. Но... о "Пересвете" в уцелевшей переписке - ни слова. Да и вряд ли эта история интересовала автора "Цусимы".
    И все же находка настраивала на оптимистический лад. Ведь вот же нашлись два письма. Быть может, точно так же хранятся где-нибудь и остальные бумаги Домерщикова. Что, если они остались у одного из его друзей?! У Политовского, Мельницкого или у бесфамильного пока Леонида Васильевича, работавшего в Морском музее?
    Прежде чем выбрать тропинку на этом троепутье, я заказал в общем читальном зале книгу Сапарова "Фальшивые червонцы". История первого мужа Екатерины Николаевны - Николая Карташова не имела никакого отношения к гибели "Пересвета", но меня захватила судьба и этой женщины. Ведь личность моего героя раскрывалась и в ней...
    Екатерина Николаевна никогда не была "врагом народа", и то, что ей пришлось провести в Сибири десять лет, - это случайность драматического свойства.
    С Николенькой Карташовым она была знакома, по свидетельству Сергея Георгиевича Лебедева, с детства: двери их квартир выходили на одну лестничную площадку в доме на Кирочной. В 1915 году студент-экономист Петроградского университета ушел на фронт добровольцем и стал подпоручиком 20-го Финляндского драгунского полка. Ранней весной 1916 года он записался в партизанский рейдовый отряд штаб-ротмистра Петра Глазенапа. Набег на тылы германских войск начался для Карташова печально: под ним был убит конь. "А сам он, - как пишет Сапаров, - остался лежать в вонючей трясине с перебитыми пулеметной очередью ногами. Беспомощный, истекающий кровью, утративший всякую надежду на спасение.
    Вытащил его из болота какой-то офицер их полка, версты две нес на спине. Фамилию своего спасителя он узнать не успел, так как был направлен в госпиталь и в драгунский полк больше не попал. Пытался узнавать, много раз писал однополчанам, но толку не было.
    Спаситель сам разыскал его спустя двенадцать лет. Пришел к нему однажды вечером, напомнил ту историю, бесцеремонно напросился на ночлег. И вообще был человеком со многими странностями. О себе рассказывал мало, даже фамилию не назвал. Зови, дескать, Сашей, вполне этого достаточно.
    Сперва говорил, будто работает на паровой мельнице возле Пскова, а в Ленинград приехал за запасными частями для двигателя, но позже, после основательной выпивки, сознался, что нелегально перешел советскую границу. У него специальные задания из-за кордона".
    Карташов наотрез отказался сотрудничать с ним и попросил гостя забыть дорогу в его дом. Саша, он же бывший штаб-ротмистр Альберт Шиллер, дал "слово русского офицера", что он больше никогда здесь не появится. И... появился спустя месяц. Он умолял приютить его до утра и дать ему другую одежду. Заклинал фронтовой дружбой, былым спасением, честью... У Карташова не хватило решимости отказать. А на другой день он был арестован и отдан под суд за пособничество агенту иностранной разведки. Время было суровое 1928 год, - и никто не собирался вникать в психологические нюансы отношений двух бывших офицеров. Человек, спасший Карташова, и погубил же его.
    Екатерина Николаевна была выслана из Ленинграда. Там, на Оби, она встретила новую судьбу.
    Еду из Публичной библиотеки на Дворцовую площадь, а оттуда, мимо старого Эрмитажа, - в военно-морской архив. Низкие тучи едва не цеплялись за головы статуй на крыше Зимнего дворца. Призрачно, словно водяные знаки на державной бумаге, проступал из зимних сумерек острошпильный купол Адмиралтейства. Тем уютнее свет ламп на столах архива. Маленькие прожекторы, наведенные в прошлое...
    Заказываю послужные списки Политовского и Мельницкого.
    ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА. Сергей Сигизмундович Политовский (1880-1936). Окончил Морской корпус в 1900 году. Плавал на крейсерах "Олег", "Цесаревич", "Богатырь". Оказывал помощь пострадавшим от землетрясения в Мессине. В Первую мировую войну командовал эсминцами "Крепкий", затем "Гайдамак". В январе 1917-го произведен в капитаны 1-го ранга и принял под начало крейсер "Богатырь".
    Домерщиков в письме к Новикову-Прибою отозвался о своем корабельном товарище так: "Младший минный офицер лейтенант Сергей Политовский представлял собой образец офицера. Знающий, выдержанный, справедливый и простой в обращении, он пользовался авторитетом среди команды. Хорошее сложение и вышесредний рост дополняли декоративную сторону будущего известного на флоте командира "Богатыря". У него была привычка говорить скороговоркой. Однако в действиях своих он был не так поспешен. Присущий ему юмор заставлял его подчиненных смеяться".
    Судя по этой характеристике, Домерщиков был немножко влюблен в своего старшего друга; видимо, в чем-то подражал ему, и наверняка эта дружба длилась многие годы... В домашнем архиве Политовского (если он сохранился) могло быть немало писем от товарища по "Олегу".
    Вечный вопрос: где искать? "Не скажет ни камень, ни крест, где легли..." Но скажут книги, старые журналы, подскажет чья-то глубокая память...
    Первая ласточка: в иллюстрированной "Летописи русско-японской войны" нашел фото отличившейся на полях сражений сестры милосердия Нины Сигизмундовны Политовской. Сестра Сергея? И отчество, и фамилия довольно редкие, можно наверняка считать их родственниками.
    А вот еще один Политовский. В "Цусиме" у Новикова-Прибоя упоминается флагманский корабельный инженер - Евгений Сигизмундович Политовский. Брат? Очень вероятно. Ответ на этот и другие вопросы самым неожиданным образом пришел из Владивостока. Моя давняя и добрая корреспондентка, дочь вахтенного начальника подводной лодки "Святой Георгий" Ольга Михайловна Мычелкина-Косолапова, прислала очередное письмо. Едва я его вскрыл, как из него выпала фотография крутоусого мужчины в мундире дореволюционного таможенного чиновника. Читаю надпись на обороте: "Аполлинарий Сигизмундович Политовский. 1914 год. Это свекор моей сестры - Екатерины Михайловны и дед моего племянника Бориса, который работает инженером на владивостокском заводе "Радиоприбор".
    Не устаю удивляться тесноте мира! Как все мы связаны-перевязаны друг с другом! Стоит только заглянуть на два-три поколения назад, проследить доступные нити - увы, как часто скрыты они в плотной мгле забвения, - и поразительная вязь судеб начнет расходиться от кольца к кольцу, от рода к роду...
    В ответ на мой запрос о Политовском, а о нем я спрашивал всех знакомых флотоведов, О.М. Косолапова писала:
    "Братья и сестра Политовские (Сергей, Евгений, Аполлинарий и Нина) происходят из семьи ссыльного польского инсургента Сигизмунда Политовского, отправленного, кажется, из Лодзи в Среднюю Азию, под Ташкент.
    Начну с моего родственника (очень дальнего, конечно) Аполлинария Сигизмундовича. Он был самым старшим из братьев. Приехал во Владивосток в конце прошлого века, когда сюда ссылали много поляков, и поселился у своего друга (тоже ссыльного) Михаила Ивановича Янковского (1841-1913). Извините, что ухожу в сторону, но не могу не сказать об этом замечательном человеке несколько слов.
    М.И. Янковский создал первый в Приморье конный завод, приручал пятнистых оленей, основал метеорологическую станцию, разбил плантацию пересаженного из тайги женьшеня. Янковский занимался орнитологией и энтомологией Приморья. Его великолепная коллекция бабочек хранится и по сю пору в краевом музее имени Арсеньева. С 1987 года живя на полуострове, впоследствии получившем его имя, вел археологические раскопки. Вот с этим человеком и работал вместе Аполлинарий. Его второй по старшинству брат Евгений - окончил в Петербурге Политехнический институт. Как очень способного инженера-механика его пригласили на флот. Он участвовал в проведении первой в мире радиопередачи (1899 г.) во время спасения севшего на камни броненосца "Генерал-адмирал Апраксин". В Цусиму он шел как флагманский корабельный инженер при штабе адмирала Рожественского на эскадренном броненосце "Князь Суворов". По роду службы Евгений Сигизмундович посещал во время похода все суда эскадры, что дало ему возможность видеть жизнь экипажей. Свои впечатления он излагал в письмах к жене. Потом, после его гибели и после суда над командованием 2-й эскадры, эти письма, как обличающие документы, были опубликованы в журнале, по-моему в "Морском сборнике".
    В Цусимском бою Е.С. Политовский был тяжело ранен, и про него забыли в спешке и суматохе, когда с гибнущего "Суворова" переправляли на миноносец штаб Рожественского. Дядя Женя пошел на дно вместе с броненосцем у восточных берегов Цусимы. Много позже внук его брата (мой племянник) Игорек Политовский ходил вместе с морской экскурсией владивостокских школьников к Цусиме. Там он вместе с другими пионерами возлагал на воду венок в честь погибших русских моряков. Все наши суда, идущие Цусимским проливом, приспускают флаг и дают гудок, а туристы собираются на линейку и тоже опускают в воду цветы.
    Нина Сигизмундовна, верная традициям женщин - героинь севастопольской обороны и освободительного похода русских войск в Болгарию (вспомните Юлию Вревскую, воспетую Тургеневым, и мать лейтенанта П.П. Шмидта), с началом русско-японской войны ушла в действующую армию сестрой милосердия. О ней писали русские журналы, но о дальнейшей ее судьбе я ничего не знаю.
    Наконец, интересующий Вас Сергей Сигизмундович Политовский, командир "Богатыря". О нем знаю немного. Умер в 1936 году в Таллинне".
    По довоенным таллиннским справочникам нахожу адрес
    С.С. Политовского: улица Тина, д. 18, номер квартиры. Может быть, кто-то из родственников еще живет там?
    В Таллинне осел мой однопоходник Разбаш. Попросил его в письме наведаться по бывшему адресу Политовского.
    Таллинн. Ноябрь 1936 года
    Промозглой осенью старый Таллинн задыхался от дыма множества печных труб, струившегося с высоких крыш в узкие улочки. Задыхался, но не от дыма, а от нарыва в горле и немолодой человек, бывший русский каперанг, снимавший комнату по улице Тина (Оловянная). Он был бритоголов; между бровями залегали глубокие складки; крупный нос, волевые губы. "Всегда жизнерадостный и бодрый", как напишут в завтрашнем некрологе, он был в горестном отчаянии - каждый глоток воздуха давался с мучительным трудом...
    Последние годы Политовский подрабатывал на жизнь юморесками и смешными рассказами из флотской жизни, которые он публиковал в "Морском журнале" бывшего лейтенанта Стахевича. Как и все записные юмористы, наедине с собой Сергей Сигизмундович бывал мрачен. Таллинн за двадцать лет, проведенных в нем, так и не стал родным городом. Раздражало в нем все: и средневековые лики домов, и непроницаемые лица эстонцев, и даже название улицы - Тина, напоминавшее о дне жизни, в тине которого медленно увязал некогда блестящий морской офицер со Станиславом за Цусиму, Владимиром за Моонзунд и очень редким для иностранцев орденом - иерусалимским Крестом Животворного Древа за Мессину.
    Он сам выбрал себе судьбу, посчитав за благо не возвращаться из Ревеля в Петроград, сначала потому, чтобы не иметь дела с германскими оккупационными войсками в Эстонии, затем потому, что доползли слухи о том, что в Питере объявлен "красный террор", и уж ему, капитану 1-го ранга, там точно не поздоровилось бы... Затем Эстония стала самостоятельным государством, и бывший командир "Богатыря" навсегда остался жить на улице Тина.
    Он не был одинок. Здесь, в буржуазном Таллинне, осело немало его однокашников по Морскому корпусу, по службе на Тихом океане и Балтике. Частенько наведывался к нему бывший командир "Жемчуга" и начальник Бригады подводных лодок Балтийского флота контр-адмирал Левицкий; жаловался на годы, жизнь, дороговизну... Заглядывал одно время и бывший командир эсминца "Спартак" лейтенант Николай Павлинов, брат покончившего с собой в Выборге цусимца Сергея Павлинова. К нему приходили многие, так как почти двенадцать лет Политовский честно ворочал не Бог весть какими капиталами кассы взаимопомощи русских морских офицеров в Эстонии.
    В некрологе напишут: "Горячий патриот, знающий офицер, деликатный начальник, остроумный человек, он умел удачной остротой поднять павшего духом..."
    Несомненно, он мог бы принести большую пользу новому Рабоче-Крестьянскому Красному Флоту...
    Кавалер Креста Животворного Древа умер на чужбине отрубленной ветвью; животворное древо его рода навсегда осталось в России...
    Все эти сведения Разбаш разузнал у таллиннских краеведов и прислал их мне не без куража: "Мы тоже кое-что могем!"
    О втором своем корабельном друге, с которым вместе воевали на "Олеге", Домерщиков писал Новикову-Прибою так: "Инженер-механик поручик Юрий Владимирович Мельницкий - человек крепкого телосложения, немного ниже среднего роста. Добродушное выражение его светлых глаз сразу располагает людей, встречающих его в первый раз. Выдержанность, работоспособность, аккуратность Мельницкого ценили его подчиненные, с которыми у него были хорошие отношения. В кают-компании он пользовался общим расположением и считался хорошим товарищем. Любовь Мельницкого подтрунивать над товарищами и подчиненными никогда не вызывала с их стороны обиды, так как делал он это без злобы, хотя лицо его в это время всегда бывало серьезным.
    В бою ему, как третьему механику, то и дело приходилось прибегать в разные части корабля, где производились разрушения попадавшими в крейсер японскими снарядами, и выполнял он свою обязанность прекрасно".
    Обнаружить следы Мельницкого в наши дни так и не удалось. О нем известно лишь то, что в годы Первой мировой капитан 2-го ранга Мельницкий так же добросовестно и обстоятельно, как латал пробоины "Олега", строил по заданию морского ведомства толуоловый завод в Грозном. В советское время он работал на ленинградских верфях наблюдающим за постройкой судов для торгфлота.
    Жизнь разбила дружную офицерскую троицу, развела по разные стороны государственной границы.
    - Посмотрите вот здесь еще. - Дежурная по залу, архивная муза в синем халате, кладет передо мной кубической толщины "Настольный список личного состава судов флота за 1916 год". Отыскиваю убористый абзац, посвященный Домерщикову. Ого! Это уже кое-что: "В чине за пребыванием в безвестном отсутствии и отставке 21.XII 1913 г.".
    Но самое знаменательное было то, что служба беглого мичмана обрывалась не в 1905 году, а в 1906-м. "Список" утверждал: "С 1905-06 гг. служил на крейсере второго ранга "Жемчуг".
    Но "Жемчуг" еще в 1905 году вместе с "Олегом" и "Авророй" покинули Манилу. "Жемчуг" ушел во Владивосток. Значит, Домерщиков оставил крейсер не на Филиппинах во время войны, а бежал из Владивостока.
    Венский юрист называл его дезертиром, но это вовсе не так. С юридической точки зрения оставление корабля в мирное время квалифицируется не как "дезертирство", а как названо в "Списке" - "безвестное отсутствие".
    Я искренне радовался тому, что в досье Палёнова возникла серьезная брешь: Домерщиков не был дезертиром! Заблуждался и Иванов-Тринадцатый, утверждая в своих дневниках, что Домерщиков, "выбитый из равновесия обстановкой обезоруженного корабля, не имея характера спокойно ожидать окончания войны", оставил корабль и дезертировал в Австралию по любовным мотивам. Впрочем, эта версия могла возникнуть и со слов самого Домерщикова. Чтобы не раскрывать истинных причин своего бегства из России, он мог отделаться от досужих расспросов бравадой насчет красивой американки (японки и т.п.).
    Но что же его заставило бежать с "Жемчуга"?
    Ищу ответ в старых владивостокских газетах. "Владивостокский листок" № 14 за 1906 год, репортаж о расстреле демонстрации 10 января.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "На 1-й Морской, в промежутках между цирком и Алеутской... строятся матросы... Впереди музыка, публика группируется сначала кучками, а затем тоже выстраивается приблизительно рядами. Шапки, шапки, фуражки... Нетерпеливо движутся вперед... Идут... Поворот к зданию штаба - темно-зеленые щиты пулеметов. Между ними застыли солдатские и офицерские фигуры. Отчетливо виден офицер с поднятой шашкой...
    Трубач дал сигнал. Резким движением шашка опускается вниз. У левого пулемета показывается роковой кудрявый дымок, и к его дроби присоединяются остальные.
    Смерть... Люди гибнут... Последние ряды валятся, как скошенные. Все смешалось: крики и стоны раненых, плач женщин и детей..."
    На "Жемчуге" тоже было неспокойно. О том, что происходило на корабле, узнаю из историко-революционного сборника "На вахте Революции", выпущенного в 1926 году в Ленинграде.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "На крейсер... явились два неизвестных матроса с ружьями и потребовали от старшего офицера капитана 2-го ранга Вяземского, чтобы команда с винтовками была немедленно отпущена вместе с ними на митинг. В случае же отказа будет худо, так как команда все равно самовольно уйдет с крейсера.
    О происходившем Вяземский немедленно доложил командиру крейсера капитану 2-го ранга Левицкому... Выйдя наверх, командир увидел собравшихся с винтовками матросов, в толпе которых были пришедшие неизвестные матросы, причем последние торопили вооруженную команду идти в экипаж. На приказание командира поставить ружья на место команда ответила молчанием, а находившиеся на палубе крейсера неизвестные моряки заявили Левицкому, что гарнизон крепости послал их за командой "Жемчуга", которая, вооружившись, должна идти на митинг... Команда заволновалась и, несмотря на увещевания командиров и офицеров, стала уходить по трапу на лед. Командир говорил уходившим, что они подвергнутся большой опасности в городе, где назревает вооруженное столкновение, но это не повлияло на команду..."
    Разумеется, все эти события происходили на глазах мичмана Домерщикова. Как повел себя в этой ситуации молодой, дерзкий на язык офицер? Не исключено, что он повздорил с командиром "Жемчуга" капитаном 2-го ранга Левицким, человеком крайне монархических убеждений.
    Как сложились отношения Домерщикова с этим человеком, под власть которого он попал на "Жемчуге"? Как откликнулся он на выступления команды, на события в городе? И почему бежал из России в годину революционных потрясений?
    Архив безмолвствовал.
    Глава тринадцатая
    В РОССИЮ "МЛАДА" НЕ ВЕРНУЛАСЬ
    Дочь Лебедева, Елена Сергеевна Максимович, жила на бывшей Кирочной улице (ныне Салтыкова-Щедрина), в том самом доме и в комнатах той самой квартиры, где прошли детство, юность и первые годы семейной жизни Екатерины Николаевны. Выстроенное в дворцовом стиле пятиэтажное здание отличалось от соседних построек великолепной лепниной, могучей аркой, наподобие триумфальной, некогда роскошными парадными, на площадки которых выходили матовые окна холлов огромных квартир. Дом был перенасыщен прошлым; я слегка проник в историю лишь одной квартиры, но каждая дверь, каждая ступень, каждое окно голосили немо: "Послушай, что я тебе расскажу!" От этого избытка памяти дом, казалось, готов был треснуть, и штукатурка кое-где в самом деле уже начала лопаться.
    Елена Сергеевна долго вела меня просторными коридорами пространной квартиры, где кроме ее домочадцев жили еще несколько семей - невидных и неслышных в недрах дворянских апартаментов.
    Под старинным резным торшером с шелковым колпаком я разложил фотографии Домерщикова и вкратце рассказал все, что мне удалось о нем узнать. Елена Сергеевна откликнулась на мой поиск всей душой. Она стала открывать какие-то шкафчики, извлекать из них коробочки, альбомы, бумаги. У меня запрыгало сердце...
    - Когда умерла Екатерина Николаевна, - рассказывала по ходу дела Максимович, - мне позвонила женщина, которая ухаживала за ней в доме престарелых...
    - Таисия Васильевна?
    - Нет, Нина Михайловна... Она взяла на себя весь труд по уходу за Екатериной Михайловной, и именно ей было отписано все имущество Домерщиковых: мебель карельской березы, портреты, книги...
    - У вас есть ее адрес?
    - К сожалению, нет... Она мне позвонила и предложила взять что-нибудь на память о Екатерине Николаевне. Я приехала на Скороходова, но там почти ничего не было. Мебель вывезли, а на полу валялось вот это...
    Максимович развернула пергаментной жесткости лист, сложенный вчетверо. В левом верхнем углу рядом с затушеванным двуглавым орлом бледнела фотокарточка Домерщикова в морской форме, прихваченная по углам четырьмя зелеными печатями. "Российское посольство в Риме", - прочитал я по кругу. Передо мной лежал заграничный паспорт Домерщикова, выданный ему в Риме 5 апреля 1917 года.
    В развернутом виде этот диковинный документ мог накрыть многотиражную газету; на внутренней стороне его текст повторялся по-французски, с той лишь разницей, что воинское звание "Мишеля Домерчикова" переиначивалось на французский же манер: "капитан корвета".
    Из дневника Иванова-Тринадцатого я знал, что после гибели "Пересвета" остатки спасенного экипажа были отправлены во Францию и в Италию на суда, купленные для русского флота. Значит, Домерщиков попал в Специю (это явствовало из консульской отметки) и там был назначен командиром корабля. Я мог судить об этом не только по паспорту, но и по фотографии, которую Елена Сергеевна нашла в комнате на Скороходова. То был уникальный снимок - я и предполагать не мог о его существовании! По нему одному можно было прочитать целую страницу из загадочной жизни...
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ (см. фото на вклейке). На меня смотрел пристально и строго тридцатипятилетний кавторанг с идеальным пробором. Белые брюки, темная тужурка, твердый, накрахмаленный воротничок. Погон нет: к лету семнадцатого их уже отменили и ввели, как у англичан, нарукавные шевроны с "бубликом". Три нашивки - капитан 2-го ранга. Он стоит, опершись одной рукой на стол, заваленный картами и штурманскими инструментами, другой облокотившись на колено.
    Глядя на него, вспоминалась песенка о неулыбчивом капитане: "Капитан, капитан, улыбнитесь... Ведь улыбка - это флаг корабля... Раз пятнадцать он тонул, погибал среди акул..." Но он и в самом деле уже не раз тонул и не раз погибал.
    Резкие складки легли у губ. Лицо человека, познавшего удары судьбы - и какие... А впереди? Впереди продолжение похода на Север, прерванного взрывом у Порт-Саида, впереди еще самое опасное - прорыв через зоны действия германских субмарин, впереди Атлантика и Северный Ледовитый. Дважды его уже спасали из воды - тонущего, полуживого от холода. Повезет ли в третий раз?
    "Капитан, капитан, улыбнитесь!"
    Капитан не улыбался...
    Специя. Май 1917 года
    В Специи командиру вспомогательного крейсера "Млада" было не до улыбок. Генмор через своего морского агента в Риме Врангеля требовал от Домерщикова ускорить ремонт, перевооружение судна и выходить на Север. Но команда, только что пережившая гибель "Пересвета", не хотела испытывать судьбу в Атлантике. К тому же матросы были недовольны тем, что морское ведомство затянуло выплату жалованья и выдачу нового обмундирования.
    Морской агент телеграфировал в Петроград: "Команда "Млады" сильно поизносилась и от англичан в Порт-Саиде получила лишь по одной смене платья и белья да по одной паре сапог".
    Офицеры тоже роптали.
    "18 августа 1917. В Генмор - из Специи.
    Ввиду близости ухода и необходимости обмундирования за границей, ибо на Севере сделать это невозможно, прошу ускорить разрешение вопроса о размере вознаграждения за погибшее имущество офицеров. Домерщиков".
    Но чиновники Генмора будто и не получали этих тревожных телеграмм. Из Петрограда шло одно и то же: "Ускорить ремонт, ускорить вооружение, ускорить выход в море".
    Спустя девять дней Домерщиков сдал "Младу" знаменитому полярному первопроходцу капитану 1-го ранга Федору Матисену, который в октябре 17-го приведет ее в Белфаст, где она навсегда и останется.
    В Россию мятежные младовцы возвращались по сухопутью. Морской генеральный штаб остался очень недоволен "либеральничаньем" командира посыльного судна, недоволен тем, что Домерщиков не смог "обуздать распоясавшуюся команду". По возвращении в Петроград он был снижен на ступень в воинском звании - из кавторанга снова стал старшим лейтенантом и в этом чине в ноябре семнадцатого года был "отчислен из резерва морского ведомства". Приказ этот, заготовленный еще в канун Октябрьской революции, бюрократическая машина Адмиралтейства "провернула" по инерции в первые дни советской власти. Список моряков, увольняемых с флота, подписали управляющий Морским министерством "первый красный адмирал" Иванов и народный комиссар по морским делам Дыбенко. Если бы они знали, что от службы отстраняется офицер, относившийся к своей революционной команде "с тактом и пониманием", фамилию Домерщикова наверняка бы вычеркнули из этого списка. Но они не знали, и это роковое обстоятельство отлучило моего героя от военного флота на двадцать лет...
    Вот что стояло за старой фотографией, найденной Еленой Сергеевной в осиротевшей комнате.
    - Вместе с этой фотографией я нашла еще одну.
    Елена Сергеевна положила передо мной желтоватый снимок на паспарту из плохонького, рыхлого картона. Я вздрогнул: это была та фотография, которая в досье Палёнова имела достоинство козырного туза. Домерщиков позировал фотографу в форме английского офицера - френч, перетянутый портупеей, бриджи... Стоп! На полях паспарту слабая карандашная надпись: "Порт-Саид, 17". Так вот в чем дело! И как же я раньше не догадался! Лихорадочно роюсь в портфеле, достаю ксерокопию дневника Иванова-Тринадцатого. Листаю. Глава "После катастрофы": "...Англичане обмундировали спасенную часть команды в английское солдатское платье, снабдили лагерным имуществом: палатками, одеялами, циновками, взяли на довольствие..."
    Вот уж действительно, ларчик открывался просто! Ну как было не сфотографироваться в столь экзотической форме: русский моряк в мундире английского пехотинца! Мог ли он подумать, что этот шуточный почти снимок будет использован против него как одно из главнейших доказательств его участия в чудовищном преступлении?
    Так в досье Палёнова была пробита вторая брешь: Домерщиков не был ни дезертиром, ни офицером английской армии!
    - Вот и все, что мне досталось от Екатерины Николаевны, - развела руками Максимович.
    Я был удивлен, что осталось хоть это... Я был благодарен этой женщине, весьма далекой от истории флота и архивных розысков, но тем не менее подобравшей с пола старые "бумажки" и фото, сохранившей частицу жизни почти неведомого ей человека. Она поступила как истинная интеллигентка, и благодарить ее за это было бы бестактно.
    - Значит, главная часть семейного архива Домерщиковых попала к той женщине, которая ухаживала за Екатериной Николаевной в доме престарелых?
    - У Нины Михайловны, - уточнила Максимович.
    Я прозвонил всю цепочку ленинградских телефонов, и - уж так мне везло в тот день - сестра соседки Домерщиковых по "эпроновской" квартире Татьяна Павловна Беркутова отыскала номер какой-то женщины, чей зять знает адрес Нины Михайловны. Зять сообщил заветный адрес и тут же предупредил, что у Нины Михайловны большая беда. Поздним вечером она возвращалась из сберкассы, ее подкараулил грабитель, ударил молотком по затылку... В общем, рана зажила, но ее мучают головные боли, у нее провалы в памяти, и вообще ей вредно перенапрягаться, вспоминать, волноваться... Сейчас она уехала к родственникам в Саратов. В Ленинград вернется не раньше чем через месяц.
    Я поблагодарил своего собеседника, посочувствовал пострадавшей женщине и искренне пожалел, что на тупую башку грабителя, наверное, никогда не опустится стальной молоток.
    До отхода "Красной стрелы" еще есть время заглянуть в архив.
    Когда-то для меня это слово звучало так же мертво, как "кладбище", а люди, которые там работали, напоминали этакого пронырливого старичка, "веселого архивариуса" из популярной радиопередачи: "Для вас ищу повсюду я истории забавные..."
    Теперь знаю: архив - пороховой погреб истории. В толстостенных хранилищах, за тяжелыми стальными дверями, коробки с документами стоят на стеллажах, как снаряды в корабельных артпогребах. Мне показалось - грянул самый настоящий взрыв, когда я открыл тоненькое "Судное дело лейтенанта Домерщикова". Кронштадтский военно-морской суд приговаривал моего героя к "отдаче в исправительное арестантское отделение на два года и четыре месяца с исключением из службы и лишением воинского звания, чинов, ордена Св. Станислава III степени, дворянских и всех особенных прав и преимуществ" за - я глазам своим не поверил! - "за непополненную растрату 22 054 рублей 761/2 копеек вверенных ему по службе денег и учиненный с целью избежать суда за эту растрату побег со службы"...
    Как, Михаил Домерщиков - обыкновенный растратчик?!
    Лучше бы я не находил этих бумаг! Лучше бы на этом месте биографии героя навсегда осталось бы белое пятно... Мне не хотелось верить "Судному делу". Но слова из песни, а тем более из документа, не выбросишь...
    Образ Домерщикова как-то сразу поблек в моих глазах. Напрашивался и другой горький вывод: человек, промотавший корабельные деньги, мог вполне стать героем досье господина Палёнова.
    Но что он сделал с этими двадцатью двумя тысячами? Прокутил в ресторанах? Проиграл в карты? Присвоил? Ни на один из этих вопросов я не мог сказать себе "да", и вовсе не потому, что не знал точно, как именно распорядился он этой суммой, а потому, что не верил, что такой человек, как Михаил Домерщиков, - образ его сложился прочно! - способен на бесчестные поступки. Не верил, и все тут.
    Ленинград. Март 1986 года
    Я с нетерпением дождался возвращения в Ленинград Нины Михайловны. Созвонился с ней и, узнав, что она чувствует себя более или менее сносно и может меня принять, отправился на Каменный остров, с тайной надеждой, что это последний пункт моей гонки за архивом Домерщикова. Надежду эту подкреплял и вид дома - старинной постройки "под крепость", в таких стенах старые бумаги приживаются. И камин, переделанный в печь, обнадеживал меня, и потемневшая бронза люстры, и обе хозяйки комнаты - пожилая дочь и престарелая мать, одна - инженер-рентгенолог, другая - физик-педагог, да и весь дух старой, петроградской еще, квартиры, - все, все сулило надежду на успех. Но... не может же везти бесконечно.
    - Все бумаги Екатерина Николаевна сожгла перед отъездом в дом престарелых, - огорошила меня Нина Михайловна. - Лично у нас никаких дневников, писем, документов и даже фотографий не осталось. Мебель хорошая была, старой работы, карельская береза... Трюмо, шкаф, бюро с маленькими ящичками. Да... Единственное, что осталось у нас от Екатерины Николаевны, так это вот этот чемоданчик.
    Передо мной раскрыли ветхий чемоданчик, вроде нынешних "кейсов", блеснули безделушки: хрустальные подставки под ножи и вилки, серебряная ложечка, медная пепельница работы Фаберже с вязью "Война 1914 год", гипюровая вставочка с блестками, коробочка из-под сигар "Георгъ Ландау" со стеклярусом, бронзовые гномики на куске полевого шпата...
    Мир вещей человека - это слепок его души. Передо мной лежали осколки этого слепка. И здесь, как и в бывшей квартире Екатерины Николаевны на Кирочной, отлетевшая ее жизнь немо продолжалась в этих вещицах...
    - У нас больше ничего нет...
    - Никаких бумаг и фотографий?
    - Никаких...
    - А в мебели, в бюро или в шкафу, ничего не было? Вы ничего не находили?
    Дочь с матерью переглянулись.
    - А мы особенно и не осматривали... Может, что и было...
    Я не удержал горького вздоха и стал прощаться.
    - Конечно, - рассуждал я вслух, - нет смысла искать эту комиссионку... Адреса покупателей не регистрируют. Да и кто помнит, какую мебель привозили в магазин десять лет назад...
    - Знаете что! - вдруг всполошилась мать Нины Михайловны. - Ведь в магазин ушла только часть мебели. А бюро, шкаф и трюмо были проданы на киностудию "Ленфильм" как реквизит. У меня, кажется, и телефон этой женщины сохранился... Вот он: Елизавета Алексеевна Тарнецкая...
    Телефон старый, шестизначный.
    Ни на что не надеясь, так, для сознания, что сделано все, что могло быть сделано, выясняю в справочной службе, которой за эти дни мой голос наверняка надоел, новый номер Тарнецкой, звоню...
    - Мебель карельской березы? Да, есть у нас такая - шкаф, кресло, трюмо. Все это снималось в фильме "Звезда пленительного счастья" - о декабристах. Будете смотреть, обратите внимание - Наталья Бондарчук сидит именно в том кресле, какое вас интересует.
    - Меня не кресло интересует... Знаете, в старинной мебели мастера иногда устраивали потайные ящички. Нажмешь на штифтик, ящик выскакивает, а в нем - бумаги.
    Я думал, собеседница моя рассмеется, но она ответила очень серьезно:
    - Не знаю, как насчет ящичков, но бумаги в шкафу были - целая папка. Зеленого цвета. И бумаги, и фотографии каких-то моряков...
    - Она сохранилась?!!
    - Ой, боюсь, что нет... Скорее всего, нет. Ведь лет десять почти прошло. Нет. Я сама потом искала ее. Выбросили. К нам ведь часто и книги старинные попадают, и бумаги. Накопится порядочно - выбросят. Или в макулатуру сдадут. Девчонки у нас молодые работают, для них это все - хлам. А зеленую папку я помню. Старинного вида. Она тоже в этом же фильме снималась. Ее даже набивать ничем не надо было. Пухлая.
    - Вы хоть просмотрели эти бумаги? - застонал я в трубку.
    - А как же! Прочитала все, как роман какой. Писал бывший моряк.
    - Не Домерщиков ли Михаил Михайлович?
    - Да. Он самый. Я даже домой ту папку носила, отцу читать. Он там много фамилий знакомых нашел...
    - Ваш отец моряк?
    - Нет. Но с кораблями был связан. Он специалист в области радиоантенн. На первом искусственном спутнике Земли его антенны стояли! Может быть, слышали - Алексей Александрович Тарнецкий?
    - Нет, к сожалению, не слышал... А вы не припомните, о чем шла речь в этих бумагах?
    - Точно сейчас уже не скажу... О японской войне, о кораблях, о походах... Но одно письмо мне очень запомнилось. Оно было адресовано Сталину. Домерщиков писал ему о своей тяжелой судьбе, о том, что он, бывший морской офицер, остался верен своей Родине, не покинул ее в революцию и хотел бы применить свои знания и опыт на пользу народу, но ему всюду отказывают в месте... Он остался почти без средств к существованию. Письмо длинное, складное, написано литературно... Самое поразительное, что на нем черным карандашом - это я помню хорошо - была наложена резолюция Сталина: "Товарищу наркому такому-то... Прошу разобраться и оказать содействие". Фамилия наркома польская. Год был проставлен не то тридцать шестой, не то тридцать седьмой... Да, интересной судьбы человек этот ваш Домерщиков...
    Глава четырнадцатая
    ТАНГО СОЛОВЬЯ
    Москва. Март 1986 года
    Я уезжал в Москву с ощущением безмерной усталости. Должно быть, нечто подобное испытывают марафонцы, сошедшие с многокилометровой дистанции перед самым финишем... Все тщетно... Зеленой папки нет. Я опоздал, не успел выхватить ее из равнодушных рук... Начать бы поиск на год раньше. Теперь же следствие по делу "Пересвета" можно закрывать. Оборвалась последняя нить. Даже не оборвалась, а просто привела к пустоте, к черному провалу, к кучке пепла, к грудке измельченного бумажного сырья, в которую превратились дневники старшего офицера "Пересвета"...
    Я стал перебирать всех, кто мог, хотя бы намеком, объяснить историю с растратой казенных денег. Еникеев? Он далеко, в Тунисе, да и жив ли? К тому же жизнь Домерщикова он знал в самых общих чертах.
    Палёнов? О, как бы он обрадовался еще одному факту, работающему на его версию!
    Племянник, Павел Платонович? Он был бы обескуражен, когда б я спросил его об этом, и только...
    Кротова? Как же мне сразу не пришло это в голову! Еще тогда, когда я уходил от нее, у меня было такое ощущение, что рассказала она далеко не все, что знала. Да и с какой стати исповедоваться ей перед человеком, которого видит впервые!
    В один из субботних дней я заехал за Марией Степановной на такси и пригласил ее в те самые "Столешники", куда она отнесла свои фотографии. Кротова страшно взволновалась, как всякая женщина, которой за полчаса до бала объявили о выходе в свет.
    В кафе мы спустились в подвальный зал "Москва и москвичи". Здесь на каждом столике горели свечи, а разговор при свечах совсем не то что беседа на солнцепеке или под электролампочкой...
    Я рассказал о "Судном деле", о двадцати двух злополучных тысячах, о мучивших меня вопросах...
    - Как? - удивилась Мария Степановна. - Неужели вы об этом ничего не знаете? Мне казалось, вы знаете о Михаиле Михайловиче все... Разве в прошлый раз я ничего не сказала?
    - Нет, нет и еще раз нет!
    - Ну тогда успокойтесь: я вам сразу скажу - те деньги он не прокутил и не проиграл. История довольно необычная, я считаю ее просто трогательной, но это уже дамские сантименты... А вот что было. Тогда, в девятьсот шестом, во Владивостоке случилось примерно то же, что в Кровавое воскресенье в Санкт-Петербурге. Войска стреляли в народ. Было много жертв. И в городе был создан комитет помощи пострадавшим. Вот туда-то Михаил Михайлович и отнес эти деньги. На "Жемчуге" он был ревизором*, и ключ от корабельной кассы хранился у него... Понимаете, он был молод - двадцать четыре года! - он только что пережил позор Цусимы, позор бегства корабля в Манилу, фактически сдачу в плен, ведь интернирование - это сдача на милость другого государства. Когда же он увидел, как царские войска стреляют в народ, тут, как говорится, чаша переполнилась. Он говорил, что ему было стыдно носить на плечах офицерские погоны. Многие стрелялись... А он решил спасти честь корабля хотя бы таким образом - передал корабельную кассу как взнос в пользу жертв революции. Он как бы оштрафовал царское правительство на эти двадцать две тысячи, вернув их народу.
    Конечно же, его отдали под суд. Но делу не стали придавать политическую окраску. Объявили его заурядным мотом. Подобные растраты на царском флоте случались нередко. Ну а он бежал из-под стражи, не дожидаясь суда неправедного. Бежал, спасая свою честь. Ему удалось пробраться на судно, идущее в Йокогаму, оттуда он прибыл в Шанхай, а из Шанхая в Австралию, зарабатывать на хлеб насущный... Так что насчет Михаила Михайловича черных мыслей не держите. Это был в высшей степени достойнейший человек.
    Официант сменил сгоревшую свечу. Разговор наш длился долго...
    Ленинград. 21 июня 1941 года
    В этот субботний вечер ресторан гостиницы "Европейская" был полон. Летний ветерок колыхал шелковые маркизки на высоких окнах бельэтажа. Играл эстрадный оркестр. Безмятежно тенорили саксофоны, подражая фиоритурам соловья. Молодые флотские командиры, с только что нашитыми на рукава лейтенантскими галунами, отмечали, как видно, свой выпуск. Довольно смело, но не очень умело водили они своих подруг в танго.
    И когда из-за своего столика поднялась немолодая пара, он - высокий, густобровый, в белом флотском кителе без нашивок, она - статная, не утратившая следов былой красоты дама в вечернем платье, и начали танец плавно, легко, уверенно - с красивыми проходами, быстрыми поворотами, четкими шассе влево, вправо, - все расступились, освобождая место, а потом, с последним па классического танго, зааплодировали ему и ей, чуть запыхавшимся от стремительных движений. Но кто-то фыркнул им в спину:
    - Видать, из бывших...
    Да, о своей жизни они могли говорить в прошедшем времени. Во всяком случае, седобровый человек в белом кителе. Жить ему оставалось чуть больше шести месяцев. Знал ли он это? Предчувствовал? Говорят, люди, много испытавшие, страдавшие, способны предугадывать свое будущее. Этот человек пережил немало: три войны, две революции, эмиграцию, гибель двух кораблей, два суда, ссылку, потерю семьи, но и он, наверное, не мог представить себе тогда, сидя за богато накрытым столиком, что очень скоро будет умирать от голода.
    И женщина в вечернем платье невесела. О чем она грустит? Вспоминает, как двадцать лет назад она королевой вступала под своды этого зала и музыканты, завидев ее, вставали и стоя исполняли ее любимый марш? Или женское сердце - вещун подсказывает, что этот вечер - ее последний выход в свет, что это прощание с едва наладившейся, счастливой, мирной жизнью?
    Через несколько часов начнется война... Ах, как беззаботно заливаются саксофоны, как будто торопятся допеть свою беспечальную песню...
    С первых же дней Великой Отечественной ЭПРОН вольется в состав Военно-Морского Флота, и бывший младший артиллерист "Авроры" и "Олега", старший офицер "Пересвета", командир "Млады" и капитан "Рошаля" вступит вместе с коллегами-эпроновцами в свою четвертую войну - под сень тернового венца блокады...
    ...Новоиспеченные лейтенанты - шумные, радостные, щеголеватые сдвигали столы. Как скромны их новенькие кители, ни эполет, ни шитья - все в духе времени: Рабоче-Крестьянский Красный Флот.
    Грубы их руки, проще манеры, иная речь... Но выпускались-то они из стен все того же Морского корпуса, правда, переименованного теперь в Высшее военно-морское училище имени Фрунзе.
    Домерщиков давно не заглядывал в альма-матер, однако слышал, что "Звериный коридор" с портретами флотоводцев по-прежнему зовется "Звериным" и так же, как в его времена, никто не смеет ступить в Компасном зале на инкрустированную в паркете картушку... Вот этот высокий худой фрунзак похож на Ларису, как звали в корпусе его закадычного дружка гардемарина Ларионова, а этот, с чернявыми усами, вылитый Попка-Павлинов. Где он теперь?
    Как, в сущности, все было недавно, если и этим лейтенантам идти на те же корабли, которые он, Домерщиков, прекрасно помнил под Андреевским флагом. Быть может, кто-то из них попадет на старушку "Аврору". Или на бывший "Гангут", ныне линкор "Октябрьская революция", или на один из "Новиков", кои прекрасно прижились на новом флоте борт о борт с современными кораблями.
    Ага, они заказывают музыку. Ну-ка, ну-ка, что поют нынче "красные офицеры"?
    Штормовать в далеком море
    Посылает нас страна...
    Скромно, скромно...
    Нет, их курс выпускался по-другому.
    Санкт-Петербург. Декабрь 1901 года
    Мела пурга. Ах, какая роскошная пурга мела в ту зиму...
    Она примчалась - из-за ледяных скандинавских гор, с сопок Лапландии, с утесов Новой Земли...
    Пурга неслась по Невскому осмысленно и деловито. Она тушила плохо закрытые фонари. Курилась над трубами недостроенной "Авроры", набивала белый порох в жерла адмиралтейских мортир и рассыпала снежную крупу перед бронзовыми орлами Зимнего.
    Словно заботливый конюх, накрывала она белыми попонами крупы медных коней - и петровского жеребца, вздыбленного на Гром-камне, и тех, что плясали на Аничковом мосту, и тех, что скакали с арки Главного штаба...
    Пурга покрывала желтоватый невский лед снежными застругами. Набивала белым сыпучим прахом урны на колоннах ограды Летнего сада.
    Под белую панихиду той знатной пурги выпускались мичманы Цусимы...
    Они ждали производства, как невесты венца. Да и хлопоты с шитьем офицерской формы напоминали свадебные заботы. Еще с весны портные и агенты обмундировочных мастерских заваливали дортуары старшей гардемаринской роты мундирами, сюртуками, кителями, шинелями...
    Морская форма - черное с золотом: вечный траур и вечный парад...
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "В батарейной палубе появился тяжело раненный младший штурман Ларионов. Его трудно было узнать: тужурка залита кровью, с одного погона сорвана лейтенантская звездочка, левая рука на перевязи, голова и лицо забинтованы, открыт только правый глаз.
    В волосах колтун из слипшейся крови и угольной пыли. Нос сломан, верхняя губа разорвана"*.
    ...Каждый вечер выпускники теснились перед зеркалом разодетые, как на маскараде, во все двадцать два варианта флотской формы: в зимнюю, летнюю, парадную, дворцовую, визитную, караульную, строевую-служебную, походную...
    Кроме того, надо было знать, что и в каком сочетании надевать на балы и траурные церемонии, на приобщение к святым тайнам и на судебных заседаниях, в чем присутствовать при спуске кораблей и при выносе святой плащаницы, в чем идти в десант и в чем под венец, в чем выходить на вахту и во что облачаться при стоянке на якоре... Надо было знать многосложную иерархию орденов и медалей, знать, в каких случаях разрешено ношение белых шаровар, башлыка, галош и наушников...
    Но вот все готово, пригнано, подогнано, отутюжено, накрахмалено...
    В день производства - 5 декабря - новоиспеченные мичманы, в парадных треуголках, взбудораженно-радостные, толпились в аванзале квартиры морского министра. Еще слышны в шумном говоре корпусные прозвища - Заклепка, Дворник, Адашка, Эйч-Пейч, Индюк, Э-э-э-эрмингельд, Мураевка, но в руках у каждого свернутый в трубочку приказ о производстве и распределении по морям и экипажам. И у каждого горит на эполетах одинокая мичманская звездочка для кого-то путеводная, для кого-то погребальная...
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "Лейтенант Дурново, привалившись к стенке, сидел неподвижно, согнутый, словно о чем-то задумался, но у него с фуражкой был снесен череп и жутко розовел застывающий мозг... Лейтенант Гирс валялся с распоротым животом...
    ...Вид лейтенанта Постельникова был ужасен: весь майский костюм его был сплошь покрыт кровью; лица даже нельзя узнать. Ему в щеку попал осколок, выбил зубы, раздробил челюсть, и он не мог говорить. У него была перебита рука, но он не покидал свой плутонг".
    Шумно и весело в аванзале квартиры министра.
    Пока не грянула команда, назначаются рандеву и выбираются рестораны: у Донона, у Кюба, у Медведя...
    - Господа офицеры!
    Замерли стихшие шеренги. В дверях плывет, рябит, сверкает густое адмиральское золото: морской министр, директор Морского корпуса, начальник бригады крейсеров, штабная свита.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "После поздравления с производством и восторженных криков "ура", - вспоминал мичман Б. Арский, - мы все мигом вылетели, как птички из клетки, на Адмиралтейскую площадь, гремя палашами по каменной мостовой. Мы лихо рассаживались по "извозцам", стоявшим длинной вереницей у подъезда министерства. В этот вечер мы были героями дня и покорителями дамских сердец Петербурга. Все, казалось, смотрели на нас, и все улыбались нам. Солдаты и городовые и те, казалось, как-то особенно молодцевато отдавали нам честь. С лихо наброшенными николаевскими шинелями мы гарцевали на лихачах по улицам столицы..."
    Через три-четыре года за эти золотые деньки им пришлось платить по самому высокому счету - кровью, увечьями, жизнью...
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "...И вторично лейтенант Гирс был весь охвачен пламенем. Добравшись до боевой рубки, он остановился в ее проходе, вытянулся и, держа обгорелые руки по швам, четко, как на параде, произнес: "Есть!" Заметив, что его, очевидно, не узнают и молча таращат на него глаза, он добавил:
    - Лейтенант Гирс!
    ...На нем еще тлело изорванное платье. Череп его совершенно оголился, были опалены усы, бачки, брови и даже ресницы. Губы вздулись двумя волдырями. Кожа на голове и лице полопалась и свисала клочьями, обнажив красное мясо... Дымящийся, с широко открытыми глазами, он стоял, как страшный призрак, и настойчиво глядел на капитана второго ранга Сидорова, ожидая от него распоряжений..."
    Да, их "цусимский выпуск" честно расплатился за те немногие радости жизни, которые успели выпасть на его долю...
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. В последний раз они стояли рядом, мичманы выпуска 1901 года: Кедров, Домбровский, Домерщиков, Зеленой, Ларионов, Павлинов, Щастный, братья Тихменевы, Тыртов, Феншоу.
    Жизнь разметет этот строй не просто по кораблям - по всему свету, по странам и континентам. Этот осядет в Шанхае, тот в Тунисе, этот не покинет Родины, тот застрелится на чужбине.
    Имена многих из них войдут в историю отечественного флота. Одни будут выбиты на ее страницах золотом, другие - вытравлены чернью.
    Пока еще они все в одной шеренге. Они смотрят в будущее с надеждой оперенной юности. О счастливое неведение грядущего!
    Я вглядываюсь в их лица с высоты своего времени - из их далекого будущего. Легко быть оракулом, глядя в прошлое... Я могу вызвать их из строя и каждому объявить его судьбу, как только что объявили им назначения на моря и корабли.
    Мичман Кедров!
    Вас ждет блестящая карьера и тусклый финал. Адмирал Макаров выберет вас за ясный ум и расторопность в личные флаг-офицеры. Вам повезет: в день гибели Макарова на "Петропавловске" вы уйдете в поход на эсминце "Боевом". Вам повезет еще не раз. В день бунта на линкоре "Гангут" вы окажетесь на берегу. Вы первым из выпуска наденете контр-адмиральские погоны, а к ним аксельбант флигель-адъютанта. Но не выпадет на вашу долю ушаковских викторий... И ваш второй - вице-адмиральский орел слетит на погоны с терновым венцом вместо державы. Вы получите этот чин в награду от Врангеля за невиданную в истории спасательную операцию: свыше полутораста тысяч русских людей - белых солдат, казаков, офицеров, священников, чиновников, инженеров, артистов, писателей, их жен и детей - увезут из Крыма ваши корабли от расправ озверевших победителей. А вам вести свою эскадру в последний поход - в Северную Африку, во Французский Тунис, в Бизерту, ставшую корабельным кладбищем Черноморского флота.
    В 22-м вы покинете эскадру изгнанников и переберетесь в Париж, где, на удивление всем, сядете на студенческую скамью в институте железнодорожных инженеров...
    В 45-м вы не успеете получить советский паспорт, чтобы умереть на родине. Смерть придет к вам в Париже 29 октября...
    Мичман Домбровский!
    Посмотрите на своего соседа справа - мичмана Кедрова. Это с ним, с его белым флотом, вам придется воевать в Гражданскую. Это вдогонку его беглой эскадре вы, "красный адмирал", начальник морских сил Черного моря, пошлете подводную лодку. Правда, она не успеет выпустить торпеду по вашему бывшему однокашнику, и тот уведет свою беглую эскадру в Бизерту...
    Быть вам начальником Морского штаба республики и кончить свой век в почете и мире на семьдесят втором году жизни.
    Мичман Тихменев!
    Быть и вам адмиралом. И вы войдете в историю вместе с флажным сигналом, который поднимет вам в спину эскадренный миноносец "Керчь": "Позор изменникам России!"
    И долго еще будут трепать ваше имя кривдописцы за то, что не поднимется рука затопить в 18-м черноморские корабли - те самые, на которых через два года адмирал Кедров спасет сто пятьдесят тысяч соотечественников, всех, кто предпочел исход в неизвестность насилию и неправде.
    Вашей тихой гаванью станет Бизерта. Станет ли пухом сухая земля чужбины?
    Мичман Щастный!
    Торопитесь жить. До расстрела вам осталось семнадцать лет. А пока вас ждут огненная купель Порт-Артура и фронтовой Балтики, неврученные лавры спасителя Балтийского флота и скорбная честь быть "первой жертвой советского правосудия". Но вы успеете еще стать адмиралом. Адмиралом на час. Но на "звездный час"...
    Вас расстреляют на Арбате - в подвале Александровского юнкерского училища. Это случится в один из нежных июньских вечеров 18-го года - в самое летнее солнцестояние. "Время белых ночей и белых фуражек..." Беловерхую фуражку вы приложите к левой стороне груди - чехлом к вскинутым винтовкам, - чтобы попали наверняка. Красные китайцы не промажут, и комиссару Андриевскому не придется добивать вас из маузера. Приедет Троцкий, дабы лично убедиться, что опаснейший враг, хранивший документы о связях большевиков с германской разведкой, мертв. Он прикажет зарыть труп адмирала здесь же, в подвале. Лишь за семь лет до конца века потомки помянут вас добрым словом, Алексей Михайлович Щастный, и отслужат панихиду в ближайшем к месту расстрела храме - Большого Вознесения. Там, где венчался когда-то Пушкин.
    Мичман Ларионов!
    Жизнь трудная и честная.
    Цусима. Кровавый бой на броненосце "Орел", семнадцать осколков в голову и орден на грудь...
    Свой белый китель вы будете носить и на Красном Флоте, служа ему как историк, как летописец. Вас пощадят пули, осколки и морская пучина. Страшитесь голода, он оборвет вашу жизнь в блокадном Ленинграде.
    Мичман Павлинов!
    Забубенная головушка... На "Орле" - орлом. На берегу - гусаром. Жена красавица. Пил, шутил, командовал миноносцем и в тринадцатом году в номере выборгской гостиницы "покончил счеты с жизнью" выстрелом в лоб.
    Доживет за вас, Сергей Павлинов, и дослужит русскому, а затем и советскому флоту младший брат ваш Владимир. И станет он крупным ученым, видным флотским инженером, конструктором электромагнитного трала, это он в девятнадцатом начнет работу, которую завершит в сорок первом Игорь Курчатов, - защиту кораблей от неконтактных мин и торпед...
    Мичман Домерщиков!
    О вас эта повесть...
    А лейтенанты-фрунзаки шиковали: шампанское в серебряном ведерке со льдом, икра в хрустале; в пятый раз они заказывали музыкантам "Танго соловья".
    Какие судьбы предвещаны им? Им то же - платить по счетам. Похоже, им придется еще горше: морское оружие стало не в пример изощреннее, дальнобойнее, убийственнее... Но уж таков удел военного моряка - встречать врага в море, погибать в море, побеждать в море.
    Флотская форма: черное с золотом - вечный траур и вечный парад.
    Лейтенанты шумно прощались с Ленинградом, они собирались на Север, туда, куда не дошел "Пересвет"...
    Человек в белом кителе встал из-за столика и пригласил свою даму к последнему танцу. Саксофон курлыкал беззаботно...
    Глава пятнадцатая
    ВЕРСИЯ ЛЮДЕВИГА
    Итак, зеленую папку с письмами и дневниками старшего офицера "Пересвета" можно лишь увидеть... на киноэкране, в фильме "Звезда пленительного счастья", но открыть ее, увы, невозможно.
    Значит, надо расстаться с мыслью, что бумаги Домерщикова прояснят тайну гибели "Пересвета". Значит, надо искать другой путь, но какой?
    Для начала решил просмотреть все, что написано у нас о "Пересвете". Написано мало, одни и те же факты перекочевывают из книги в книгу, в том числе и версия подрыва броненосного крейсера на германской мине. Самым первым автором этой версии был не кто иной, как командир "Пересвета" Иванов-Тринадцатый, телеграфировавший в Морской генеральный штаб на другой день после катастрофы: "Я почувствовал двойной удар мины, а затем взрыв. Вслед за этим "Пересвет" погиб..."
    Иванов-Тринадцатый не допускал и мысли о диверсии, так как в этом случае вина за гибель корабля целиком ложилась бы на него: не обеспечил охрану крейсера в Порт-Саиде. Другое дело - подрыв на германской мине. Тут всю ответственность несут англичане: это они не протралили как следует фарватер, не организовали должным образом противолодочное прикрытие и т.д. Английское адмиралтейство не захотело брать грех на душу и ответило следственной комиссии, что все немецкие мины на подходах к Порт-Саиду были вытралены еще в октябре - ноябре 1916 года и что никаких подводных лодок в конце декабря - начале января в районе гибели "Пересвета" не обнаружено. Зато кайзеровский флот охотно записал на свой боевой счет гибель "Пересвета", и в книге Р. Гибсона и М. Прендергаста "Германская подводная война 1914-1918 гг." всплыл даже тактический номер немецкой субмарины U-73, на минах которой мог бы взорваться русский линкор. Из этой книги тактический номер U-73 перебрался в весьма авторитетную монографию К.П. Пузыревского "Повреждение кораблей от подводных взрывов и борьба за живучесть", выпущенную "Судпромгизом" в 1939 году, а уж затем, спустя девять лет, утвердился на страницах академической хроники "Боевая летопись русского флота" как бесспорный факт. Но дело-то в том, что "факт" все же спорный...
    Над Москвой грохотали горячие майские грозы, в пыльных бурях, в метелях тополиного пуха.
    В самый разгар поисков нагрянул ко мне в гости веселый "флибустьер" Разбаш, давно уже ставший капитаном 1-го ранга. Мы пили кофе, вспоминали поход в Тунис, Бизерту, Еникеева... Я рассказывал о своих розысках, показывая фотографии Домерщикова.
    - Постой, постой! - Разбаш хлопнул себя по коленке. - А ведь я о нем кое-что читал! И о гибели "Пересвета", и о Домерщикове... Попадалась мне в руки такая книга: "Аварии царского флота". Автора не помню. Но издавалась она до войны. Кажется, в Ленинграде.
    Разбаш припомнил, что речь в книге шла о диверсии на "Пересвете" и имя Домерщикова упоминалось с весьма лестными для него эпитетами...
    Я немедленно позвонил в библиографический отдел библиотеки имени В.И. Ленина. Книга "Аварии царского флота" в каталогах не значилась. Я позвонил в Ленинград, в Центральную военно-морскую библиотеку, но и оттуда не сообщили ничего утешительного.
    Разбаш клялся и божился, что название он не перепутал, что книгу он держал своими руками и читал своими глазами. Ее надо искать...
    Время шло, книга не находилась, и в конце концов мне стало казаться, что это полумифическое издание так же недосягаемо, как и зеленая папка, погребенная в недрах "Ленфильма".
    В тот раз я приехал в Ленинград по делам, никак не связанным с тайной гибели "Пересвета" и с судьбой его старшего офицера. Я уже свыкся с мыслью, что поиск мой не удался. В лучшем случае я смог убедить самого себя в том, что венский юрист весьма заблуждается насчет виновника взрыва на "Пересвете". И только.
    В праздники на ростральных колоннах пылают факелы. Я выбрался из автобуса на Стрелке, чтобы полюбоваться редкостным зрелищем, и... оказался перед входом в Центральный военно-морской музей. Вдруг вспомнил, что давно собирался сюда, чтобы выяснить, кто такой Леонид Васильевич, которого Домерщиков упоминал в письме к Новикову-Прибою как общего друга, надорвавшегося при устройстве Морского музея.
    На служебном входе меня остановил старичок с красно-бело-красной повязкой на рукаве, какую носят на кораблях вахтенные офицеры. Порядки в музее соблюдались флотские.
    - Нет никого, - сообщил "вахтенный офицер". - День короткий, все домой разошлись.
    На всякий случай он снял трубку внутреннего телефона и позвонил в комнату научных сотрудников. Ему ответили.
    - Ваше счастье, - кивнул мне старичок, - Борода на месте.
    Вахтер и в самом деле напророчил мне счастье...
    Я поднялся на этаж, заставленный стеклянными футлярами с моделями кораблей. Я шел, как Гулливер посреди лилипутской эскадры: справа, слева вздымались то мачты фрегатов, то трубы броненосцев...
    Борода, как выяснилось с первого взгляда, была не фамилия научного сотрудника, а его достопримечательность: квадратно остриженная, она росла вперед, отчего походила на кус старинного испанского воротника. Этот высокий немолодой человек назвался Андреем Леонидовичем и представился главным хранителем корабельного фонда музея, то есть флагманом застекленной эскадры.
    Я спросил его о том, зачем пришел: не знает ли он, кто из былых сотрудников Морского музея носил имя-отчество Леонид Васильевич.
    - Знаю, - улыбнулся главный хранитель. - Ученый секретарь музея Леонид Васильевич Ларионов. - Чуть помедлил и добавил: - Мой отец.
    Сообщение это меня ничуть не удивило. За годы поиска подобных совпадений было немало. Я даже уверовал в магические круги, расходившиеся от имени "Пересвета" эдакими кольцами человеческих судеб...
    - Тогда фамилия Домерщиков должна вам быть знакома.
    - Михаил Михайлович-то? Боже, я помню его прекрасно! Это друг отца. Они учились вместе в Морском корпусе. Выпустились в один и тот же год. Вместе ходили в Цусиму. Только Домерщиков на "Олеге", а отец на "Орле". Оба после революции перешли на сторону советской власти, оба хлебнули лиха в известные годы, но дружбу свою не растеряли... Они и родились в один год, и умерли в одно время - в блокадную зиму сорок второго.
    Оба с младых ногтей носили матроски и до седых волос - флотские кители... Жили флотом и ушли из жизни с флотским же девизом: "Погибаю, но не сдаюсь!"
    Ларионов горделиво вскинул свою необыкновенную бороду. Я вспомнил "простую русскую фамилию: то ли Ларин, то ли Илларионов"... Тут меня осенило! Уж не Ларионов ли автор моей неуловимой книги?!
    - Андрей Леонидович, не попадалась ли вам книга "Аварии царского флота"?
    И снова легкая усмешка.
    - Почему же не попадалась? Дома у меня хранится. Только это не совсем книга... Отец публиковал свои очерки об авариях различных кораблей в сборнике ЭПРОНа. Кто-то из друзей решил сделать отцу подарок: переплел все его статьи в один сборник с типографски отпечатанным титулом. Таких импровизированных книг было не больше десяти. Так что это действительно сверхредкое издание. Тираж всего десять экземпляров.
    Музей закрывался. Ларионов уходил, куда-то спеша. Вопреки всем правилам приличия, я стал напрашиваться в гости. Фамилия Домерщиков - в который раз! - сработала как пароль.
    - Если вы хотите увидеть эту книгу непременно сегодня, - Андрей Леонидович смотрит на часы, - и если вас не пугает позднее время приезжайте в Климов переулок к одиннадцати часам... Я вернусь только-только...
    ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА. Андрей Леонидович Ларионов. Хранитель корабельного фонда Центрального военно-морского музея. Более сорока лет занимается тем же, чему посвятил последние годы жизни отец, - служит Истории. Хранит и восстанавливает уникальные модели, пишет статьи в морские журналы, автор десятков интереснейших публикаций. Консультант по вопросам русского судостроения, архивист-исследователь, лектор, пропагандист. Заслуженный работник культуры РСФСР.
    Ларионов живет близ устья Фонтанки, в местах, овеянных музой Гоголя и Блока. Полная луна над застывшей рекой, заснеженные сфинксы Египетского моста, темный и гулкий двор-колодец - все предвещало встречу необыкновенную, и предчувствие на сей раз меня не обмануло. С каждым шагом по лестнице время отступало все дальше и дальше, так что, поднявшись на третий этаж, я вступил в какие-то предреволюционные годы; дверь отворилась, и я попал в квартиру бывшего младшего штурмана эскадренного броненосца "Орел" Леонида Васильевича Ларионова.
    Старинная люстра, книжные шкафы, столы, чертежный, обеденный, письменный, диван - почти любая вещь выдавала руку мастеров не нашего века. Морские бронзовые часы, фотографии в рамках, лафитнички, украшенные бело-голубой эмалью андреевских флагов, золоченые корешки книг, благородная кожа столетних фотоальбомов - во всем этом стояло время моих героев, его можно было осязать и слушать, ибо оно пело медным боем корабельных часов, оно отзывалось шелестом страниц, шорохом карт и чертежей, скрипом старого дерева дедовских кресел и дубового паркета. И даже свет, лившийся из-под шелкового колпака затейливого торшера, казался тоже антикварным, пробившимся каким-то чудом из века парусников и пароходофрегатов...
    ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА. Леонид Васильевич Ларионов (1882-1942), сын флотского офицера, окончил Морской корпус в 1901 году, участвовал в Цусимском сражении в качестве младшего штурмана эскадренного броненосца "Орел". В бою был тяжело ранен, попал в плен к японцам. По возвращении из Японии работал несколько лет в Ученом отделе Главного морского штаба по научному разбору документов русско-японской войны.
    С 1914 по 1917 год капитан 1-го ранга Ларионов командовал яхтой морского министра "Нева" и состоял при Григоровиче офицером для особых поручений. Так же как и его патрон, Ларионов лояльно встретил советскую власть. Он прослужил на Балтике до двадцать первого года и с окончанием Гражданской войны был демобилизован.
    Не всем хватило кораблей. Далеко не все морские офицеры, перешедшие на сторону новой власти, смогли найти применение своему опыту и знаниям на флоте, в качестве военспецов. Кораблей у молодой Советской Республики было мало: одни погибли в Гражданскую, другие были уведены интервентами, третьи стыли и ржавели в "долговременном хранении". К тому же готовились новые командиры - из рабоче-крестьянской среды. И бывшие мичманы, лейтенанты, кавторанги устраивались кто как мог: шли в бухгалтеры, учетчики, в учителя, одним словом - в совслужащие.
    Домерщикову повезло: он получил работу по специальности, и какую капитан дальнего плавания на международной линии!
    Его однокашнику пришлось много сложнее. Сначала он служил в Упрснабе Северо-Западных областей, затем перешел на работу в Поверочный институт Главной палаты мер и весов СССР. Оттуда судьба забросила его на шесть лет в Сейсмологический институт Академии наук СССР.
    В середине тридцатых годов кто-то припомнил ему офицерские погоны, и Ларионов остался без работы. На его попечении были больная мать, жена, пятилетний Адя и престарелая нянька. В эти немыслимо трудные годы, когда деньги приходилось рассчитывать даже на трамвайную поездку, когда покупка пирожного для больного сына образовывала в семейном бюджете ощутимую брешь, Ларионов засел за литературную работу. Он писал "Аварии царского флота" и ежевечерне, по старой штурманской привычке, четким, штурманским же почерком заполнял "Вахтенный журнал" - дневник своей нелегкой сухопутной жизни. Именно в те немилосердные годы он исповедовался дневнику: "Приход революции не был для меня неожиданностью. Мой путь до семнадцатого года был покрыт большими терниями. Трудное детство. Ранняя потеря отца. Цусима. Раны. Плен. Пять лет лечения. После плена следствие и суд над Небогатовым. Бедствование без денег. Меня никто не тянул. Всей карьерой обязан сам себе. Но подлостей не делал и подлизыванием не страдал. В 1916 году к 1 декабря заплатил все долги и 5 декабря попал в капитаны 1-го ранга. С 1917 по 1935 год я честно служил и работал, испытывал много лишений, и холод, и голод. Временами работал день и ночь. Высшей радостью были достижения Союза. Только социализм мог их дать. С точки зрения морской: освоение Арктики - мечта отца и моя, - флот, поставленный на исключительную высоту".
    И только в 1937 году потомственный моряк смог снова связать свою судьбу с военным флотом: ему предложили принять участие в реконструкции музея РККФ. И хотя Ларионов считался обыкновенным совслужащим, он, как и Домерщиков в ЭПРОНе, с превеликой радостью облачился в белый китель и беловерхую фуражку, сохраненные с незапамятных времен...
    Была у него в те сухопутные годы великая отрада - дружба с Новиковым-Прибоем...
    Глава шестнадцатая
    ПОМЕТКИ НА ПОЛЯХ "ЦУСИМЫ"
    Нет такой библиотеки в стране, нет такого моряцкого дома, где бы не стояла на книжной полке "Цусима" Новикова-Прибоя.
    Это не просто роман, беллетристика... Это литературный памятник русским морякам, сложившим головы на Тихом океане. Это хроника небывалой морской трагедии, это реквием по Второй Тихоокеанской эскадре, это, наконец, энциклопедия матросской жизни.
    В лице Новикова-Прибоя безликая, бессловесная матросская масса, какой она представала с высоты командирских мостиков, обрела в печати свой зычный голос. Заговорили корабельные низы - кубрики, кочегарки, погреба... И мир спустя четверть века после Цусимского сражения узнал о нем, может быть, самую главную правду.
    В 1932 году вышла в свет первая книга романа Новикова-Прибоя "Цусима"*. Она сразу же стала событием в молодой советской литературе, и имя автора ее, до той поры малоизвестного литератора, матроса-самоучки, зазвучало вместе с именами зачинателей пролетарской литературы: Серафимовича, Фурманова, Всеволода Вишневского...
    "Цусиму" заметили не только в нашей стране, но и за рубежом. Даже обычно ядовитые белоэмигрантские морские журналы невольно отметили. "Бесспорная ценность этого произведения, - писал в Праге бывший сослуживец баталера Новикова по "Орлу" князь Я. Туманов**, - в том, что оно единственное, написанное не обитателем офицерской кают-компании, а человеком, проделавшим знаменитый поход в командном кубрике и носившим в то время матросскую фуражку с ленточкой... Хорошим литературным русским языком автор живо и красочно описывает незабываемый поход Второй эскадры от Кронштадта до Цусимы... Книгу эту следует прочесть всем морским офицерам. Это человеческий документ, написанный искренне и правдиво".
    Книги как факелы. Одни еле чадят, другие ярко пылают. Тут все от того, чем заправлен этот светоч, - правдой, талантом или гуманизмом... "Цусима" из того редкого разряда книг, что не только светят, но и греют. Она, как добрый костерок, собирала вокруг себя людей, объединяла их, связывала, роднила... Участники похода Второй Тихоокеанской эскадры - а их, уцелевших, насчитывалось в тридцатые годы несколько тысяч, - разбросанные по всей бескрайней стране, они стали искать друг друга, списываться, съезжаться... Старые моряки как бы воспрянули духом. В романе развертывалась ярчайшая панорама матросского мужества. Впервые к ним, комендорам, кочегарам, гальванерам, минерам, сигнальщикам, машинистам, рулевым злосчастной эскадры, применялось слово "герой". И если раньше они стыдились того, что были цусимцами, то с выходом "Цусимы" на них стали смотреть иными глазами. Их, седоусых, изрубленных осколками японских снарядов, наглотавшихся ядовитых газов шимозы, но стоявших в своих рубках, погребах и башнях до последнего выстрела последнего уцелевшего орудия, стали приглашать в школы, в цехи, на корабли, в библиотеки, стали слушать их рассказы, стали печатать их воспоминания.
    Книга Новикова-Прибоя обернулась для них как бы свидетельством о реабилитации. Они писали Алексею Силычу благодарственные письма, они приезжали к нему на квартиру в Кисловский переулок, чтобы пожать руку, потолковать о пережитом, поделиться памятью... Они увидели в своем Силыче нового флагмана и порой обращались к нему даже с житейскими просьбами. Жилище писателя в доме по Кисловскому переулку превратилось в своего рода штаб-квартиру ветеранов всех трех тихоокеанских эскадр.
    К этому матросскому костерку потянулись и бывшие офицеры-цусимцы. Не все, разумеется, лишь те, с кого жизнь сбила сословный гонор, заставила по-новому взглянуть на мир. Первыми откликнулись соплаватели по "Орлу": корабельный инженер В.П. Костенко, бывший старший офицер К.Л. Шведе, бывший младший штурман лейтенант Ларионов. Много интересного об отряде крейсеров смог рассказать Новикову-Прибою и младший артиллерист "Олега" Домерщиков. Все они не раз бывали в квартире писателя на Кисловке. Алексей Силыч по-особому дорожил их дружбой. Они, бывшие офицеры, как бы приоткрывали ему те двери, в которые баталер Новиков не был вхож: двери кают-компаний и флагманских салонов, штурманских и боевых рубок. Безусловно, это расширяло панораму романа, делало ее полнее, объемнее... Кроме того, они консультировали его как специалисты в области морской тактики, артиллерии, навигации, корабельной техники, помогали заметить неточности и исправить их.
    Я держал в руках томики "Цусимы" самого первого издания. Новиков-Прибой прислал их в Ленинград Ларионову, чтобы тот прочитал их строгим глазом. Судя по заметкам на полях, чтение было и строгим, и доброжелательным. Почти все ларионовские поправки автор учел в последующих изданиях. Потом в предисловии Новиков-Прибой напишет: "Я мобилизовал себе на помощь участников Цусимского боя. С одним я вел переписку, с другим неоднократно беседовал лично, вспоминая давно минувшие переживания и обсуждая каждую мелочь со всех сторон. Таким образом, собранный мною цусимский материал постепенно обогащался все новыми данными. В этом отношении особенно большую пользу оказали мне следующие лица: корабельный инженер В.П. Костенко, Л.В. Ларионов, боцман М.И. Воеводин, старший сигнальщик В.П. Зефиров и другие". Среди этих "и другие" был, разумеется, и Домерщиков, который не раз наведывался на Кисловский и к которому тоже приезжал в гости на Скороходова Новиков-Прибой.
    Тут надо заметить вот что: отношения именитого писателя со своими бывшими начальниками были по-мужски прямыми, без панибратства и снисходительности. Да, они все прекрасно понимали, что некогда нижний чин стоит теперь на социальной лестнице неизмеримо выше каждого из них, и все же обращались к нему без заискивания, без горечи ущемленной гордыни. Они писали ему просто и уважительно, как все: "Дорогой Силыч!.." Силыч тоже не льстил однопоходникам, героям романа, держась правила - дружба дружбой, а правда правдой. Он ничего не менял в своей матросской памяти в угоду добрознакомству. И в тексте тоже ничего не менял. Наверное, бывшему старшему офицеру Шведе (в "Цусиме" он назван Сидоровым) не очень-то было приятно читать о себе такие строки: "Старший офицер у нас... танцор и дамский сердцегрыз, каких мало. Вид имеет грозный... а никто его не боится..." Однако у Константина Леопольдовича хватило понимания и достоинства, чтобы не впадать в амбициозность, их переписка и встречи продолжались как ни в чем не бывало.
    От пламени "Цусимы" загорелись новые книги.
    Весной 1935 года постучался к Новикову-Прибою ярославский речник Александр Васильевич Магдалинский, назвался бывшим рулевым боцманматом крейсера "Олег" и был принят радушно, как и все однопоходники. И конечно же, старый моряк не думал тогда, что входит не только в стены новиковского дома, но вступает в роман как один из будущих его героев.
    С легкой руки Силыча Магдалинский написал и выпустил в свет свои воспоминания о походе - "На морском распутье". Должно быть, бывший боцманмат не сразу поверил в такое чудо: на обложке всамделишной книги стояло его имя.
    И мемуары другого однопоходника Новикова-Прибоя - корабельного инженера Костенко - "На Орле" в Цусиме" - тоже вышли не без влияния "силового поля" знаменитого романа.
    Но, пожалуй, никто так ревностно, искренне и бескорыстно не следил за творчеством Новикова-Прибоя, не откликался так чутко на малейшую его просьбу, как Ларионов. Только в период работы писателя над второй частью "Цусимы" он послал ему сто семнадцать писем с собранными им записками матросов и офицеров "Орла" о бое. Он жил этим романом, ибо в нем воскрешалась его молодость, его лучшие годы, героический всплеск его судьбы. Он и сейчас живет - в нем, на его страницах.
    Вот мы видим его на палубе горящего "Орла": два матроса ведут тяжело раненного младшего штурмана в перевязочный пункт.
    Вот, узнав о сдаче броненосца японцам, он поднимается с лазаретной койки и, превозмогая боль, идет выполнять свой последний служебный долг: "Два матроса вели его под руки, а перед ним, словно на похоронах, торжественно шагал сигнальщик, неся в руках завернутые в подвесную парусиновую койку исторический и вахтенный журналы, морские карты и сигнальные книги. В койку положили несколько 75-миллиметровых снарядов, и узел упал через орудийный порт в море. Это произошло в тот момент, когда неприятельский миноносец пристал к корме "Орла".
    И, наконец, едва ли не самый волнующий эпизод романа, во всяком случае, мне он памятен со школьных лет, когда я впервые прочитал "Цусиму". Умирающий командир "Орла" капитан 1-го ранга Юнг еще не знает, что на броненосце хозяйничают японцы, что спущен Андреевский флаг, что броненосец вражеские эсминцы конвоируют в ближайший японский порт, что у дверей его каюты стоит японский часовой. Но он догадывается, что на корабле что-то не так... Он зовет к себе не старшего офицера, замещающего его, а младшего штурмана Ларионова, сына покойного друга.
    Раненый лейтенант вторично покидает лазаретную койку, два матроса под руки ведут его к командирской каюте.
    "Юнг, весь забинтованный, находился в полусидячем положении. Черты его потемневшего лица заострились. Правая рука была в лубке и прикрыта простыней, левая откинулась и дрожала. Он пристально взглянул голубыми глазами на Ларионова и твердым голосом спросил:
    - Леонид, где мы?
    Нельзя было лгать другу покойного отца, лгать человеку, так много для него сделавшему. Ведь Ларионов вырос на его глазах. Командир вне службы обращался с ним на "ты", как со своим близким. Юнг только потому и позвал его, чтобы узнать всю правду. Но правда иногда жжет хуже, чем раскаленное железо. Зачем же усиливать страдания умирающего человека?..
    Ларионов, поколебавшись, ответил:
    - Мы идем во Владивосток. Осталось сто пятьдесят миль.
    - А почему имеем такой тихий ход?
    - Что-то "Ушаков" отстает.
    - Леонид, ты не врешь?
    Ларионов, ощущая спазмы в горле, с трудом проговорил:
    - Когда же я врал вам, Николай Викторович? - И, чтобы скрыть свое смущение, штурман нагнулся и взял командира за руку. Она была холодная, как у мертвеца, но все еще продолжала дрожать. Смерть заканчивала свое дело".
    Уверен, если бы кто-то из кинематографистов отважился бы экранизировать "Цусиму", лейтенант Ларионов был бы одним из главных героев фильма.
    Андрей Леонидович щелкнул замочком кожаного альбома...
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. Два мичмана в шинелях и фуражках. Высокий, костистый, с удлиненным лицом - Ларионов; густобровый, крутоусый Павлинов. Оба из одного выпуска, с одного корабля, оба из одного романа: "Неожиданно перед амбразурами ярко вспыхнуло пламя, и раздался страшный грохот. Несколько человек в башне упали. Лейтенант Павлинов согнулся и долго поддерживал руками контуженую голову, словно боялся, что она у него отвалится. А когда осторожно повернулся назад, чтобы взглянуть на людей... то на его чернобровом лице изобразилось радостное удивление, - он был жив". Снимок сделан в 1904 году, видимо в Либаве, перед выходом эскадры на Дальний Восток. Лица - мальчишечьи, несмотря на погоны и кокарды, припухлые губы, голые щеки. Но глаза - в них будто отблески Цусимы, печально-настороженные взгляды, грустные сочетания неокрепшего мужества и твердой решимости: "Свой долг мы выполним сполна". Ларионов - в боевой рубке, Павлинов - в броневой башне стояли до конца. Снимок второй отделен от предыдущего тридцатью шестью годами. Из-под полей соломенной шляпы уверенный взгляд Новикова-Прибоя. Из-под козырька флотской фуражки иронический прищур. Седые усы, белый китель, худое лицо со следами ранений - Ларионов.
    Признанный писатель и безвестный музейный работник. Бывший матрос и бывший офицер. Два пожилых человека на склоне жизни. Оба немало повидали и испытали на своем веку. Оба честно потрудились. Написан роман. Создан музей. Выросли дети. Подведены итоги. Оба спокойны и мудры. Оба готовы перешагнуть последнюю черту. Она не за горами. В сорок втором умрет от голода в блокадном Ленинграде Ларионов. Всего на два года переживет своего товарища Новиков-Прибой.
    Андрей Леонидович боготворил отца. Это было видно и по тому, как бережно хранил он отцовские бумаги, фотографии, вещи, и по тому, как говорил о нем... Я даже забыл, зачем пришел сюда.
    Ларионов извлек из ящика стола пару лейтенантских погон, почерневших от пороховых газов, с одного из них осколком японского снаряда была сорвана звездочка... Он положил рядом кожаный футлярчик, раскрыл его и достал прокопченный надтреснутый костяной мундштук.
    - Эта вещица принадлежала командиру "Орла" капитану 1-го ранга Юнгу... После его смерти отец взял мундштук на память. Юнг был другом его отца, моего деда.
    Андрей Леонидович достал длинный кожаный футляр. Я следил за ним как завороженный. Он откинул колпачок-крышку, синевато блеснули линзы.
    - Сигнальщики подобрали и принесли отцу его подзорную трубу. Она валялась в боевой рубке среди осколков дальномера...
    Я заглянул в окуляр почти новенькой, английской работы трубы. О, если бы можно было увидеть все, что преломлялось в ее стеклах!..
    - С ней связана любопытная история. Из лагеря русских военнопленных просматривалась военная гавань, куда японцы привели изрешеченный "Орел". Инженер Костенко - в "Цусиме" он выведен как Васильев - взял у отца подзорную трубу и, прячась в кустах, стал изучать и зарисовывать пробоины в борту броненосца. Разумеется, он рисковал, но ему, как кораблестроителю, важно было знать уязвимые места "Орла". Потом ему пригодилось это в практической работе.
    А вот, собственно, то, что вы так долго искали.
    Андрей Леонидович осторожно вытащил из шкафа переплетенный сборник отцовских очерков. "Аварии царского флота"! Да, конечно, это нельзя было назвать книгой в строгом смысле слова. Полусамодельное издание - без выходных данных, без сквозной нумерации страниц - представляло собой сброшюрованные журнальные тетрадки. То была скорее мечта о книге, чем сама книга, прообраз ее, макет... Но я сразу же забыл об издательских несовершенствах, едва перелистал страницы, едва вчитался в первые абзацы... Очерки об авариях и катастрофах кораблей царского флота были написаны живо, образно, почти мемуарно; язык выдавал человека слегка саркастического, но глубоко знающего историю флота, его людей, подоплеку каждого случая...
    Бронзовые морские часы пробили в полутемной гостиной час ночи. Я встал из-за стола, заваленного альбомами, дневниками, газетными вырезками.
    - Вот что, - сказал мне на прощание Андрей Леонидович, - попытайте-ка вы завтра счастья в отделе рукописей нашей Публички. Там хранится большая часть отцовского архива. Могут быть любопытные находки. А книгу возьмите с собой. Прочтите не спеша.
    Я уходил не из квартиры, а покидал борт броненосца "Орел", незримо пришвартованного к одному из ленинградских домов.
    Глава семнадцатая
    "В ДОМИКЕ БЛИЗ БУДДИСТСКОГО ХРАМА..."
    Спать в ту ночь я так и не смог. Включил лампу на прикроватной тумбочке и стал читать прямо в постели.
    Гибели "Пересвета" была отведена в ней целая глава. Первым делом я отыскал в тексте фамилию Домерщикова. Она упоминалась много раз, и во всех случаях можно было судить о героическом поведении старшего офицера во время катастрофы. Ларионов подчеркивал, что еще на стоянке в Порт-Саиде, когда "всевозможные поставщики, преимущественно арабы, осаждали броненосец целый день, старшему офицеру приходилось вести с ними неустанную борьбу, что было нелегко, так как установить контроль было очень трудно из-за общей неналаженности дисциплины всего состава".
    Ларионов подтверждал и рассказ Еникеева о том, что от Владивостока до Порт-Саида "Пересвет" дошел почти без спасательных средств. Спасательные пояса старший офицер достал из запасов англичан, с разрешения английского адмирала, в Порт-Саиде...
    "...Когда основание носовой башни стало входить в воду, старший офицер скомандовал "Прыгать всем за борт!". Он строго наблюдал, чтобы, по возможности, прыгали отдельными шеренгами и попавшие в воду скорей отплывали от тонущего броненосца, не мешая друг другу. Французское командование впоследствии отметило, что благодаря распорядительности старшего офицера "Пересвета" спаслось так много команды".
    Но самой счастливой находкой была едва заметная, набранная нонпарелью, сноска: "Бывший старший офицер Домерщиков, узнав в Специи, что есть слухи, направленные против Ренштке, специально приезжал в Брест и, узнав историю с термографом, рассказал матросам, как он возвращал в Порт-Саиде Ренштке сигнальный ящик для залповой стрельбы, который он брал в кают-компанию. Но Домерщикову рассеять подозрения не удалось".
    Я вскочил с постели и в чем был зашагал по номеру. Эта крохотная, в четыре строки, сноска ставила большой жирный крест на всей версии Палёнова. Если бы старший офицер действительно был английским агентом и стремился прикрыться немцем Ренштке, то зачем же ему было приезжать в Брест и рассеивать подозрения насчет старшего артиллериста? Куда как проще поддержать стихийное мнение команды. Но Домерщиков не мог допустить, чтобы на имя честного офицера падала черная тень. Мертвые сраму не имут, но им и не защитить своей чести.
    Утром, по совету Андрея Леонидовича, я отправился в Публичную библиотеку.
    Стояла поздняя осень, но снега еще не было. Порывистый балтийский ветер гонял по сухим, подмерзшим улицам последнюю пыль и первые белые крупинки.
    В читальном зале отдела рукописей я тихо порадовался тому, что бумаги Ларионова не исчезли в блокаду. Ведь хватило у кого-то сил, душевных и физических, дотащить в Публичную библиотеку саночки, груженные стопками папок и общих тетрадей.
    Это был образцовый личный архив моряка-историка: гардемаринские тетради, письма, черновики, газетные вырезки, рукописи, гранки, фотографии, "вахтенные журналы" - дневники располагались по годам и рубрикам. Обширный и разнообразный "фонд" Ларионова наводил на мысль, что Леонид Васильевич умер только наполовину, исчезла лишь его телесная оболочка, сам же он, как и до войны, по-прежнему мог рассказывать, уточнять, консультировать, советовать, подсказывать с листков, исписанных четким штурманским бисером. Я чуть не поблагодарил его вслух, когда в одном из дневников наткнулся на запись, озаглавленную: "Как я собирал сведения о гибели эскадренного броненосца "Пересвет". Привожу ее полностью: "В марте 36-го года я работал над сборником. На похоронах Сакеллари* узнал о юнкере** Людевиге. В "Морском сборнике" дали справку (в 1918 году Людевиг представлял туда статью, но она не пошла).
    Через яхт-клуб узнал адрес. Старая Деревня, Гороховская, 8, кв. 1. Написал Людевигу. Тот позвонил и пригласил. Живет он в скромном деревянном домике близ буддистского храма. Освещение - керосиновая лампа без абажура. На дверях надпись: "Злая собака". Был очень любезен, подробно все рассказал, я записывал до одного часа ночи. Он увлекся воспоминаниями. К офицерскому персоналу самое отрицательное отношение. Культурный и очень начитанный человек, знает языки. 25.03.36 г.".
    Фамилия Людевига показалась мне знакомой. Ну конечно же, она не раз попадалась мне в ларионовской книге. Я быстро отыскал нужные места: "Свидетель всего описанного матрос-охотник Н.Ю. Людевиг пробыл в воде 21/2 часа... В состав следственной комиссии был введен и матрос-охотник Н.Ю. Людевиг... К сожалению, ввиду отсутствия возможности получить полный материал следствия, приходится пока базироваться главным образом на воспоминаниях одного из членов комиссии Н.Ю. Людевига".
    Я вот о чем сразу подумал. Коль скоро глава о "Пересвете" написана Ларионовым в основном со слов Людевига, значит, тот, при самом отрицательном отношении к офицерскому персоналу, все же нашел для Домерщикова добрые слова, оценил его объективно.
    Надо ли говорить, что поиск мой сразу же устремился в новое русло. Конечно, я не рассчитывал отыскать самого Людевига. Но что, если на Гороховской, 8, живет кто-то из его родственников? Что, если его сын или дочь сохранили отцовские бумаги столь же любовно, как это сделал Андрей Леонидович? Наконец, не исключена возможность, что и сам Людевиг еще жив. Юнкеру флота - хорошо бы узнать точно, кто он, матрос-охотник или юнкер флота, - в шестнадцатом году могло быть лет восемнадцать - двадцать. Значит, сейчас ему восемьдесят семь - восемьдесят восемь. Возраст отнюдь не рекордный...
    Ловлю на Невском такси и мчусь в Старую Деревню по адресу, подсказанному Ларионовым. Вот и буддистская пагода посверкивает позолотой колеса Сансары. Увы, вокруг только новостройки, никаких "скромных деревянных домиков"... Как-никак, а прошло ровно полвека с того вечера, как в дверь Людевига постучался высокий худой человек с выправкой флотского офицера.
    Попытать счастья на телефонной "рулетке"? Кажется, ленинградское "09" уже знает меня по голосу. Во всяком случае, к просьбе сообщить телефон любого ленинградца с фамилией Людевиг отнеслись без обычных в таких случаях возражений.
    - Людевигов у нас нет.
    - Ни одного? - уточняю я со слабой надеждой, что дежурная была невнимательна.
    - Ни одного, - бесстрастно подтверждает телефонная трубка. - Есть только Людевич.
    - Прошу вас телефон Людевича. Тут возможна опечатка...
    Интуиция не подвела меня - номер в самом деле принадлежит не Людевичу, а Людевигу. Приятный юношеский голос поясняет:
    - Нашу фамилию часто искажают... Людевиг с "Пересвета"? Да, это наш очень далекий родственник - Николай Юльевич. Нет ли более близких? Сейчас уточню, не вешайте трубку... Папа говорит, что в Москве живет кто-то из Людевигов, только он носит другую фамилию. Это пианист из оркестра Светланова...
    Делаю пометку в блокноте и еду в гостиницу перевести дух.
    Снова заглядываю в свою "лоцию". Ларионов пишет: "В июле 1917 года большая часть команды "Пересвета" прибыла в Петроград, а часть в Архангельск. У власти стояло Временное правительство, по распоряжению которого была образована особая следственная комиссия для завершения следствия по делу "Пересвета". В состав комиссии был введен и матрос-охотник Н.Ю. Людевиг. Эта комиссия собрала 400 показаний матросов и офицеров..."
    Эх, заглянуть бы сейчас хоть в одно такое показание... Неужели все эти документы ушли за границу? В досье Палёнова? Похоже, что не все. "В феврале 1918 года работы следственной комиссии были ликвидированы, а материалы ею направлены прокурору Республики в Москву". И путеводная сноска: "Приказ по Походному штабу Морского министерства. В Петрограде, ноября 29 дня 1917 года, № 49".
    Материалы следственной комиссии были направлены в Москву. Значит, искать надо в столичных архивах. В каком именно? Набираю код Москвы, затем телефон Историко-архивного института: "Где могут храниться такие-то документы?" Ответ краток и точен: "Только в Ленинграде. В ЦГА ВМФ".
    Глава восемнадцатая
    ВЗРЫВЫ ПО НЕУСТАНОВЛЕННЫМ ПРИЧИНАМ
    Ленинград. Ноябрь 1984 года
    На Дворцовой площади войска Ленинградского гарнизона готовились к ноябрьскому параду. Сквозь толстые стены архива прорывались звуки военной музыки. Мне хотелось ей подпевать: на рабочем столе лежала алюминиевая кассета, а в ней - широченный рулон микрофильма с материалами следственной комиссии... Протягиваю пленку через линзы проектора, и на экране бегут то корявые каракули матросских показаний, то ровные строчки офицерского почерка, то выцветшие машинописные строки... Всматриваюсь, вчитываюсь до рези в глазах... Листки из тетрадей, блокнотов, бюваров... В ушах моих стоял хор голосов. Голоса спорили, перебивали друг друга, торопились поделиться пережитым. До чего же по-разному могут воспринимать люди одно и то же событие! Одни утверждали, что слышали два взрыва, другие насчитывали три, слитых вместе, третьи ощутили лишь один мощный удар в районе носовой башни. С трудом верилось, что все они были очевидцами одного и того же взрыва. Но в том-то и дело, что очевидцами, то есть людьми, лично видевшими гибельный взрыв "Пересвета", были немногие. Большая часть команды находилась под палубой крейсера, в башнях и казематах. И в разных частях корабля взрыв воспринимался по-разному...
    Многие сходились на том, что водяного столба, какой встает при взрыве плавучей мины или при ударе в борт торпеды, не было. Да и сам звук мало чем напоминал грохот минного тротила. Один из очевидцев описал его так: "Будто вспыхнула сразу большая-пребольшая коробка спичек".
    Среди сотен письменных свидетельств мне попался машинописный лист, адресованный матросом-охотником Людевигом не кому-нибудь, а лично морскому министру. Я поразился дерзости матроса, обращавшегося через головы всех своих многочисленных начальников к главе морского ведомства, но, прочитав документ до конца, понял, в чем дело. Команда "Пересвета" выбрала матроса Людевига своим полномочным представителем и поручила ему, как наиболее грамотному, довести до сведения министра все странные обстоятельства гибели корабля, а также изложить министру матросские жалобы. Судя по письму, Людевиг оправдал доверие пересветовцев. Докладная записка была изложена языком интеллигентного человека - ясно, аргументировано, проникновенно.
    В своем письме Людевиг убеждал морского министра в том, что гибель "Пересвета" была не просто "неизбежной на море случайностью". Корабль погубила чья-то злая воля, черная рука. Чья? От имени живых и погибших Людевиг просит министра сделать все, чтобы установить истину.
    Прибыв в начале июля в Петроград, матрос-делегат направился в военную секцию Совета рабочих и крестьянских депутатов. У военной секции хлопот был полон рот, прошлогодние дела ее интересовали мало, но все же снабдили настырного матроса адресом канцелярии морского министра и нужными телефонами. Людевиг сам добился приема, но принял его не морской министр, а помощник - капитан 1-го ранга Дудоров. Все же матрос-охотник выполнил поручение команды: после его визита была назначена при военно-морском прокуроре следственная комиссия по расследованию обстоятельств покупки, плавания и гибели крейсера "Пересвет". Возглавил ее член Петроградской думы И.Н. Денисевич. Вошли в нее представители от Морского генерального штаба лейтенанты Мелентьев-второй и Кизеветтер (однокашник Домерщикова), представители Петроградского Совета депутатов Анилеев и Овсянкин, а также два делегата от команды "Пересвета" - матрос-охотник Людевиг и минный машинист Мадрус.
    Комиссия начала свою работу с допроса бывшего морского министра адмирала Григоровича и его помощника графа Капниста. Вопрос был поставлен в лоб: "Знали ли вы о скверном состоянии судов, купленных у Японии?" Григорович ответил уклончиво: дескать, "Варяг", "Чесму" и "Пересвет" принимала авторитетная комиссия, она пусть и несет всю полноту ответственности.
    Вызывали на допрос и бывшего начальника МГШ адмирала Русина, но он поспешно отбыл в Крым...
    Тем же летом из Парижа в Порт-Саид выехала еще одна комиссия, которую возглавлял бывший свитский контр-адмирал крутоусый красавец С.С. Погуляев. Ее члены должны были опросить тех матросов, которых оставили дожидаться судоподъемных работ. Миссия Погуляева заключалась еще и в том, чтобы заставить англичан ускорить осмотр водолазами затонувшего "Пересвета". Тогда бы удалось решить главное: наскочил ли крейсер на плавучую мину или его погубила "адская машина"? Однако англичане, сославшись на "трудное положение в Палестине", водолазов так и не выделили.
    Во французском городе Иере, где находилась большая часть спасенной команды, работала третья следственная комиссия под руководством младшего артиллериста "Пересвета" лейтенанта Смиренского.
    Наконец, в Архангельске опрашивала возвращавшихся на Родину пересветовцев четвертая следственная комиссия...
    Больше всего меня интересовало, что же показал сам командир "Пересвета" капитан 1-го ранга Иванов-Тринадцатый. Трижды просмотрев весь рулон микрофильма, я так и не обнаружил ни одной его объяснительной записки. Зато наткнулся на телеграмму, посланную председателем следственной комиссии русскому морскому агенту в Египте капитану 1-го ранга Макалинскому: "Срочно ускорьте отъезд Иванова-Тринадцатого в Петроград". Телеграмма была отбита в июне, но только в середине августа Иванов-Тринадцатый, сдав остатки команды под начало Макалинского, отправился на Родину. Путь он выбрал не самый близкий - вокруг Азии во Владивосток. Он явно не спешил предстать перед столом следственной комиссии. В Москву он прибыл где-то в октябре, остановился у родственников, а затем инкогнито выехал в Петроград. Его разыскивали, его ждали...
    В дневнике он объяснил свою неявку: "По моему прибытию в Россию политические события развернулись так, что попасть в Петроград и явиться по начальству я уже не имел возможности". Но это всего лишь отговорка. Бланк с криво наклеенной телеграфной строчкой утверждает обратное:
    "По сведениям комиссии каперанг Иванов-Тринадцатый находился в Петрограде 19 января 1918 года". Кто-то его узнал на улице и сообщил в комиссию...
    Если бы Иванов-Тринадцатый действительно был уверен, что "Пересвет" наскочил на германскую мину, он со спокойной душой (вина на англичанах) держал бы ответ перед следствием. Но он-то хорошо видел с мостика, что никакого водяного столба не было, как не мелькала в волнах и головка перископа. Взрыв был внутренний!
    К этому же выводу, итожа главу о "Пересвете", приходит и Ларионов: "Таким образом, во Франции, в Петрограде и Архангельске в разное время были даны три показания матросов, наводящие на мысль о возможности гибели "Пересвета" от заложенной, по указанию немцев, в день его ухода из Порт-Саида "адской машинки". Обстоятельства взрывов перед гибелью "Пересвета" до известной степени подтверждают это предположение: сначала взрыв без сильного звука, как бы в районе тринадцатого погреба, затем большой взрыв у носовой десятидюймовой башни".
    Сегодня - в век ядерного, лазерного, космического оружия - слова "адская машинка" вызывают ироническую улыбку: эдакий допотопный атрибут старомодного детектива. Впрочем, это устрашающе-обывательское "адская машинка" на языке военных документов именовалось вполне современно "взрывное устройство замедленного действия". А вот и фотография этого полумифического и тем не менее - увы - реального устройства: черные патроны с винтовой крышкой упакованы в гнезда аккуратного ящичка. Ничего "адского" и "дьявольского". Фотография опубликована в солидной монографии бывшего офицера русского флота К.П. Пузыревского "Повреждения кораблей от артиллерии...", изданной ленинградским Судпромгизом в 1940 году.
    Цепь таинственных взрывов, или, как осторожно называли их специалисты, "взрывы от неустановленных причин", началась, пожалуй, 30 октября 1915 года - с гибели английского крейсера "Нэтел". Крейсер стоял на якоре посреди гавани Кромарти, как вдруг между четвертой трубой и кормовым мостиком взметнулся столб пламени. Через минуту-другую взорвался кормовой артпогреб десятидюймовых снарядов. "Нэтел" затонул очень быстро, унеся с собой на дно гавани почти весь экипаж, в котором насчитывалось семьсот четыре человека.
    Как пишет о том Пузыревский, "анализируя причины его гибели, англичане предполагали, что "Нэтел" стал жертвой атаки подводной лодки, но произведенное расследование признало причиной катастрофы взрыв боевого запаса. Точно установить причину взрыва не удалось".
    Эта трагедия так бы и осталась в анналах британского адмиралтейства как прискорбный случай, если бы нечто подобное не повторилось на итальянском линейном корабле "Леонардо да Винчи", стоявшем на внутреннем рейде Тарантской гавани. В ночь на 3 августа 1916 года все, кто находился в нижних палубах, почувствовали сотрясение корабля. Одним показалось, что вытравили якорь-цепь, другим, что прогремел гром августовской грозы. Первыми забеспокоились офицеры, так как вблизи их кают из кормовой 120-мм батареи повалил едкий дым. Командир линкора бросился к месту происшествия и увидел, что дым заполнил все помещения в районе пятой башни главного калибра. Он приказал немедленно затопить погреба башни, но пожар не унимался. Пламя выбивалось из люков и всех подпалубных отверстий. Команда засовывала пожарные шланги в горловины вентиляторов, но и пожар распространялся с ужасающей быстротой. Скрепя сердце командир приказал всем покинуть кормовую часть корабля, а сам, надев противодымную маску, ринулся под палубу, чтобы понять, что происходит. Не прошло и шести минут после появления пламени, как раздался мощный взрыв. Матросы и офицеры, успевшие выбраться наверх, полетели за борт. Тогда и все остальные стали бросаться в воду и отплывать от пылающего корабля. "Леонардо да Винчи" медленно оседал на корму, кренясь на левый борт. За четверть часа до полуночи он перевернулся кверху килем и затонул на глубине десяти метров. Погибла почти четверть команды - 218 человек.
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. Во всю длину сухого дока вытянулась туша опрокинутого корабля. Не спасли линкор от гибели ни броневой пояс, толщиной четверть метра, ни "чертова дюжина" двенадцатидюймовых орудий, ни сорокакилометровая (22 узла) скорость...
    Пока специалисты ломали голову над причиной взрыва, спустя полторы недели после гибели "Леонардо", по необъяснимому совпадению в один и тот же день (11 августа 1916 года), с разницей в полчаса, прогремели взрывы на русском пароходе "Маньчжурия" и бельгийском "Фрихандель". Первый стоял в порту Икскюль, второй - у пристани в Якобстаде (Швеция). Оба судна, несмотря на пробоины, удалось удержать на плаву, и это помогло сразу же установить причины взрывов. И на "Маньчжурии" и на "Фриханделе" сработали "адские машинки". На русском пароходе взрывной заряд был заложен у левого борта на дне трюма, сзади переборки машинного отделения; на бельгийском подвешен на медной проволоке под трапом в двух метрах от машинного отделения. Взрыву предшествовало своеобразное шипение.
    Странно, что обе эти диверсии не всполошили контрразведку стран Антанты: ведь взрывались-то корабли флотов, воюющих против Германии и ее блока. Воистину, пока гром не грянет...
    Гром грянул 7 октября 1916 года в Северной бухте Севастополя. Взорвался новейший и крупнейший корабль русского флота - линкор "Императрица Мария"... Выше я уже упоминал о коварных германских "сигарах" и приводил донесение русского морского агента капитана 1-го ранга Беренса...
    ...Музыка за стенами архива давно смолка. С легким треском выскочил из кадровой рамки конец микрофильма...
    Я вышел на набережную Невы, пересек Дворцовый мост и поднялся на подиум военно-морского музея. Надо было вернуть Ларионову его книгу. Андрея Леонидовича я нашел в запасниках - в закутке, выгороженном у окна высокими застекленными шкафами с моделями баркентин, шняв, фрегатов, соколев, галер, со старинными штурманскими приборами и прочими музейными редкостями. Ларионов сидел за столом, который служил еще его отцу. Он перетащил его сюда с верхнего этажа из бывшего отцовского кабинета. Я прикинул: отец и сын Ларионовы оба отдали музею ровно полвека...
    На прощание я перелистал книгу еще раз и вдруг заметил то, что всегда проскальзывало мимо глаз: в списке использованной литературы под номером 19 значилось: "Воспоминания Н.Ю. Людевиг ("Пересвет").
    Вот как! Значит, матрос-охотник опубликовал книгу воспоминаний. Упустить такой факт! Пока я гонялся за призрачной зеленой папкой, меня поджидал где-то на библиотечной полке целый клад сведений о "Пересвете". И каких сведений - ведь книга написана не просто участником похода (что ценно само по себе), но и бывшим членом следственной комиссии.
    Спрашиваю Ларионова, не попадались ли ему "Воспоминания", нет ли их в музее. Нет.
    Звоню в Центральную военно-морскую библиотеку: "Нет ли у вас "Воспоминаний" Людевига?" - "Сейчас посмотрим... Нет. Такая книга у нас не значится".
    Еду в Публичную библиотеку. Там, как в Ленинской библиотеке, всегда все есть... Увы, нет и там... Ладно, уж в нашей-то главной библиотеке наверняка есть. Отложим поиски до приезда в Москву.
    Глава девятнадцатая
    ОХОТНИК С "ПЕРЕСВЕТА"
    Зал каталогов Государственной библиотеки СССР напоминает упрощенную модель гигантского мозга. В его ячейках спрессована память обо всем, что выходило из-под печатного станка со времен Ивана Федорова и до наших дней.
    Ящичек на "Лю"... Есть Людевиг! И инициалы совпадают: "Н.Ю." - Николай Юльевич. Только название другое: "Буер. Описание и указание к постройке". 1929 год. Гидрографическое управление ВМФ РККА. Вот еще одна его же книга "Парусный спорт", только фамилия набрана с ошибкой: "Н.Ю. Людевич". Наверняка опечатка: ведь "г" и "ч" в письменном тексте легко перепутать.
    Но где же "Воспоминания"? В каталоге не значатся...
    И все же они должны быть! Ссылка в библиографическом списке сделана не от руки, набрана черным по белому: "Воспоминания Н.Ю. Людевиг ("Пересвет")". Ошибки быть не может. К тому же вот и каталожные карточки подтверждают - бывший матрос писал в тридцатых годах книги и издавал их.
    Звоню в отраслевые библиотеки. Звоню в Военно-научную библиотеку Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, в библиотеку Академии наук... Отовсюду - нет, нет, нет...
    Последняя надежда - Всесоюзная книжная палата, эта штурманская рубка печатного океана... И "штурманская рубка" не смогла сообщить ничего утешительного: "В списках не значится". Неуловимая и с каждым отказом все более желанная книга снится мне по ночам, дразнит воображение, точно так же, как это было с "Авариями царского флота". Неужели ее выпустили таким мизерным тиражом, как и сборник Ларионова?
    В поисках моих наступила затяжная пауза.
    Весьма сомнительный родственник автора - пианист из светлановского оркестра уехал в Австралию на гастроли. Справка из отдела кадров Московской филармонии не внушала особых надежд: пианиста звали Петром Николаевичем Мещаниновым. Если он и в самом деле родственник матроса с "Пересвета", то уж наверняка десятая вода на киселе. Так что шансы отыскать "Воспоминания" Людевига сводились почти что к нулю...
    Мой приятель - художник Геннадий Добров пригласил меня на зональную выставку, где показывалось несколько его картин. Там, за Москвой-рекой, бродя по огромным залам, я наткнулся на ничем не примечательный портрет сельского тракториста. Скользнув взглядом по авторской табличке, я глазам своим не поверил: "О.Н. Людевиг". Однофамилец? Но уж слишком редкая фамилия, да и второй инициал наводил на мысль о прямом родстве с пересветовским матросом... Я бросился в фойе выставочного центра и, сунув голову в прозрачный колпак телефона-автомата, позвонил в отдел творческих кадров МОСХа.
    - Ольга Николаевна Людевиг, - ответили мне. - Живописец. Ее телефон...
    Благодарю и звоню тотчас же.
    Приятный женский голос подтвердил все мои самые лучшие предположения. Я говорил с дочерью Николая Юльевича Людевига, матроса-охотника с крейсера "Пересвет", члена следственной комиссии по делу гибели корабля! Тут же выяснилось, что пианист из светлановского оркестра, Петр Николаевич Мещанинов, ее сын и единственный внук Николая Людевига.
    - А книга? Книга "Воспоминания" - сохранился ли у вас хотя бы экземпляр?!
    - Такой книги нет в природе! - огорошила меня Ольга Николаевна. - Она никогда не выходила в свет, но готовилась к печати. Рукопись у меня есть.
    - Можно было бы взглянуть на нее?
    - Приезжайте.
    В назначенный день еду на юго-запад столицы - в Тропарево, - затем почти бегу, то и дело оскользаясь на ледяных колдобинах проспекта Вернадского. Вот и дом художницы - высоченная жилая башня. Поднимаюсь на седьмой этаж.
    Немолодая статная женщина ведет меня в комнаты. С первых же шагов попадаю в особую атмосферу старого интеллигентского дома, где старина не антураж, а гордая память рода. В современной блочной квартире нашлось место и резному книжному шкафу из отцовского кабинета (в нем сохранены книги Людевига), и массивному письменному столу с зеленосуконной столешницей. Именно за ним бывший пересветовец работал над своим походным дневником, над статьями, проливающими свет на тайну гибели корабля. Теперь внук его, Петр Николаевич Мещанинов, пишет здесь музыковедческую книгу... Все было почти так, как у Ларионовых.
    Ольга Николаевна показала мне и звездный глобус "яхтенного адмирала", и часы-приз, завоеванный отцом на парусных гонках, и его бронзовый барометр. То был настоящий домашний музей...
    Ее удивил мой приход и не удивил. Не удивил потому, что время от времени к ней обращаются спортивные журналисты, которых по тому или иному поводу интересует старейший русский яхтсмен, вице-командор Петроградского морского клуба, первый советский председатель Совета по делам водного спорта Николай Юльевич Людевиг; удивил потому, что впервые кто-то стал расспрашивать о матросском прошлом отца.
    И я расспрашивал...
    Из рассказа Ольги Николаевны, из альбомов, из расползающихся от ветхости бумаг, любовно сбереженных дочерью, вставал образ человека необыкновенного, судьбы которого хватило бы, чтобы написать роман. Впрочем, они стоили друг друга - судьбы Домерщикова, Ларионова, Людевига.
    О деде матроса с "Пересвета" "Русский биографический словарь" сообщает, что пастор Генрих-Христиан-Теодор Людевиг родился в 1782 году в Ганновере. Окончив Геттингенский университет, он уезжает в Россию домашним учителем в один из богатых домов Курляндии. Затем учительствует в либавском сиротском приюте, становится пастором либавского латышского прихода, на латышском же языке пишет и издает философские трактаты. Сын его - Юлий, земский врач, - лечил прокаженных, за самоотверженную деятельность на холерных эпидемиях получил личное дворянство. Наконец, внук пастора и сын земского врача Николай Людевиг. Он родился в 1877 году во все той же Либаве, ставшей для его домочадцев второй родиной, однако семья земского врача очень скоро перебралась в Петербург.
    После реформатского училища и реальной гимназии Николай поступил страховым агентом в "Русский Ллойд". Предельно честный, исполнительный, не пьющий и не курящий молодой человек был назначен вскоре начальником статистического отдела. Довольно скучная служба была лишь службой, не более того, душа Людевига рвалась в море под белым парусом. Наверное, неспроста его двухмачтовая яхта была названа "Утехой". Молодой чиновник жил в полярно разных мирах: днем - в конторе, среди статистической цифири, вечерами и белыми ночами - на морском просторе Финского залива, взнуздывая ветер в паруса и снасти. Это было не просто развлечение, это было его истинное призвание, его судьба, его вторая профессия, ставшая с годами главной.
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. Немолодой сухощавый матрос с аккуратными усами; взгляд прямой, с затаенной горечью. На бескозырке теснятся цифры и литеры: "1-й Балт. фл. экипаж", на плечах погончики с пестрой окантовкой вольноопределяющегося, по-флотски - охотника... (См. фото на вклейке).
    Когда началась Первая мировая, Людевиг, в свои тридцать семь, призыву не подлежал. Тем не менее он оставил весьма обеспеченную столичную жизнь лакей, собака-водолаз, яхта, теплое место в страховой конторе - и отправился на фронт добровольцем. Этот решительный поступок он совершил не в ура-патриотическом угаре и не в юношеском порыве к подвигам. Людевиг много читал Толстого, видимо, сочувствовал его идеям и, повинуясь голосу совести, отправился в самое пекло народной беды - на фронт. Сначала он попал рядовым в пехотный полк, но ему, завзятому паруснику, хотелось в родную стихию - на море, на флот. Он знал, что врачи в плавсостав его не пропустят: подводило зрение, он путал коричневый и зеленый цвета. И вот тут, быть может впервые за свою безупречную жизнь страхового чиновника, Людевиг словчил: выучил наизусть цветовые таблицы и... был признан годным к службе на флоте. Так на крейсере "Пересвет" оказался весьма своеобразный матрос-охотник, который возложил на себя - опять-таки добровольно обязанности негласного корабельного летописца, точнейшего хронографа последнего похода "Пересвета".
    Ольга Николаевна выложила на отцовский стол длинную голубую папку с замшевыми уголочками, подбитыми латунными шляпками. На пожелтевшей этикетке рукою Людевига было выведено: "Гибель "Пересвета". Сердце у меня запрыгало. Передо мной лежал дневник не просто очевидца загадочного взрыва корабля, но и активнейшего члена следственной комиссии по делу "Пересвета". Я почувствовал себя марафонцем, завидевшим финишную черту. Да что марафонцем... Тут разом встали перед глазами библиотеки, архивы, квартиры, все люди, с которыми свел меня розыск...
    Поверх этикетки синела размашистая карандашная буква "О". Надо было понимать - Ольге, дочери... Именно ей завещал Людевиг эту папку - хранилище его совестливой памяти, увы, не тронувшей в бурные тридцатые годы ни издателей, ни историков. Почти полстолетия молчал голос человека, знавшего, как никто, обстоятельства гибели "Пересвета".
    Машинописная рукопись не магнитная лента, но я вдруг явственно услышал глуховатый, чуть торопливый, питерский говорок.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА. "Уже во время стоянки во Владивостоке, видя всю неблагоустроенность "эскадры особого назначения", я вознамерился разоблачить по окончании войны эту покупку старых железных коробок, а потому вел дневник и много снимал, фиксируя все мало-мальски интересное. Полагаю, что неточностей мало, так как вслед за революцией мне поручили вести расследование обстоятельств взрыва, что в свою очередь повлекло за собой выяснение состояния корабля и условий жизни на нем. Результатом этого опроса соплавателей явилось мое возвращение в Россию, где по моему докладу морскому министру была создана следственная комиссия для выяснения обстоятельств покупки, плавания и гибели "Пересвета". Я и машинист Мадрус в ней участвовали в качестве членов, присутствовали при допросе до 250 человек, в том числе нескольких высших чинов морского министерства, и просмотрели документы и дела, относящиеся до нашей эскадры. Сличение и сводка всего этого материала, дополняя и разъясняя мои воспоминания, дали, я полагаю, исчерпывающую картину нашей эпопеи. С наиболее интересных документов у меня имеются копии или выписки. Редкий приводимый мною факт не может быть подтвержден документами или показаниями нескольких лиц".
    Как всегда, я отыскал в тексте сначала все, что касалось Михаила Домерщикова. Разумеется, матрос Людевиг смотрел на старшего офицера "Пересвета" несколько иначе, чем я из своего далека. Во все времена должность старшего офицера (старшего помощника командира) предписывает особую требовательность, это самый жесткий исполнитель командирской воли на корабле. Он не имеет права быть добреньким, заигрывать с командой, идти на поводу у кают-компании. И чаще всего человек в этой суровой роли особых симпатий у своих соплавателей - будь то лейтенант или матрос - не вызывает. У Людевига с Домерщиковым было одно личное столкновение, после которого матросу-охотнику пришлось спороть унтер-офицерские лычки. В дневнике Людевиг не оправдывал себя, а честно поведал об этом конфликте. Во время стоянки в Японии старший офицер застал на боевом марсе грот-мачты четырех матросов, игравших в карты. Среди этих четырех оказался и автор дневника. Наказав картежников, Домерщиков поступил так, как поступил бы и сейчас любой старпом. Людевиг, человек обостренной справедливости, зла на старшего офицера не затаил, но и любовью к нему не проникся. Тем не менее чувство объективности ему не изменило, и Домерщиков, несмотря на неприязненный авторский тон, выглядит на страницах дневника весьма достойно. Это тем более заметно на фоне остальных пересветовских офицеров, которых Людевиг оценивал в духе своего бунтарского времени - уничтожительно-резко.
    Домерщиков сменил на посту старшего офицера подлинного царского сатрапа - капитана 2-го ранга Бачманова - грубияна, драчуна, матерщинника, понимавшего службу весьма просто: за узду да в морду.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "Домерщиков, новый старшой, тотчас же по прибытии на корабль произнес речи: одну перед офицерами, другую перед командой. Перед первыми он развивал мысль о необходимости воздействия на матросов не кулаком и наказанием, а личным примером добросовестного отношения к службе. Тенденция эта встретила резкую оппозицию среди офицеров. Люди, в принципе с ним согласные, но имевшие за собой жизненный и служебный опыт, предсказывали, что такая резкая перемена политики поведет к водворению на корабле анархии, и резонно говорили, что перевоспитать людей нельзя в один день и что без наказаний и Домерщиков не обойдется. Офицеры же типа Бачманова, принципиально не признающие за матросом права именоваться человеком, были в отчаянии и предсказывали бунт.
    Во всяком случае, повышенные требования к офицерам, с одной стороны, и защита интересов матросов, может быть иногда в ущерб престижу офицера, с другой стороны, привели к тому, что старший офицер оказался совершенно изолированным от остальной кают-компании.
    Матросам Домерщиков сказал, что он будет строго требовать службу, но зато обещал заботиться об их пище, а со своими нуждами разрешил без стеснения ходить к нему. Спич этот, очень длинный и сумбурный, произнесенный едва слышным голосом, произвел на команду какое-то нелепое впечатление.
    Следуя программе, высказанной перед офицерами, он первое время ни одного взыскания не накладывал и пытался воздействовать словом. Но вожжи слишком быстро были распущены. До того незаметное, тайное пьянство на корабле стало явным, а число краж увеличилось. Число нетчиков* все росло и дошло до баснословной цифры - двадцать с лишним человек в день. Матросы в городе стали производить даже покушения на имущество японцев. Был случай похищения денег у торговца и часов в магазине. Японские власти запротестовали.
    Пришлось вновь вводить строгости. При возвращении с берега стали матросов обыскивать для отобрания спиртных напитков и наказывать за опоздание с берега. Целый ряд унтер-офицеров был разжалован за пьянство, дебоши и картеж на корабле.
    Мягкий и ранее говоривший тихим голосом и апеллировавший к совести людей, старшой стал пытаться орать истошным голосом и неистовствовать без толку. Так разумной дисциплины ему создать и не удалось. Кражи стали систематическими, причем в большинстве случаев виновники оставались необнаруженными, а некоторые, по мнению команды, явные воры за недоказанностью ходили на свободе и продолжали свое дело. Матросы стали расправляться своим судом, т. е. избивать подозреваемого. В одном из подобных случаев удалось самоуправцев обнаружить. Старший офицер грозил им судом, расстрелом, виселицей, но в конце концов ограничился постановкой всех преступников под ружье".
    Домерщиков, прошедший суровую школу жизни - Цусима, австралийские лесоразработки, пулеметная команда Дикой дивизии, гибель госпитального судна, - принадлежал к той части русского морского офицерства, которая была воспитана на гуманистических романах Станюковича, на идеях адмирала Макарова, высоко ценившего боевые качества русского матроса. В весьма разношерстной кают-компании "Пересвета" Домерщиков действительно выглядел белой вороной, что было замечено в матросских низах и нашло отражение в дневнике Людевига.
    Как я понимал этого "офицера с тихим голосом"!
    Я разложил на своем рабочем столе рукописи дневника Людевига и ксерокопию дневника Иванова-Тринадцатого. Жизнь, поход и гибель "Пересвета" открывались мне почти стереоскопически: я мог рассматривать судьбу корабля глазами рядового матроса и глазами его командира, из палубных низов и с высоты мостика...
    Оба дневника яростно спорили друг с другом, один то и дело поправлял другого, порой в чем-то они сходились, но чаще Людевиг уличал своего командира в выгодных ему неточностях и недомолвках, обличал его, возлагая на него всю ответственность за роковой взрыв.
    После эвакуации из Порт-Саида они никогда не видели друг друга. Людевиг вернулся в Петроград, а Иванова-Тринадцатого эмигрантская судьба забросила в Лион. Но дневники они писали в одни и те же годы, ведя свой нечаянный спор, безо всякой надежды быть услышанными не только друг другом, но и своими современниками. Журнал "Морской сборник", куда в июне 1940 года Людевиг отнес свой дневник, дал понять автору, что дела минувших дней его не интересуют. А зря.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "По словам офицеров, вахтенных начальников, командир был предупрежден английскими властями о том, что в Порт-Саиде предполагаются германские агенты и что необходимо принять строжайшие меры к охране корабля от проникновения посторонних лиц. На словах были даны строжайшие распоряжения, чтобы абсолютно никто без специального на то разрешения на корабль не пропускался, но на деле было вовсе не так. Разные прачки, портные, торговцы свободно разгуливали не только в офицерских палубах, но даже и в обеих командных. Рабочие одного из порт-саидских заводов, работавшие по ремонту мусорных эжекторов, всходили на корабль, иногда даже не спрашивая разрешения вахтенного начальника. Часовые у трапов, привыкшие к халатному отношению к своим обязанностям и к беспрепятственному посещению корабля посторонними лицами, даже не всегда вызывали вахтенного унтер-офицера. Однажды было установлено, что какие-то темнокожие производили с шлюпки торговлю вином с матросами через открытые минные полупортики. В другой раз был задержан лодочник, принявший от матроса через иллюминатор на тарабарском языке записку (буквы русские, но содержание понять было нельзя). Кто был этот матрос, установить не удалось. Что сделали береговые власти с задержанным, осталось в неизвестности.
    День отхода держался от экипажа в секрете, и даже в последние сутки в точности не было известно, когда мы выходим. Как это всегда бывает, лучше всех были осведомлены поставщики, и от них-то мы узнали, что уходим 22-го, в четыре утра. Но около двух часов дня от начальника обороны Порт-Саида и Суэцкого канала - французского адмирала - пришло распоряжение выходить в три часа, т.е. на час раньше.
    В последние минуты, когда сообщение с берегом было уже прекращено и отдавались последние перлини, неожиданно на палубу вышли каких-то два "вольных человека". Никто их не остановил. Они сели в шлюпку и съехали. По словам кондуктора Николайчука, это были два брата, русские подданные, один из них служил когда-то фельдфебелем. Они были приглашены в кондукторскую кают-компанию баталером Пален. Он их угощал".
    Глава двадцатая
    ТОЧКИ НАД "Е"
    Пален? Пален, Пален... Эта фамилия показалась знакомой. Стоп! Венский юрист - Иван Симеонович Палёнов. Может быть, Людевиг написал его фамилию в сокращенном виде?
    Изучаю текст - Пален. Без намека на сокращение. И потом с какой стати ему понадобилось сокращать именно эту фамилию, когда все остальные выписаны полностью? Нет, случайное созвучие: Пален и Палёнов. Одна - какая-то французская фамилия, другая - чисто русская. Ничего общего, кроме первых трех букв... А может, все-таки Паленов, без "ё"?
    Роюсь в самом нижнем ящике стола, там, где обычно храню старые записные книжки... Вот и венский блокнот. Записи, второпях сделанные в клубе "Родина", - куцые, с полупонятными сокращениями. Палёнов сам написал в блокнот свой телефон и фамилию по-немецки: Palenoff. Никаких точек над "е". Это уже я сам перевел фамилию на русский манер: Палёнов. Значит, все-таки Паленов? Тогда совпадают все пять букв. А окончание "off" - "ов"? Но ведь вполне допустимо, что носитель фамилии мог сам по какой-либо причине русифицировать свое имя. Может быть, он написал русское окончание специально для меня, чтобы фамилия его звучала для уха соотечественника более привычно, более располагающе?..
    На этой же блокнотной страничке под телефоном Палёнова - Палена я обнаружил свою маловразумительную теперь пометку: "мавз. Гриб." Расшифровать ее удалось довольно быстро: "мавзолей Грибоедова". Но по какому поводу она возникла и как связана с моим венским знакомым, это я вспомнить не мог. Я напрягал свою память и так и эдак, я пускался на хитрость, отвлекался, а потом пытался вспомнить врасплох. Все безуспешно...
    Я почти ничего не знал о человеке, который навел меня на след "Пересвета", и даже эта пустячная пометка могла бы о нем что-то рассказать.
    Я промучился несколько дней, пока не приехал в гости к Павлу Платоновичу Домерщикову, и тот, к слову, предложил мне полистать прекрасно изданный фотоальбом "Старый Тбилиси". Вот тут-то на глаза попался фотоснимок мавзолея Грибоедова. Надгробие поэта венчала бронзовая женщина, припавшая к подножию распятия. Вспомнил!
    Там, в клубе "Родина", Палёнов упомянул о своем не то деде, не то прадеде - герое Отечественной войны, на могиле которого поставлен тот же памятник, что украшает и мавзолей Грибоедова.
    Звоню в Институт искусствоведения, без особой, впрочем, надежды узнать что-либо по "делу Палена". Задаю один-единственный вопрос: "Кто автор скульптуры на мавзолее Грибоедова?" После нескольких телефонных переадресовок получаю исчерпывающую справку: "Автор мемориальной фигуры известный русский скульптор Демут-Малиновский. В Москве имеются три авторских повторения этого памятника: одна копия в некрополе Донского монастыря, две другие - на Введенском кладбище".
    Визит в Голицынскую усыпальницу Донского монастыря доставил лишь эстетическое наслаждение, и ничего более. Дева, припавшая к подножию распятия, как две капли воды походила на свой тбилисский оригинал. Однако оплакивала она некоего флигель-адъютанта В. Новосильцева, убитого в 1825 году на дуэли.
    Еду в Лефортово, на Введенское кладбище, бывшее Немецкое. Обошел все аллеи, все тропинки, но нигде характерный силуэт монумента так и не попался на глаза. Неужели в Институте искусствоведения ошиблись?
    Спрашиваю о памятнике пожилую женщину в черном служебном халате - не то привратницу, не то сторожиху.
    - Есть такой, да только признать его трудно. Распятие-то злодеи спилили, а женщина осталась. От главных ворот по центральной аллее пойдете, там ее и увидите.
    Я так и сделал.
    На саркофаге красного мрамора бронзовая дева сжимала в руках спилок креста. Я не успел придумать достойной кары кладбищенским ворам, как в глаза мне ударила надпись: "Генерал от кавалерии Павел Петрович фон дер Пален"*. Так все-таки Пален! Не Палёнов, а Пален. И не француз, как мне казалось, а немец - фон дер... Подозрение на старшего артиллерийского офицера Ренштке пало во многом из-за его немецкой фамилии. Но мало кто знал на "Пересвете", что и баталер Пален тоже был выходцем из немцев. Если к Ренштке наведывался какой-то араб с чемоданом (то мог быть и коммивояжер с образцами товаров), то к Палену за два часа до взрыва приходили двое штатских. Вроде бы свои...
    "В Порт-Саиде, - свидетельствует командир "Пересвета", - находился агент пароходного общества РОПиТ господин Пахомов, тип очень небольшого удельного веса, и еще каких-то двое русских, темные типы, избравшие себе знакомство с кондукторами и нижними чинами, пускаемыми на берег".
    То, что агенты РОПиТа в Египте занимались по меньшей мере промышленным шпионажем, ни для кого не секрет**.
    От промышленного шпионажа к военному путь короткий. Порт-Саид кишел разведчиками воюющих блоков, и перевербовка агентов была делом обычным. Даже если господин Пахомов состоял на службе русской разведки, его подчиненные по РОПиТу - двое братьев - могли работать на германцев. Встретив в одной из порт-саидских кофеен своего давнего знакомого кондуктора Палена, братья-ропитовцы могли повести такую игру: начали бы оплакивать молодую душу Палена, идущего на верную гибель в Средиземное море. Война-де кончается, бессмысленно губить сотни матросских жизней ради того, чтобы перегнать на Север ржавую, никому не страшную коробку. Было бы в высшей степени гуманно, если бы какой-нибудь смельчак сумел так повредить корабль, чтобы он надолго застрял в Порт-Саиде - до конца войны, тогда все остались бы живы.
    При такой обработке Палена, когда речь шла не о диверсии на благо Германской империи, а о человеколюбивом деянии, участники сделки ничем не рисковали, если бы они открыто предложили Палену от имени его соотечественников солидный куш за подрыв крейсера. Деньги могли быть обещаны и в первом случае, как плата за риск.
    Пален согласился. Он нашел способ подбросить "сигары"-воспламенители в бомбовый погреб носовой десятидюймовки. Не рассчитал только время взрыва, промедлив на час.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА. "Шифрованная записка, посторонние на корабле, распущенность экипажа, доступность к погребам, вообще порядки, которых ни один капитан торгового, грузового парохода у себя не допустил бы, - писал Людевиг, - делали на "Пересвете" вполне возможным устройство взрыва со злым умыслом. Если предположить, что в задание, полученное германским агентом, входило не только утопить корабль наш, но и загородить Суэцкий канал, то картина будет ясна.
    Адская машина, в виде часового механизма, имеющая, скажем, внешний вид термографа Ришара или барографа, приборов на военных кораблях обычных, с парой фунтов взрывчатого вещества и ударным приспособлением, была внесена на корабль и помещена или в одном из носовых погребов, или же вне его, у тонкой переборки, отделяющей его от соседнего помещения.
    Для воспламенения наших 10-дюймовых полузарядов (не патронов), хранившихся в медных цилиндрах с неплотными крышками, многого не нужно. Загорелось сначала несколько штук, затем пожар увеличился. Характерного "взрыва" не было, иначе разворотило бы всю носовую часть корабля.
    Часы поставлены на момент, когда корабль должен быть, по расчету, еще в канале. Если адский прибор закладывал кто-либо из экипажа корабля, то искусители могли его убедить, что он наверняка спасется. "Ведь тонуть "Пересвет" должен, - могли им говорить, - на глазах у десятков французских, английских, итальянских и других военных и коммерческих судов. Сотни шлюпок и паровых катеров бросятся к месту катастрофы".
    Соображение о возможной гибели массы людей для подлеца необязательно, да, кроме того, при взрыве в погребе, когда по команде "Все наверх! С якоря сниматься!" в носовом отсеке под палубой почти никто не должен оставаться, число погибших было бы минимальным.
    Если финал построенной мною гипотезы разбивается и, может, виновник взрыва погиб вместе с кораблем, тому виною наш выход на час раньше, чем предполагалось".
    После небольшого открытия, уточнившего фамилию Палёнова, версия Людевига в моих глазах стала еще более вероятной.
    Пален, Пален... Надо узнать о нем все, что только можно. Но как? Личные дела и послужные списки кондукторов в архивы не сдавались. В ЦГА ВМФ искать бесполезно...
    Я начал с Центрального адресного бюро и вскоре получил оттуда неутешительную справку: на территории Советского Союза не проживает ни один гражданин по фамилии Пален. Листаю справочно-адресные книги Москвы и Ленинграда. Нет, нет, нет... Последний том "Весь Ленинград" датирован 1933 годом. Пробегаю длинные столбцы убористого шрифта: Павловы, Палкины, Палев, Пален И.С.!
    Итак, в 1933 году венский юрист Палёнов, он же Пален, жил в Ленинграде на Социалистической улице (бывшая Ивановская), записываю номер дома и квартиры.
    Вот и кончик нити! Да только не истлела ли эта нить за минувшие полвека?
    Ищу на схеме Ленинграда примерное местоположение дома Палена. Вот здесь. В какой-то сотне шагов от дома в Графском переулке, где жил Домерщиков. А рядом здание театра имени Ленсовета, где в годы НЭПа находилось казино - там в Управлении государственной карточной монополии работал одно время Людевиг. Как тесно - на одном пятачке - сошлись судьбы трех пересветовцев: человека, взорвавшего корабль, человека, спасавшего корабль, и человека, искавшего виновника катастрофы. Сойтись-то они сошлись, но как потом разошлись?
    Глава двадцать первая
    КОНСТРУКТОР "ЧЕРТОГОНОВ"
    Золоченый штык Петропавловской крепости потускнел от мороза. По желтоватому льду Невы бродили вороны, выклевывая что-то в трещинках. Стояла обычная январская стужа, но, странное дело, чем ближе я подходил к дому Палена, тем ощутимее пробирал мороз. Казалось, все происходит как в детской игре, когда по мере приближения к цели кричат: "Тепло, теплее, горячо"; разница была в том, что мне с каждым шагом к ничем не примечательному угловому дому становилось "прохладно, холодно, ледяно", как будто именно там располагался полюс холода.
    У двери с четырьмя звонковыми кнопками - ни под одной из них таблички с фамилией "Пален", разумеется, не было - я дал общий звонок. Дверь открыл коренастый мужчина лет шестидесяти. Тяжелые, вросшие в переносицу очки, коротко стриженные усы, вместо правой брови - лысый рубец шрама. Должно быть, он куда-то собирался - на голове сидел каракулевый "пирожок", с шеи свисал теплый вязаный шарф.
    Я представился и объяснил, что ищу людей, знавших Ивана Симеоновича Палена, жившего до войны в этой квартире.
    - Про-хо-ди-те, - нараспев от удивления протянул человек в "пирожке". Он стянул шарф, и на пиджаке его открылась весьма внушительная орденская колодка, где алели ленточки двух "Отечественных войн" и трех "Красных Звезд". - Проходите, - еще раз повторил он свое приглашение. - Гость запоздалый... Как вас звать-величать?.. Ну а меня - Виктор Иванович Новиков... Урожденный Пален. Так-то... Сейчас свет включу... Моя дверь вторая справа. Толкайте смелее, закрыть не успел...
    Я вошел в небольшую, но высокую комнату, обставленную скучной мебелью середины века. Под новеньким линолеумом потрескивал старый паркет.
    - Может, вы об отце какие сведения имеете, раз меня разыскали? спросил хозяин комнаты, усаживаясь в кресло.
    - Вы... сын Ивана Симеоновича? - Я чуть не вскрикнул.
    - Сын, сын... Да вы успокойтесь, присаживайтесь... Фамилии у нас, правда, разные. Я, как война началась, стал по матери писаться. Решил, что непатриотично немецкую фамилию носить, раз война с немцами. Да мы уж тут так обрусели, что во мне немецкой крови и с наперсток не наберется. Ну а все же... Батя под своей ушел. В сорок втором пропал без вести где-то здесь же, под Ленинградом. Он в народном ополчении воевал... Я всю войну прошел от звонка до звонка, знаю, как без вести пропадают. Кого снарядом на клочки, кто под лед ушел, а кого без документов так - в братскую могилу. Сорок четыре года прошло. Был бы жив - объявился...
    Я с трудом удержался от мгновенного искуса раскрыть судьбу его отца. Удержался и не пожалел об этом... И еще я подумал: хорошо, что Виктор Иванович носит другую фамилию, дело не в том, немецкая она или польская, а в том, что мрачная тень венского юриста не упадет на его честное имя.
    Я спросил, не рассказывал ли Пален-старший о походе на "Пересвете".
    - О службе на царском флоте он вспоминать не любил. Правда, тельняшку носил всегда... И татуировка у него на плече была: дракон японочку обвивает. Это он на память о Японии выколол... О "Пересвете" он рассказывал, что взорвали его англичане и что не то в двадцать пятом, не то в двадцать седьмом ему удалось разоблачить бывшего старшего офицера, который-то и оказался английским наемником.
    Я не стал его опровергать, доказывать обратное, тем более что при мне не было никаких документов, удостоверяющих мою правоту и версию Людевига. Я думаю, что рано или поздно эти строки попадутся на глаза Виктору Ивановичу и он узнает всю правду, как бы горька она ни была...
    Итоги своей последней ленинградской вылазки я подводил в Москве. Но прежде чем сесть за стол, я еще раз побывал у Ольги Николаевны Людевиг. Она собиралась в свое "имение", в псковскую деревню Ямище, где у нее что-то вроде мастерской. Во всяком случае, портрет тракториста, который сослужил мне столь добрую службу, был написан именно там.
    Мы сидели за старинным ломберным столиком. Ольга Николаевна извлекала из шкатулки спортивные регалии отца - значки необычайной ныне редкости, раскладывала их на зеленом сукне...
    Вспоминая жизнь Николая Юльевича, она обмолвилась, что в году тридцать пятом с ним произошел несчастный случай. Людевиг работал тогда на осоавиахимовском судостроительном заводе имени Каракозова начальником ОТК. По разгильдяйству ли, по злому ли умыслу во время обхода верфи на него упала кувалда. Пострадавшего отвезли в больницу с сотрясением мозга. Потом инсульт...
    Мысль о том, что это могло быть покушение, упрочилась, когда Ольга Николаевна рассказала, как в тридцать седьмом году к ним в дом на Гороховской приходил сотрудник из одной очень строгой организации и подробно расспрашивал ее об отце. Все обошлось благополучно: биография бывшего матроса была чиста. Но ведь кто-то же пытался его очернить?
    Для меня это вопрос почти риторический.
    Гражданская война прервала работу следственной комиссии по делу гибели "Пересвета". Протоколы свидетельских показаний ушли в архив.
    Но баталер Пален был отнюдь не уверен, что о гибели "Пересвета" забудут раз и навсегда, что следствие не возобновится... Лучший способ обороны - нападение. А лучшим объектом для такого нападения был бывший старший офицер "Пересвета" Домерщиков, человек с биографией весьма сложной. Палену удалось его оклеветать и на несколько лет отвести от себя какие-либо подозрения. Но оставался еще этот матрос-охотник, не просто очевидец, а член бывшей следственной комиссии. Он-то больше чем кто-либо тревожил Палена, так как продолжал расспрашивать пересветовцев об обстоятельствах гибели крейсера, собирался писать книгу об этом и был убежденным приверженцем версии умышленного взрыва.
    Если убрать Домерщикова оказалось довольно легко, то Людевиг, с его кристально чистым матросским прошлым, оставался неуязвим. Не это ли обстоятельство заставило Палена "пропасть без вести" в сорок втором? Быть может, оно сопутствовало желанию вырваться из блокадного кольца, еще раз спасти свою жизнь, как это ему удалось в Порт-Саиде. Как-никак, а он, фольксдойче, мог рассчитывать на особое к себе отношение, даже если немецкая разведка и забыла о той услуге, которую он оказал ей в шестнадцатом году. А если не забыла?
    Среди новых документов, которые отыскала Ольга Николаевна к моему приходу, я обнаружил любопытную бумагу - удостоверение, датированное августом 1917 года: "Дано сие
    Н.Ю. Людевигу в том, что он уволен от военной службы как неправильно призванный из запаса, так как означенного срока службы (1889 г.) ратники во флот не призывались".
    Значит, страховой агент действительно сам выбрал себе судьбу, "ступив на зыбкое лоно морей", уйдя в гибельный рейс "Пересвета", будто нарочно, за тем, чтобы пролить потом свет на тайну взрыва корабля.
    СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ. Этот снимок сделан за год-два до гибели Людевига. Немолодой, тертый жизнью человек в черном пальто. Подзапущенная борода. На голове форменный картуз с "крабом" морского яхт-клуба. Под навесом широкого кожаного козырька поблескивают металлические - грибоедовские - очечки. Глаза сквозь стекла смотрят чуть грустно, прямо и строго.
    Старый яхтенный капитан, "яхтенный адмирал", как зовут его в шутку друзья, мастер спорта, конструктор деревянного судостроения, Дон Кихот-ветроход...
    "Вам мало было самим заниматься парусным спортом. Вы готовы были приобщить к нему весь мир", - писали друзья в почетном адресе по случаю 25-летия спортивной деятельности Людевига.
    Во время Кронштадтского мятежа Людевиг гонял по льду Финского залива на буерах - ледовых яхтах, поддерживая связь красноармейских частей с Петроградом.
    После Гражданской войны он целиком отдался любимому делу: организовывал речной яхт-клуб, учил осоавиахимовцев, писал популярные брошюры, конструировал, строил... Он увлекся буерами, "чертогонами", как их в шутку называли в народе.
    Его не очень-то понимали: уж очень диковинный спорт - мчаться по льду под парусами. Находились и такие, которые заявляли: буер - отрыжка буржуазного спорта, пустая забава аристократов. А этот неистовый чудак со всклоченной бородкой уверял всех, что буер надо взять на вооружение Рабоче-Крестьянского Красного Флота.
    Никто тогда ни сном ни духом не ведал, что первый мешок муки в умирающий от голода Ленинград будет доставлен по льду Ладоги именно на буере. Буеристы первыми - еще по тонкому льду - произвели разведку будущей Дороги жизни. Обратно из Кобон в Осиновец они возвращались отнюдь не налегке - на платформы "чертогонов" были уложены мешки с драгоценной мукой. И позже, когда на лед, еще недоступный автомашинам, вышли санные обозы, ледовые яхты, обгоняя выбивающихся из сил коней, летели по глади замерзшего озера, перевозя в осажденный город тонны и тонны ржаной, пшеничной муки.
    Скольким женщинам, детям, раненым бойцам спас жизнь тот самый первый хлеб! Лишь конструктора Людевига не успели спасти его ветролеты. Он умер от голода в жестокую зиму сорок второго.
    Его ученик, известный ленинградский яхтсмен Николай Евдокимович Астратов, сообщил мне в письме некоторые подробности:
    "Быть может, он бы и пережил ту страшную зиму, но его обворовали. Из подвальчика на его огороде кто-то выгреб весь картофель...
    Боже, какой был человек! Умный, добрый, радушный, глубоко интеллигентный. При нем не ругался даже наш шкипер, бывший боцман с "Громобоя". Николай Юльевич был гонщик от бога. Для нас он был больше чем тренер. Учитель!
    И когда в отряд буеристов пришла его открытка с едва нацарапанным словом "Помогите", мы тут же собрали пакет с продовольствием. Саша Кукин встал на лыжи и двинулся в Новую Деревню. Увы, Людевига уже два месяца как не было в живых..."
    А "чертогоны" старого романтика продолжали служить городу на Неве. И как служить!
    Сбылось предсказание Людевига: Военно-Морской флот взял буера на вооружение. По приказанию командира Ленинградской военно-морской базы контр-адмирала Ю. Пантелеева в самом начале первой военной зимы были сформированы два буерных отряда. Оснастили их тяжелыми буерами "русского типа", построенными по чертежам Людевига. Каждая из 19 ледовых яхт несла паруса площадью до шестидесяти квадратных метров. На решетчатой платформе размещались шесть - десять автоматчиков. Вместо десанта можно было брать пять-шесть мешков муки (400-600 кг). При хорошем ветре буер успевал за день сделать от четырех до шести рейсов (3500 кг муки - семь тысяч буханок хлеба - двадцать восемь тысяч накормленных по блокадным нормам людей).
    Ходили буера и ночью, доставляя в город не только муку, но и медикаменты, патроны и даже бензин.
    Участник тех героических рейсов ленинградский яхтсмен Николай Астратов вспоминал на страницах журнала "Катера и яхты".
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: "Приходилось перевозить и обессиленных голодом ленинградцев, часть - с детьми. С большим недоверием садились пассажиры на невиданный транспорт. И радостно благодарили, очутившись через какие-нибудь 20-30 минут на Большой земле".
    Конструкторские разработки Людевига обеспечили Дорогу жизни самым быстрым транспортом: буера при попутном ветре развивали скорость до 80 километров в час. Их так и называли - ветролеты.
    Буеристы отряда зимней обороны ходили и в разведку, и в дозоры, доставляли боевые донесения... Вступали в рисковую игру с немецкими батареями и даже самолетами - выручали скорость, маневренность, сноровка шкотовых и рулевых...
    "В блокадные зимы буера хорошо послужили флоту. Может, стоит отыскать или воссоздать буер тех лет? - вопрошает бывший начальник отряда зимней обороны В. Чудов. - Может, стоит установить его на пьедестал, скажем, в Центральном яхт-клубе города? Ведь это еще одна страница военной истории Ленинграда, и страница славная!"
    Конечно, стоит... Только не забыть бы при этом назвать и имя конструктора - Николая Юльевича Людевига, матроса-охотника с "Пересвета".
    Лион. 1930 год
    Врангелиада забросила контр-адмирала Иванова-Тринадцатого во Францию. С женой, двумя сыновьями и дочерью он сразу же оказался на мели. И если бы не случай, который свел бывшего командира "Пересвета" с капитаном 1-го ранга Бенуа д'Ази, приятелем по стоянке в Порт-Саиде, где тот командовал французским броненосцем, семейству Ивановых пришлось бы весьма туго.
    Бенуа д'Ази посоветовал перебраться в Лион, на свою родину, и снабдил его адресами людей, могущих помочь с жильем и работой. Так Иванов-Тринадцатый до конца дней своих осел в "шелковой столице" Франции.
    Иванов-Тринадцатый работал в местном ломбарде - сначала приемщиком вещей, потом счетоводом. Хозяину ломбарда, отставному сержанту колониальной полиции, льстило, что у него под началом настоящий русский адмирал. Порой, куражу ради, он покрикивал на "их превосходительство" и грозил увольнением.
    В мае тридцатого года в окошечко ломбарда заглянул смуглый узкоглазый человек.
    - Могу ли я видеть контр-адмирала Иванова-Тринадцатого?
    - С кем имею честь? - вопросом на вопрос ответил приемщик вещей с замысловато изогнутыми усами.
    Посетитель представился сотрудником японского консульства в Лионе и передал приглашение на званый ужин. Он же рассказал, как найти консульство: площадь Толозан, дом с гербом в виде золотой хризантемы.
    Только за столом, накрытым в японском вкусе, Иванов-Тринадцатый понял, что его пригласили на празднование годовщины "победы в Цусимском проливе". Он уже хотел встать и уйти, но тут японский консул весьма церемонно преподнес ему шелковый Андреевский флаг.
    - Япония умеет чтить мужество своих бывших врагов, - сказал консул. Этот флаг изготовлен из японского шелка в знак уважения к последнему командиру "Рюрика".
    Иванов-Тринадцатый подарок принял. Спустя три года сине-крестным полотнищем флага накрыли тело последнего командира "Рюрика" и "Пересвета"... Его зарыли на загородном сельском кладбище. И хотя на надгробии и выбито его имя, его никогда не прочтут соотечественники. Они сюда не приходят...
    Мурманск. 1986 год
    Я стоял на палубе рейсового катера, резавшего гладь Кольского залива, как вдруг навстречу - курсом в Баренцево море - вышло из-за скалистого островка могучее судно с высокой современной рубкой, с явно ледокольным развалом бортов. Низкое предвесеннее солнце золотило славянскую вязь на корме - "Пересвет".
    Ледокол "Пересвет" шел на Новую Землю. Шел он из Мурманска - оттуда, куда не смог дойти его тезка-крейсер.
    То было обыкновенное флотское чудо, когда погибший корабль воскресал в новом судне.
    "Пересвет" воскресал не впервые. Это имя носило до 1918 года сторожевое судно, переименованное в "Борец за коммуну". "Пересвет"-"Борец" воевал на Гражданской и захватил три года Великой Отечественной.
    Красный флаг реял на гафеле нового "Пересвета".
    А что же "Пересвет" порт-артурский и порт-саидский? Его останки так и покоятся на дне Суэцкого залива.
    Жарким летом 1974 года к берегам Египта пришли, повторив путь старого броненосца, тральщики Краснознаменного Тихоокеанского флота, пришли по просьбе египетского правительства, чтобы обезвредить в Суэцком заливе минные поля, выставленные израильтянами. И снова громыхнул взрыв и вздыбилась вода и пламень у борта одного из тральщиков. И снова моряки-тихоокеанцы геройски спасали корабль. И спасли. И разминировали залив.
    Увы, спустя десять лет в этом горячем районе снова загремели таинственные взрывы. Неизвестные террористы выставили в Суэцком канале и Красном море мины, на которых за полтора летних месяца 1984 года подорвалось восемнадцать судов из четырнадцати стран. На сей раз коварные воды канала очищали американские вертолеты-тральщики.
    ДУША КОРАБЛЯ
    (Вместо эпилога)
    Белые пятна новейшей истории не отличаются девственной белизной. Они либо залиты кровью, либо пепельно-серы, как выжженная земля...
    Судеб морских таинственная вязь... Вязь - это и узор, это и письмена. Быть может, и в этих арабесках судеб проступают письмена истории обрывочно-ясные, нерасшифрованные до конца, сбивчивые, и оттого каждый прочтет в них то, что он хочет прочесть.
    Никто не знает, как влияют на нашу жизнь ничтожные события прошлого. А они влияют с такой же непреложностью, как и величайшие катаклизмы вроде геологических катастроф или социальных потрясений.
    Нити, нити... Все сплетено, все связано. Если рвется что-то сейчас, то чем это отзовется лет через сто? А ведь отзовется, и как отзовется! Каждое наше слово, каждый наш шаг...
    СУДЬБА КОРАБЛЯ. "17 июня 1919 года, - доносил в своем рапорте последний командир крейсера "Олег", бывший каперанг, а ныне военмор А.В. Салтанов, - вечером для наблюдения за морем был выдвинут к Толбухину маяку крейсер "Олег" при охране из двух эсминцев и двух сторожевых судов. Крейсер, находясь в полной готовности, стоял на якоре, на створе выходных маяков.
    В 4 часа крейсер был атакован... быстроходным моторным катером, который выпустил в крейсер торпеду и быстро стал уходить. Торпеда попала в левый борт у кочегарки, приблизительно около 36-го шпангоута. От взрыва крейсер начал довольно быстро крениться. После первого момента паники, которая была ликвидирована минуты через три, команда стала по боевому расписанию, и был открыт огонь по удалявшемуся катеру из орудий левого носового плутонга...
    Все попытки выровнять крен не увенчались успехом, и через 10-12 минут после взрыва крейсер, затонувши, лег левым бортом на грунт. Личный состав был снят миноносцами. Погибло 5 человек, и 5 человек было ранено".
    То, что моряки одушевляют свои корабли, - это объяснимо, и в этом нет ничего необычного. Но корабли, оказывается, если верить старым морякам, могут любить друг друга, равно как и ненавидеть. Я сначала улыбнулся, когда услышал, что "Аврора" была влюблена в "Олега", что у них был свой "корабельный роман".
    "Олег" и "Аврора"... Они родились на одной и той же верфи - Нового Адмиральства. Она - постарше, он на год младше. Впервые встретились они в феврале 1905 года у острова Мадагаскар, когда "Олег" догнал свою белоснежную стройную красавицу, ушедшую с Тихоокеанской эскадрой раньше его. В Цусиме приняли они свое огненное венчание.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА. "Лихо, отважно вел себя наш головной корабль "Олег", писал в воспоминаниях старший судовой врач "Авроры" В.С. Кравченко. - Он не прятался за броненосцы, не избегал стрельбы, а сам первый торопился начать ее. Заметив приближение крейсеров, он тотчас же шел им навстречу, вдвоем с "Авророй" на десятерых, и схватывался с ними на контркурсах. От окончательного расстрела "Олега" и "Аврору" спасла быстрота и частая смена ходов: мы сбивали этим неприятеля, не давали ему точно пристреляться. За весь бой верная "Аврора" ни на одну пядь не отстала от своего флагмана. Один раз, когда "Олег" почему-то вдруг сразу застопорил свои машины, "Аврора" вышла вперед в сторону неприятеля и грудью прикрыла "Олега". (В Маниле всеведущие японцы припомнили авроровцам этот момент.) Около четырех часов с "Олега" стали кричать в рупор и семафорить: "Мина! Мина!" Впереди по левой стороне наш курс пересекала мина... "Олег" успел положить руля, "Аврора" - нет: все замерли на своих местах, глядя на приближавшуюся по поверхности воды мину. Нас спас хороший ход. Мину отбросило обратной волной, и все видели, как она прошла вдоль судна в двух саженях от левого борта".
    Борт о борт пережили они тоску полуплена в знойной Маниле. Вместе вернулись на родную Балтику. Вместе сожгли не одну тонну угля на германской... После Октября "Аврора" ушла в Кронштадт и встала там на долгий отдых в старой Военной гавани. "Олег" охранял покой возлюбленной в дозорах у Кронштадта. Там, у Толбухина маяка, он и погиб от английской торпеды. "Аврора" взяла на память о верном спутнике его якоря, которые носит и доныне. А когда, очнувшись от долгого сна, она впервые вышла в море, то не захотела уходить от могилы суженого. В этом и в самом деле было что-то мистическое.
    РУКОЮ ОЧЕВИДЦА. "Этот выход запомнился мне на всю жизнь, - писал командир "Авроры" в 20-е годы Л.А. Поленов, - особенно эпизод при проходе фарватера около погибшего крейсера "Олег"...
    Подходим к затонувшему "Олегу". И вдруг совершенно неожиданно, без всякой причины, крейсер, миновав "Олега", круто покатился влево.
    - Стоп средняя машина! Обеим бортовым полный назад!..
    Остановились вовремя, обойдя на циркуляции "Олега". Подошли почти вплотную к зюйдовым вехам, ограждающим отмель. Звоню по телефону в машину. В первый момент мне показалось, что механик остановил левую машину без моего разрешения и крейсер бросило влево. Оказалось, что нет. Начинаю работать машинами назад и кладу лево руля, чтобы выйти задним ходом на фарватер. Выхожу хорошо. Ложусь на створ и опять даю передний ход. Машины работают ровно, руль по показателю перекладывается как следует, но, несмотря на это, опять, пройдя "Олега", крейсер катится влево на то же место. Опять даю назад, выхожу, как в первый раз, задним ходом на фарватер. Даю ход вперед, теперь уже кладу право руля. Машины, средняя и левая, работают вперед, правая остановлена. И опять вылезаю к тем же зюйдовым вехам. Уж не "Олег" ли мстит за отнятые у него якоря?
    Был момент, когда показалось, что поломаю винты на заднем ходу начинало ветром наносить на "Олега". Долго мы бились на том "заколдованном" месте.
    Все выяснилось после тщательного осмотра руля. Оказывается, от сотрясения разъединилась шестерня, соединявшая головку руля. Никто этого не заметил. Головка руля вращается, а руль не перекладывается. Поправили это очень быстро, и все пошло как полагается".
    Я пришел к "Авроре" в сумерках. Крейсер стоял на "мертвых якорях", и от этой вечной его стоянки веяло чем-то музейно-скорбным. Высокая зеленая ватерлиния яснее ясного говорила, что угольные бункера пусты и что корабль уже не корабль, а действительно памятник, такой же бездвижный, как если бы его сразу отлили из бронзы.
    - Встать к борту! - громыхнула вдруг стальным человечьим голосом "Аврора". - Флаг и гюйс - спустить!
    Бодро закурлыкал горн. Едва полотнища коснулись матросских рук, как "Аврора" вместе со всеми кораблями дважды Краснознаменного Балтийского флота зажгла якорные огни. И тут я заметил, как из средней трубы курилась рыжеватая струйка дыма. Корабль жил! Правда, горели топки лишь вспомогательных котлов, но вот колокола громкого боя во всю свою звонкую мочь созывают авроровцев на учения по борьбе за живучесть. По субботам, как и на всех кораблях флота, на "Авроре" расплескивает свои струи большая приборка...
    То, что на легендарном крейсере правится флотская служба, впечатляет не менее, чем медь памятных досок. Это тоже своего рода Вечный огонь... Пока на корабле есть команда - жива его душа.
    Особая судьба этого корабля даровала ему пережить всех своих собратьев и недругов. Пережил он и своего безвестного мичмана, младшего артиллериста, начинавшего на крейсере свою долгую одиссею.
    В конце концов они оба - и человек, и корабль - вернулись в свой город, а в сорок первом оба встали в общий строй... "Аврора" била из Ораниенбаума по фашистским самолетам точно так же, как по японским крейсерам в Цусиме. И все события этого романа укладываются в жизнь одного корабля, ибо все это, в сущности, было недавно - и тогда, и сегодня. Мы все современники по двадцатому веку.
    Книга Судеб... Она скрыта от нас за семью дверями, за семью печатями, за семью графами... Нам дано заглянуть лишь на ее уже перелистанные страницы. Перелистанные прошедшими поколениями. И, вглядываясь в них, вчитываясь в их не всегда понятные знаки, мы пытаемся предугадать, домыслить свое будущее.
    Начиная первые главы этого романа, я, разумеется, не знал, куда приведут меня и как сплетутся нити судеб моих непридуманных героев. Я писал его, как пишут вахтенный журнал... Записывал то, что узнавал в ходе поиска. Но время, время больших перемен правило его. Оно открывало архивы, оно срывало черные чехлы с "государственных тайн", оно вернуло голоса благоразумно онемевшим людям. И я узнал о Корабле и о Человеке то, что лучше бы не знать. Но я обязан дописать и эти горькие страницы...
    Ленинград. Февраль 1942 года
    Он лежал и смотрел поверх воротника шинели, наброшенной на одеяла, в замерзшее окно.
    Окно - камин зимы, холода, смерти. Заиндевелые стекла лили в комнату потоки стужи. Тепло печурки встречало холод где-то посредине комнаты. Граница этого фронта все время гуляла, а ночью, когда печка начинала стыть, подползала к ногам спящих и продвигалась к поясу, к плечам, к ртам, чтобы затопить их холодом, как вода - корабельные люки.
    Ледяной воздух подползал к подбородку. Домерщиков прятал голову в скудный ореол печного тепла.
    Железную печурку топили словарями - англо-, франко-, немецко-русскими... Оставался последний - итальянский...
    Смерть входила в дом через окно. Он сжался и затаился, как когда-то в детстве, прячась от ранней побудки с утлой надеждой: а вдруг не найдут?
    Если совсем не дышать, то Страшная Старуха, может быть, не отыщет его под грудой тряпья?..
    Но тут стукнула дверь, и Смерть отступила к окну, присев на обледенелый подоконник.
    Судьба улыбнулась ему даже умирающему... В тот день Екатерина Николаевна с трудом дотащилась до дома и выложила из старой хозяйственной сумки сокровища: осьмушку сыра, банку сгущенного молока, пачку печенья, плиточку шоколада и бутылку портвейна.
    Он знал, откуда это.
    Он знал, что утром Кити отправилась на прием к командующему Балтийским флотом вице-адмиралу Трибуцу. Она шла сказать ему, что умирает Домерщиков. Наверное, эта фамилия о чем-то говорила Трибуцу, и он распорядился выдать спецпаек.
    Он цедил жизнетворный, согревающий напиток по каплям и знал, что Страшная Старуха пьет с ним на брудершафт.
    Ну что ж, не каждому так удается попрощаться с жизнью.
    Ему шестьдесят. Не много. Но и не мало. Право, за эти годы он пережил, испытал и прожил столько, что иному не выпадет и на две жизни.
    Все, все, все было: роскошь и нищета, бои и благоденствие, заморские страны и любимый до слез, до тихого обожания Питер, воля открытого моря и неволя за колючей проволокой, лучшие вина и красивейшие женщины, отцовское счастье и боль навечной разлуки...
    Все было.
    И слава Богу!
    С тем он и умер.
    И первый корабль его - он же последний из пощаженных войнами и временем всех прочих его кораблей - крейсер "Аврора" тоже умер. Остуженный, покинутый, израненный, набрал сколько мог студеной балтийской воды и впечатал киль свой в дно Ораниенбаумской гавани.
    Но одиссея их - человека и корабля - престранным образом продолжилась и после смерти.
    Труп бывшего мичмана "Авроры" и "Олега", старшего офицера "Пересвета" и командира "Млады", бывшего капитана "Рошаля" был отвезен вдовой на набережную реки Карповки и там оставлен по причине малосилья. Рядом - и справа, и слева - лежали десятки, сотни других заледеневших тел. Земля, убитая морозом, не принимала их. Не пухом была она им - тверже мрамора в этом морге под открытым небом. Кто оказался рядом с ним в том загробном, точнее, безгробном бытии его тела? Быть может, такой же скиталец морей, каких по сю пору немало в этом городе? Или ученый, не успевший подарить миру свое открытие? Старуха, некогда блиставшая на балах фрейлина, чудом не загремевшая в Соловки? Мастер, унесший с собой секреты дедовского ремесла? Юная дева из отряда МПВО?.. Цвет Петербурга и крепь Ленинграда лежали там.
    Зима одела их всех в снежные саваны, вьюги отпевали их, небо зажигало им звезды вместо поминальных свечей.
    Так лежал он и девятый свой день, и сороковой. Так лежали они все на берегу реки-оборотня: простецкая Карповка обернулась вдруг легендарным Стиксом. И все они терпеливо ждали ладью Харона.
    Харон не приплыл, а приехал на бортовом грузовике. И не один. Их было несколько, этих печальных перевозчиков бренных тел. И везли они свой скорбный груз через весь город, за Обводной канал, на Среднюю Рогатку к воротам Кирпичного завода.
    ГЛАЗАМИ ОЧЕВИДЦЕВ. Мария Семеновна Федоряк, старейшая работница бывшего Кирпичного завода:
    - Почему их только у нас жгли? Другие заводы города для этого не подходили. У них печи не те - круглые, а у нас туннельные были, сквозные. Технология позволяла.
    Жгли весь сорок второй, сорок третий, а в сорок четвертом уже умирали меньше. А в сорок втором у завода очередь из машин стояла. Выгружали на транспортер...
    ...Определили меня на другой конец печи, где зола выходила. Счищали ее в ящики и свозили по узкоколейке в пруд, где сейчас кинотеатр "Глобус" стоит... Помню это, как сегодня: золу в воду свалили, а головы не прогорели, плавают...
    Сейчас там метро "Парк Победы" - аккурат на этих печах стоит. А надо бы там памятник поставить...
    Евдокия Сергеевна Гриненко:
    - Мой муж, теперь уже покойный, в войну был старший лейтенант. Мы тогда, по правде сказать, расписаны и не были. Просто стояли военные рядом с заводом. Как дым потянет, солдаты говорят: "Ну, пошли работать наши девчата". Ветер стелет дым прямо на них. А запах-то чувствовался. На Пискаревку-то возить далеко, да и не на чем. К тому же эпидемий боялись.
    Это, конечно, было очень ответственно. Во-первых, печи надо было подготовить. Во-вторых, людей нужных подобрать. Отбирали девчат покрепче и понадежней. Чтобы, значит, ни на что с покойников не позарились. Да ведь некоторые в городе уже к этому времени баловались - ели мясо. Были случаи. Мы даже ловили таких у себя.
    Я была комсомолка, вот и отобрали меня в первую команду. Правда, вначале нам ничего не говорили. Знали мы только, что будем выполнять какое-то особое задание, под которое и надо готовить печи к работе. Одежду нам выдали - обмундирование. Комбинезоны брезентовые, под них - белье. Сапоги, перчатки резиновые. В один из дней сообщили: завтра в ночь выходить на работу. Но не объяснили ничего. А наутро собрали, сказали, что вот, хотят для пробы, для эксперимента сделать у нас крематорий. Врач с нами беседу провел. Объяснил, что в городе опасаются эпидемии. Просил быть спокойными, не расстраиваться. Главный инженер добавил, что хороший спецпаек нам дадут.
    Ну, нам тогда ничего было не страшно. Да и нельзя было ни на что обращать внимание. Ведь что творилось потом! Машины в очередь стояли у проходной. Сжигали-то грубым отоплением - не газом. Трупы на ту сторону непрогоревшие выходили. И опять их - на вагонетки, на загрузку. На вагонетке помещалось до тридцати человек.
    В первые дни решено было загружать по ночам, чтоб никто не видел и не знал. Все-таки на других работах тоже были рабочие. Вдруг они прибегут, смотреть станут? А на кого и подействует...
    Работали мы в зиму сорок второго в три смены. Я потом спрашивала у директора, сколько у нас сожжено. Он ответил, что без малой цифры миллион.
    У нас специально женщина для учета была, не от нашего завода. Сидела у проходной, принимала у шоферов накладные, где было указано: сколько, из какого морга. Она и после войны еще какое-то время оставалась, эта женщина. Ведь родственники приходили, по спискам сверялись. Я и сама как-то по ее поручению людей на завод приводила, показывала им тот карьер, в который пепел ссыпали.
    Хотя ведь - без малой цифры миллион лежит. Никто не поверит в жизни в то, что у нас творилось. Как привозила милиция мертвецов из вскрытых квартир и тут же, в кастрюлях, в корытах... А мы все это тоже на вагонетки вытряхивали. Нет, никто не поверит... Столько людей полегло, а помина им нет.
    * * *
    ...А помина им и в самом деле нет...
    Сколько раз проходил я асфальтированными аллеями Парка Победы, не слыша, не чуя, как стучит в асфальтовую коросту пепел моего героя, миллиона его соблокадников. Не скажут о том здесь ни камень, ни крест. Хотя и пытались ленинградцы отметить это место. Но в Смольном решили иначе. К чему сантименты? Зачем городу еще один мемориал? Хватит и Пискаревки.
    Как порешили, так и сделали. Приказали забыть, но память не подвластна чиновным приказам. И страшную правду о Кирпичном заводе поведала ленинградская "Смена", как поведал другую горькую правду скромный детский журнал "Юный техник". Правду об обновленной после "восстановительного ремонта" "Авроре".
    Там, в доке-эллинге Адмиралтейского завода, стоя на новехонькой палубе легендарного крейсера, мне и в голову не приходило, что нов не только деревянный настил, нов и сам корпус корабля, в котором прежнего, первородного, подлинного, исторического металла осталось не более тысячи тонн.
    После полуторагодичного докования "Аврора" как бы раздвоилась. Одна сверкающая свежей краской на новодельных бортах с неродными пушками, полукопия в натурную величину - была прикована к стенке мощными шарнирами, другая - без труб, мачт, надстроек, стодесятиметровый остов крейсера, названный для успокоения общественного мнения "днищем", - перегнана с глаз долой в Лугу. Когда я увидел ее там, она все еще держалась на плаву, как не тонули в пруду Кирпичного завода "непрогоревшие головы". Что, если среди них была и голова Михаила Михайловича Домерщикова?!
    Мысль эта лишает меня сна.
    Утешит ли многомудрый Хайям?
    Не сетуй! Не навек юдоль скорбей.
    И есть в веках предел вселенной всей.
    Твой прах на кирпичи пойдет и станет
    Стеною дома будущих людей.
    Но, Боже, если на стене этой вдруг проступит узор хотя бы одной такой жизни, какую прожил Домерщиков!
    "Летучий Голландец" был обречен на вечные скитания по вине капитана. За что же "Авроре" уготовили ту же участь?
    И, повторяя вопрос пересветовского матроса, спрошу - где же душа корабля: в старом корпусе, брошенном на произвол Вторчермета, или в новодельном носителе боевой рубки, нескольких котлов и других подлинных частей "Авроры"?
    Хранить память предков, реликвии Истории - не только нравственный долг, но и великое профессиональное умение. Владельцам "Авроры" не хватило ни того, ни другого. Они оказались из того разряда "ценителей искусства", которые могут откромсать ножницами полотно драгоценной картины, если оно не лезет в облюбованную раму.
    Побыстрее и подешевле.
    В конце восьмидесятых информационные центры мира, "банки электронной памяти" охватила сущая паника. В каналы ЭВМ попал "компьютерный вирус" дикая, блуждающая программа, которая уничтожала все, что хранилось в ячейках памяти, - цифры, факты, имена, даты.
    "Компьютерный вирус" вел себя так же, как и его биологические сородичи, которые, проникая в клетку, вторгаются в ее святая святых - в код генетической информации - и начинают репродуцировать себе подобных. Клетка, лишенная собственной генетической памяти, перестает развиваться, делиться и в конце концов погибает.
    Природа вирусов до конца не изучена, но ясно одно, что тот же компьютерный пожиратель памяти отнюдь не хаотический набор помех. Это хорошо организованное зло, зло в электронной ипостаси.
    "Изображение бриллианта, неожиданно появившееся на экранах сразу 25 дисплеев, - сообщали газеты мира, - повергло в панику даже видавших виды чиновников. "Драгоценный камень" начал стремительно метаться по экранам, уничтожая все созданные на них с помощью электроники графики, таблицы, статистические сводки... Одновременно "взбунтовались" и сами ЭВМ, которые принялись самопроизвольно тиражировать испорченные электронные программы. Управление экономикой страны было парализовано".
    Нечто подобное произошло с памятью нашей истории, когда в двадцатые годы некий "бриллиант" стал метаться по архивам, редакциям, библиотекам, издательствам, энциклопедиям, стирая имена, даты, факты, цифры вместе с носителями их и хранителями, "тиражируя испорченные программы". На них, на исторических фальшивках, взросло не одно поколение, питая свою память духовными суррогатами "вируса беспамятства", запущенного в умы и души людей.
    Распалась связь времен? Она распадалась порой за нашими спинами, порой на наших глазах. Она и сейчас еще распадается, эта кровная связь. Но она не распалась. Еще не поздно многое спасти, восстановить, соединить оборванные нити и звенья. Еще не поздно создать Гавань исторических кораблей и отвести туда брошенный корпус "Авроры" вместе с другими историческими судами, доживающими свой многотрудный век на задворках портов и корабельных кладбищах. Еще не поздно восстановить чугунный крест на братской могиле двухсот восемнадцати моряков с "Императрицы Марии", могиле, снесенной несколько лет назад бульдозерами севастопольского стройтреста вместе со старинным Михайловским кладбищем. Что скажет учитель ученику, когда тот поднимет с грядки школьного участка череп русского матроса?
    Грядущим поколениям еще меньше, чем нам, будет понятно, зачем понадобилось взрывать храмы Христа Спасителя с васнецовскими фресками и Спаса на водах, воздвигнутый на народные деньги в память моряков, погибших в Цусиме, зачем надо было выбрасывать из гробниц мощи Александра Невского и прах Багратиона? Зачем надо было уничтожать цвет русской культуры в Соловках и отвалах Беломорканала, развеивать его по зарубежью?
    * * *
    Судеб морских таинственная вязь... В общую ткань нашей истории вплетена она.
    С печалью гляжу я на сей холст. Бреши, бреши, бреши...
    Подобны изрешеченному в бою флагу - скрижали русского флота в уходящем веке. Одни и в самом деле прожжены-пробиты войнами. Другие... Тихо и тайно проела их черная моль... В лагерную пыль осыпались знаки славы и доблести.
    Санкт-Петербург. Июль 1991 года
    Ну вот, пока писались эти строки, как принято оговариваться в газетах, Ленинград стал снова Петербургом, обретя первородное имя - то самое, с каким с младенчества знали сей град мои герои.
    ...Живу в кольцевых лабиринтах старой Знаменской гостиницы, в номере с видом на часовую башню Московского вокзала, ворошу рукопись. Пора ставить точку. Ставлю ее уже в который раз, и... в который раз она на глазах превращается в многоточие.
    Вдруг громыхнуло, да так, будто все пушки Питера - от полуденной в Петропавловке до бакового орудия на "Авроре" - пальнули разом. Сверкнула молния, и трепет ее повторили все шпили и кресты цареизбранного града. Так с корабельных мачт репетуют светом сигналы флагмана.
    Гроза!
    Их град жил без них. Без них все так же окунал он свое поднебесное злато то в зори, то в сумраки, кутался в снега, плескался в дождях, а порой, подобно их кораблям, тонул в морской воде по брюхо каменных сфинксов и бронзовых коней, когда разгневанное чем-то или кем-то море вдруг поднималось и само входило в улицы, как врывалось оно в погреба и трюмы их крейсеров и эсминцев...
    Только в грозу мог раздаться этот телефонный звонок. Снимаю трубку: голос старого знакомца, моряка-историка Владимира Фотуньянца, вчерашнего капитана 2-го ранга, а ныне ночного сторожа в каком-то питерском кооперативе.
    - Тебя еще интересуют бумаги Домерщикова?
    -?!!
    - Видишь ли, кто ищет, тот иногда находит. Правда, не то, что искал сам, но зело полезное для другого.
    - Не томи душу!..
    - Тогда пиши шифр - В-8429 - и приезжай на Стрелку. В музей... Я там отложил кое-что в рукописном фонде.
    - Но я же там искал!
    - А это совсем в другой папке оказалось. Случайно наткнулся.
    Боже, которая же по счету счастливая случайность?! Когда их столько они выстраиваются уже в некую закономерность...
    С некоторых пор я стал бояться ходить в архивы. Там спрессованное многажды время. Клетки мозга там сгорают втрое, вдесятеро быстрее, как сталь в чистом кислороде. Воистину - много будешь знать - скоро состаришься, ибо много печали во многом знании...
    Вот и папка, точнее, большой конверт, а в нем общая тетрадь в черном дерматине, с резким запахом скипидара. Документы только что обработаны от жучка. В дневник вложено и заявление Домерщикова в адрес Президиума Верховного Совета СССР. В нем, как на последней странице журнала, все ответы на головоломный кроссворд в начале. Но кто же позаботился о том? Заглядываю в регистрационную карточку. Ну конечно же это она, верная Китца! И совсем не все сожгла Екатерина Николаевна перед отъездом в дом престарелых. Только самое личное... А это она принесла в 1970-м сюда специально для меня, хотя в тот год ни я, ни она не подозревали о существовании друг друга. И все же пусть кто-нибудь возразит, что не для меня.
    - С чего это вы взяли, что именно для вас? - бесстрастно вопрошает завфондом.
    - Но ведь вероятность того, что кто-то еще будет писать роман о Домерщикове, ничтожно мала. Это мой герой. Я его нашел. Кому, как не мне, публиковать его дневники?!
    - Пожалуйста, публикуйте. Платите 50 рублей* за страницу копии, и нет проблем!
    - Проблема есть. Я уже подсчитал. Тут набегает такая четырехзначная сумма, что она превышает будущий гонорар за весь роман.
    - Это не мы придумали такие расценки. Нам спустили их из Минкульта. Стоимость одной страницы копии любого ранее не публиковавшегося документа полста рублей.
    - А если я перепишу от руки?
    - Все равно. Ксерокс это или рукописная копия. Вы, писатели, наживаетесь на наших материалах, а мы - ни с чем...
    - Но, позвольте, какая же это нажива, если я на одной только копии теряю сразу все? И потом, Домерщикова передала вам дневник мужа бесплатно, в надежде, что он когда-нибудь увидит свет. Если бы она знала, что вы упрячете его под финансовый пресс...
    - Не я это придумал. Идите к начальнику музея.
    Но и начальник музея бессильно развел руками. И старейший сотрудник его, мой добрый знакомый, сын героя этой книги, Андрей Леонидович Ларионов, вволю повозмущавшись, ничего не смог сделать. Не его фонд...
    - Хорошо. Но выписки-то я могу сделать?
    - Выписки можете. Только немного.
    И чтобы перо мое не очень-то разбегалось, мне выдали несколько узеньких бумажных полосок, вроде закладок.
    Вот уж где были танталовы муки! Каждая строчка просилась в книгу. Все было важным и необходимым. На все про все мне было отпущено полтора часа. Потом фонды закрывались, а вечером, точнее, ночью мой поезд уходил в Москву.
    От отчаяния и обиды я стал переписывать весь дневник, обозначая слова одной-двумя буквами, отчего бумажные полоски стали походить на обрывки телеграфной ленты, на которой спятивший телеграфист стал выстукивать первые попавшиеся буквы: "По в. из к., з. ав. уб. як., я п.с. о.а." Расшифровывалось это так: "По выходе из канала, закончив аврал с уборкой якоря, я приказал сыграть отражение атаки".
    Расшифровывал я эти криптограммы на Кирочной, в гостях у Елены Сергеевны Максимович, той самой, что жила в девичьей квартире Екатерины Николаевны Домерщиковой и которая сохранила "английское фото" Михаила Михайловича, его итальянскую подорожную... Я коротал у нее вечер перед поездом и, голодный, злой, усталый, попал на воистину королевский ужин. Она поставила передо мной тарелку молочной лапши и макароны с китайскими консервированными сосисками и ушла, чтобы не смущать гостя. Я работал ложкой с престранным ощущением, как будто я не один в этой большой старинной комнате, как будто в тарелки с яствами заглядывают души умерших здесь голодной смертью людей. И когда хозяйка принесла кофе с пирожными, выяснилось, что в этой комнате и в самом деле умерла в блокаду няня Китцы, Екатерины Николаевны... Ее ли дух или чей-то другой, растворенный в этих многоведных стенах, помогал превращать разбросанные по ленточкам буквы в слова, но только дневник Домерщикова перелился в блокнот почти весь...
    Свои записи старший офицер "Пересвета" вел в Порт-Саиде через несколько дней после взрыва корабля и спасения.
    Порт-Саид. 1 января 1917 года
    Из дневника Домерщикова
    "...Встал как будто весело, страшно болит спина, трудно разогнуться. Вчера брал ванну в первый раз после купания, сопровождавшего гибель "Пересвета". Посмотрел на себя в зеркало и, несмотря на десятидневный промежуток, увидел неимоверное количество синяков, ссадин, о существовании которых и не знал.
    Молебен в 11 часов, затем здорованье с командой командира.
    Почему-то сегодня тошно. Приезжал английский генерал - командующий Восточным фронтом и Египетской армией. Молодой симпатичный человек. Но у его штаба, Боже, выраженье то же, что и у всех штабных на свете самодовольство и сознание собственного превосходства над всеми.
    ...Как легко иметь дело с англичанами! Благодарю судьбу, что удалось изучить язык и главным образом понимать англичан. Нашим, конечно, труднее.
    ...Сначала принимал дам с подарками для матросов. Надоели мне ужасно, как-то не до них. Издергали меня, ибо никакого интереса к обществу дам не испытываю, хотя и слыл бабником. Устал как собака, хотел прилечь, но нужно делать выписки и прочее и прочее. Чувствую себя кисло, а тут прибежали из портовой конторы и требуют найти капитана. Последнее нелегко. Когда же наконец его увидел, то толку не добился, ибо выпитый им алкоголь препятствовал соображению. Невозможно столковаться, все он знает и понимает... "Где, дорогой Мишук, как ты думаешь?" Не спится, болит голова.
    Помню хорошо последний наш с ним крутой разговор, когда он в порыве величия начал произносить столь знаменитые фразы вроде: "Я устрою каторгу, и всем будет плохо. Меня хорошо знали на "Жемчуге".
    - У нас, Константин Петрович, и есть настоящая каторга...
    ...Начну с выхода из Порт-Саида. Как будто все шло хорошо. Солнце скрылось, и море встретило нас не так мечтательно. Встретили английский пароход с гидропланом, третьего дня пришвартованный у Эль-Ариша. Дипломат из Каира, некто Разумовский, стоял у таможни, сняв шляпу. Как только ему ответили с мостика, он тотчас же ушел. Было слишком заметно, что его присутствие вызвано необходимостью соблюдать корректность, однако вышло, по-моему, совсем некорректно - уйти раньше, нежели мы прошли мимо. Впрочем, об этом дипломате распространяться не стоит, слишком он неинтересен и, по-моему, пуст, и пригоден разве что для карточной игры. Нашу бедную голытьбу он обыгрывал в карты, заманивая их, и для этого приезжал на корабль.
    По выходе из канала, закончив аврал с уборкой якоря, приказал сыграть отражение атаки и стал распределять людей для наблюдения. Не знаю точно, сколько времени заняло это занятие и что происходило кругом, ибо спешил раздать бинокли и расставить людей до наступления темноты. Только успел сделать это и собирался пойти вниз проверить закрытие непроницаемых дверей, как вдруг раздался звук взрыва, а за ним другой и грохот. По левому борту увидел столб пламени и дыма, шедших из-за борта. Огонь был колоссального размера, и я ожидал с секунды на секунду другого взрыва, когда корабль разлетится на части.
    Тотчас же направился к месту взрыва, но давка на юте задержала меня...
    Команда бросилась за поясами, лежавшими на юте в рубке. Услыхав голос батюшки, я скомандовал "Смирно". Отец стал на шканцах, пытаясь успокоить команду. Увидев, что его внешний вид и дрожащий голос не способствуют цели, я обратил внимание окружающих на прикрепленные на мостике матрацы, которые тут же были расхватаны.
    ...Спустившись с мостика, увидел взволнованные лица команды, надевавшей пояса и расстегивающей койки. Здесь же стояли, снимая с себя платье, ревизор Отрышков и доктор Семенов.
    Вспомнив о часовом, я немедленно спустился к сундуку и снял часового именем командира. Не дойдя до верху, вернулся обратно и, разбив шкапчик с ключами, послал их к артиллерийскому офицеру, чтобы затопил носовые погреба, взрывов которых в ту минуту больше всего боялся. Пошел по дороге наверх в каюту. Темнота, тишина, точно могила. Зажег спичку, взял два электрических фонаря и отправился осматривать крейсер. Встретил кого-то, кто умолял дать ему фонарь. Дал... Огонь и дым из палубы, куда я в ту минуту спустился, ошарашили меня.
    Лейтенант Ивановский с обезумевшими глазами бежал тушить пожар. На мои увещевания бросить это дело и идти наверх не ответил ни слова, а, издавая невнятные звуки, бросился в моем направлении.
    Попробовал спуститься вниз, попал рукой и ногой в распоротый живот убитого... Огонь, стоны, глаза слезятся, ничего не видят. Пробыв в этой обстановке несколько минут, я отправился наверх, где встретил трюмного механика Гедройца.
    - Что делать? - спрашивает меня.
    - Ничего. Идите на ют. Внизу вода, огонь, дым, и не в наших силах сделать что-либо.
    Через полупорт смотрю: болтает катер и на нем пара людей, выбившихся из сил, чтобы выбраться наверх.
    Отправил второго посланца к командиру за приказаниями. Но ответа все еще нет. Чья-то рука надевает на меня пояс... Иду вниз, чтобы взять карточку жены и мои документы. За мной прибегает вестовой Лыков.
    - Боже, на кого ты похож?! - спрашиваю. Бедняга весь обгорел, все лицо, руки, ноги, голова - все черное. - Иди спасайся и плюнь на меня!
    - У меня есть матрац, - говорит он. - А вот вам пояс.
    Его вид и самопожертвование вывели меня на несколько секунд из равновесия. Запер дверь на ключ и вышел на ют.
    - Оставь, ради Бога, бросайся, - говорю ему. А он все за мной. Слава Богу, удалось спихнуть его в воду.
    Корма задралась... Стоять на палубе трудно. Николай Совинский надевает на меня пояс.
    - Ради Бога, Михал Михалыч, у всех уже надеты...
    - Зачем вы делаете это? - Я устал отвечать милому юноше, со слезами уговаривавшему меня надеть пояс. Дюжина рук с тем же предложением... Приказываю: - Скорее бросайтесь и отплывайте!
    - Что же мне делать? - говорит повар. - Я плавать не умею.
    - У вас есть пояс и матрац. Спасайтесь!
    - Разве не утону?
    - Нет, нет... И с Богом!
    Бух, и он отплывает.
    Один пояс держу в руках, кто-то сунул. Что делать? Да нечего ждать своей участи пойти ко дну.
    - Бросайтесь, боцман! Вам делать здесь нечего!
    - Что прикажете делать? - спрашивает трюмный механик, надеясь на спасение крейсера.
    - Немедленно отправляйтесь за борт. Бросайтесь дальше, а то ударитесь.
    - Есть.
    Боцман поплыл.
    Глухой звук, удар в голову, и вдруг лечу куда-то очень далеко, выныриваю, и вновь удар... Всплываю, вижу крейсер и сотни голов на плаву.
    В воде матросы кричали: "Гляди, старшой тонет!" Один дал вцепиться в свой пояс: "Держитесь, ваше высокоблагородие... Выплывем!"
    Плыли к дрейфующему английскому тральщику. Его проносит мимо. Закричал по-английски: "Бросайте якорь!" Кажется, услышали. Загрохотала якорь-цепь. Но тральщик оказался французским...
    Втащили на борт.
    ...Иду на мостик к командиру. Хочу сказать слово - ничего не выходит: дрожь ужасная. Спускаюсь опять на палубу.
    - Ваше высокоблагородие, помогите, там наши ребята!
    Вытащили одного, другого...
    - Ой, не трогайте рукой, кожи нет! Дайте я сам!
    Срывается и падает в воду, тащу за шиворот, не слушаю стонов. Ну вот ты и спасен.
    - Иди внутрь!
    - Но... Та... Не...
    Бедняга, нога у него сломана, сам обожжен, а плыл.
    - Гардемарин Смирнов, это вы?
    - Т-так, т-точно, господин старший офицер! Нога сломана, идти не могу, терпеть буду.
    - Орел!.. Несите его в камбуз.
    - Ваше высокоблагородие, граф Гейден плывет!
    - Давай тащить...
    Вытащили. Ноги не держат.
    - Холодно... Согрейте!
    Глажу по голове, бедный мальчик, совсем измотан, у него отнялись от судороги ноги.
    - Кто это? А, ну вот...
    Втащили командира. Голенький, только в одном капковом жилете.
    Еще, еще... Боже, сколько обгоревших! Обхожу, смотрю, а говорить не могу. Зуб на зуб не попадает. Ходим кругами.
    Захожу в какую-то каюту, всех тошнит, дрожат, сидят обгорелые и мучаются! Даже стать негде, на полу какая-то слизь. Трясет неимоверно.
    Пойду посмотрю, как дела.
    Всюду стоны и дрожанье. На лицах написано только одно желанье: скорее бы дойти до Саида, а то, не ровен час, напоремся на мину.
    Наконец показался Порт-Саид. Стою у трубы, греюсь. Подходим к землечерпалке. Слышны голоса англичан.
    Вывожу обожженных и раненых.
    - Вы что же не зажигаете огней? - говорит мне какой-то кэптен. - Огни и кранцы?
    - Какие, - отвечаю, - вам огни? Я не знаю, где они!
    - Какой же вы в таком случае капитан?!
    - Откуда вы взяли, что я капитан? Я старший офицер погибшего крейсера.
    Извинился.
    - Большое вам спасибо за распорядительность. Вы тут так командуете, что я принял вас за командира тральщика.
    Отвел офицеров в госпиталь, иду назад смотреть команду.
    Три часа ночи. Кого-то несут. Это лейтенант Кузнецов: "Умру, Михал Михалыч... Не выдержу. Очень все болит".
    И действительно, час только и выдержал, бедняга.
    К четырем утра попадаю в палату. Проверяю офицеров - шестерых нет. И все мои фавориты. Бедняги замерзли либо пошли ко дну с кормы.
    Раздеваюсь, ложусь. Подходит сестра и приносит три одеяла. Начинаю забываться...
    6 часов утра. Не спится, все болит... Надо вставать. Хрипит в углу командир. Надеваю свое мокрое платье, и начинаются дела.
    После обеда - похороны. Какой-то консул жмет руку. Приходят английские офицеры. Перевожу. Греюсь. Устал.
    "Пожалуйста, - говорит командир, - делай все, как найдешь лучшим. А я пойду к консулу насчет денег".
    Давно бы так! Наконец-то дал мне карт-бланш! Хвост трубой - и пошел писать. Вспомнил человек десять... Одним словом, практика - лучше, наверное, не придумаешь.
    Хожу, хожу и хороню, хороню без конца...
    Приглашали офицеры в город встречать Новый год. Не до этого. Да и удобно ли перед командой? Лучше уж пусть он пройдет без встречи. Авось будет спокойней...
    ...Капитан все пишет какие-то донесения и носится со словом "вализа", которое недавно узнал. Будто обуяло его наваждение! Тычется с "вализой" всюду, куда надо и не надо.
    Постоянно сталкиваюсь с ним по-чиновничьему... Хочется ему все сдать в Генштаб и только исполнять их приказания. Мило и хорошо. Но не для нас. Никакой инициативы и боязнь рассердить штаб. Приятно иметь такое начальство.
    Противно, с утра до вечера похороны, волнение не отступает, нервная раздраженность. Вот так потом из огня да в полымя.
    Не могу вразумить этого хлюпика делать дело, а не думать о своих "орлах" на погонах.
    С утра совместный осмотр лагерей. Ругаюсь с офицерами. Проверка команды, опять похороны. Распределение в лагере по палаткам. Опять скулеж офицеров, нервы не выдерживают. Что это, каторжные работы, что ли?! Эгоизм. Не удивляет меня ничего, кроме ужасной узости взглядов. Вижу, что мы все разные люди.
    Послал три телеграммы жене. Но ответа еще нет. Где она, бедняжка?! Тяжело ей будет узнать о гибели "Пересвета". Ожидается появление младенца, боюсь, новость моя отразится печально".
    В эту же черную тетрадь был вложен и листок письма Домерщикова с собственноручно написанной биографией. Из него мне тоже удалось сделать выписки, и таким образом легендарная поначалу одиссея мичмана Домерщикова оказалась распяленной на точных датах, словно крылья экзотической бабочки на булавках. Я узнал, что родился он 13 марта 1882 года, то есть под знаком "морского созвездия" Рыб. Рос, воспитывался и учился сначала в Туле, в городской гимназии. Отец умер в 1908 году, мать - в 1912-м. После выпуска из Морского корпуса, перед Цусимой, успешно закончил сначала офицерские классы, - штурманские, затем артиллерийские.
    20 августа 1904 года списан с крейсера "Аврора" для посылки на покупаемые у Аргентины крейсера. Однако из-за несостоявшейся сделки назначен был на "Олег".
    10 февраля 1906 года был назначен командиром подводной лодки "Сом" с одновременным исполнением обязанностей ревизора на "Жемчуге".
    "В январе 1907 года, - пишет о себе Домерщиков, - эмигрировал за границу в связи с создавшейся тяжелой обстановкой после революции 1905 года, в которой я принимал участие в качестве члена городского офицерского комитета г. Владивостока...
    ...Около года жил в Нагасаки, работая наборщиком в типографии, выпускавшей русские революционные издания. После этого переехал в Австралию, в г. Сидней. Четыре месяца работал на ферме в Новой Зеландии.
    Семь месяцев плавал матросом на парусном барке, три с половиной года жил на заработки физическим трудом. Работал в нотариальной конторе, вольнослушателем вечернего университета...
    ...Военно-морской суд приговорил к 6 годам арестантских рот. Наказание заменили разжалованием в рядовые. Послан в IX армию Юго-Западного фронта. 9 месяцев на передовой. Контужен. В конце 1915 года произведен в офицеры. 10 сентября 15-го года назначен комендантом парохода, перевозившего русские войска во Францию.
    15 сентября - послан в Одессу на Транспортную флотилию. Участвовал в операциях армии и флота на Анатолийском побережье.
    В ноябре 15-го года зачислен офицером в подводное плавание. Назначен помощником начальника Батумского отряда по морской части, в должности начальника базы высадки войск в Ризе.
    15 мая 1916 года получил золотое Георгиевское оружие за высадку десанта и знак Красного Креста за спасение погибавших на море. В июне 16-го года переведен в Одессу начальником базы высадки войск".
    Затем был печальный поход на "Пересвете", первое командирство на "Младе"... Право, стоит набраться терпения, чтобы проследить, в какую бешеную чехарду превратилась карьера флотского офицера после 1917 года.
    С октября рокового года по 19-й - Домерщиков начальник сразу двух отделов в Морском генеральном штабе: статистического и иностранного. Затем начальник службы связи Коммерческого флота, начальник Экономического отдела МГШ. В 20-м переехал в Москву, так как здесь находился НКПС - Народный комиссариат путей сообщения, куда 38-летнего моряка назначали заместителем начальника морского транспорта всей РСФСР.
    Но вот поворотный пункт в судьбе:
    "В 1925 году я посетил английское посольство в Ленинграде по просьбе жены, разошедшейся со мною и уехавшей в Англию для возвращения на родину, в Австралию. Ей нужна была справка из консульства о причине задержки личных документов, оставленных ею в консульстве при получении визы. Без них она не могла оформить поездку в Австралию".
    Факт посещения английского консульства в разгар "холодной войны" с Великобританией был тут же взят на заметку в ОГПУ. Новоиспеченного "шпиона чемберленовской разведки" арестовали 7 июня 1927 года, а в коне января 1928-го постановлением ОСО - Особого совещания - Домерщикова по статье 58б отправили в ссылку на три года в Западную Сибирь. Срок окончил в Новосибирске и там же получил "продление" еще на столько же. Правда, на сей раз его ожидала "шарашка" на новосибирском "Сибкомбайне". Работал там техником, плановиком, преподавателем английского языка. Раз пять увольняли с работы как бывшего ссыльного.
    В родной Питер вернулся лишь в мае 1936 года. Колди, наверное, так и не узнала, что визит за ее справкой в английское посольство обошелся ее бывшему мужу в девять лет сибирской жизни и еще в три года хождения "по кадрам".
    Таковы точки над "i", расставленные рукой самого Домерщикова. А в сущности, это мог бы быть роман из жизни воспитательницы детского сада и скромного совслужащего - переводчика из ЭПРОНа.
    Порт-Саид. Март 1990
    Вот уж и подумать не мог, начиная этот роман, что судьба дарует мне возможность поклониться могиле матросов "Пересвета". Полет в Египет и поездка в Порт-Саид удались благодаря стараниям ближневосточного корреспондента "Правды" Владимира Белякова и сотрудников советского посольства в АРЕ.
    В один из жарких весенних дней машина нашего консульства в Порт-Саиде подкатила к воротам греческого православного кладбища, обращенным к морю, что синело через дорогу. Вице-консул Алексей Рыбальченко сделал приветственный знак пожилому арабу, у которого ноги были скручены полиомиелитом. Сторож Камель Махмуд Хавиль лихо разъезжал по кладбищенским дорожкам на допотопной велоколяске. За особую плату консульства он обихаживал могилы русских моряков. На цементированной, обнесенной цепями площадке их оказалось три: одна - братская под обелиском и при двух сломанных по обычаю якорях, другая - мраморное надгробье старшего артиллериста лейтенанта Ивана Ренштке, чью фамилию выбили неверно "Рентшке", уж так ему до гробовой доски везло со своей мудреной фамилией; наконец, третья плита, под которой лежал советский матрос, умерший во время рейса. Одинокая пальма топорщила поодаль чахлые ветви. Африканское солнце слепяще дробилось на гранях белых плит, белых постаментов, белых крестов, белых гробниц, белых саркофагов, белых склепов, теснота и обилие которых делало это печальное подворье похожим на каменоломню.
    У бронзовой доски с именами пересветовцев, только что доставленной из Севастополя, мы зажгли свечи, купленные в коптском храме, высыпали несколько пригоршней родной земли (я набрал ее в полиэтиленовый пакет в Москве и всю дорогу опасался, как бы таможенники не сочли эту землю пробой грунта на радиоактивность).
    Морской ветерок, прилетавший оттуда, где в последний раз дымили трубы "Пересвета", задувал свечи. Мы зажигали их снова и снова... Читали вслух имена: "Унтер-офицер Нил Суворов, Игнатий Российский, Константин Пугачев, матросы Лука Романов, Максим Чудин..." Так странно звучали они здесь, среди тесаных белых камней, под бирюзовым небом, в гортанном иноязычье, лившемся из радиорупоров мечетей. В Порт-Саиде праздновали мусульманский праздник рамадан.
    Только что отреставрированные надгробья "пересветовского мемориала" сияли шлифованным мрамором. Но отнюдь не благостные мысли навевал этот блеск.
    В Первую мировую войну русский флот потерял два самых крупных из всех погибших кораблей: линкор "Императрица Мария" и бывший броненосец "Пересвет". Волею военного случая прах пересветовцев захоронен на чужбине, и никому в голову не пришло тут посягнуть на их могилу. А вот в родном Севастополе такое же захоронение моряков "Марии" пустили под нож бульдозера: завод имени Ленина строил свои общежития на месте старинного Михайловского кладбища. Неужели тем, кто погиб вдали от Родины, повезло больше? Неужели здешняя, египетская, земля легла для одних пухом, а та, севастопольская, обернулась для других кремнем?!
    И припомнил я себе в утешение, что вот ведь спасли и оживили церковь, бывшую компрессорную завода "Динамо", где погребены останки воинов-иноков Пересвета и Осляби; вот ведь и могилы минера с "Олега" и командира "Богатыря" Политовского в Таллинне и еще много надгробий других моряков привели в порядок подвижники из клуба русской морской истории "Штадт Ревель", и венки на воду спустили, и помянули в храмах Владивостока и Ленинграда имена всех взятых морем, побитых взрывами кораблей, сваренных паром, отравленных дымами морских воинов. Вот и общество истории флота без приказа сверху само собой образовалось.
    Пора беспамятства проходит по мере того, как редеет дурман, подпущенный в разум народа. И уже потянулись руки собирать расколотые камни, полоть на погостах и в душах траву забвения.
    Последний раз воинские почести братской могиле экипажа "Пересвета" отдавали моряки большого противолодочного корабля "Отважный", который находился в районе Суэцкого канала. В 1974 году на обратном пути в Севастополь корабль этот постигла судьба "Пересвета". На "Отважном" загорелся ракетный погреб и после отчаянной борьбы за живучесть БПК затонул в Черном море. С тех пор военные моряки нашего флота на порт-саидское кладбище не приходили. И вот только теперь, в девяностом году, вышел из Севастополя в Порт-Саид БПК "Очаков". Вышел, чтобы выставить к белому обелиску почетный караул, положить к его подножию венки, чтобы правнуки пересветовцев могли постоять здесь, сняв бескозырки и фуражки...
    "Очаков" шел в Порт-Саид.
    В Пенанг, где под малазийским небом сиротела братская могила моряков "Жемчуга", шел БПК "Адмирал Трибуц".
    Срасталась связь разрубленных времен.
    1976-1991 гг. Порт-Саид - Бизерта - Вена - Петербург - Москва
    РЕКВИЕМ ПО ЛИНКОРУ
    Женщины валялись среди надгробных венков, рыдали и голосили, проклиная море, судьбу, корабль, адмирала... В их глазах еще стояло страшное ночное видение: черная туша опрокинувшегося линкора, скопище людских голов в воде, бурлящей от вырывавшегося из корпуса воздуха, от предсмертных вздохов, от взмахов сотен рук, плывших и утопавших. Они плыли к берегу, где с высоты железнодорожной насыпи взывали к ним их жены и дети. Они тонули у них на глазах, и жены, мертвея, превращались во вдов, сыновья - в сирот. Стена людского горя остановила ночной экспресс, шедший в Севастополь 29 октября 1955 года... Машинист и пассажиры, разбуженные горестным воем, вглядывались в темень бухты, исполосованную лучами прожекторов. Там разворачивалась одна из самых страшных в истории мореплавания трагедий...
    Они ничего об этом не знают!
    Рейсовый катер отваливает от Графской пристани под разудалую песнь:
    Серебристым аквалангом
    Я на солнышке взблесну!..
    Протискиваюсь сквозь битком набитый салон на корму. Здесь тоже людно. Светлоусый богатырь в кепи с надписью "capten", вышитой на козырьке, потягивает из бутылочки "пепси-колу". Курсант-главстаршина в фуражке старшекурсника придерживает белокурую спутницу - белая юбка, красные босоножки, загорелые ноги, красные ноготки. Парень в джинсовой варенке пощелкивал клавишами портативного "Шарпа", заставляя его динамики то голосить про счастливого аквалангиста, то заливаться безмятежными итальянскими песнями. Он очень старался привлечь внимание двух девиц в белых просвечивающих платьях и черных сетчатых колготках. Девицы курили и ели мороженое, чередуя затяжки с обкусыванием вафельного стаканчика.
    Катер держал курс на Аполлоновку. По правому борту проплыл Павловский мысок с обелиском эсминцу "Свободный". Затем потянулась длинная серая стенка Госпитальной набережной, и сердце мое тревожно заныло. Где-то здесь... Быть может, он стоял вот на этой якорной бочке... Нет, ту, № 3, линкоровскую, убрали, а новую поставили чуть мористее. И все-таки "Новороссийск" стоял где-то здесь. Возможно, мы даже проходим сейчас над его срезанными водолазами мачтами, в рубках которых, засосанных глубоко в ил, покоятся кости матросов, так и не покинувших свои боевые посты.
    "Морской трамвайчик" шел над никому не известной подводной братской могилой...
    Ладонь курсанта осторожно блуждала по талии своей прекрасной спутницы. Богатырь в капитанском кепи плюхнул в воду пустую бутылочку. Девицы выщелкнули за борт фильтры докуренных сигарет. "Шарп" источал сладчайшее:
    Феличита, феличита-а!..
    И тут до меня дошло. Они же ничего не знают! Они все еще ничего не знают! Никто из них даже не догадывается, что в этих зеленоватых волнах, в каких-нибудь ста метрах от берега, произошла самая смертоносная из всех морских катастроф, какие случались когда-либо в нашем Отечестве.
    Глава первая
    АВТОГРАФ СМЕРТИ
    19 октября 1955 года в 01 час 30 минут 46 секунд самописцы Крымской сейсмостанции прочертили на ленте неровные всплески. Чуткие приборы зафиксировали сотрясение почвы в районе Севастополя. Дежурный по станции решил, что это обычный подземный толчок. Откуда ему было знать, что на ленте остался автограф смерти, что эта нервная зубчатка - последняя кардиограмма двухсот остановившихся сердец, что на внутреннем рейде Севастополя под килем флагманского корабля Черноморского флота линкора "Новороссийск" рванул неимоверной силы взрыв, насквозь пробивший восемь палуб - из них три бронированные?
    Огненный смерч прорвался через многоэтажье кубриков - в каждом в три яруса спали в подвесных койках матросы, - выхлестнул из стального кратера, разворотил верхнюю палубу от борта до борта и взлетел на высоту фок-мачты.
    Часовой у гюйсштока (он стоял на самом кончике линкоровского носа) был подхвачен вихрем взрыва и выброшен далеко в море. По счастью, он остался жив.
    Сквозь гигантскую пробоину в носу (потом подсчитают ее площадь и ахнут - полтораста квадратных метров) в корпус линкора, бурля и клокоча, ринулась холодная осенняя вода, густевшая от ила и матросской крови.
    На "Новороссийске" сыграли боевую тревогу. Сначала ударили в рынду, потом, когда запустили аварийные дизель-генераторы, - затрезвонили колокола громкого боя.
    * * *
    Имя этого корабля я услышал давно - еще школьником. Его произносили вполголоса: так и должно было быть - в знак скорби. Но при этом оглядывались - не подслушал ли кто государственную тайну? Шел пятьдесят пятый год... В те времена еще не привыкли называть вещи своими именами. Однако ни тогда, ни теперь гибель линкора "Новороссийск" не составляла и не составляет никакой особой тайны. Не могла быть тайной весть, облетевшая весь флот, сотни семей, все крупные газеты мира...
    Несколько лет назад натовские военные журналы, комментируя события тридцатилетней давности, писали, не скрывая злорадства:
    "Самая крупная катастрофа в истории Вооруженных Сил Советов результат технического авантюризма большевистского флота. Трагическая гибель большого корабля в центре военно-морской базы, сотни и сотни жертв, унесенных на дно перевернувшимся линкором, десятки заживо погребенных, к которым спасатели так и не смогли прийти на помощь, красноречиво говорят о морской выучке русских, отсталости советской инженерной мысли, жестокости большевистских уставов".
    "Русские потеряли самый крупный свой корабль, доставшийся им от итальянского флота как трофей, только потому, что они не смогли овладеть слишком сложной для них западной техникой".
    Можно было бы привести добрую дюжину подобных сентенций из других изданий, но нужды в том нет, так как все они перепевают на разные лады одни и те же обвинения.
    Тридцать три года мы молчали о трагедии "Новороссийска", словно нам нечего было возразить нашим недругам. Это молчание воспринималось ими (или выдавалось широкой публике) как наше невольное согласие с оценками западных военных обозревателей драмы в севастопольской бухте, оценками весьма предвзятыми, а то и вовсе извращенными.
    За треть века нашего неправедного молчания имя погибшего линкора обросло множеством небылиц, домыслов, кривотолков. "Новороссийск" стал мрачной легендой нашего флота, а севастопольская бухта обрела славу филиала Бермудского треугольника.
    "Как же, как же, - приходилось слышать не раз и не два, - ведь на том же самом месте взорвалась и погибла в 1916 году "Императрица Мария" лучший линкор Черноморского флота. Причем оба корабля перевернулись и оба унесли свои экипажи на дно..."
    "И все курсантики, молоденькие... Их как раз на практику туда направили".
    "Трое суток живые из-под воды в корпус стучали..."
    "Водолазы работать не могли... Все коридоры трупами были забиты. Трое в уме повредились..."
    По счастью, еще живы люди, которые могут рассказать, как было все на самом деле... А те, кто уже ушел из жизни, успели оставить свои свидетельства...
    Я держу в руках обрывок ленты с сейсмозаписью взрыва. Кто-то ее сохранил и принес в редакцию газеты "Слава Севастополя".
    Я всматриваюсь в пляску линий, будто по ней можно разгадать тайну взрыва, будто вот-вот, еще мгновенье, и тесно сжатые пружины отметок развернутся в слова, и тогда я прочту всю страшную скорбную и героическую хронику той последней ночи погибшего линкора.
    Нет, на ленте только то, что начертали бесстрастные самописцы - взрыв. Дописать все остальное предстоит моему перу. Смогу ли, сумею? Не уведет ли подлая привычка в сторону от сути, скругляя углы и смягчая жестокую правду? Не толкнет ли под локоть в самый ответственный миг внутренний цензор, трусливо затаившийся в потемках души?
    Боже, сколько глаз будет следить за моим пером - взыскующих, сочувствующих, ненавидящих, умоляющих, требующих... Ведь все это было так недавно, и тысячи людей, переживших "Новороссийск", будут судить мои строки неподкупным судом совести.
    Я с надеждой вглядываюсь в косокрышие домики Аполлоновки, прилепившиеся к старинному акведуку. Там живет человек, с которого я начну эту трудную повесть, у которого попрошу взаймы толику его великого мужества. Иван Иванович Кичкарюк, бывший сельский кузнец, старшина 2-й статьи в инвалидной отставке, некогда вертикальный наводчик зенитного автомата на линкоре "Новороссийск", ныне аполлоновский рыбак. Избранник судьбы, он единственный, кто остался в живых из сотен попавших в сердцевину сверхмощного взрыва. Огненный вулкан выбросил его, спящего, вместе с койкой и куском палубы далеко в море...
    Аполлоновка - кусочек Неаполя или Ливорно, вкрапленный в тело Севастополя. Амфитеатр красночерепичных беленых рыбацких лачуг пересекает массивная аркада древнего водовода, сложенного отнюдь не рабами Рима, а матросами адмирала Лазарева, дабы шла питьевая вода в морской госпиталь, расположенный на берегу бухты. Люди здесь живут простые - рыбаки, яличники, фуражечники, водолазы, боцманы, рабочие Морзавода. Народ по южному горячий, отчего Аполлоновка издавна снискала себе славу слободы удалой, бесшабашной, чуть ли не разбойной.
    Я с ужасом посмотрел, как аполлоновские мальчишки ныряют под винты отходящего катера - такой у них тут жутковатый спорт, - и отправился на поиски дома Кичкарюка. По счастью, хозяин случился поблизости - подкрашивал на шлюпочном причале железный трап. Доброе усталое лицо, крепкая ладонь с обрубками пальцев. Армейские шаровары, заправленные в сапоги, тельняшка. Прихрамывая, Иван Иванович повел меня к себе. Мы взобрались на железнодорожную насыпь, прошли по путям шагов полтораста, пролезли в пролом госпитальной стены и вскоре оказались в небольшом домике, затерявшемся в колючих зарослях у самой железной дороги. Половина домика была отведена под госпитальный склад; в другой половине и квартировал бывший старшина со своей семьей...
    В тот предвыходной октябрьский вечер старшина 2-й статьи Иван Кичкарюк сошел на берег, в свое, сам того не зная, последнее увольнение.
    Сошел с дружком Иваном Рязановым, старшиной из службы снабжения. И тот не чуял последнего часа (как уйдет он по боевой тревоге в свой склад, так и найдут его там водолазы)...
    В конце октября осень в Севастополе только начинает пробовать свои краски: чуть мазнет охрой по кронам каштанов, да почернит и без того черную, переспелую ягоду-ежевику. Есть еще одна верная примета: флотский люд поменяет беловерхие бескозырки на черные. Октябрь - время черных фуражек на флоте...
    За пять лет срочной службы Иван Кичкарюк так и не сыскал себе подругу в Севастополе. Не то чтоб девчат не было - немало их приехало заново отстраивать город. Не то чтоб фигурой не вышел - стати бывшему кузнецу не занимать было. А вот сколько танцплощадок обошел - и на Историческом бульваре, и на Матросском, и на Корабельной стороне, - а ни одна из девушек так и не приглянулась.
    На линкор вернулись с последним баркасом, в первом часу ночи. Покурили на баке, проверили дневальных: старослужащие блюли порядок на корабле не по долгу - по совести. Жил Иван в первом кубрике. Койки-гамаки висели здесь в три яруса. На самых верхних спали молодые матросы, на нижних - те, кто служил по пятому году. Койка Кичкарюка висела в среднем ярусе. В нее он и забрался. Уснул быстро под привычный хор храпунов...
    Проснуться, точнее, очнуться ему довелось спустя неделю. Смерч взрыва выбросил его вместе с койкой и стальным куском палубы в море. В рубашке появился на свет Иван Кичкарюк, в тельняшке родился заново, когда в первородной слепоте, немоте и беспамятстве вынырнул из глубины ночного моря. У него было переломлено левое плечо, раздроблен локоть, оторваны пальцы на правой руке. Череп походил на растрескавшуюся скорлупу придавленного яйца. Оглушенный, контуженный, глаза и уши забиты илом, Иван не видел и не слышал, как к нему подошла спасательная шлюпка. Он даже не почувствовал, как его вытащили из воды... Был в полном беспамятстве. И барахтался, выгребая одной правой, лишь повинуясь неугасшему инстинкту жизни.
    В сознание пришел на шестой день - попросил пить, медсестра подала ему чашку, отпил несколько глотков и снова свалился без чувств. В это минутное прояснение он все же успел запомнить лицо девушки. Ему показалось, да он и сейчас считает, что она и есть его главная спасительница.
    Медицинская сестра Мария Петровна Бондаренко:
    - Взрыв я слышала сквозь сон. Но Севастополь взрывами не удивишь: то учения, то салют, то еще что... Утром иду на работу, смотрю: госпиталь, Аполлоновка - все оцеплено солдатами с винтовыми. Накануне в Севастополь приезжал бирманский президент - ну, может, к нам пожаловал?
    Матросы в трусах по двору бегают. Опять удивляюсь - может, на рентген привели? Но почему в такую рань?.. Глянула в море, а там... Будто огромный кит в бухту заплыл: длинная широкая туша... Пригляделась, а то не кит корабль перевернутый. Линкор "Новороссийск". У меня сердце так и заныло... Прихожу в отделение - палаты полным-полнехоньки: по два-три матроса на койке...
    Для медсестры Маши Бондаренко искалеченный старшина был одним из многих раненых, доставленных с линкора "Новороссийск". Раненые выздоравливали, выписывались, а этот лежал пластом месяц, другой, третий... Его переворачивали на простыне, кормили с ложечки... Он ей улыбался, он бодрился, шутил, а весной, когда встал на ноги и врачи разрешили ему недолгие прогулки во дворе, насобирал букет маков и принес ей в дежурку...
    Маша была старше его на пять лет. У нее был жених - рослый и крепкий матрос с подводной лодки. Она сама выбрала свою судьбу: стала женой искалеченного парня с "Новороссийска". И хотя Ивана Кичкарюка выписали на девятый месяц лечения, он нуждался в серьезном уходе. Мучили его сильные головные боли, слышал с трудом: в среднее ухо попал ил... Маша, Марья Петровна, растирала его всяческими снадобьями, разрабатывала левую руку, добывала лекарства, обивала пороги медицинских светил... В давние времена ее старания - каждодневные, из года в год! - назвали бы подвигом любви и милосердия. А для нее, слышавшей громкие слова лишь по радио, да с трибуны профсоюзных собраний, то была обыденная жизнь, которая и по сию пору такой остается...
    Когда-то бывший сельский кузнец Иван Кичкарюк подковывал самых норовистых лошадей, отбивал косы, выделывал шкворни, болты, скобы... Теперь же его десница молотка удержать не могла. Кому он нужен такой в деревне? Не захотел возвращаться домой инвалидом. Остался при госпитале, нашлась ему в подсобном хозяйстве работенка - что-то вроде плотницкой: вешалку прибить, тумбочку починить...
    Пенсию ему положили 260 тогдашних рублей, то есть 26 нынешних. Однако начальник горсобеса товарищ Громов, узнав, что Кичкарюк работает в госпитале, урезал и без того невеликую сумму вполовину - 13 рублей. Но и это казалось Громову разбазариванием государственных средств. Каждый год вызывал бывшего старшину во ВТЭК на переосвидетельствование. Добился-таки своего: перестал Кичкарюк пенсион получать. "Ты большие деньги в госпитале огребаешь!" - попрекнул "вымогателя" товарищ Громов. Пришел Иван домой и сказал: "Все. Больше никуда ходить не буду. Не выдержу, ударю кого посадят".
    Было от чего прийти в отчаяние: из госпиталя Кичкарюка выжил новый завхоз, которому нужен был полноценный плотник. Подыскал Иван Иванович новую работу, а там не берут: плохо слышит. И остался он без зарплаты и без пенсии. И это в такой-то год, когда в семье прибыло - родила Маша девчушку. Тамарой назвали. Махнул рукой Иван на свои недуги и нанялся боцман на портовый водолазный бот. А жена, Мария Петровна, рук не опустила, в одиночку повела войну с начальником горсобеса товарищем Громовым, который целых два года экономил на беспалом старшине государственные средства. Справка об "увечьях, полученных при прохождении воинской службы" - ох, с каким трудом выхлопотала ее Мария Петровна! - исчезла в бумажных недрах горсобеса.
    - Куда ни напишу, все в собес возвращается. Товарищ Громов говорит: "Хоть вагон бумаги испиши, все равно мы будем решать". Так два года решал... Пошла я к депутату... Опять мои бумаги к Громову вернулись. Тогда взяла и написала министру обороны товарищу Малиновскому. Тут закрутилось колесо. Горздравотдел занялся. В общем, восстановили: тринадцать рублей в месяц стали приходить... Все-таки облегчение. Жили мы в казенном домике при госпитале...
    Как жили, жаловаться она не стала. Тут и так все видно, стоит только окинуть глазом неказистое строение под железнодорожной насыпью, не на улице даже - на Госпитальном спуске. Во второй половине их жилья - продсклад, поэтому всякая подпольная живность нередко объявляется и на кухне Марии Петровны. Дочь моряка, жена моряка, она давно привыкла ко всяким житейским неудобствам. Вот только за Ивана обида брала - кровь пролил, здоровья лишился, кругом прав, а постоять за себя не может. Впрочем, за себя, а порой и за других, стоял он в ходовой рубке. Бывало, шторм, качка валили всех с ног, и тогда хромой и беспалый старшина с "Новороссийска" по многу часов кряду не отходил от штурвала. А на буксире "Дмитрий Донской" в штормовом переходе из Одессы в Севастополь и вовсе больным - с температурой под сорок - нес рулевую вахту.
    Нет у Ивана Кичкарюка ни наград, ни регалий. Один только значок с силуэтом линкора "Новороссийск" под Военно-морским флагом с траурной лентой. Раз в году - в последнее воскресенье октября - прикалывает он его к пиджаку и приходит на Приморский бульвар, туда, где собираются уцелевшие товарищи по экипажу линкора. Здесь-то я и познакомился с Иваном Ивановичем. Потом вместе шли на "морском трамвайчике" к достопамятной якорной бочке, бросали цветы в непроглядную воду бухты. Там, в многометровом слое ила, огромной железной занозой торчала срезанная водолазами фок-мачта "Новороссийска". Ее не удалось вытащить из грунта, она ушла слишком глубоко. В задраенных рубках, словно в стальных склепах, лежат кости моряков, не покинувших боевые посты. Мы проходили над подводной братской могилой, последним, что оставалось от поднятого, разрезанного на лом, бесследно исчезнувшего в мартенах Запорожстали корабля.
    Цветы качались, кружились в быстрых воронках кильватерной струи.
    Иван Иванович, глотая слезы, бросал в воду георгин за георгином. И контр-адмирал Карл Иванович Жилин бросал, и старшина 1-й статьи в отставке Леонид Иосифович Бакши, и бывший замполит Григорий Моисеевич Шестак, и вдова офицера из БЧ-5 - Ольга Васильевна Матусевич, и еще многие бывшие офицеры, мичманы, старшины и матросы "Новороссийска".
    Теплоходик "Омега", не сбавляя хода и не приспуская, как положено в таких случаях, флага, поспешно, будто чураясь горя этих людей, понесся на Северную сторону, где маячила пирамидальная часовня Братского кладбища. Потом мы долго, растянувшись на добрую версту, поднимались в гору, шли мимо старинных саркофагов героев первой обороны, пока не взобрались почти к самой часовне, а оттуда по заросшей, неприметной тропе взошли наконец к подножию мемориала "новороссийцам", к стопам Скорбящего Матроса. Сгрудились, постояли с фуражками и шляпами в руках, сказали, кто хотел, короткие речи, а потом отошли в сторону, к часовне, и там, на забытых реставраторами лесах, разложили прихваченную из дома снедь. Помянули.
    Мне бы тогда заприметить Ивана Ивановича, расспросить... Но держался он в тени, а рассказчиков - бойких, ярких, памятливых - было вокруг столько, что я порой терялся: кого слушать...
    На другой день, коротая время перед поездом, я заглянул в Аполлоновку к знакомому фуражечнику и вдруг увидел на шлюпочном причале Кичкарюка.
    Во дворике Кичкарюков стояла детская коляска с семимесячным внуком.
    - Вот еще один моряк, - счастливо улыбнулся дед, взяв мальца на руки. - Дочь вышла замуж за капитан-лейтенанта. Оба на Курилах служат. И дочь тоже. В матросском звании - на военной почте. Ну а мальчонку врачи не велели на острове держать. Климат не тот... Вот пока с нами живет. Бабка за нами смотрит - что за внуком, что за дедом. Обоих пестует. Нам без нее пропасть.
    Пока Мария Петровна собирала на скорую руку стол, пока грелся чайник, рассматривали - вот уж не скучное занятие - семейные фотографии. Бравый боцман с броненосца "Орел" - отец Марии Петровны. Пережил Цусимский бой, японский плен, Гражданскую войну. Умер в сороковом... Вот линкор "Новороссийск", озорной матрос, забравшийся в тринадцатидюймовый ствол главного калибра и выглядывающий оттуда, чтобы показать, какие жерла у орудий линкора. Вот дочь Тамара в розовом свадебном платье, рядом стройный офицер в парадной морской форме...
    В 1981 году Ивану Ивановичу Кичкарюку выдали удостоверение инвалида Великой Отечественной войны. Можно было бы порадоваться за него, если бы не омрачала радость одна мысль: четверть века понадобилось для того, чтобы справедливость восторжествовала. Жаль, что товарищ Громов, воитель горсобеса, не слышал об этом факте: ушел на заслуженный отдых. А почему бы и не заслуженный? Только за борьбу с Кичкарюком его заслужил - сколько сил ей отдал! Кто-кто, а уж он, наверное, не знал никаких проблем с оформлением пенсии...
    С инвалидским удостоверением Иван Иванович ходил недолго.
    В одесском трамвае вытащили у него бумажник со всеми документами. Паспорт, правда, прислали по почте... И на том спасибо.
    Эх, знал бы тот ворюга, чьими льготами он собирался пользоваться!
    Выдали Кичкарюку дубликат.
    Красная книжечка пришлась как нельзя кстати. С ее помощью дед Иван трижды летал на далекий Курильский остров к дочери - помочь молодым обжиться на новом месте. А место ого-го какое - добраться или выбраться на островок можно лишь пограничным катером, да и тот через узенький, но бурный проливчик два часа выгребает. Жизнь тут лихая - то штормы по месяцу, то землетрясения, то цунами... Тамара не жалуется, как-никак внучка моряка, дочь моряка, жена моряка, да и сама - морячка. А это, как поется в песне, что-нибудь да значит.
    Это неверно, что все счастливые семьи похожи друг на друга. У семьи Кичкарюков - свое счастье, ни на чье не похожее, выстраданное, выхоженное, трудное... И все-таки счастье.
    Вот попробуй тут не скажи - судьба. Огненный столб взрыва, искалечивший, но пощадивший матроса, будто повелел ему - живи здесь, подле страшного места, тут найдешь себе и суженую, и кров, и дело, и все, чем счастлив человек. Живи и помни. Иван Кичкарюк живет и помнит.
    Автографы смерти, знаки той давней беды, остались на ленте сейсмографа, на искалеченном теле Ивана Кичкарюка, на судьбах сотен, тысяч людей...
    "В войну мы были мальчишками..."
    Сколько было матросов на "Новороссийске", столько и судеб. Невозможно выбрать одну - общеподобную, типичную. И только время было одно на всех, и оно пометило их своими приметами, как пометил их флот одними и теми же лентами на бескозырках...
    Матрос Виктор Салтыков, бывший левый замочный 7-й зенитной батареи линкора "Новороссийск".
    Он совсем еще не стар - немного за пятьдесят. Голубоглазый круглолицый русак из новгородского города Чудова. Тридцать лет работает в Севастополе таксистом. Вместе с сыном, в одном таксопарке.
    И все у него хорошо. И дом в Инкермане - полная чаша. И свои голубые "Жигули" на ходу. Но стоит в его глазах и мучает невысказанное, незабытое, непереданное... Виктор Иванович Салтыков:
    - Мать умерла, когда мне семь лет было. Отец как раз на финской воевал. Остались мы с сестренкой одни. Отец вернулся, пожил с годик и снова на фронт. В июне сорок первого ушел. А в сорок втором погиб на Пулковских высотах. Снайпером он был.
    Сестру увезли из Чудова в деревню. Я ее потом лишь через двадцать лет разыскал... Ну а мне в ту пору девять стукнуло. Фронт вплотную надвинулся. Отправился я к бабушке, что за тридцать километров в селе жила. Шел по дороге вдоль Волхова вместе с беженцами, вместе с солдатами. "Мессеры" ту дорогу поливали свинцом. Я, как и все, падал на землю, укрывался за деревьями. Какой-то солдат мне сказал: "Не так ложишься, малец. Поперек. А надо вдоль. Не то немец тебе ноги отшибет, так и сгниешь в болоте. Головой ложись..."
    Прибился я к этому бойцу, а он шел с горсткой своих товарищей, в ботинках без обмоток, отступали, видно, или часть свою догоняли. Солдаты ему говорят: "На что тебе этот малец?" А он: "Со мной пойдет, ни за что не брошу".
    Через Волхов разрешали переправляться только военным. Гражданские беженцы, повозки, скот - толклись по берегу. Разбегались, только когда немцы прилетали. Бойцы сели в лодку и меня с собой взяли. Шли за баржей с танком на палубе. Едва выплыли на середину реки, как опять "мессеры" налетели. Бомба угодила в баржу, танк свалился в воду, и волной от него перевернуло нашу лодку. Я плавать умел, но боец велел держаться за его гимнастерку. Так и выплыли. Собрались на берегу, кто доплыл. Отжали обмундирование и двинулись в ту деревню, где бабушка жила. Бабушка спрятала бойцов в дальней бане. Утром велела отнести им картошки и сказать, что в деревне немцы. Я пошел. Смотрю, все спят. Один на пороге бреется. Я ему передал, что бабушка сказала. Он крикнул: "Подъем!" Все вскочили, быстро собрались и ушли.
    Так войну я в деревне и прожил, пока наши блокаду не прорвали и Чудов не освободили.
    Спустя лет двадцать - уже после службы - разыскал я в Чудове сестру. Сказали мне знающие люди, что в магазине работает. Захожу в магазин, смотрю на продавщиц - какая из них Люда? Узнать не могу. Пошел к ней домой - адрес мне дали. Дождусь, думаю, тогда и узнаю. Дома дети, племяши мои, значит: "Мамка на работе". Тут Людмила приходит. "Брат так брат. Садись ужинать". Странно, думаю, встречает. Или не признала? Приходит с работы ее муж, она меня знакомит: "Вот брат мой двоюродный". Ах, думаю, вот оно в чем дело! Она меня за двоюродного приняла, что в соседней деревне жил.
    "Не двоюродный, - говорю, - а родной".
    "Как - родной? Быть не может! Витюшка в сорок первом погиб. В дом бомба попала..."
    "Попала, - говорю, - да в другую половину. Меня соседи взяли. Давай-ка свой паспорт, сличим".
    Сличили. "Ты - Салтыкова, и я - Салтыков. Ты - Ивановна, и я Иванович. Ты в Чудове родилась, и я там же".
    Вот тут и признали друг друга. И в слезы...
    Ну а с отцом у нас такая встреча вышла. Купил я как-то книжку "Бойцы Выборгской стороны". Вдруг в глаза строчки бросились: "Иван Салтыков, снайпер-инструктор 265-го стрелкового полка 5-й ополченской дивизии. Награжден орденом Красного Знамени за 137 убитых фашистов. Погиб на Пулковских высотах..." Поехали мы с дочерью в Ленинград. Там в одной школе музей 5-й дивизии. На стенде фото: слет снайперов Ленинградского фронта. Пригляделся - с краю отец мой стоит... Так вот и встретились...
    В конце пятьдесят первого года меня призвали на флот. После присяги нас, молодых, минуя учебный отряд, доставили прямо на линкор. Я до службы работал в Северо-Западном речном пароходстве, так что имел представление, что такое судно. Но тут - такая громадина! Во сне не приснится.
    Разместили нас в кормовом кубрике. Моя койка-гамак самая верхняя - в третьем ярусе. Никогда в таких не спал. Кое-как влез. Устроился, лежу на спине. Захотелось перевернуться на правый бок. Только повернулся, кувырк и вниз слетел, на спящего старшину. Еще раз влез и еще раз кувырнулся. Чуть не плачу - издевательство, а не койка. Старшина сжалился: "Возьмись за пиллерс, подтянись, найди место спиной и опускайся". - "А если на боку?" "Свалишься". - "А вы как же?" - "С наше, браток, послужишь, так же научишься". Потом, конечно, приспособился. Шутка ли - пять лет в гамаке качаться. Зато в шторм - никаких проблем, вся батарея качается от борта к борту, как младенцы в люльках. Только храп стоит.
    В тот первый день захотелось нам с приятелем в гальюн. Да где его найдешь в таком лабиринте? Спросили мы у старослужащего Ивана Сопронова. "Ладно, - говорит, - дуйте за мной!"
    Ну мы и дунули. Шли по каким-то длинным коридорам, спускались под палубы, пробирались через кочегарки, снова поднимались и снова петляли по каким-то проходам, коридорам... "Ну, - думаю, - дела. Мало того, что убегаешься, так и не найдешь его, этот гальюн, пропади он пропадом". Мы уж и вовсе ориентировку потеряли - где корма, где нос, где левый борт, где правый... Тут Сопронов нас наконец привел. "Вот вам, блаженствуйте!" И ушел. Дела мы сделали, а как обратно выбираться? Стали Ивана искать, всех подряд спрашивать: "Не видали ли моряка такого - рослого, полного?" Народ посмеивается: "У нас тут все не худенькие! Из какой он бэ-че?" - "Не знаем". - "А вы из какой?" - "Артиллеристы мы..." - "Дивизион какой?" "Зенитчики..." - "Эк вас куда занесло! Да у вас же свой гальюн рядом". Ну, хохот, конечно... Разыграл нас Сопронов. Нашлась добрая душа, вывела нас на верхнюю палубу, а там по левому борту на ют пробрались, отыскали свой люк и вниз.
    В октябре пятьдесят пятого я дослуживал четвертый год. Сам уже молодых за кипятком на марс посылал. Ну, правда, сигнальщики перехватывали, объясняли, что выше лезть уже не положено, а за чаем надо метров на двадцать вниз спуститься - на камбузную площадку, в самоварную выгородку.
    За неделю до взрыва линкор стоял в Донузлавском порту. В три часа ночи всю эскадру подняли по тревоге, и корабли срочно перешли в севастопольскую бухту. Говорили, что в Черном море обнаружили неизвестную подводную лодку. Вот и перевели нас под надежную защиту.
    В пятницу 28 октября, после выхода на стрельбы, мы встали против Госпитальной стенки. Объявили сход на берег и стирку. Боцманская команда вооружила бельевые леера, подали воду на ют, и там на тиковой палубе (деревом была покрыта только корма) мы начали драить щетками свои робы и форменки. Стирали на совесть. Были такие ловкачи, что замазывали всякие пятна на белых брюках и форменках зубным порошком. Но Сербулов, помощник командира, умел их выводить на чистую воду. Выстроится братва перед увольнением по "форме раз" (белый низ, белый верх), Сербулов пройдется вдоль строя и - цепочкой по штанам. У кого белая пыльца вспорхнет - вон из строя стираться...
    Я в увольнение не собирался. Постирал бельишко, а вечером отправился в гости к земляку - шестнадцатилетнему юнге из оркестра Коле Крайневу. Он тоже родом из Чудова. Знать бы, что видимся с ним в последний раз. Взрыв прошелся как раз через кубрик музыкантской команды, и юнгу разорвало в клочья...
    Взрыва я не слышал. Наш 13-й кубрик находился под шкафутом правого борта, в забашенном пространстве 2-й противоминной башни, за ее основанием и висели наши койки. Проснулся от крика дневального Омельченко:
    - Подъем! Корабль взорвался!
    Света нет. Включили аварийные синие плафоны. Молодых толкаю, а они спят, только во сне мычат. Молодых много было. Наши войска как раз из Австрии вывели, и часть солдат прислали на линкор. Прибыли за день до взрыва, в сапогах. В воде их потом эти сапожки потянули. Объявили боевую тревогу. У нас, зенитчиков, так было заведено: по тревоге хватали одежду и - на боевые посты. Там уже одевались. Главное, чтобы успеть самолеты "противника" встретить. А в чем ты - неважно. В трусах и шлемофоне, но в руках - маховики, в прицелах - небо.
    Нас вот так же в пятьдесят четвертом подняли. Тогда над севастопольскими бухтами пролетал иностранный самолет-разведчик. "Новороссийск" первым открыл зенитный огонь. Но наш потолок - 14 километров, а самолет выше летел. Били в самый зенит, так что осколки на корабль полетели. Ведищеву, правому замочному, плечо разворотило... Вся эскадра стреляла, но самолет ушел. Его потом над материком сбили, почти как Пауэрса.
    Вот мы и решили - снова провокация. Примчался я на свой 71-й боевой пост - это на правом борту возле фок-мачты спаренные зенитные "сотки". Натянул шлемофон - первая команда пошла:
    "Орудие боевым - зарядить!" Тут из элеваторного люка стали выскакивать патроны - один за другим. По 28 килограммов штучка. Зарядил я свое левое, доложил "Товьсь!", руку на спуске держу, слышу в наушниках голос наводчика вертикального: "Цели нет". Наводчик горизонтальный: "Цели нет". Прогнали по всему азимуту - одни звезды. Нет воздушных целей.
    Слышу команду с КП: "Дробь стрельбе. Спасать людей. Спустить щлюпки!"
    У нас в батарее были лучшие гребцы - призовая шлюпка. Шлюпки спустили быстро. Спасли тех, кого выбросило взрывом в море: часового на баке, Кичкарюка Ивана из нашего дивизиона и еще моториста с баркаса. Ночью под правым выстрелом стояли баркасы. В воде от взрыва образовалась впадина-воронка. Баркасы в нее провалились. Кто наверху в них спал - тех выбросило на поверхность, кто внутри - погибли.
    Меня послали в носовую часть - на разведку и помощь. Первый, кого я увидел, - наш почтальон Блинов. Стриженный по второму году, он лежал навзничь, с вывалившимися кишками. Глаза были открыты, но уже ничего не видели. Помощь Блинову была не нужна... Я побежал дальше, к огромной - от борта до борта - дыре в палубе. Оттуда неслись крики и стоны, туда светили фонарями, спускали переносные лестницы... Весь бак был залит илом. Набрал его полные башмаки...
    Никогда не забуду, как старшине 2-й статьи (фамилию не знаю) зажало полуоторванным комингсом правую руку. Как ни дергали его, как ни отгибали железо - крепко зажало, ни в какую. А нос погружается, вода подступает. Ему аварийный топор притащили, "Руби руку!" - кричат. А он не может, духу не хватает... В воду уже по грудь ушел... Притащили ему кислородник, КИП-5*, натянули маску, так он и ушел под воду, только свободной рукой на прощанье помахал... Кислорода ему на час, наверное, хватило...
    В корабельном карцере двое сидели. Один из нашей батареи - Иван Медведков, москвич, сирота. Нагрубил старшине батареи мичману Родионову и сел. Другой - Науменко, из БЧ-5.
    Часовой стоял из молодых - Бойко. Испугался крена, хотел бежать. Арестованные в крик: "Выпусти!" Бойко сбил прикладом замки. Успел. Выскочили. Науменко и сейчас живет, на Морзаводе бригадиром дизелистов работает. А Медведков при опрокидывании утонул.
    Весной ездил Медведков в отпуск. Коля Рылов его к себе пригласил - в тамбовскую деревню. Там он зазнобу завел и даже ребенка успел зачать - к ноябрьским праздникам ждали. Как раз и служба кончалась. Костюмчик к свадьбе справил. Да вот не довелось. И Коля Рылов погиб. И вот что обидно: живет где-нибудь Иваново дите, парню или девице сейчас уже за тридцать. А отца подлецом считают. Обещал жениться и не приехал. Похоронку ведь в ту деревню не прислали. Хотели с ребятами написать - да кому? На деревню девушке? Ни имени невесты не знали, ни названия села...
    Сидели мы при орудии, пока не дали команду: "Незанятым борьбой за живучесть спуститься в кубрики, забрать комсомольские билеты, книжки "боевой номер"** и построиться на юте!"
    Что было дальше? Бежим мы на ют по правому борту. Не успели добежать новая команда: "Всем по боевым постам!" На наше счастье, на рострах стоял помощник командира Сербулов. Он-то сразу понял, что нам грозит, и на свой страх и риск адмиральскую команду отменил. Крикнул нам: "Всем к борту!" Линкор уже вовсю кренился на левый борт. Мы помощника послушали, это нас и спасло. Перелезли мы через леера правого борта и встали на неотваленные выстрела. По ним хорошо было добираться до десантных барж, что стояли под правым бортом. Но на пути к ним - парадный трап. У входа на него - комфлота Пархоменко с адмиралами. Застопорились мы. На адмиралов не попрешь. Сели на выстрел и ждем.
    Старшина батареи мичман Родионов кричит мне с площади грот-мачты: "Виктор, давай сюда! Мачта в любом случае над водой останется... Давай шустрее, а то пожалеешь!"
    Мичман Родионов всю войну на "Красном Кавказе" прошел, знал, что к чему. Я бы полез к нему, но побоялся: уж очень высоко, 27 метров. С борта все же пониже прыгать... Не помог Родионову фронтовой опыт. Грот-мачта, облепленная на всех площадках и мостиках людьми, со всего размаха ухнула в воду, сразу же ушла в жидкий грунт на глубину своей высоты. Почти все погибли.
    Мы же сидели за леерами на выстрелах, в общем-то на борту, и когда он стал выходить из воды - линкор опрокидывался на левый бок, - мы побежали по нему, как бегут по цилиндру эквилибристы. Сначала мы бежали мимо иллюминаторов по краске, потом краска кончилась, и за ватерлинией пошло мокрое, скользкое, обросшее ракушками железо. Оно надвигалось на нас, уходило под ноги со страшной скоростью, но все же мы успевали. Это был отчаянный бег - по борту опрокидывающегося корабля.
    Вдруг перед нами вырос длинный, полутораметровый барьер - скуловой киль. Ленька Смоляков, он впереди бежал, ухватился за киль и мне кричит: "Держись за мои ноги!" Я схватил его за штанины, но в мои ноги тоже кто-то вцепился, потом еще... Я не удержался, оторвался, и вся цепочка покатилась по острым ракушкам - ладони, локти, колени, все в кровь. Но расцепились, кое-как вскарабкались к проклятой ребрине, перелезли через нее и очутились на спасительно широком днище линкора. Как на огромном плавучем острове. Много нас тут оказалось, человек пятьдесят. В том числе и Ваня Сопронов из Воронежа, тот самый, что в гальюн нас за семь верст водил.
    Мы все бросились в нос, откуда бил из пробоины высокий фонтан. Почему-то все решили, что вот-вот взорвутся погреба кормовых башен, а в носу боезапаса - поменьше... Кое-кто сбрасывал бушлаты, одежду, кидался в воду и плыл к берегу. Пример был заразителен, я тоже начал расстегивать ремень, да вдруг увидел, как парень, что поплыл через бухту к Куриной пристани, вдруг скрылся под водой и уже больше не вынырнул...
    - Ребята, кто на киле, ко мне! - Это кричал помощник начальника штаба эскадры капитан 2-го ранга Соловьев. - В воду не прыгать! утопят! Держаться всем на днище!
    Если бы не он, меня, да и других, на свете давно не было, сейчас бы встретил - в ножки ему поклонился. Удержал нас Соловьев от безрассудства, от горячки. Остались мы на днище.
    Помню, вынырнул из воды курсант, забрался на днище, нашел чью-то брошенную одежду, переоделся в сухое, достал из кармана папиросы, закурил и головой покачал: "Вот это практика-а!.."
    Подошла десантная баржа. Покатость линкоровского борта мешала ей пристать вплотную. Тогда нам стали бросать концы и перетаскивать на борт. Только я перебрался таким макаром, вдруг слышу:
    - Витька, помоги!
    Между корпусом корабля и баржей барахтается Петька Науменко. Бросил ему пожарный шланг. Тот по нему и влез. Потом еще кто-то.
    Доставили нас в госпиталь, налили по полкружки спирта. Опрокинули, а руки все равно трясутся, в кровь изрезаны. Шел мимо врач-подполковник, увидел, как руки у нас дрожат.
    - Ну что, ребята, не можете успокоиться? Налейте им еще.
    Утром нас вызвали на госпитальный причал опознавать погибших. Их было много, они лежали в несколько рядов. Мы ходили между ними, вглядывались в неузнаваемые - распухшие, изъеденные мазутом - лица. Узнали только одного из своей батареи, и то лишь по родимому пятну на ноге. Офицер, шедший за нами, записал его фамилию в блокноте, вынул из робы документы и бросил их в фанерный ящик клиновидной формы. Там было уже много боевых книжек и комсомольских билетов, разбухших от воды.
    Я не смог долго находиться на причале - нервы слабину дали - и попросил, чтобы меня в опознание больше не назначали.
    В войну мы были мальчишками. Но многим из нас война отпустила лишь десять лет мирной жизни. На "Новороссийске" она вернулась к нам, дыхнула в лицо из-под воды. Мы обязаны помнить тех ребят, чьи тела лежали на Госпитальном причале. Они тоже погибли на Великой Отечественной...
    Мой племянник вернулся из Афганистана седым. Его погибшие товарищи получили награды посмертно. Но ведь и мои товарищи по "Новороссийску" были ничуть не хуже той молодежи, что воевала под пулями душманов.
    Матрос Полковников
    Я разыскал его в Москве, на Садовом кольце, в бывшей келье монастыря, превращенной в один из кабинетов Министерства связи РСФСР. На стене под сувенирным штурвалом висел великолепный фотоснимок "Новороссийска".
    У Михаила Ивановича Полковникова - бывшего электрика электротехнического дивизиона - спокойное грустное лицо. Родом он из села Морозова, что под Касимовом, на рязанской земле. И хотя занимает теперь в министерстве большой пост и офицер запаса, все же, знакомясь, представляется порой с флотской лихостью:
    "Матрос Полковников".
    День начинался рабочий, страдный. За окном вовсю ревело Садовое кольцо. Рассказ о "Новороссийске" то и дело прерывался звонками - Михаил Иванович снимал разномастные телефонные трубки, извлекая их порой из самых невероятных мест: из-за спинки кресла, из ящика стола... Приносили бумаги на подпись, врывались в двери посетители. Пока наконец хозяин кабинета не вызвал секретаршу и не взмолился:
    - Полчаса меня ни для кого нет!
    Правда, и в эти полчаса прорывались звонки из Совмина и других важных мест. Полковников нажимал клавиши селектора и слушал с отсутствующим взглядом. В эти минуты он был на "Новороссийске".
    - Я лег поздно. Засиделся в кубрике у своего дружка Коли Шавладзе из Тбилиси. Он учил меня грузинскому языку, и мне никак не давалось сочетание "цхэ"... Мог ли я подумать тогда, что это наш последний урок? Коля погиб при взрыве.
    Через наш кубрик проходила шахта носовой электростанции. Между этой шахтой и барбетом башни главного калибра и висела моя койка во втором ярусе. Наверное, этот закуток и спас меня от удара взрывной волны. Швырнуло меня за левый борт, и очнулся я лишь от холода подступившей к голове воды. Вовремя, а то бы захлебнулся... Уши забиты илом, темень, ничего не вижу и не слышу... Спасибо нашему комдиву Матусевичу, учил нас ориентироваться внутри корабля в полной тьме. Нащупал я дверцы рундука, а одна из них была с приметиной - выпуклая. И сразу понял, где я. Пополз к трапу, ноги побиты, но не переломаны. Когда бросило меня на швеллер коечной стойки, то, видно, размозжило бедренные мышцы. У трапа глянул вверх и увидел звездное небо. Озадачился: как же так - ложился спать на третьей палубе, а оказался на первой? Потом дошло - это пробоина.
    Подняться по трапу я не смог. Но, зная расположение смежных помещений, вспомнил, что один из люков шахты электростанции открывался в наш 14-й кубрик. Через него и выбрался по скоб-трапу наверх. Вот тут нервное напряжение чуток спало, и ноги мне начисто отказали. Упал на палубе, бьюсь в иле... Подбежали ко мне наши электрики. Они в фок-мачте ночевали, там была выгородка для зарядки аккумуляторов, ну, они, чтобы утром на физзарядку из кубрика не бегать, там и спали. Поэтому сразу же нашлась простыня, надрали ее на ленты и забинтовали ноги. Помогли добраться до 17-го кубрика, где была медсанчасть. Матрос-санитар сделал нормальную перевязку, вколол противошоковый укол, дал глотнуть спирту. Тут от всех этих процедур вернулся ко мне слух, я почувствовал, что могу стоять на своих двоих, а раз объявлена боевая тревога, то место мне не в лазарете, а на родном боевом посту - в турбогенераторной 3-й электростанции в корме. По боевому расписанию я обеспечивал подачу электроэнергии на приборы управления кораблем.
    Трансляция не работала. Мы все так и сидели, пока перед самым опрокидыванием в наш отсек не заглянул старшина 1-й статьи Миша Батяев, земляк мой почти - из Мытищ. Закричал он нашему мичману:
    - Эх, дед, войну провоевал, а понять не можешь, что в такой крен кувырнемся к едрене-фене! Команда была: "Покинуть корабль!"
    Только мы выбрались наверх, как все и посыпалось. Прыгнул я на правый борт, что из моря выходил. По счастью, на винты не попал, угодил прямо в воду. А она холодная - ноги вконец отказали. Я до флота штангой занимался, руки сильные были, поплыл на одних руках. Ну и еще раз мне повезло: какой-то матрос (кто - не знаю) стал меня поддерживать на плаву. Устанут руки, он меня за трусы держит. Потом я плыву, он на спине отдыхает. Так до берега и добрались.
    В госпитале отмыли от ила и мазута (ил даже внутрь часов "Победа" попал), выдали халат и кальсоны. Лег в палате. Тут нервы отошли, заныли побитые ноги, да так, что света белого не вижу.
    А раненых все привозили и привозили. Пришел врач и попросил:
    - Товарищи, кто может самостоятельно передвигаться, просьба перейти на плавучий госпиталь.
    Взял я костыли и побрел вслед за командой ходячих.
    Никогда не забуду, как отнеслись к нам севастопольцы - женщины, дети, рабочие приходили к нам в палаты, несли яблоки, дыни, виноград. Пионеры притащили из магазина целый короб "Беломора".
    Потом служил я на крейсере "Куйбышев", но недолго. Комиссовали по ревматизму.
    Вот что интересно: и мне, и деду моему по матери - боцманмату Юмакову Никифору Антоновичу - довелось служить в одной и той же бухте. Только дед Первую мировую прихватил - плавал на подводной лодке "Кит", а мне "Новороссийск" выпал.
    Дед читал много. Еще в Севастополе выписал собрание сочинений Дарвина, прочитал все тома и стал атеистом. Прожил 83 года. Перед смертью просил, чтоб похоронили его в тельняшке. Я свою снял. А бабка сказала, что так нельзя.
    Полчаса, отведенные на беседу, истекли, и в кабинет "матроса Полковникова" ввалились истомленные ожиданием посетители.
    За монастырским оконцем ревело раскаленное Садовое кольцо.
    Лейтенантовы вдовы
    Этим двум милым, интеллигентным москвичкам, моложавым бабушкам, выпал один и тот же жребий - быть вдовами лейтенантов. У той и у другой висят на стенах увеличенные фотопортреты вечно молодых мужей. Строгие, серьезные лица лейтенантов пятидесятых годов. На офицерских погонах инженерные "молоточки". Командир котельной группы инженер-лейтенант Владимир Писарев и командир трюмной группы инженер-лейтенант Анатолий Михалюк... Они так никогда и не увидели своих детей, хотя оба знали - еще месяц-другой, и они станут отцами. Оба сгинули в преисподней перевернутого линкора: один в "трюмах", другой в "котлах".
    Есть ли большие трудяги на корабле, чем командиры котельной и трюмной групп?
    Кто из офицеров поднимался в кают-компанию из таких глубин линкорова чрева, из чудовищных подпалубных лабиринтов, из адовых котельных отделений, где и черти бы свалились от рева форсунок и жара распыленного мазута? У кого из офицеров столь тяжелый "личный состав"? Тяжелый по характеру, к тому ж не бог весть какой грамотешки, изнуренный огненными вахтами, короче, отнюдь не благонравный?..
    Эти инженер-лейтенанты не унывали, и все у них спорилось...
    - Володя, Владимир Евгеньевич, - рассказывает Людмила Борисовна, родом из нижегородского села Возьянка. По семейным преданиям, состоял в дальнем родстве с писателем Писемским. Поступил в военно-морское инженерное училище в Пушкине, потом круто изменил выбор, стал студентом Московского химико-технологического института имени Менделеева. И все же флот перетянул. В 54-м получил кортик и погоны лейтенанта вкупе с дипломом инженера-паросиловика. Сначала его назначили на крейсер "Адмирал Нахимов", а с марта 55-го перевели на линкор "Новороссийск". И всего-то полгода довелось ему на нем послужить...
    Мы снимали комнату на Садовой улице. Это на самом верху Севастополя. Из нашего окна всегда были видны верхушки труб "Новороссийска", и я определяла по ним, где муж: нет их - Володя в море, есть - значит, может ненароком и домой заглянуть. Он ведь сутками пропадал на корабле. Служба.
    Взрыва я не слышала. Утром, как всегда, выглянула в окно. Труб нет. Все ясно - ушли в море. Я ждала ребенка и потому частенько наведывалась на рынок за свежими овощами. В то утро, без всяких дурных предчувствий, отправилась в Артбухту с хозяйственной корзиной. Тетки в очереди гудят: "Новороссийск", "Новороссийск"..." Прислушалась - ушам не верю: взорвался! Первая мысль: наверное, котлы! Володя!
    Кинулась на возвышенность, откуда видна Северная бухта. Вижу: против госпиталя - огромная подводная лодка, только без рубки. Пригляделась - это днище опрокинутого линкора. И люди по нему ходят. По молодости была уверена - жив. Жив Володя! Накупила яблок и - скорей в госпиталь. Он конечно же там! У решетки меня не пускают. Всем женам говорят - либо жив, либо погиб, а мне - "неизвестно". День - "неизвестно", два - "неизвестно". Видимо, была надежда, что из перевернутого корпуса еще выйдут люди. Он был там. Только после того как внутри затихли последние стуки, мне выдали свидетельство о смерти. Я осталась совсем одна. Мужа нет. Жилья нет. Вот-вот должна была родиться дочурка... Что делать? Правда, на произвол судьбы меня не бросили. Дали однокомнатную квартиру на окраине Москвы. Вот в ней и живу, и дочь вырастила... Преподавала в школе русский язык и литературу.
    Однажды пришли в гости Володины матросы. Рассказали, что видели лейтенанта Писарева за несколько минут до опрокидывания линкора. Он надел черные перчатки, сказал: "Приказ есть приказ!" - и полез в котлы...
    Марианна Александровна Михалюк захватила в гости к подруге пачку старых - севастопольских - фотографий. Тоненькая, подтянутая, спортивная, ее легко представить женой 24-летнего лейтенанта. Анатолий Михалюк, ее муж, был самым молодым среди "механических" офицеров линкора.
    - Мы дружили с ним с трех лет. Даже к бабушкам ездили гостить вместе. Они жили по соседству - в старинном городе Александрове. Там же играли в моряков, пиратов, капитанов. Толя мастерил кортики, бескозырки... Учились в одной школе, только он шел классом старше. Но это не мешало мне прорабатывать его на комсомольском бюро за задержку с выпуском стенгазеты. Рисовал он прекрасно! Домой возвращались вместе, он слегка урезонивал меня за принципиальность: "Ну ладно, ну чего ты так напустилась... Сказал, сдам в срок, - сделаю". Это было его золотым правилом - держать слово.
    Конечно же, он поступал только в морское училище - в филиал "Дзержинки" в Пушкино. Учился вместе с Володей Писаревым, только на разных курсах. Защитился на "отлично". Ему предложили выбирать флот. На Черное море была лишь одна вакансия. Он хотел на Север, но пожалел меня. "Ты у меня такая маленькая, худенькая, куда тебя в Заполярье везти?!" И поехали мы в Севастополь. Был март 55-го. В день приезда объявили общефлотское учение. Сирены воют, матросы в касках бегают... Сидим мы в ресторанчике, решаем, где приткнуться. А одна женщина спрашивает его: "Сколько вашей жене лет-то? Школу-то хоть кончила?" А я уж пединститут закончила, романо-германская филология...
    Сняли мы комнатку на Ивана Голубца. Виделись нечасто. Толя вживался в службу, в экипаж, в сложное корабельное хозяйство. Да и не баловали лейтенантов сходами на берег. Я его всегда до самой Минной стенки провожала - на баркас с линкора. Хоть в пять утра, с первым троллейбусом.
    К осени ждали прибавку в семействе. По моим подсчетам, она должна была произойти 25 ноября. Врачи советовали мне рожать дома, в Москве. Я тянула до последнего, не хотелось расставаться. Уехала 27 октября. За два дня до несчастья.
    Сообщили мне не сразу... Прошли ноябрьские праздники, а поздравление от Толи я не получила. Это удивило, он не мог не прислать открытки. 10 ноября у меня день рождения, и снова молчание. Тут уж я встревожилась и послала телеграмму его товарищу. Он тоже не ответил (потом выяснилось, погиб вместе с Толей). Я послала телеграмму на имя командира. 14 ноября почтальон приносит ответную депешу: "Сообщаю, что Михалюк Анатолий Емельянович погиб в море при исполнении служебных обязанностей. Командир части". Я не поверила. Этого просто не могло быть. Что-то напутали... Сели мы с мамой в поезд и поехали в Севастополь. Линкора не было...
    Мама пошла в экипаж, а я слегла дома, на нервной почве отнялась правая рука. Писать не могла. Все бумаги оформляла мама. Я ведь вообще без документов осталась. Толя хранил в своей каюте и мой диплом, и комсомольский билет, и свидетельство о браке. "Линкор, - говорил он, - это же крепость, сейф..." Ну да бог с ними, с бумажками...
    Пришел к нам на квартиру Толин матрос и рассказал: "Лейтенанта Михалюка послали вниз подкреплять переборки. Меня он отправил с докладом на верхнюю палубу за пять минут до переворачивания. Там и спасся..."
    Уехали мы через два дня. Мама очень опасалась за ребенка. Но Иришка родилась благополучно.
    Дали нам пенсию в 58 нынешних рублей, но при Хрущеве ее урезали, так что мне, чтобы продержаться, пришлось выучить голландский язык. Меня взяли референтом-библиографом в Государственную библиотеку иностранной литературы. А потом, когда дочка подросла, мы уехали с ней в Магадан, там я два года преподавала немецкий в местном пединституте. В общем, выжили. Наверное, все-таки физическая закалка помогла. Я ведь мастер спорта по легкой атлетике. В пятьдесят лет на дельтаплане полетела...
    Из училища, которое он кончал, доброе письмо прислали, сообщили, что "за мужество и героизм, проявленные при спасении корабля, инженер-лейтенант Михалюк посмертно представлен к ордену Ленина". Орден так и не дали, но... Вот мой орден!
    Марианна Александровна достала фотографию внука Вадима.
    - Вылитый дед!.. Иришка окончила МАИ, работает инженером-конструктором в КБ Ильюшина.
    Вот и вся история!
    Из потертого конвертика выпал каштановый завиток лейтенантских кудрей...
    В тот вечер лица лейтенантовых вдов были светлы... Корабль их мужей всплывал из ила забвения.
    "Это не газон, это братская могила!.."
    Среди читательских откликов на повесть "Взрыв корабля", опубликованную в журнале "Дружба народов" (речь в ней шла о гибели линкора "Пересвет" в Средиземном море), пришло письмо от дочери погибшего на "Новороссийске" инженер-капитана 3-го ранга Матусевича.
    "Пишу в надежде привлечь Ваше внимание к трагической судьбе линейного корабля "Новороссийск", - обращалась ко мне Ирина Ефимовна Руденко. Сейчас официально этого корабля будто и не существовало. В музее Черноморского флота, где хранятся сведения о каждом буксире, нет ни строчки о флагманском корабле - линкоре "Новороссийск". Все корабли послевоенной эскадры имеют свои советы ветеранов, только "новороссийцы" вынуждены собираться как бы подпольно. Их сторонятся, их чураются. Братская могила моряков-"новороссийцев" осталась безымянной. В краеведческой литературе, в путеводителях по достопримечательностям Севастополя ее стыдливо именуют "газоном". Но ведь живы и жены, и матери, и дети погибших. Каждый год они приезжают на Братское кладбище и ставят на безымянном "газоне" фотографии своих родных. Два года назад здесь появился гранитный камень с именами двадцати восьми моряков крейсера "Кутузов", которые пришли на помощь "Новороссийску" и погибли вместе с его экипажем. Можно понять "кутузовцев", которые не хотят, чтобы имена их товарищей канули в Лету. Но поймите и нас: над могилой, где покоится более шестисот человек, написано только двадцать восемь имен. Это несправедливо!
    Вот уже много лет я веду по этому вопросу бесконечную переписку с местными властями. Вроде бы все "за", но дело ни с места.
    Мне кажется, настало время правдиво написать о тех печальных событиях".
    Прочтя эти горькие строки, я и отправился в Севастополь...
    Ирина познакомила меня со своей мамой - Ольгой Васильевной, обаятельной женщиной, сохранившей следы былой красоты. В голосе ее звенела не утихшая боль...
    О. В. Матусевич, детский врач, вдова командира электротехнического дивизиона инженер-капитана 3-го ранга Е. Матусевича:
    - Можете считать меня пристрастной, но я все равно скажу, что такие люди, каким был мой муж, - величайшая редкость... Я знала его со школьной скамьи, с четвертого класса. Потом он воевал, был курсантом... Спокойный, выдержанный... В училище его называли "эталон спокойствия". Говорил мало. Но поразительно долго, и притом вдумчиво, умел слушать. Мог часами выслушивать какого-нибудь спившегося рыбака, а потом искренне восхищался: "Какая судьба, Оленька!"
    Он из тех людей, что сделали себя сами. Он вышел из очень бедной и многодетной семьи. В 41-м поступил в Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище. С первого же курса ушел на фронт - в бригаду морской пехоты, был старшиной десантной роты. Ходил в разведку, в прорывы, в атаки... Раны, ордена, новые бои... После войны учился в Ленинграде - в Высшем военно-морском инженерном училище имени Дзержинского. Учился отлично. Флотский журналист завершил большой очерк о нем такими словами:
    "Лейтенант Матусевич покидает стены родного училища, чтобы нести службу у сложных механизмов боевого корабля. Можно быть уверенным, что он будет нести ее так же отлично, как отлично воевал, учился и защитил перед государственной комиссией свой дипломный проект".
    Можно быть уверенным... Так оно и было.
    - За день до взрыва мы ходили с ним в летний кинотеатр на Приморском бульваре. Смотрели зарубежный фильм "За 13 жизней".
    Это о том, как спасали после обвала в шахте тринадцать засыпанных шахтеров... Незадолго до этого я прочитала роман Сергеева-Ценского "Утренний взрыв" - о гибели линкора "Императрица Мария" - и потому спросила:
    - А если бы "Мария" перевернулась сейчас, смогли бы достать из нее людей?
    - Конечно. Сейчас у нас есть понтоны, кессоны, колокола, мощные плавкраны... Людей обязательно спасли бы.
    Я хорошо запомнила эти его слова, так как он произнес их с большой уверенностью, хотя раньше часто повторял: "При аварии корабля механики всегда гибнут первыми. Они находятся в глубине корпуса, и к ним очень трудно пробраться".
    Это был наш последний с ним разговор, и он не мог не вспомнить о нем в те ужасные часы после взрыва, после опрокидывания корабля... Ефим находился в ПЭЖе - посту энергетики и живучести. Там был инженерный мозговой центр, который искал пути спасения линкора.
    В ту последнюю нашу ночь он долго не мог заснуть. Утром встал, спросил, какую надеть рубашку, и ушел на службу. Никаких особенных слов при прощании не было сказано. Ведь в субботу он должен был прийти домой в "сквозное" - до понедельника - увольнение.
    В пятницу я долго гладила, поздно легла... Меня разбудил крик квартирной хозяйки Ольги Погребной (ее муж - капитан интендантской службы был на "Новороссийске" финансистом):
    - Оля! Линкор взорвался и перевернулся!
    Я вскочила, быстро оделась и все время повторяла:
    - Значит, его уже нет?! Значит, его уже нет?!
    Моя младшенькая, ей было всего несколько месяцев, крепко спала. Сейчас ей тридцать три года. Отца она знает только по фотографиям да моим рассказам.
    Глава вторая
    "ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ" МЕНЯЕТ ИМЯ
    Любая страна гордится своим флотом, даже если весь флот - дюжина патрульных катеров.
    Флоты великих держав стояли на линкорах, как земля на библейских китах. Если шахматную иерархию перенести на корабли, то линкор, безусловно, король, гордо шествующий по морям в окружении блистательной свиты крейсеров и эсминцев.
    Орудийные стволы дредноутов повелевали ходом войн на морях, как дирижерские палочки - оркестрами.
    Правда, ныне эти исполинские корабли вымерли, как когда-то мастодонты, почти повсеместно*. Их вытеснили другие гиганты - авианосцы и атомарины (атомные подводные лодки). Выросло уже не одно поколение морских офицеров, которые никогда не ступали на палубу линейного корабля - законодателя канонов морской культуры, классического уклада флотской жизни, основ Корабельного устава.
    Порядки и обычаи, заведенные на линкорах, остались эталонами и на современных ракетоносцах. Офицера, матроса с линкора отличали и отменная выправка, и особый шик. Линкор - это немыслимое соседство хорошо пристрелянных орудий в башнях и хорошо настроенного рояля в салоне. Это броня и хрусталь, это дворец кают-компании над преисподней котельных шахт и арт-погребов.
    Линкор, наконец, одна из самых громадных военных машин человечества. Машин густонаселенных, как хороший городской квартал. Стальной плавучий остров, опоясанный мощным броневым поясом.
    Сказать, что линкор - это плавучая крепость, сказать очень мало. Я храню листок из отрывного календаря за 1941 год. Там помещен необычный рисунок. Художник, чтобы показать размеры линкора, изобразил корабль в Охотном ряду рядом с многоэтажным зданием Госплана. Откуда-то из-под огромных гребных винтов, выползал трамвай, крохотный грузовик объезжал великанский якорь, дымовые трубы вздымались почти вровень с кремлевскими башнями.
    "Подобно танку, - пояснял текст, - линкор обшит крепкой стальной броней. У танка броня - в два-три сантиметра. А у линкора она толщиной почти в полметра. В длину линкор доходит до четверти километра.
    Могучая, странствующая по океану крепость - вот что такое линкор. У него свои электростанция, радиостанция, обсерватория, телефонная связь, телеграф, водопровод, отопление, склады. Живет на линкоре свыше полутора тысяч человек. И эта чудовищная громадина мчится по морю со скоростью до пятидесяти километров в час - так же быстро, как мчится по рельсам поезд!"
    К этому несколько наивному, но вообще-то верному описанию линкора можно добавить точные цифры. Водоизмещение "Новороссийска" составляло 29 032 тонны, длина - 185,4 метра, ширина - 28 метров, осадка - 10,8 метра, мощность машин - 93 000 лошадиных сил, скорость - 29 узлов. Без пополнения топлива он мог пройти 3100 миль (6 тысяч километров). Вооружен он был, как никакой другой корабль нашего флота, - десять 320-миллиметровых орудий, дюжина 120-миллиметровых орудий, восемь 100-миллиметровых пушек и 36 скорострельных автоматов прикрывали его от самолетов (см. фото на вклейке).
    По сути дела, это была фабрика мощнейшего артиллерийского огня, извергавшая его прежде всего из четырех башен главного калибра - две в носу, две в корме. Башня - многоярусный цех со своим вертикальным конвейером подачи полутонных снарядов из глубины погребов в зарядники орудий. Стальные чушки весом 525 килограммов подкатывали к элеваторам по монорельсовой дороге. Вслед им уходили 147-килограммовые пороховые заряды.
    Сорок три электромотора и девяносто два человека заряжали, вращали, нацеливали каждую из этих башен с быстротой ружейного механизма...
    К середине пятидесятых годов на Черноморском флоте доживали свой многотрудный век два последних линкора: "Севастополь" и "Новороссийск"...
    "Чтобы избежать возможных диверсий..."
    В 1977 году газетные дела привели меня, тогда корреспондента "Красной звезды", в дом бывшего заместителя наркома ВМФ адмирала в отставке Гордея Ивановича Левченко. Старый моряк, участник штурма Зимнего, боец Гражданской войны, в тридцатые годы командир "Авроры", один из крупных военачальников нашего флота в годы Великой Отечественной войны, работал над своими мемуарами. Одну из глав этой, к сожалению, до сих пор неизданной книги я привожу здесь с небольшими сокращениями.
    Адмирал Г. И. Левченко:
    "Правительство Советского Союза договорилось с правительством Албании и Италии о том, что линейный корабль "Джулио Чезаре" и четыре подлодки будут приниматься в албанском порту Волона (Влёра). Я был командирован в Албанию как ответственное лицо для встречи и организации приема этих кораблей с последующим переводом их в Севастополь.
    12 января 1949 года мы вместе с представителем Главного штаба ВМФ капитаном 1-го ранга Куделей вылетели в Тирану. Один крейсер и несколько миноносцев итальянцы перевели своими командами в Одессу, но на переходе сумели их основательно повредить, так что корабли требовали капитального ремонта. Учитывая это, решено было для приемки главных сил послать меня.
    В Тирану, столицу Албании, мы прибыли 13 января. Команды для приема кораблей вышли на транспорте "Украина" из Севастополя и в порт Волона прибыли 15 января. Утром следующего дня наши офицеры и матросы провели траление бухты порта Волона. Вся акватория была тщательно обследована. Мин обнаружено не было.
    С командой будущего "Новороссийска" проводились занятия по специальности, матросам разъяснялись трудности, которые могут встретиться при приемке кораблей, проводились беседы о бдительности и возможных диверсиях фашиствующих итальянцев.
    Был разработан план встречи итальянских кораблей, перевозки на них советских команд, расстановки на боевых постах корабля специалистов у всех действующих механизмов, вплоть до ходового мостика.
    Каждый наш матрос был снабжен суточным сухим пайком, чтобы не питаться вместе с итальянской командой из одного котла. Предупредили всех строго: с боевых постов не уходить, а стоять с итальянцами до тех пор, пока они не покинут корабль. Все это делалось для того, чтобы избежать возможных диверсий или вредительства, как это было на тех кораблях, которые итальянцы сдавали в Одессе.
    Наконец получили извещение из Москвы, что линкор и подлодки вышли из порта Италии в Волону. Мы постоянно вели наблюдение за морем. 3 февраля в 9 часов обнаружили силуэт линкора. Я тут же вышел к нему на транспорте "Феолент", чтобы провести корабль к месту постановки на якорь. В полдень линкор отдал якорь, спустил трап. Тут же наша команда перебралась по трапу на линкор, и под руководством своих офицеров и старшин боевые смены разошлись по постам. Все это было проделано довольно быстро, ибо наши моряки служили тоже на линкоре, так что пути движения по кораблю были им знакомы. На "Чезаре" пришли из Италии и десять советских моряков, командированных туда ранее. Они тоже присоединились к нашей команде, хотя и не понимали до конца, в чем дело, почему такая спешка. Озадачены были и итальянцы. Назначенный командиром линкора капитан 1-го ранга Беляев объяснил им, что наши матросы хотят перенять опыт у своих коллег, посмотреть, как они обслуживают механизмы после похода. Все шло так, как нам хотелось: после остановки машин итальянцы от механизмов отошли, а наши матросы остались на боевых постах. К 24 часам мы перевезли всю советскую команду на линкор. Утром мы предложили итальянскому командованию подписать акт приемки и передачи линкора, но получили отказ. Наши решительные действия привели итальянское командование в некоторое замешательство. Мы же усилили боевые посты, особенно в ночное время, и так было до тех пор, пока итальянская команда не покинула корабль.
    По договору итальянцы должны были оставить 15 % команды на линкоре, чтобы обеспечить переход в Севастополь. Полагаю, среди них могли быть те, кто должен был сделать все для того, чтобы линкор не пришел в советские воды.
    Оценивая возможные неприятности при наличии итальянской команды на линкоре, я послал в Москву радиограмму с просьбой, чтобы нам разрешили отказаться от помощи итальянцев, заверив, что мы справимся своими силами. Согласие получил незамедлительно.
    4 февраля мы хотели поднять свой Военно-морской флаг, поскольку вся наша команда находилась на линкоре, но итальянцы запротестовали. Было принято решение флагов не поднимать - ни итальянского, ни советского - до тех пор, пока не будет подписан акт передачи. Итальянцы для подписания акта потребовали три дня, хотя эти три дня были совершенно для нас излишни.
    Я поставил итальянское командование в известность о том, что 15% итальянских матросов в команде нам не нужны и брать их с собой в Севастополь мы не будем. Теперь управление всей жизнью на корабле было целиком сосредоточено в наших руках, итальянцы же были как бы гостями у нас на борту.
    В полдень 6 февраля мы подняли Военно-морской флаг и доложили о том в Москву. Линкор назвали "Новороссийск".
    А на другой день в Волону прибыл итальянский транспорт за бывшей командой линкора и экипажами подлодок. Мы предупредили итальянских моряков, что перед уходом они будут построены на верхней палубе для осмотра вещей, чтобы никто не унес с корабля имущество, принадлежащее линкору. Перед уходом итальянская команда была построена, но осмотр вещей производить не стали. Ход был "дипломатический".
    К 15 часам итальянский транспорт подошел к борту, матросы перешли на него и вскоре отбыли на свою родину.
    В тот же день на линкоре и подлодках был произведен осмотр всех помещений, булей, перекачена нефть, осмотрены нефтехранилища, погреба боезапаса, кладовые и все вспомогательные помещения. Ничего подозрительного обнаружено не было.
    Москва нас предупредила, что в итальянских газетах появились сообщения о том, что русские-де не доведут репарационные корабли в Севастополь, что на переходе они взорвутся, а потому итальянская команда и не пошла с русскими в Севастополь. Не знаю, что это было - блеф, запугивание, но только 9 февраля я получил сообщение из Москвы, что к нам вылетает спецгруппа из трех офицеров-саперов с миноискателями, которые помогут нам обнаружить запрятанные на линкоре мины.
    10 февраля прибыли армейские специалисты. Но когда мы показали им помещения линкора, когда они увидели, что переносную лампу можно легко зажечь от корпуса корабля, армейцы от поиска мин отказались. Их миноискатели хороши были в поле... Так они и уехали ни с чем.
    11 февраля получил от главкома Юмашева телеграмму с выражением недовольства тем, что советский флаг был поднят на линкоре в тот день, когда на борту еще были итальянцы. Лично я считаю, что мое решение поднять флаг было правильным. Корабль уже был советским, и обуздать пьяных итальянских матросов было необходимо. А подъем нашего Военно-морского флага подействовал на них отрезвляюще: поняли - теперь они на чужой территории. Вина у них с собой было порядочно, взяли с расчетом, что корабль будут сдавать дней пятнадцать, а то и месяц. Но так не получилось, да еще и от части их команды мы отказались...
    11 февраля провели партийное собрание, подвели итоги работы, определили задачи на поход.
    13 февраля мы принимали на борту линкора членов албанского правительства с женами, нашего посла, работников советского торгпредства, военных советников. Прием прошел очень тепло. Продукты и напитки у нас были свои, доставленные транспортом "Феолент". Матросы дали концерт художественной самодеятельности. Поздно вечером проводили гостей.
    15 февраля мы сделали первый пробный выход линкора в море. После возвращения устранили все выявленные недостатки, а затем еще раз произвели все необходимые испытания в море.
    20 февраля в 8 часов "Новороссийск" снялся с якоря и вышел в Севастополь. Погода - штиль. В 13 часов неопознанный самолет совершил облет корабля.
    24 февраля прошли Дарданеллы.
    25 февраля в 8 часов миновали Босфор и вошли в Черное море. Дали ход 18 узлов.
    26 февраля в 8 часов вошли в Северную бухту родного Севастополя".
    Эта операция, по воспоминаниям бывшего флагманского врача Черноморского флота генерал-майора медицинской службы Н.В. Квасненко, стоила Левченко инфаркта. Почти месяц пролежал он в севастопольском Морском госпитале. Но правительственное задание было выполнено. Линкор "Новороссийск", сняв камуфляжную окраску, занял свое место в строю первомайского парада. Шел 1949 год.
    "У него были героические будни..."
    Ветераны "Новороссийска" говорят о своем корабле: "У линкора не было славного прошлого, но у него были героические будни". И это так.
    Бывший флагманский механик дивизии крейсеров Черноморского флота инженер-капитан 1-го ранга в отставке
    С.Г. Бабенко:
    - Линкор, приведенный в Севастополь из Волоны, производил удручающее впечатление. С 1943 по 1949 год он стоял у англичан на Мальте практически безо всякого ухода. Все обржавело, пришло в невероятное запустение. В тех кубриках, где жили англичане, было столько хлама и мусора, что для вывоза его понадобилась не одна баржа. В общем, шестилетнее бездействие привело линкор в малопригодное состояние. Его надо было отремонтировать, изучить, ввести как можно быстрее в строй боевых кораблей.
    Сталин передал нам свою личную просьбу - ускорить освоение линкора. Шефом корабля был назначен начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал С.Г. Горшков.
    Мы забыли, что такое берег: работали днем и ночью. Камбуз на "Джулио Чезаре" - "Новороссийске" был в страшно запущенном виде. А ведь моряки и в шутку и всерьез говорят, что освоение корабля начинается с камбуза. Поэтому первое время горячую пищу готовили в походных армейских кухнях на колесах, установленных на левом шкафуте.
    Что же касается документации, то ее в том виде, в каком положено иметь на наших кораблях, совсем не было: ни повседневной, ни боевой, ни эксплуатационной. Была навалом сложенная кипа итальянских документов и чертежей, в которой с трудом разбирались два переводчика - армейских лейтенанта. Они слабо владели технической терминологией, так как оба кончали учебное заведение с дипломатическим уклоном. Это обстоятельство иногда приводило к различным недоразумениям. Так, всем нам хорошо знакомый "коленчатый вал" переводчик перевел как "наколенник".
    Наряду с изучением документации велась большая работа по освоению и ремонту механизмов, устройств и систем корабля. Значительную помощь оказывали нам работники технического управления Черноморского флота и судоремонтных предприятий Севастополя.
    Вспоминается, как восстанавливали камбуз на корабле. В то время у Троицкой пристани стоял поднятый после затопления во время войны крейсер "Червона Украина". Оттуда и были демонтированы варочные котлы. На линкоре в средней надстройке убрали часть ненужного оборудования, подготовили помещение, смонтировали котлы, и, к великой радости всей команды, мы наконец избавились от походных кухонь.
    Мастера и рабочие севастопольских предприятий вместе с нашими старшинами и матросами вели восстановительные работы во всех башнях, палубах, отсеках линкора. Очень часто выручал и опыт, и русская смекалка наших матросов. Недаром же во время приемки и сдачи нашими командами ленд-лизовских кораблей в Великобритании некоторые английские газеты писали, что это не простые матросы, а переодетые русские инженеры.
    Но при освоении корабля, как и во всяком большом деле, к сожалению, не обходилось без неприятностей. К счастью, их было немного. Вспоминается ЧП со вспомогательными котлами. Котельные машинисты под руководством инженер-лейтенанта Юрия Городецкого решили ввести в действие вспомогательные котлы. Как и положено в таких случаях, проверили механизмы и системы, очистили топку, произвели наружную очистку водогрейных трубок, но не удалили сажу из дымовой трубы. А ее оказалось так много, что, как только разожгли в топке огонь, из дымовой трубы стало полыхать пламя загорелась сажа. Возгорание быстро потушили, а на корабле еще долго вспоминали кем-то пущенную шутку: мол, кочегары хотели разогреть дымовую трубу, чтобы сделать ее кривой, как на линкоре "Севастополь".
    Был и более серьезный случай. В декабре 1949 года в первом котельном отделении случился пожар - полностью сгорела одна из секций воздухоподогревателя котла. А причиной возгорания послужила ошибка в эксплуатационной инструкции. При ее составлении неточно перевели пункт, по которому при выводе из действия котла вентиляторы сразу не останавливают, а работают ими еще в течение 20-30 минут. Это объяснялось тем, что итальянские воздухоподогреватели были изготовлены из сплава алюминия и без протока воздуха после остановки котла возгорались от высокой температуры в дымоходе. В инструкцию пришлось внести изменения.
    В результате упорного труда всего экипажа и помощи ремонтных предприятий Севастополя к концу апреля корабль приобрел должный вид и флотский лоск.
    В середине мая линкор поставили в Северный док. Теперь мы полностью увидели его подводную часть. Нас поразили изящные обводы и... такое обильное обрастание корпуса ракушками, что даже видавшие виды работники севастопольской биологической станции ахнули! По килограмму ракушек - на одном квадратном метре! Для научных работников это явление представляло большой интерес: они изучали природу обрастания корабля в различных морях.
    "Это был прекрасный корабль"
    Я познакомил своих собеседников, моряков-"новороссийцев", с комментариями итальянского журнала. У одних они вызвали горькую улыбку, у других - непритворное возмущение, третьи разложили свои контрдоводы, что называется, по полочкам.
    Капитан 1-го ранга запаса В.В. Марченко:
    - Если "технический авантюризм большевистских адмиралов", по мнению журнала, состоял в том, что на вооружение нашего флота был принят слишком старый, изношенный, а значит, ненадежный корабль, что никакой боевой ценности он не представлял, а потому, мол, борьбу за его спасение было вести бессмысленно, то это далеко не так. Линкор "Новороссийск", несмотря на свой солидный возраст, представлял собой весьма ценный корабль. Не случайно авторитетная техническая комиссия, которая в середине пятидесятых годов выбраковывала большие корабли довоенной постройки, определила линкор "Севастополь" как выслуживший свой век, а "Новороссийску" (ровеснику "Севастополя") продлила срок службы до 1965 года, то есть до следующего переосвидетельствования.
    Как артиллерист, скажу, что линкор был великолепно вооружен. На всем нашем флоте не было другого такого корабля с подобными орудиями главного калибра - 320 миллиметров. На "Севастополе" - 305.
    Восьмисоттонные башни вращались легко и быстро. Полуавтоматическое заряжание, электрическая тяга, весьма прогрессивная система управления огнем: четырнадцать вариантов! Скорострельность орудий главного калибра два выстрела в минуту (у "Севастополя" - полтора). На самом полном ходу - в двадцать девять узлов, это пятьдесят четыре километра в час, скорость автомобиля, - мои дальномерщики на верхотуре корабля работали, как в комнате, - в окулярах ничего не дрожало, не прыгало, огромный линкор на таком ходу шел плавно, без вибрации.
    Это был прекрасный корабль, и за него стоило бороться. Он нужен был флоту, нашему народу... Хотя шестьсот тридцать жизней - это слишком дорогая плата за любой, пусть самый наисовершеннейший корабль.
    Бывший командир 6-и батареи линкора "Новороссийск" капитан 1-го ранга запаса О.П. Бар-Бирюков:
    - Заявления итальянской печати о нашей технической отсталости, о том, что мы не смогли освоить слишком сложную для себя иностранную технику, рассчитаны лишь на собственную публику, не осведомленную о том, что советские моряки приняли совершенно незнакомый им корабль практически без чертежей, без эксплуатационной документации, приняли в чужом порту и уже через несколько дней вывели его в море, совершили дальний переход из Средиземного в Черное, из Волоны - в Севастополь.
    За полтора года линкор был введен в строй боевых кораблей Черноморского флота. Это значит, что он мог не только развивать любые ходы и маневрировать, но и вести огонь на поражение любых целей.
    Итальянский журнал лицемерно ужасается по поводу того, что трагедия, повлекшая столь большие жертвы, произошла в гавани, вблизи берега. Но при этом журнал умалчивает, что именно в итальянском порту Таранто точно так же, как "Новороссийск", в 1915 году перевернулся и затонул линкор "Леонардо да Винчи", унеся с собой 218 человек. Точно так же в той же гавани погиб в 1940 году итальянский линкор "Кавур", однотипный с "Новороссийском". И если говорить о техническом авантюризме, то надо иметь в виду конструкторов итальянских линкоров, которые живучесть линкоров этого типа приносили в жертву другим боевым качествам.
    Капитан 1-го ранга в отставке В.И. Ходов:
    - На линкоре "Новороссийск" был отличный экипаж, костяк которого составляли коммунисты, офицеры-фронтовики. Как и в экипажах других кораблей нашего флота, на "Новороссийске" служили представители почти всех республик Союза. Взять хотя бы командование корабля. Командир Кухта - украинец, старпом Хуршудов - армянин, помощник Сербулов - молдаванин, инженер-механик Резников - русский...
    "Новороссийцы" гордились своим кораблем. Наши гребцы всегда брали призы на шлюпочных гонках. Офицерская сборная команда гребцов была лучшей на эскадре. А какой у нас был офицерский хор! На всех смотрах как грянем "Амурские волны" - первое место.
    Все умели делать на "отлично" - и петь, и стрелять, и под парусом ходить, и канат в праздники перетягивать. Я потом, где бы ни служил, такого сплаванного, дружного коллектива не встречал.
    Как тут не помянуть добрым словом первого командира "Новороссийска" капитана 1-го ранга Николая Васильевича Кошкарева! Это он заложил линкоровские традиции в жизни экипажа на долгие годы.
    Только такой экипаж и мог стоять на своих боевых постах до конца, до смертного часа.
    Глава третья
    "МЫ ДУМАЛИ, НАЧАЛАСЬ ВОЙНА"
    В тот день - пятницу 28 октября 1955 года - линкор "Новороссийск" выходил в море в последний раз...
    Командир дивизиона противоминного калибра капитан-лейтенант* Я.И. Либерман:
    - Мы вышли в восемь часов утра. Шли в морской полигон, где моему 2-му дивизиону предстояло выполнить стрельбу
    № 13: стрельба в аварийной ситуации, то есть в условиях крена, пожара, выбывших из строя комендоров и тому подобное.
    Меня аттестовывали на должность помощника командира линкора (нынешний - капитан 2-го ранга Сербулов - собирался уходить после ноябрьских праздников в запас). Когда-то я завалил эту стрельбу. Теперь предстояло отдать должок... Отстрелялись мы хорошо.
    Командир дивизиона главного калибра капитан-лейтенант
    В.В. Марченко:
    - После стрельбы мы определяли свою скорость на мерной миле. На все про все у нас ушло десять часов, и к 18.00 мы вернулись на базу. Я стоял на мостике вахтенным офицером. "Новороссийск" ложился на Инкерманские створы, когда с крейсера "Дзержинский", где находился штаб эскадры, мы получили семафор:
    "Вам встать на якорную бочку № З".
    Наша штатная бочка № 12 находилась близ бухты Голландия. На 3-й же всегда стоял линкор "Севастополь". Но с "Дзержинского" к нам на борт должен был перейти штаб эскадры, поэтому нас поставили поближе к крейсеру, то есть на траверзе Морского госпиталя.
    Командир 6-и батареи противоминного калибра старший лейтенант (ныне контр-адмирал запаса) К.И. Жилин:
    - Наш командир - капитан 1-го ранга Кухта - находился в отпуске, и линкором командовал старший помощник, допущенный к самостоятельному управлению кораблем, капитан 2-го ранга Хуршудов. Разумеется, опыта у него было поменьше, поэтому линкор из-за непогашенной вовремя инерции слегка проскочил бочку, пропахав левым якорем грунт. Так или иначе, но мы стали на якорную бочку № 3. С кормы же завели трос на другую бочку, чтобы ветром нас не развернуло поперек бухты.
    Была пятница. Начали увольнять на берег офицеров, сверхсрочников, матросов. Кое-кому выпал "сквозняк", то есть сход с корабля на два дня - до понедельника. Сошел на берег мой сосед по каюте Женя Поторочин, старший лейтенант, командир группы управления. У него был день рождения. Я же заступил дежурным по низам. На стоянке, согласно Корабельному уставу, назначается дежурный по низам, который отвечает за порядок в подпалубных помещениях, за выполнение правил внутреннего распорядка и прочее.
    На верхней палубе хозяин - вахтенный офицер, я же властвую в низах, оба мы подчиняемся дежурному по кораблю. В ту ночь им был старший штурман капитан 3-го ранга Никитенко. Развод суточного наряда начался, как положено, под оркестр: вахта, караул, артдозоры, дежурные по боевым частям и службам. К концу развода подошел Никитенко и принял, как говорится, бразды правления.
    Командир дивизиона главного калибра капитан-лейтенант
    В.В. Марченко:
    - Едва мы стали на бочку, как началось увольнение личного состава на берег. Офицер, которому я должен был передать повязку дежурного по кораблю, прыгнул в баркас и был таков. Проявил, так сказать, расторопность. После ходовой вахты мне совсем не улыбалось заступать на дежурство, тем более что я оставался за командира всей нашей боевой артиллерийской части...
    Командир дивизиона противоминного калибра капитан-лейтенант Я.И. Либерман:
    - Тут нужно внести уточнение. Этим "расторопным" офицером был я. Дело в том, что меня отпустили на занятия в университет марксизма-ленинизма. Был строгий приказ командующего эскадрой, запрещавший пропускать занятия без уважительной причины, и я получил разрешение от помощника командира.
    Капитан-лейтенант В.В. Марченко:
    - Обязанности командира корабля исполнял старший помощник капитан 2-го ранга Хуршудов. Но он тоже убыл на берег, передав всю полноту власти помощнику командира капитану 2-го ранга Сербулову. Зосима Григорьевич душа-человек, из старых моряков, прекрасно знал корабельную службу. "Не горюй, - говорит, - кого-нибудь найдем". Нашли старшего штурмана Никитенко. Тот что-то задержался у себя в рубке, не успел карты сдать... В общем, он и заступил. Я же попросил дежурного по БЧ-5 (электромеханическая боевая часть) дать на офицерскую душевую горячую воду и пар. Помылся. Сербулов пригласил меня на чай. Вечерний чай по кораблю в 21 час. Значит, это было уже между девятью и десятью часами вечера, когда в кают-компанию заглянул Никитенко и доложил Сербулову, что северо-западный ветер усиливается, и попросил "добро" отдать левый якорь. Сербулов разрешил, и левый якорь ушел в воду... Скорее всего, именно он и вызвал сотрясение старой мины. Но кто это мог предположить тогда?!
    В полночь прибыли баркасы с вернувшимися из увольнения матросами. Прибыли все - без замечаний. И я отправился к себе - в 20-ю каюту по левому борту на броневой палубе, рядом с трапом во вторую орудийную башню...
    Командир отделения артэлектриков старшина 1-й статьи
    Л.И. Бакши:
    - В увольнение на берег я записываться не стал, хотя и была моя очередь. К тому же я, коренной севастополец, мог переночевать на берегу. Все удивились - как же так? Но у меня был свой расчет. 30 октября - день моего рождения, и потому я договорился с командиром группы управления старшим лейтенантом Захарчуком, что он уволит меня 29 октября на "сквозную", то есть до понедельника. 1 ноября я должен был прибыть на корабль к началу утренней приборки.
    Все шло своим чередом. В 24 часа я встретил прибывших с берега наших матросов, так как замещал старшину команды. Ребята прибыли без замечаний. Я покурил на баке, потравил с "корешами" за жизнь и где-то за полночь отправился в наш 1-й кубрик, где жили комендоры. Он находился в носу над жилой палубой - под броней. Забрался в свою коечку - под барбетом первой башни - и уснул...
    Машинист матрос Н.М. Березняк:
    - После возвращения линкора на базу командование объявило всему экипажу благодарность за отлично проведенные стрельбы. С чувством гордости и в приподнятом настроении матросы, старшины, офицеры продолжали свои повседневные дела согласно обычному распорядку: одни ушли в увольнение на берег, другие стирали робы, писали письма домой, пели песни. Очень хорошо играли на баянах братья Полищуки и Калинский.
    Однако письма на берег уйти не успели... Никто из нас не подозревал, что через час-другой мы навсегда расстанемся с линкором, а кто-то навечно и с жизнью.
    Начальник медицинской службы Черноморского флота генерал-майор медицинской службы в отставке Н.В. Квасненко:
    - В тот вечер я был приглашен на квартиру командующего Черноморским флотом вице-адмирала Виктора Александровича Пархоменко. Это было буквально за несколько часов до взрыва. Я приехал вместе с врачом-специалистом. Наш пациент чувствовал себя очень плохо: сильный жар - температура за 39 градусов, систологическое давление - под двести. Мы договорились, что завтра на службу комфлота не пойдет. С тем и уехали. Я вернулся к себе домой - на Большую Морскую. Было душновато, открыл балконную дверь. Лег спать поздно...
    Старший лейтенант К.И. Жилин:
    - Ночью дежурный по низам, согласно Корабельному уставу, имеет право отдыхать, чередуясь с дежурным по кораблю. При этом ни тот, ни другой не должны раздеваться. Мне выпал отдых с полуночи до двух часов ночи, и я отправился в каюту. Наша офицерская трехместка находилась в носу на броневой палубе за 50-й переборкой. Мой сосед, лейтенант Толя Гудзикевич, командир 5-й батареи, уже спал. Койка Жени Поторочина пустовала - он праздновал день рождения на берегу... Я снял ботинки, накрылся кителем, положил фуражку рядом... Только задремал - вернулся с берега Женя Поторочин. Последний баркас отходил от Минной стенки в 24.00 - значит, было где-то половина первого. До взрыва оставался час... Женя был в приподнятом настроении: невеста подарила ему картину - обезьяны в джунглях. Он все тормошил меня, хотел, чтобы я оценил подарок. Я отмахивался: "Да отстань ты, мне через час вставать!" Наконец он улегся. Я задремал...
    В углу каюты стояла связка реек. Кровати у нас были деревянные, итальянские, вместо пружин - тонкие доски. Когда к нам приходили друзья-товарищи и рассаживались по нижним кроватям, доски порой ломались. На заводе в ремонте мы настрогали этих досочек про запас. Так вот, я проснулся от грохота, с каким вся связка рухнула на палубу каюты...
    Помощник вахтенного офицера на баке старшина команды минеров мичман Н.С. Дунько:
    - Я был во второй, "сидячей", смене и потому заступил в ночь помощником вахтенного офицера на баке. В мои обязанности входило следить за порядком на носовой части верхней палубы - от гюйсштока до второй башни. Ничто не предвещало беды. Бельевые леера с сохнущим матросским платьем придавали кораблю особенно мирный вид.
    Во втором часу ночи я еще раз прошелся по баку, постоял у второй башни со старшинами - они курили у обреза. Сам-то я не курец, табачный дым и на дух не выношу - занимался тогда спортом, был чемпионом Черноморского флота по плаванию.
    Потом отправился будить своего сменщика, а по дороге завернул в старшинский гальюн.
    Кого где взрыв застал. А меня - неловко и рассказывать - в гальюне. Только присел, как тряханет, грохот, в иллюминаторе пламя... Взрыв прошил бак метрах в десяти от меня - через маленький тамбур переборка 1-го кубрика. Вот там-то и разворотило все. Меня же лишь ударило, оглушило. Запах тротила узнал сразу. Минер все же... Выскочил на палубу. А там, как кратер вулкана, дымится все, крики... Лохмы железа завернуты аж на