...Место для Вашей рекламы...
...Место для Вашей рекламы...
...Место для Вашей рекламы...
Скачать fb2
Любопытство не порок

Любопытство не порок

Аннотация

    Открытию выставки в `Арт-галерее` предшествовал ряд печальных событий: пропажа из запасника галереи картины старого голландского мастера, самоубийство ее старейшего сотрудника, а вслед за этим и гибель еще одного работника музея. На этом череда загадочныхпроисшествий не закончилась: Ольга Бойкова — главный редактор газеты `Свидетель`, и ее подруга Марина на презентации в `Арт-галерее` обнаружили в кабинете менеджера труп девушки, а когда попытались выйти оттуда, оказалось, что дверь заперта. Ловушка захлопнулась...


Светлана АЛЕШИНА ЛЮБОПЫТСТВО НЕ ПОРОК

Глава 1

    Создается впечатление, что за выходные дни какие-то зловредные черти или кикиморы выдумывают гадости, которые они в понедельники с радостью и выплескивают на кого ни попадя. На меня, например.
    А может быть, я и зря так на потусторонние силы, может, все гораздо проще…
    Как бы там ни было, но тот понедельничек был всем понедельникам образец и апофеоз. Лучше бы я не пошла на работу, честное слово. Отсидела бы тихо и спокойно дома весь этот день, и, глядишь, миновали бы меня нагрянувшие удовольствия.
    Хотя от нашей действительности спрятаться методом страуса удается далеко не всем. У меня еще ни разу не получалось.
    Самое обидное, что день начался простенько, как обычно. Ничто не предвещало неприятностей. Единственное, конечно, что могло немножко отравить жизнь, так это то, что на дворе стоял ноябрь, неминуемо переходящий в мерзкую волжскую зиму. Но это же было на улице, то есть за окном, и редко касалось меня лично — «Лада» пыхтела исправно и не огорчала меня своими поломками, наверное, ей тоже не хотелось мерзнуть в незнакомых помещениях станций техобслуживания.
    Утром, как только я появилась на работе, в мой кабинет с макетом номера зашел Сергей Иванович Кряжимский.
    Сергей Иванович — самый старший наш сотрудник, его стаж в тарасовской журналистике исчисляется не одним десятком лет.
    В те, прямо скажем, нередкие моменты моей хлопотной жизни, когда меня захлестывает очередное интересное расследование, Сергей Иванович спокойно взваливает на свои плечи всю редакторскую и руководящую работу в газете и справляется с этим просто блистательно.
    После того как мы с ним обсудили все детали будущего номера, я заметила, что Сергей Иванович как-то странно замялся и вместо того, чтобы уйти к себе, уселся в кресло плотнее.
    — Ольга Юрьевна! — начал он с каким-то возвышенным пафосом в голосе, и я сразу поняла, что милейший мой Сергей Иванович хочет о чем-то попросить, но почему-то не решается.
    — Что-то случилось? — сразу же пугаясь, спросила я. Не выношу неизвестности. Когда грядет что-то для меня неожиданное, я чувствую себя маленькой и глупой.
    — Пока нет, но осталось совсем немного времени до того, как… — с непонятной улыбкой попытался успокоить меня Сергей Иванович, но только переполошил еще больше. — Я хотел попросить вас о небольшом одолжении, Ольга Юрьевна. Понимаете ли…
    Сергей Иванович сделал паузу, а я, подперев ладонью щеку, приготовилась внимательно слушать. Я уже заранее чувствовала, что он попросит о чем-то настолько необременительном, что я не просто с радостью соглашусь, но даже и попеняю ему за его длинное предисловие.
    В общем, так оно и вышло.
    Сергей Иванович имеет такую прорву знакомых, что создается впечатление, что он знает в городе все и всех. Вот и сейчас Кряжимский рассказывал мне о великолепных чудиках — о тарасовских коллекционерах и собирателях, кладущих жизнь на алтарь своих страстей. Причем по большому счету такому фанатику глубоко плевать, что его коллекция ржавых гвоздей, например, никого больше, кроме него, не интересует.
    Один мой знакомый, тоже собиратель, имеет коллекцию ключей, так он просто дрожит от умиления, раскладывая перед собой свои сокровища.
    Смела бы их все щеткой прямо в мусоропровод без сожаления, честное слово. Однако, дорожа хорошими отношениями, я старательно делаю заинтересованный вид, когда мне показывают этот утиль, и мощным усилием воли сдерживаю зевательные рефлексы. Я классный товарищ и вообще очень тактичная девушка.
    Но не буду отвлекаться.
    Вдохновленный вниманием с моей стороны, Сергей Иванович вошел во вкус своей речуги и стал перечислять всех известных в нашем городе коллекционеров.
    Я уже начала часто моргать и хмуриться, с трудом удерживая печать глубоких мыслей на челе, когда в кабинет заглянула Маринка с подносом в руках.
    — Кофе пить будем? — спросила она у нас.
    Я не ответила Маринке из принципа, потому что знала: ответа она и не ждет.
    Маринка принялась аккуратно расставлять посуду на кофейном столике, а я, воспользовавшись тем, что Сергей Иванович отвлекся, напрямую спросила у него: о чем, собственно, идет речь?
    Сбившийся с ритма Сергей Иванович скомкал свою, как видно, заранее заготовленную лекцию и закончил просто и ясно, предложив мне, чтобы наша газета выступила пресс-спонсором объединенной выставки частных коллекций и работ молодых художников, которая на днях должна была открыться в помещении «Арт-галереи».
    — Вы понимаете, Ольга Юрьевна, — снова он затянул заунывную песню уговаривания. — У молодежи денег просто нет, а коллекционеры… — Кряжимский задумчиво пожевал губами и обтекаемо вывел:
    — Люди очень сложные. С одной стороны, они, конечно, увлеченные и в этом смысле добрые и наивные, как дети, щедрые и безалаберные. С другой — очень прижимистые и не прочь продать что-нибудь подороже из своих несметных сокровищ, чтобы на вырученные деньги…
    — Накупить еще какого-нибудь дерьма, — встряла Маринка с очень верной, на мой взгляд, оценкой явления и тут же спохватилась:
    — Ой, извините, Сергей Иванович, я правда не хотела…
    — Да, в чем-то вы, может быть, и правы, — улыбнулся ей Кряжимский, — но не совсем. Я не стал бы говорить так категорично. Вот есть у меня один знакомый коллекционер спичечных этикеток. Это называется филумения. Так вот, он уже пенсионер и до сих пор ходит по всяким разным злачным местам, встречается с людьми, ищет, выменивает, покупает раритеты для своей коллекции…
    — Несчастная его жена, — понимающе кивнула Маринка. — Я уже налила, прошу, коллеги…
    — Вопрос решен, Сергей Иванович, — сказала я, приподнимаясь с кресла, — с моей стороны никаких препятствий не будет. Напишите серию статей, будем публиковать по одной. Можно даже пустить их частью на первой полосе, а продолжение будет на второй, например…
    Мы перешли за кофейный столик, и тема разговора слегка изменилась.
    — Вы понимаете, — продолжил Сергей Иванович, — достаточно будет одной приличного размера статьи, потому что презентация, собственно, уже завтра… До последнего дня искали, кто бы взялся напечатать, и только вчера вечером вышли на меня…
    — А вы на меня, — поддержала я его мысль.
    — Да, а я как бы на вас, — кивнул Кряжимский.
    — Вот еще заладили: я на вас, вы на меня, словно и не о работе говорите, — проворчала Маринка и спросила:
    — А мы это сделаем совсем бесплатно, да?
    Сергей Иванович застенчиво кашлянул.
    — Мгм, я думаю… — начал он, жалобно поглядывая на меня, но Маринка нетерпеливо его перебила:
    — А ведь пресс-спонсоров принято приглашать на презентацию, я правильно понимаю? — задала она еще один неожиданный вопрос.
    — О, подруга, неужели ты хочешь халявных бутербродов? — удивилась я.
    — Ты никогда меня не понимала, — скорбно поджала губы Маринка, — просто я как раз завтра планирую наконец закончить свой новый костюмчик — помнишь, я тебе говорила: черный в тонкую полосочку? Мне нужно будет срочно его обновить. Презентация мне подойдет.
    — Я рада за тебя, — кивнула я Маринке. — Видите, Сергей Иванович, как все оказалось кстати, а вы волновались. Если бы не получилось этого пресс-спонсорства, пришлось бы его выдумать.
    Сергей Иванович промолчал, а Маринка вдруг звучно хлопнула себя ладонью по лбу.
    Бли-ин! Совсем забыла! — вскричала она. — Оля, ты мне сегодня будешь очень нужна! Мне надо съездить в одно место.
    Ну да? — недоверчиво спросила я. — А может быть, ты лучше возьмешь такси?
    Маринка состроила гримасу недовольства и, надувшись, запыхтела:
    — А с кем я буду советоваться о сложностях своей несчастной жизни — с таксистом, что ли? Ты не понимаешь, это и тебе будет нужно…
    Маринка подлила себе еще кофе, Сергей Иванович, решивший все свои вопросы и допивший кофе, тихонько поднялся.
    Пойду я щелкать клавиатурой, Ольга Юрьевна, спасибо за то, что пошли навстречу…
    Сергей Иванович, — покачала я головой, — мне иногда становится так неудобно.., можно подумать, мы с вами мало знакомы или то, что вы попросили, это вообще нечто из ряда вон… Я о6ижусь, честное слово.
    Кряжимский ушел, мы с Маринкой остались, и я приготовилась внимательно выслушать очередную ее бредовую идею. В том, что идея будет именно такая, у меня сомнений не было.
    — Короче, — напористым голосом начала Маринка, — ты помнишь Ольгу Самсонову? Хотя ты ее помнить не можешь, она в нашем университете не училась, а я ее знаю, потому что мы бывшие соседки, ну это, в общем, и неважно…
    Я пропустила мимо ушей классическое Маринкино вступление — просто она не может по-другому, а воевать с ней я устала.
    Так вот, слушай сюда. — Маринка схватила меня за руку, чтобы я не отвлекалась, и вдохновенно продолжила:
    — Есть одна баба, ну женщина то есть, она потомственная гадалка и колдунья, все-все точно рассказывает и предсказывает будущее. Ольге точно нагадала, что она с мужем разведется, так и получается…
    Развелась, что ли? — лениво спросила я, подливая себе кофе.
    Нет еще, но дело к тому идет. Короче, сегодня едем. Адрес я записала, нужно будет еще созвониться предварительно, но я это до обеда успею сделать…
    Маринка замолчала, очевидно, ожидая от меня восторженной реакции, но ее, разумеется, не последовало. Я наслаждалась тишиной. Нравится мне пить кофе в тишине, и ничего с собою поделать не могу.
    — Ага! Задумалась! — возликовала Маринка, приняв мое молчание за онемение от радости, и стала пояснять, куда нам нужно будет ехать. Я промолчала и на этот раз, все равно на сегодняшний вечер у меня ничего не запланировано, почему бы и не покататься?
    Когда моя очередная чашка заканчивалась и в кофейнике показалось дно, подошло время для возврата к рабочему настроению. Тут как раз и дверь кабинета плавно отворилась, и опять появился Кряжимский.
    — Прошу меня простить, дамы, — как всегда витиевато высказался он, — к вам, Ольга Юрьевна, пришел Спиридонов Николай Игнатьевич.
    Я кивнула и тут же встала со стула и направилась к своему столу. Маринка принялась спешно убирать посуду на поднос.
    — Кто он такой, Сергей Иванович? — спросила я, раздумывая, закурить мне или нет. Мое решение зависело от ответа Сергея Ивановича. Фамилия Спиридонов мне ни о чем не говорила.
    — Это легенда нашего города, — сказал Кряжимский, — старейший работник Татищевского музея, нашей знаменитой картинной галереи. Тарасов ему обязан тем, что во времена Сталина Спиридонов прятал в запасниках картины эмигрантов из группы «Бубновый валет» и иконы из коллекции купца Рыбникова, во времена Хрущева и Фурцевой он сумел сохранить нам Фалька и Кандинского. Заслуги этого человека очень велики. — Кряжимский, казалось, вошел в некий транс, до того, видно, был потрясен явлением Спиридонова в редакции газеты «Свидетель».
    Я со вздохом спрятала пачку «Русского стиля» в ящик стола.
    — А его визит как-то связан с выставкой частных коллекций? — уточнила я.
    — Вряд ли, — ответил Сергей Иванович, — вряд ли, хотя он и знаком со всеми собирателями, но причина визита у него иная. Мне он отказался ее назвать.
    Маринка во время нашего разговора, помогая себе ногой, приотворила дверь кабинета и вышла, унося с собою поднос.
    — Ну, хорошо, пригласите его, — сказала я, отодвигая в сторону пухлую пачку документов, лежащую на столе передо мною, — любопытно будет узнать, чем мы обязаны столь достойному гостю.
    Кряжимский вышел и вскоре появился вместе со Спиридоновым. Сергей Иванович довел посетителя до стула, стоящего напротив меня, помялся секунду, представил нас друг другу и пробормотал:
    — Ну, теперь я вас оставлю, господа.
    После чего Кряжимский вышел, бережно прикрыв за собою дверь.
    Я поздоровалась и рассмотрела «легенду нашего города», если верить определению Кряжимского, а не верить я не имела никаких оснований.
    Спиридонов был высок, лыс, лет семидесяти. Он был в мятом плаще бывшего бежевого цвета. Из-под плаща выглядывал допотопный коричневый галстук. Честно говоря, если бы я заранее не знала, что передо мною сидит заслуженный работник культуры, я бы.., не знаю за кого его приняла, случайно встретив на улице, например.
    Я рассматривала Спиридонова, сам же Николай Игнатьевич сидел на стуле сгорбившись, и глаза его были устремлены куда-то в пространство.
    Я кашлянула несколько раз. Сначала тихо, потом погромче. Спиридонов казался глубоко погруженным в свои мысли и совершенно не обращал внимания на то, что происходит вокруг него.
    Я откинулась в кресле назад и, пошарив в ящике стола, снова достала свою пачку сигарет. Теперь мне уже показалось, что мой посетитель вполне миролюбиво отнесется к тому, что я закурю, к тому же это давало мне неплохой повод привлечь его внимание.
    Я выудила сигарету и покатала ее в пальцах.
    Вы разрешите? — негромко спросила я.
    Что? — Спиридонов словно очнулся и рассеянно посмотрел на меня.
    Я показала ему сигарету.
    — Спасибо, у меня есть свои, — тихим, каким-то погасшим, что ли, голосом сказал Спиридонов и достал из кармана плаща мятую пачку «Явы» и коробок спичек.
    Я подвинула ближе к гостю пепельницу, он закурил и наконец обратил на меня внимание.
    — Я много слышал о вас, — сказал он голосом, лишенным каких бы то ни было эмоций, — но не думал, что нам придется когда-либо встретиться…
    Он вздохнул и улыбнулся как-то жалко, словно еле сдерживался, чтобы не заплакать.
    Я молчала, удивленная его поведением. Спиридонов мне показался удрученным и очень уставшим, и я решила дать ему высказаться не спеша.
    — У вас что-то произошло, какие-то неприятности? — спросила я, проникаясь помимо воли симпатией и жалостью к этому странному человеку.
    Да, наверное, — ответил он, — в вашу газету так просто ведь не приходят… Я иногда читал, вы пишете… Остро, да… — он снова помолчал и, затянувшись своей «Явой» несколько раз, спросил:
    — Я помню, в каком-то вашем номере публиковались письма читателей…
    Я кивнула.
    — В общем, это наша обычная практика: если письмо нам представляется интересным, мы никогда не откажемся от публикации, — сказала я и замолчала.
    Было видно, что Спиридонов словно борется с собой, и во мне тут же поднялось все мое неуемное любопытство, но я сдерживалась. Я четко понимала, что такой человек, как он, не пришел бы к нам с ерундой, и то, что он собирается сказать, может оказаться информационной бомбой.
    — Я тоже принес вам письмо, — сказал Спиридонов, — только я хочу, чтобы оно было опубликовано после моей смерти. — Он улыбнулся и прибавил:
    — Этого ждать недолго, уверяю вас…
    — Николай Игнатьевич! — Я повысила голос:
    — Ну что вы такое говорите!
    Спиридонов пристально посмотрел на меня.
    — У меня есть основания для этого, — сказал он. — Понимаете… — Он замялся и вопросительно взглянул на меня.
    — Ольга Юрьевна, — подсказала я.
    — Да, Ольга Юрьевна, — повторил он медленно, — я попал в сложную ситуацию, из которой рационального выхода не вижу… Остается искать иррациональный. — Он положил докуренную сигарету в пепельницу и, вздохнув, достал следующую. — И, кажется, я его нашел…
    Я вздрогнула.
    — Что вы хотите этим сказать? — сразу же упавшим голосом произнесла я. — Уж не собираетесь ли вы…
    Спиридонов вздохнул.
    — Дело вот в чем, — произнес он. — Вы знаете, что я работаю в картинной галерее.., вот уже скоро сорок лет, м-да.., так вот, наша система хранения экспонатов, описание их, приведение в порядок фондов и запасников находится в состоянии безобразнейшем…
    Я кивнула, потому что действительно имела некоторое представление об этом.
    — Все в основном держится на честности, порядочности и профессионализме персонала, — продолжал Спиридонов. — На том и стоим. Доверие друг к другу, общее дело, служение — извините за громкое слово — вечности. Власти меняются, пристрастия власть имущих — тоже. Искусство живет и развивается по своим логическим законам и не подчиняется сиюминутным требованиям политики… Если, однако, в нашем, так сказать, стаде заводится хоть одна паршивая овца, то это настоящее несчастье…
    Спиридонов опустил глаза и продолжил тише и медленнее:
    — У нас произошло ЧП, пропала одна картина, ранний вариант «Майского букета» ван Хольмса… Прекрасная вещь, из бывшего собрания графа Нарышкина… Картина хранилась в моем отделе, ключи только у меня и у моих сотрудников, печать моя… За сорок лет впервые случился такой кошмар. — Голос у Спиридонова дрогнул, и он замолчал, успокаиваясь, потом взял себя в руки. — Официальных обвинений мне не предъявили, но директор предложил уволиться по собственному желанию, следователь — резвый мальчонка из прокуратуры — прямо говорил в лицо и мне, и моим товарищам.., что он просто не сумел найти достаточных оснований для возбуждения дела против меня по обвинению в воровстве. Вы понимаете, простите, как вас?..
    — Ольга Юрьевна, — тихо подсказала я.
    — Да-да, — продолжил Спиридонов. — Кто-то поверил, я же вижу, кто-то не поверил в мою виновность. Однако результат один: дело заминается только потому, как мне сказал этот наглец — наш директор, — что за меня вступился коллектив, учтены мои прошлые заслуги… Вы понимаете: не имей я известности как искусствовед, меня бы осудили и, может быть, даже посадили в тюрьму. Но весь ужас в том, что меня, невиновного, засудили бы, формально справедливость восторжествовала бы, но картину бы все равно не нашли, потому что я ее не брал. Вы это понимаете?
    Спиридонов поднял на меня повлажневшие глаза и почти прошептал:
    — Ван Хольмс… — Подымив сигаретой, он продолжил более спокойно:
    — Одним словом, вот вам мое письмо. — Николай Игнатьевич вынул из внутреннего кармана плаща конверт, помявшийся на углах, и аккуратно положил на стол перед собой. — Я нарочно принес сам, не стал доверять почте. Секретов тут никаких нет, но по закону парных случаев оно могло бы пропасть, и тогда пропал бы и смысл всего… Здесь я объясняю причины и обращаю внимание, что главное — вовсе не наказать виновного, бог с ними, с уродами несчастными, главное — вернуть эту вещь и не допустить пропажи других. Сами понимаете, наверное, что если канал не перекрыть, то по нему могут уйти и другие культурные ценности… — Спиридонов помолчал:
    — Что-то я, наверное, и не успел, — задумчиво проговорил он. — Совместная выставка частных коллекций и молодых живописцев, дело очень странное…
    Я при этих словах вздрогнула и потрясенно посмотрела на него.
    Спиридонов не заметил моей реакции, он был весь в своих мыслях. Потом махнул рукой с сигаретой, при этом пепел осыпался ему на плащ.
    — Вы девушка молодая, — продолжил Николай Игнатьевич, — и, возможно, будете сомневаться в моих словах, но поверьте пока на слово: все пройдет. Мы пережили ужасные времена, и они благополучно прошли, пройдут и эти, и музеи будут нормально работать. Им государство и меценаты станут отпускать достаточно средств…
    Спиридонов продолжал говорить, но я его уже не слушала, я поняла смысл передачи им письма и сейчас лихорадочно искала выход из создавшегося положения. Мне страшно было подумать, что после того как Николай Игнатьевич выйдет отсюда, его уже, может, никто и не увидит живым… Однако что могла я ему сказать, чтобы он прислушался к моему мнению? Мне, которая ему годится во внучки, попытаться доказать, что он не прав, что он погорячился… Да Николай Игнатьевич просто не станет слушать. Но что-то делать нужно было…
    — В общем, это все, что я хотел вам сказать, — закончил Спиридонов. — Пожалуйста, не потеряйте мое письмо, вы уж меня извините, но я перестраховался немного. У одного моего старого друга, — он улыбнулся, — почти такого же старого, как и я сам, я оставил второй вариант письма.., но это так, на всякий случай…
    Спиридонов поднялся, встала и я.
    — Я выполню вашу просьбу, Николай Игнатьевич, не волнуйтесь, пожалуйста… А может быть, мы опубликуем ваше мнение по этому вопросу и подождем официальной реакции властей? Если ее не будет, то мы дадим серию статей и в конце концов побудим их к действиям..
    Их ничто не может побудить к действиям, кроме народного мнения, выраженного определенно, уж поверьте мне, Ольга…
    Юрьевна, — подсказала я.
* * *
    Ну да-да, а мнение народа может возбудить только чувство, эмоция. Логика и точные построения, обращенные к разуму, тут ни к чему не приведут… Народ — это… — Тут Спиридонов слабо махнул рукой, пробормотал «до свидания», повернулся и побрел к двери.
    Подождите, Николай Игнатьевич, — выкрикнула я, и он остановился и оглянулся.
    — Я вам сейчас дам машину, доедете спокойно до дома, хорошо?
    Спиридонов пожал плечами и снова повернулся к двери.
    Я ткнула пальцем в кнопку селектора и начала барабанить по ней, словно выбивала морзянку ключом рации.
    Дверь кабинета отворилась, и в него заглянула Маринка с растерянным выражением на лице: я никогда себе не позволяла вызывать ее столь бесцеремонным способом.
    — Виктора сюда! — скомандовала я и добавила громче:
    — Срочно!
    Маринка приоткрыла рот, но ничего не ответила и выскочила, захлопнув за собой дверь.
    Послышался ее взволнованный голос — она кричала в трубку телефона:
    — Виктор, Виктор, ты там? Если ты там, срочно к Ольге Юрьевне, срочно, ты понял меня?!
    Наводить панику — один из Маринкиных талантов, это у нее получается настолько лихо и профессионально, что попытки любого другого человека действовать в этой области смотрятся жалким дилетантством.
    — Сколько суеты, — спокойно прокомментировал развернувшиеся вокруг него события Спиридонов, — я бы и на троллейбусе доехал…
    — Такие люди, как вы, — весьма нечастые гости у нас, — сказала я, подходя к нему. — Пойдемте, я вас провожу, для нас большая честь принимать вас у себя…
    Мы вместе вышли из кабинета.
    — Я здесь, — слева от меня послышался спокойный голос нашего фотографа Виктора, знаменитого молчуна и поистине самого надежного мужчины, которого я только встречала в своей жизни.
    Виктор служил в Афганистане в войсках специального назначения, и его боевые навыки здорово пригодились ему в мирной жизни. Например, он несколько раз спасал мне жизнь. При всем этом он был замкнут, молчалив, обязателен и надежен. А Маринка, швабра, уже не один год морочила парню голову и вела себя непростительно легкомысленно и, я бы сказала, глупо. Правда, в какой-то момент мы все были уверены, что у Маринки с Виктором даже что-то «оформилось». Но все как внезапно началось, так же неожиданно и закончилось. Маринка, по своему обыкновению, на мои вопросы делала круглые глаза и всячески отговаривалась, ну а Виктор как всегда молчал с прежней невозмутимостью.
    А между прочим, разрыв с Виктором я считаю самой большой Маринкиной глупостью.
    — Виктор, отвези, пожалуйста, Николая Игнатьевича домой, — сказала я Виктору, протягивая ключи от своей машины и незаметно придерживая его за локоть.
    Спиридонов, не торопясь, пошел к выходу.
    — Проводи его, пожалуйста, до самого дома, — быстро проговорила я Виктору. — Я опасаюсь, как бы он с собой чего не сотворил, не выпускай его из виду ни на секунду, пожалуйста…
    Виктор спокойно мне ответил:
    — Понял, — и направился вслед за Спиридоновым.
    Я окликнула Кряжимского, вставшего со своего места и тоже пошедшего за Николаем Игнатьевичем.
    — Сергей Иванович, можно вас?
    Кряжимский подошел, оглядываясь на входную дверь.
    — Сергей Иванович, — я потрясла его за рукав пиджака, и Кряжимский удивленно воззрился на меня, — срочно звоните каким-нибудь его знакомым и друзьям, пусть едут к нему домой и не оставляют одного. Вы меня поняли? Вы поняли меня, Сергей Иванович?!
    — Д-да, кажется, — пробормотал Кряжимский, по инерции сделал шаг к выходу, потом взглянул на меня и пошел к Маринкиному столу, где стоял телефон, на ходу доставая из кармана пиджака пухлую записную книжку. Я постояла еще несколько минут перед кабинетом, подумала, все ли я сделала, что можно, и медленно вернулась к себе. Настроение у меня было ужасным.
    Подойдя к своему столу, я обошла его, упала в кресло и закурила. Меня била противная мелкая дрожь.
    Вбежала взволнованная Маринка.
    — Что случилось? — выкрикнула она, не забыв тщательно прикрыть за собою дверь, чтобы ничто не отвлекло меня от ожидаемого ею пересказа событий. — Я так перепугалась за тебя! Не молчи, не молчи, что ему было нужно?
    Я устало махнула рукой:
    — Потом, Марин, потом, не могу сейчас…
    Но разве Маринка отстанет, если ее мучает любопытство?
    Через пять минут она уже знала все и ругала вовсю наши доблестные органы правопорядка, Министерство культуры и все ЮНЕСКО в придачу. Чтобы пресечь ее вербальную атаку на меня, я попросила кофе.
    — Сейчас сделаю! Нет, ну надо же: такого человека обвинить в краже! Да я думаю, если бы он захотел, он за свою жизнь половину музея бы перетаскал к себе домой, но он же этого не сделал!
    Продолжая возмущаться, Маринка наконец-то вышла и оставила меня одну. Я слышала ее громкий голос, доносившийся из-за двери. Она со всеми подробностями рассказывала Сергею Ивановичу то, что узнала от меня. Существенным плюсом для меня в этом было то, что я избежала участи повторять то же самое еще и Кряжимскому.
    Однако, слушая Маринку, я внезапно приняла решение, которое почему-то сразу мне в
    Голову не пришло.
    Я подошла к вешалке и надела плащ, обернулась и вспомнила, что забыла сумку. Взяв ее и проверив, что редакционное удостоверение лежит на месте, я вышла из кабинета.
    Сергей Иванович стоял у Маринкиного стола и с кем-то говорил по телефону, увидев меня, он кивнул и быстро закончил разговор.
    — Я двоим позвонил. Диван уже выехал к Спиридонову, второго не было дома, но жена обещала ему передать. Сейчас еще попробую найти кое-кого…
    Кряжимский опять зарылся в свою записную книжку.
    — Какой такой диван? — спросила Маринка.
    — Это стариннейший приятель Спиридонова. Они вместе работали раньше в музее, — ответил Сергей Иванович, — его фамилия Диванов…
    — А, поняла, поняла, — закивала Маринка. — А то я удивилась даже: какой диван?
    — Предлагаю прокатиться до картинной галереи, Сергей Иванович, — предложила я Кряжимскому, — изучим обстановку на месте. Может быть, мы с вами сумеем решись этот вопрос с другого конца.
* * *
    — Конечно, правильно, согласен, — сразу же ответил он и пошел одеваться.
    — Ты поговори с этим директором, договори так, чтобы у него очи повылазили, — дала мне задание Маринка и резкими движениями принялась наводить порядок на своем столе.
    Это означало, что она очень нервничает и пытается успокоиться.

Глава 2

    Картинная галерея нашего города располагалась в помпезном доме дореволюционной постройки, стоящем почти напротив городской администрации. Кому принадлежал этот дом изначально, я понятия не имела, но потом в нем много лет существовала Высшая партийная школа, а передача дома под галерею была совершена приказом Гайдара в бытность его премьер-министром, что, на мой взгляд, было одним из немногих его удачных решений.
    Пообещав шоферу заплатить немного сверху, я убедила его поспешить, и, может быть, по этой причине перед самой галереей мы едва не вписались в бок белой «Ауди», подрезавшей нам дорогу.
    Скрипнув тормозами, «Ауди» затормозила напротив высокой двери галереи, и, хлопнув дверцей, из машины быстро вышла девушка в шубе из серебристого енота. Девушка, не оглядываясь, вбежала в галерею, а «Ауди» медленно развернулась и быстро умчалась в сторону центра.
    Расплатившись с шофером и поддакнув его колоритно выраженному мнению насчет уехавшего нахала, я пошла к высоким дубовым дверям «Третьяковки Поволжья», как почему-то принято у нас называть нашу картинную галерею.
    Кряжимский догнал меня уже в холле, где я остановилась, чтобы осмотреться.
    Прямо передо мной была широкая, покрытая красным ковром лестница, ведущая на второй этаж. С правой стороны стоял киоск, слева располагался спуск в гардеробам и туалетам.
    Сбоку от лестницы сидел на стуле омоновец в бронежилете и кепке, держа на коленях короткоствольный автомат. Он задумчиво посмотрел на нас с Сергеем Ивановичем, и в его блеклых глазах не мелькнуло и тени интереса.
    Сверху по лестнице к выходу спускались двое рабочих в черно-синих спецовках. Они осторожно несли носилки со строительным мусором. На фоне ковра, мраморных ступеней и дубовых перил они смотрелись грязноватым пятном.
    Засмотревшись на эту композицию, я немного отвлеклась от цели нашего приезда. Вернул меня к действительности голос Сергея Ивановича.
    — Сейчас все и узнаем, — сказал мне Кряжимский и подошел к киоску, в котором продавали билеты и буклеты.
    — Здравствуйте, — наклонился он к окошку, за которым виднелась скучающая пожилая мымра, — нам нужен ваш директор, как к нему пройти, скажите, пожалуйста.
    — Он уехал, — сухо ответила продавщица и равнодушно отвернулась.
    Кряжимский в растерянности потоптался на месте и спросил еще раз:
    — Извините, а вы не подскажете, когда он вернется?
    — Мне он не докладывал, — нетерпеливо ответила она ему, очевидно, досадуя, что ее донимают такими никчемными вопросами.
    — Он на совещании в Министерстве культуры, — послышался у меня за спиной мужской голос.
    Я обернулась к его обладателю.
    Среднего роста мужчина в короткой кожаной куртке не спеша спускался по широкой лестнице со второго этажа. В одной руке он держал кожаную барсетку, пальцами другой разминал сигарету.
    Кряжимский почему-то окончательно растерялся и посмотрел на меня, не зная, что же делать дальше.
    — Позже заедем? — тихо спросил он.
    Я не успела ответить, потому что мужчина в куртке, спустившись с лестницы, подошел к киоску.
    — А Спиридонова не было, что ли, сегодня? — грубоватым голосом спросил он.
    — Не видела, Максим Иванович, мимо меня не проходил, — разулыбавшись, ответила ему неприветливая с Кряжимским старая перечница.
    Пожав плечами, уважаемый персоналом Максим Иванович вышел на улицу.
    — Если директора нет, его заместитель, наверное, на месте? — твердо спросила я, неприязненно поглядывая на киоскершу. — Как к нему пройти?
    — А вы по какому делу, девушка? — снова попыталась показать свою значительность эта мерзкая тетка.
    — Ваше руководство вам это и объяснит, если посчитает нужным, — сказала я. — Так где же кабинет заместителя?
    Что-то проворчав, но не слишком громко, чтобы я на всякий случай не услышала, продавщица ткнула прямо из своего окошка пальцем наверх:
    — Вторая дверь направо.
    Пройдя мимо не пошевелившегося омоновца, мы поднялись по лестнице и толкнули нужную нам дверь.
    Заместителем директора оказалась приятная пожилая женщина в темно-синем костюме и больших очках. Когда мы вошли к ней, она мирно пила чай с лимончиком и читала газету «Культура».
    С ней мы договорились быстро. Сработали и редакционные удостоверения, и то, что она уже не первый год трудилась в галерее и, как сама выразилась, была воспитанницей Спиридонова.
    — Что вы, что вы! — сразу же заволновалась она. — Никто никаких обвинений ему не предъявлял, что вы! Ну, может, директор и сказал что-то, но сами поймите: это же ван Хольмс, пятнадцатый век, Голландия… Очень большая потеря, очень! А Николая Игнатьевича мы все очень уважаем, и никто на него и не подумал даже, я и сама его воспитанница, — повторила она во второй раз, очевидно, считая этот факт наилучше характеризующим Спиридонова.
    Я переглянулась с Кряжимским. Было ясно, что от беседы с этой перепуганной заместительшей толку будет немного.
    — А не могли бы вы разрешить нам заглянуть в ваши запасники, если можно, конечно, — вдруг попросил Сергей Иванович. — Нам хотелось бы составить свое мнение о происшествии.
    — Заглянуть к нам в запасники?! — полуобморочным шепотом повторила за ним заместитель директора и сложила ладони на груди, словно уже собралась умереть от ужаса, который ей внушили эти слова.
    — Если бы дали нам в сопровождение вашего сотрудника, мы были бы вам очень благодарны, — тихо сказала я, стараясь вложить в свой голос побольше значительности.
    Тяжко вздохнув, бедная заместительша, уже, наверное, не знающая, как от нас отделаться, поднялась из-за стола и, оставив на нем остывающий чай, вышла в коридор.
    — Пойдемте, — пробормотала она, — может быть, кого-нибудь вам найду…
    Долго искать ей не пришлось: только мы с Кряжимским вышли из кабинета, как на глаза заместительше сразу попалась и жертва.
    — Риточка! — крикнула она, взмахнув рукой. — Подойди сюда, пожалуйста.
    К ней приблизилась девушка, одетая в черные джинсы и зеленый свитер. Ее черные волосы были забраны в «хвост» и стянуты кожаным ремешком.
    Это была та самая девушка, из-за которой белая «Ауди» рискнула подставить свой импортный борт под бампер нашего такси.
    — Риточка, эти из газеты «Свидетель», хотели бы посмотреть запасник вашего отдела, покажи им, пожалуйста, ладно?
    Рита пожала плечами и, скользнув равнодушным взглядом по Кряжимскому, быстро осмотрела мой плащ.
    Правильно, таких плащей в Тарасове больше ни у кого нет. Эксклюзив, единственный экземпляр, мне его в нашем Доме быта одна портниха срисовала с модели Кардена. И очень удачно получилось, между прочим.
    — Ладно, — нехотя ответила Рита и пригласила нас идти за ней.
    Пройдя длинными коридорами и узкими лестницами, мы спустились куда-то ниже уровня уличного асфальта и попали в короткий коридорчик, в котором была только одна обитая жестью дверь, запертая на висячий замок.
    Вынув из кармана ключ, Рита с трудом отперла замок и пропустила нас внутрь.
    Зайдя в отворенную комнату, мы увидели высокие стеллажи, на которых стояли и лежали прикрытые калькой картины, картинки и мелкая пластика.
    — Вот и наше богатство. — Рита сделала жест рукой, потом достала пачку «Винстона» из заднего кармана джинсов, выбила сигарету и прикурила от спички.
    Я осмотрела комнату. Она была приблизительно метров двадцать по площади, но высокий потолок делал ее зрительно больше. Справа, высоко от пола были два больших окна, и, хотя света, идущего из них, хватало, горели еще и четыре потолочных светильника. Создавалось впечатление излишней иллюминации. Я об этом Рите и сказала для завязки разговора.
    — Картины умирают без света, — равнодушным голосом ответила она, — краски темнеют и жухнут. А еще насекомые наглеют… Жрут, сволочи, а при свете они… — Рита замялась, видимо, подыскивая эпитет.
    — Стесняются? — подсказала я. Рита усмехнулась и откашлялась.
    — В наше время никто ничего не стесняется, — поучительным тоном сказала она, — ни мужички…
    — Ни жучки, — подхватила я, и холодок между нами исчез.
    — Вас что интересует конкретно? — спросила она.
    — Пропавший ван Хольмс тоже хранился здесь? — задала я первый вопрос.
    Рита подошла к одному из стеллажей, расположенных прямо под окном, и показала на среднюю полку.
    — Он стоял здесь в специальных зажимах, — объяснила она, — зажимы удерживали доску в вертикальном положении.
    — Какую доску? — не поняла я.
    Рита взглянула на меня с удовлетворением и словно нехотя пояснила:
    — Ван Хольмс писал на дубовых досках, как и все голландские художники того времени. Техника живописи на холстах пришла позже из Италии.
    — А кто имеет сюда доступ, кроме вас и Николая Игнатьевича? — спросила я Риту.
    — Этот вопрос уже задавался семьдесят семь раз, — вздохнула Рита. — У нас в отделе еще два человека, помимо меня и Николая Игнатьевича, сегодня они выходные… А еще приблизительно тогда же, когда пропал Хольмс, здесь побывало много народу. Вплоть до выпускного курса худучилища, они копировали голландские пейзажи семнадцатого века.
    — Значит, его могли взять и студенты? — уточнила я.
    — Что значит «взять»? — переспросила Рита. — Студенты здесь были не одни, с ними всегда находился кто-то из персонала, к тому же нужно не только взять, но и вынести, а это уже сложности второго порядка…
    — А почему же все эти экспонаты не в залах, а здесь? — задала я последний вопрос, который с самого начала вертелся у меня наязыке.
    Рита пожала плечами:
    — Причин куча: и некоторая поврежденность экспонатов, и перебор материала по одной тематике в экспозициях, да мало ли что еще?
    Побродив по хранилищу и не придумав новых вопросов, мы решили возвращаться.
    Рита повела нас уже другой дорогой, сказав, что так будет короче. Неожиданно она спросила:
    — Вы любые материалы печатаете?
    — Что значит — любые? — не поняла я. — Очень даже не любые. Порнуху — ни в коем случае. Кроссвордов у нас тоже нет, да мало ли чего еще нет. Скажи конкретнее, что тебя интересует, и я отвечу.
    Рита подумала, потом снова спросила:
    — А если это будет сенсация, но без указания фамилии автора? Такое возможно?
    Я внимательно взглянула на нее.
    — Сенсации бывают разные, что ты имеешь в виду? Или это пока совсем уж страшный секрет?
    Рита опять помолчала.
    — Ну предположим, я точно знаю, где лежит клад. Не деньги, а что-то другое, но тоже очень ценное. Я хочу об этом рассказать, но не раскрываясь сама. Такое можно будет сделать?
    — Конечно. Мы можем дать анонимную статью, указать, что редакция ответственности за нее не несет, что все написанное — это личное мнение автора. Но материал должен быть интересен. Текст есть? Давай я посмотрю. Пока на руках текста нет, что-либо конкретное сказать трудно.
    — Не написала еще текста. Но напишу, — сказала Рита.
    — Для нас главное, чтобы было интересно, — еще раз уточнила я, — желательна сенсация…
    — Вот-вот, — подхватила Рита. — И если я дам сенсационную статью, вы напечатаете ее без моей фамилии… Такое возможно?
    Я с интересом посмотрела на нее.
    — Конечно, вариантов много. Можно дать под псевдонимом, можно действительно пустить без указания авторства. Редакция только обозначит, что за достоверность не ручается. Только, Рита, — я постаралась выделить голосом эту фразу, — нужны факты, которые можно было бы проверить.
    — Это я понимаю, — рассмеялась она, — я не собираюсь писать, что на горе Арарат найден Ноев ковчег с турбинным двигателем фирмы «Виккерс». Моя сенсация у всех перед глазами, я только помогу ее разглядеть.
    — Договорились, — ответила я и, достав из своей сумочки визитку, протянула ей. — Здесь мой телефон и адрес редакции, приходите с материалом, поговорим подробнее.
    Дойдя до выхода из галереи, мы с Кряжимским распрощались с Ритой, поблагодарив ее за экскурсию, и вышли на улицу.
    А там крутится в воздухе первый мелкий снег. Как ни грустно об этом думать, но скоро наступит зима.
    Я в общем-то была довольна результатом поездки в галерею. Было ясно, что обвинение Спиридонова по меньшей мере притянуто за уши: минимум четыре человека имели возможность совершить эту кражу, и кроме того, слова Риты породили во мне какую-то смутную надежду. Я почему-то была уверена, что ее «сенсация» будет близко касаться галереи и, возможно, поможет узнать что-то новое по поводу этого дела.
    Вернувшись в редакцию, я увидела Виктора. Он рассказал мне, что довез Спиридонова до его дома, тот поднялся в свою квартиру на девятом этаже и, выйдя на лоджию, бросился вниз.
    Услышав об этом, я заплакала… Остаток рабочего дня прошел как в тумане. Впрочем, что я говорю! День уже был нерабочим по определению.
    Маринка ставила один кофейник за другим, все мы собрались в моем кабинете и больше молчали, чем разговаривали. Все было и так понятно, о чем говорить?
    Письмо, которое мне оставил Спиридонов, было вскрыто почти сразу же, как Виктор принес мне кошмарную весть. Прочитав письмо, — в общем и целом, оно повторяло содержание того, что мне сказал сам Спиридонов, — я отдала письмо Кряжимскому, поручив поместить его в завтрашнем номере на первой полосе, выкинув с нее все, что будет мешать публикации.
    Ошарашенный новостью Сергей Иванович даже спорить не стал, хотя внесение изменений в уже сверстанный номер он не терпел категорически.
    Незаметно подошел вечер, и нужно было уже собираться домой. Не знаю, как у других, а у меня совершенно не было никакого желания возвращаться к себе и запираться в собственных стенах.
    Зазвонил телефон на Маринкином столе, и она, быстро вскочив со стула, вылетела из кабинета.
    Вернувшись, она подсела ко мне:
    — Звонила Эльвира Карловна, я сказала, что мы подъедем обязательно.
    Я недоуменно взглянула на нее.
    — А кто такая эта Эльвира?
    — Забыла, что ли? Эльвира Карловна — гадалка, которой я сегодня звонила. Она ждет нас с семи часов. Ну что, едем?
    Я подумала и кивнула.
    Я довольно-таки скептически отношусь ко всякой мистике, но сегодняшний день немного выбил меня из колеи. К тому же на самом деле Маринка еще утром говорила о визите к гадалке. Может, это будет и интересно.
    — Поехали, почему бы нет, — вздохнув, ответила я, — вот только кто поведет машину? Я боюсь, что у меня это просто не получится.
    — Мотор возьмем! — ответила Маринка. — Подумаешь, сложность! Или лучше нет. Виктор! — позвала она сидящего напротив нее нашего фотографа.
    Виктор поднял на нее глаза, кивнул и протянул мне руку ладонью вверх. Поняв его без слов, я опустила ему в ладонь ключи от своей машины. Это я делала уже во второй раз за сегодняшний день. Вспомнив об этом, я вздрогнула и постаралась подумать о чем-нибудь нейтральном. Не хватало еще психом стать от такой жизни.
    Мы вышли из здания редакции все вместе, ну а потом наши пути разошлись. Сергей Иванович пошел налево, а я с Маринкой и Виктором направо.
    Виктор сел за руль, Маринка рядом с ним, я расположилась сзади. Можно считать, что я удачно устроилась, потому что Маринка могла болтать сколько ей влезет, а мне совершенно необязательно было изображать глубокомысленное внимание к ее словам.
    — Адрес? — спросил Виктор меня, оглядываясь через плечо.
    Я кивнула на Маринку:
    — Вот наш рулевой на сегодня.
    — В Заводской район, шестнадцатый квартал, а куда дальше — покажу, — сказала Маринка, и Виктор сразу же тронул машину с места.
    Маринка болтала всю дорогу, почти не умолкая, перебрав кучу тем и использовав весь набор эмоциональных окрасок фраз, от трагического шепота, когда она говорила про оккультизм, до негодующего крика, когда вспоминала про Спиридонова. Я делала вид, что смотрю в окно, хотя на самом деле внимательно ее слушала, что ей периодически и подтверждала, когда она спрашивала, слышу ли я, о чем она говорит.
    Эльвира Карловна жила на самой окраине города недалеко от химзавода. Помнится, в те времена, когда эта вонючка дымила в полную мощь, дышалось в здешних местах с трудом. Сейчас же только легкое ацетоновое веяние в воздухе говорило, что где-то рядом производят какую-то гадость.
    Но в сравнении с прошлыми временами это было почти благоуханием.
    Эльвира Карловна обитала в обычной пятиэтажке, во двор которой мы медленно протряслись по щербатому асфальту.
    — Второй подъезд, — объявила Маринка, сверившись по своим записям, — вон туда, где стоит какая-то иномарка, видишь? — И она ткнула пальцем в стекло. Я думаю, что и без этого жеста Виктор бы понял, куда нужно подъехать.
    Напротив подъезда действительно стояла белая «Ауди», заехавшая своей приподнятой кормой на детскую площадку. Виктор кивнул Маринке и, свернув с дороги, поставил «Ладу» рядом с этой машиной.
    Я скептически оглядела обычный для этого района грязный неуютный двор.
    — Первый этаж, квартира номер двадцать один, — объявила Маринка, — ну что, идем?
    — Ну раз уж приехали, придется идти, — проворчала я и вышла из машины, поеживаясь от вечерней свежести.
    Предводительствуемые нашим гидом, мы с Виктором вошли в подъезд. Маринка встала перед металлической дверью нужной нам квартиры и позвонила в мелодичный звонок.
    Дверь отворилась сразу же, словно нас ждали и проследили наш путь от машины через окно и до двери через «глазок».
    За дверью нас встретила маленького росточка старушка в платочке.
    — Здравствуйте, мы к Эльвире Карловне, — сказала Маринка, и никакие вопросы нам заданы не были.
    Мы прошли в полутемную прихожую, и Маринка, видно, чего-то испугавшись, стала говорить шепотом.
    — Она обычно принимает в дальней комнате, — пояснила нам Маринка, и, оставив на вешалке верхнюю одежду, мы прошли в гостиную.
    Там на диване, застеленном ковром, сидел мужчина лет тридцати, одетый в короткую коричневую куртку, и смотрел телевизор.
    Заметив нас, он слегка приподнялся, демонстрируя хорошее воспитание, и тут же снова плюхнулся на диван, жалобно под ним скрипнувший.
    — За мной будете, девчата, — сказал он и, быстро осмотрев нас, опять уткнулся в телевизор.
    Очевидно, у этого любителя последних новостей была плохая память. Я его сразу узнала. Это был Максим — не помню, как по отчеству, — которого я сегодня видела в картинной галерее.
    «Любопытно, неужели дирекция так отчаялась найти пропавшую картину, что решила прибегнуть к помощи гадалки?» — подумала я.
    Я не стала садиться на диван, а подошла к книжным полкам и принялась рассматривать книги. Ничего особенного, обычный набор средней семьи. Виктор опустился на диван и стал смотреть телевизор. Маринка же, замолчав, стала ходить из угла в угол, погрузившись в некие свои проблемы, которых у нее всегда насчитывалось необыкновенно много, если, конечно, верить ей на слово.
    Как я поняла, священнодействие по проникновению в будущее творилось за закрытой дверью второй комнаты, и если здесь образовалась очередь, как в поликлинике, то мадам гадалка была занята с клиентом.
    Так и оказалось. Пяти минут не прошло, как дверь с легким скрипом отворилась, и в гостиную вышла моя сегодняшняя знакомая — Рита. Она была одета все в те же черные джинсы, на ногах — сапоги-ботфорты. На плече у нее висела очень изящная сумочка, тоже черного цвета. В Рите чувствовался вкус, она была миловидна, и я с удивлением посмотрела не на нее, а на мужчину, развалившегося на диване. Если она пришла сюда с ним, то это извращение ее вкуса было мне непонятно.
    — Ну все, что ли? — спросил ее мужчина, тяжело приподнимаясь. Он оказался на голову ниже ее ростом и смотрелся рядом с нею простовато.
    — Заходи, сокол мой ясный, — иронически присюсюкивая, сказала она и, присев на диван, достала из сумочки пачку «Винстона».
    Закурив, она посмотрела на нас.
    — Ба! Знакомые все лица! — воскликнула она.
    Поздоровавшись, Рита с улыбкой спросила:
    — Решили узнать, чем дело кончится и чем сердце успокоится? — насмешливо спросила она у меня.
    — Ага! — тут же пошла Маринка на разговор и, присев рядом с ней, спросила:
    — Ну как впечатление? Правду сказала Эльвира Карловна?
    — Кто ж ее знает, правду или не правду, — философски отозвалась Рита, — она много чего мне наговорила, только и так ясно — умру я скоро.
    Меня даже передернуло от этих слов. Для одного дня это был явный перебор: второй человек в моем присутствии говорил о своей близкой смерти.
    — Это она вам так сказала? — снова перейдя на благоговейный шепот, уточнила Маринка, испуганно расширив глаза и приоткрыв рот.
    — Это я и сама знаю без нее. А она говорит то, что и положено: крестовый разговор да пиковый интерес, — Рита сильно затянулась сигаретой и, оглядевшись, смахнула пепел на пол. — А тут не курят, что ли? — пробормотала она.
    — А почему вы, Рита, думаете, что скоро умрете? — не унималась Маринка. — Предчувствие такое, да?
    — Да жить так надоело, вот почему, — грубовато ответила Рита. — Так заполосило чернотой, что даже завыть силы не осталось.., что ни мужик, так козел какой-то, да и жизнь, девки, дерьмо самое рафинированное… Не обращайте на меня внимания, — Рита снова стряхнула пепел на пол. — У меня приступ меланхолии. Может быть, еще и привыкну, а там, глядишь, понравится.., в дерьме с козлами, — она негромко рассмеялась.
    Дверь распахнулась, и оттуда вышел Максим.
    — Уже отстрелялся, дорогой? — Рита, усмехаясь, посмотрела на него снизу вверх.
    «Дорогой» встал рядом с ней, глубоко засунув руки в карманы куртки, и покачался на каблуках.
    — Ну, в общем, да, — процедил он, — пойдем, что ли, короче…
    — Пошли, Макс, — Рита лениво поднялась, потянулась и сказала:
    — Сока хочу, апельсинового. Или слабо?
    — Херня какая-то, — хмуро отозвался ее собеседник. — Сейчас поедем и в первом же ларьке возьмешь свой сок…
    — Пока, девчонки. — Рита, попрощавшись с нами, первой прошла в коридор, независимо помахивая левой рукой. За ней, подшаркивая ногами, поплелся Макс, не обращая на нас с Маринкой внимания.
    Меня, кстати, это немного задело. Я нисколько не считала себя хуже этой Риты, но, наверное, она имела сильнейшее влияние на несчастного Макса, что он при ней и не видел больше ничего и никого. Или боялся видеть, что, впрочем, одно и то же.
    — Иди ты первая, — сказала мне Маринка, вздрагивая, словно ее что-то напугало.
    Я посмотрела на нее, пожала плечами и направилась в открытую дверь комнаты.
    Там в полумраке, освещаемом только тремя свечами, сидела за столом худая женщина лет сорока, в павловском платке, накинутом на плечи.
    — Можно войти? — спросила я ее, задержавшись в проходе.
    — Прошу, — кивнула мне Эльвира Карловна, и я вошла, закрыв за собою дверь.
    Комната была маленькой и, кроме стола и пары стульев, в ней больше не было никакой мебели. Только еще с десяток цветочных горшков стояло на полу. Из них торчали в разные стороны ветки декоративных пальм.
    Эльвира Карловна курила и тасовала пухлую колоду карт. Перед ней на столе стояла хрустальная пепельница, заполненная окурками.
    Я присела на стул напротив и получила возможность рассмотреть гадалку.
    Очевидно, подчиняясь требованиям мистического имиджа, Эльвира Карловна сотворила себе прямо-таки оперный макияж под царицу Клеопатру. А может, это было продиктовано необходимостью, потому что без такого щедрого слоя штукатурки она больше была похожа на Марью Ивановну, а не на Эльвиру, да еще Карловну.
    — Спрашивайте, девушка, — улыбнулась мне гадалка, — карты не врут, люди — сколько угодно, а карты всегда говорят только правду.
    Я пожала плечами, пока не зная, что спросить, я ведь сюда пришла за компанию, а пришлось играть первую скрипку.
    — Проблемы с мужчиной? — стала нащупывать пути ко мне Эльвира Карловна. — Или карьерный рост?
    Я впервые подумала, что, собственно, по большому счету меня ничего и не волнует в этой жизни. Пусть все идет, как идет. Откашлявшись, я попросила:
    — Просто погадайте мне, пожалуйста, если можно.
    — Значит, на жизнь, — задумчиво протянула Эльвира Карловна и протянула мне колоду карт. — Левой ручкой от себя сними шапочку.., вот так…
    Она начала раскладывать. Таких интересных карт я еще не видела. Тут были рыцари с мечами и с дубинами, скелеты и башни и еще что-то, такое же сказочное. Я улыбнулась, подумав, что за сказкой, наверное, сюда и пришла.
    Эльвира Карловна оказалась опытной гадалкой, и уже через несколько минут я, помимо своей воли, заинтересовалась тем, что она мне говорила, еще через несколько минут плотно задумалась о двух королях, сейчас находящихся рядом со мною, один из которых старше либо казенный, а второй молодой-холостой-неженатый.
    Самое смешное, что я всерьез задумалась: а не влюблен ли в меня Кряжимский? То, что наш Ромка иногда вздыхает или зевает мне вслед, я уже слышала, но его считать за мужчину было бы просто смешно. Однако под определение молодого да неженатого он вполне подходил.
    Сеанс гадания закончился плавно, оставив после себя тихое ощущение умиротворения.
    Освободив меня от ста пятидесяти рублей, Эльвира Карловна посоветовала мне еще напоследок во время сна класть под подушку молитвенник, чтобы нечисть в мои сны не заглядывала.
    Поблагодарив служительницу болтологии за ее тяжкий, но нужный труд, я вышла из комнаты.
    — Ну как? — совсем уж потерянным голосом спросила у меня Маринка.
    — Класс, — ответила я, — только почему ты меня не предупредила, что это удовольствие будет таким дорогим? Я бы обошлась и без гаданий.
    — Кстати, займи мне немного денег, я потом отдам, — спохватилась Маринка.
    Я вздохнула. Это «немного» полностью освободило мой кошелек от непосильной ноши, и теперь я должна была бы по идее чувствовать себя легко.
    Запустив Маринку к Эльвире, я присела рядом с Виктором. Он продолжал спокойно смотреть телевизор и только бросил на меня один быстрый взгляд, но по своей привычке промолчал.
    Я тоже взглянула на него. Поняв меня не правильно, — мужчина, что с него возьмешь, — Виктор кивнул на телевизор и пояснил:
    — Чечня, бомбежки…
    — Да-да, — поддержала я разговор, — умные люди показали нашим воеводам на примере Косово, как нужно воевать. Оказывается, на войне и людей можно беречь. Как странно, правда?
    Виктор снова кивнул, я закурила, присмотрев для сбрасывания пепла цветочный горянок на подоконнике. Очень удобно — только протяни руку. Невинное удовольствие за сто пятьдесят рублей.
    Мне показалось, что Маринка отсутствовала долго, гораздо дольше меня, я просто извелась вся на неудобном диване, смотря неинтересные передачи и куря надоевшие сигареты.
    Когда она наконец выпорхнула в гостиную, я, не дожидаясь ее слов, вскочила и радостно произнесла:
    — Едем?
    — Подожди, — досадливо махнув рукой, ответила Маринка и убежала в коридор. Почти сразу же она вернулась с блокнотом в руке и снова скрылась в комнате у Эльвиры.
    «Вот тебе и на, — удивленно подумала я, — а ведь ей, кажется, диктуют и исходные данные ее пиковых королей. Может, я зря не проявила большого любопытства? Сейчас не гадала бы, кто по мне сохнет».
    Окончательно Маринка вышла только минут через пять, и мы наконец ушли отсюда.
    — Что ты там записала? — спросила я у Маринки, когда мы сели в машину, каждый на свое место. Белой «Ауди» уже здесь не было. — Ты почему молчишь? — продолжала я лениво скачивать информацию со своей подруги, — она тебе продиктовала смету своих услуг на будущее?
    — Да нет, — Маринка нахмурилась, помолчала в нерешительности, а потом сказала:
    — Эльвира Карловна нагадала мне неприятности на работе и смерть знакомого человека и для меня смертельную опасность и предупредила, что нужно сделать, чтобы ослабить пагубное влияние черного астрала.
    — Черный астрал — это какой-то брюнет или негр? — рассеянно поинтересовалась я.
    Маринка приоткрыла было рот, чтобы кинуться в объяснения, но почему-то передумала и оставила меня в темном неведении относительно этого важного вопроса. Вместо этого она, обернувшись назад, как-то очень уж жалостливо посмотрела на меня. Недоуменно взглянув на нее, я криво усмехнулась.
    — Не забывай, мать, — зловещим голосом проговорила я, — что гадатели стараются напрямую не рассказывать ничего… А про смертельную опасность, что там было?
    Маринка отвернулась от меня и промолчала. Действительно: какой толк общаться с профанами?
    Виктор завел машину и тронул ее с места.
    Мы, покачиваясь на рытвинах и подпрыгивая на крышках колодцев, выехали со двора на дорогу, и Виктор, быстро осмотревшись, помчался в направлении моего дома.
    Дорога, спускаясь вниз, извилисто вела в сторону центра из этого пропахшего химией и магией захолустья. Слегка затормозив перед первым поворотом, Виктор заложил плавный вираж и, когда мы выруливали, то увидели впереди слева стоящую невдалеке от освещенного коммерческого ларька знакомую белую «Ауди».
    — А вон и Рита со своим ясным соколом, или как она его назвала? — показала мне Маринка, забывшая уже, что она на меня в некотором роде обижена. Я посмотрела и точно разглядела отходящую от ларька Риту, одетую в енотовую шубу. Рита, осторожно ступая по льду, направлялась к «Ауди», прижимая к груди большой пакет, наполненный до самых краев.
    — Как замучила жажда девочку, — умильно проговорила Маринка, — смотри, сколько апельсинового сока накупила… Жалко ее, сиротку несчастную.
    — Ага, — подхватила я ее реплику, — сейчас ее Макс разглядит объем покупок и прямо-таки подпрыгнет на месте от удивления.
    До белой «Ауди» оставалось приблизительно два десятка метров, как вдруг мои слова сбылись самым буквальным образом.
    Мне показалось, что «Ауди» подпрыгнула на месте, раздался громкий хлопок, и в одно мгновение всю машину охватило пламя. В разные стороны от нее полетели дымящиеся куски обшивки и деталей.
    Виктор, резко ударив по педали газа, вывернул руль, и моя «Лада» перемахнула через невысокий бордюр и застыла в двух шагах от стены какого-то здания.
    Почти одновременно хлопнули дверки, и мы с Маринкой выскочили из «Лады» наружу. Виктор заглушил мотор и вышел только после этого, но все равно оказался раньше нас около горящей машины. Не знаю, как у него это получается, но так он действует всегда: внешне вроде неторопливо, но всегда резче и быстрее меня.
    За кратчайшее время — прошло никак не больше трех минут, — от «Ауди» остался черный обугленный остов, воняющий паленой пластмассой и резиной. Близко подойти мешал жар раскаленного металла.
    Мы с Маринкой переглянулись и, не сказав ни слова, побежали к застывшей невдалеке от ларька Рите, все еще прижимающей к груди пакет с покупками.
    Рита неотрывно смотрела на то, что осталось от машины, и казалась неимоверно удивленной, но никак не убитой горем.
    — Ты в порядке? — Маринка подскочила к ней и взяла ее за руки.
    Отворилась дверь ларька, и оттуда показалась толстая продавщица в залоснившемся болоньевом плаще.
    — Во блин, как в кино, да? — сказала она, не обращаясь ни к кому. — Оборзели козлы.., мафия.., что творят!
    Рита, словно очнувшись, посмотрела на Маринку непонимающим взглядом.
    — Тебя не задело? — спросила Маринка и, заранее переживая, приложила руки к груди.
    — Меня… — тихо повторила Рита и вдруг рассмеялась, — еще как задело! Господи, неужели я наконец от него избавилась?!
    Мы с Маринкой переглянулись. Не знаю, как она, а я была по меньшей мере озадачена. Как же нужно относиться к человеку, если радуешься его такой страшной смерти?!
    Издали послышался воющий звук милицейской сирены.
    — Ну вот… Щас начнут кровь сосать, — сказала продавщица, сплюнула себе под ноги и зашла обратно в ларек.

Глава 3

    Мы пили чай на кухне и обсуждали прошедший день. Этот понедельник был всем понедельникам понедельник.
    Маринка была озабочена вопросом: считать ли Макса своим знакомым или нет? Очень уж ей хотелось думать, чтобы предсказание Эльвиры Карловны уже исполнилось и больше никакой подлянки от жизни ожидать не следует.
    — Мы же с ним поздоровались, да? Я услышала, как его зовут. Значит, он знакомый мне человек. Правильно? А взрыв был такой мощный, что если бы нам не повезло, сгорели бы к чертовой матери!
    Я курила, и мне не хотелось поддерживать дискуссию.
    — Этот вопрос не ко мне, — отмахнулась я от нее, — позвони своей Эльвире, и пусть она тебя проконсультирует за отдельную плату. Только у меня больше денег нет, имей в виду.
    Маринка посмотрела на Виктора и, поняв, что он еще меньше, чем я, склонен к разговорам, вздохнула и пошла в ванную. Даже отвечать мне не стала.
    — Виктор, — обратилась я к нашему молчуну, тихо попивающему чай с вареньем. Виктор поднял на меня глаза. — Скажи мне, пожалуйста, — попросила я, — что это было: гранатомет, радиоуправляемая мина или еще что-нибудь?
    — Мина, — кратко ответил Виктор и пожал плечами.
    — Поняла, — сказала я, за время своего знакомства с этим уникальным человеком действительно научившись неплохо понимать его язык жестов. — Ты хочешь сказать, что это точно не гранатомет, потому что мы бы не могли этого не заметить.
    Виктор кивнул.
    — А как управлялась мина, покажет экспертиза, потому что навскидку определить это невозможно, правильно?
    Виктор снова кивнул.
    — Спасибо, — поблагодарила я его и пошла стелить постели. Хоть я и не против одиночества и даже люблю его, но в такие дни, вроде сегодняшнего, я бываю так же не прочь спать с компанией. Я заметила, что у меня тогда сон крепче. С чего бы это, а?
    …Утро пришло ко мне не только с гадским звонком будильника, но и с запахом яичницы, доносившимся с кухни. Я поспорила сама с собою, что там хозяйничает Виктор, и, упав со своего знаменитого матраса на пол, накинула халат и на ощупь пошла в ванную.
    Между прочим, это упражнение очень развивает сообразительность вообще и координацию в частности.
    Еще годик поброжу по квартире с закрытыми глазами — и можно будет принимать участие в соревнованиях по спортивному ориентированию.
    Наткнувшись в коридоре еще на одну сомнамбулу, оказавшуюся Маринкой, я ей кивнула и заперлась в ванной.
    Между прочим, яичницу действительно жарил Виктор.
    Включив холодный душ, я ужасным шепотом объяснила себе, что обливание холодной водой по утрам омолаживает на один день, и встала под него.
    Насчет омолаживания точно не знаю, но просыпаться эта штука помогает. Проверено.
    Когда я выпорхнула из ванной — бодрая, энергичная и красивая, как всегда, — Маринка на кухне уже варила кофе.
* * *
    — Что-то у меня желудок болит, — пожаловалась она, — перенервничала вчера, что ли…
    — Ты ведешь нездоровый образ жизни… — начала объяснять я ей, но Маринка не поддержала светскую беседу.
    Буркнув, что по утрам просыпаться и идти на работу, по ее глубокому убеждению, является самым отвратительным извращением и по-настоящему нездоровым образом жизни, она скрылась в ванной.
    Мысль, конечно, интересная, но она не помешала мне с удовольствием позавтракать.
    … Мы приехали на работу с опозданием минут на сорок. Обычно по утрам редко происходит что-нибудь интересное, но сегодня было все иначе.
    Сразу же, как вошла, я наткнулась на Ромку. Ромка — наш несовершеннолетний воспитанник и общий любимец. Любимец, разумеется, в те моменты, пока его не воспитывают. А в моменты, свободные от наших воспитательных усилий, он работает у нас курьером.
    — Ольга Юрьевна! — возбужденно проговорил он. — Телефоны обрываются с самого утра! Я, как только вошел, уже на три звонка ответил, а сейчас Сергей Иванович этим занимается.
    — Читатели предлагают увеличить тираж? — спросила я, направляясь в свой кабинет.
    — Те читатели, которые звонят, ругаются и стращают — сказал Кряжимский.
    Он уже сидел за своим компьютером и строчил какой-то материал.
    Мы с ним поздоровались, и он протянул мне свежий номер «Свидетеля».
    — И кто же эти скандалисты? — напористо спросила Маринка, кидая сумку на свой стол.
    — Несколько раз директор Татищевского музея удостаивал нас своим звонком. Резкий мужчина, доложу я вам.
    — Хамит? — с неподражаемой интонацией спросила Маринка.
    — Не то слово, Мариночка. Я бы сказал сильнее: изощряется в хамстве. Грозит судом и всемирным поношением, — тонко улыбаясь, продолжал рассказывать Кряжимский.
    — Оля, отдай мне этого директора, у меня сегодня какое-то склочное настроение с утра. Хочется разрядиться психически, — плотоядно усмехаясь, попросила у меня Маринка.
    — Бери, — пожала я плечами, — только изящно, пожалуйста.
    — Это мы всегда! — радостно улыбнулась Маринка. — И по-другому просто не умеем.
    — Был еще звонок из прокуратуры, два от граждан в поддержку нашей позиции, один из секретариата заместителя председателя правительства области. Долго крутили, но их в основном интересовало, какому кандидату мы симпатизируем, если публикуем такие материалы.
    — Тема? — спросила я, открывая дверь кабинета.
    — Все одно и то же, — вздохнул Сергей Иванович, — Спиридонов.
    Я молча кивнула и зашла к себе.
    Соблюдая утренний ритуал — станешь тут суеверной от такой-то жизни, — я положила сумку на тумбочку, достала пачку сигарет «Русский стиль!» и закурила. После этого развернула номер газеты.
    Сергей Иванович, замечательный человек и высокий профессионал, не ограничился только публикацией посмертного письма Спиридонова, он еще напечатал и обширный некролог, в котором подробно рассказал о жизненном пути этого заслуженного человека.
    Отдельно на первой полосе стояло" сообщение, что наша газета берет расследование кражи картины ван Хольмса под свой общественный контроль.
    Можно понять, откуда взялось желание поругаться со мной у директора картинной галереи и всех прочих граждан, позвонивших сегодня с утра.
    Словно в ответ на мою мысль сквозь неплотно закрытую дверь кабинета донесся звонок телефона. Маринка ответила, и уже через несколько секунд молчания я услышала, как она интересуется у своего абонента, а правда ли, что картинная галерея подчиняется Министерству культуры.
    — Неужели?! А ведь, слушая вас, я никогда бы этого не подумала!..
    Отворилась дверь, и в кабинет вошел Сергей Иванович Кряжимский.
    — Ольга Юрьевна, — тихо сказал он, — к вам пришел Диванов Борис Иванович, может быть, вы помните…
    — Конечно, Сергей Иванович, — ответила я, — приятель Спиридонова по кличке Диван, вы вчера ему звонили.
    — Да, и, к сожалению, он не успел помешать тому, что случилось, — вздохнул Кряжимский. — Он сейчас в сильном потрясении.., хочет поговорить с вами. Вы примете его?
    Я встала и вышла из-за стола.
    — Приглашайте.
    Вошел Диванов. Это был низкого роста старик в старом драповом пальто, давно не чищенном. На голове у него была модная когда-то цигейковая шапка-пирожок.
    Посмотрев на меня немного растерянно блеклыми глазами, Диванов застыл в дверях.
    — Здравствуйте, проходите, Борис Иванович, — приветливым голосом сказала я и показала ему на стул для посетителей.
    — Да, спасибо вам, девушка, — ответил он и зашаркал к стулу.
    Тяжело опустившись на него, Диванов посмотрел на меня.
    — А вы, значит, будете… — начал он.
    — Главный редактор газеты «Свидетель» Бойкова Ольга Юрьевна, — быстро сказала я, садясь не в свое кресло, а на второй стул, который я взяла от кофейного столика и поставила рядом с Дивановым. — Но вы, разумеется, можете называть меня просто Ольгой, — улыбнувшись, сказала я.
* * *
    — Просто Ольга, — повторил Борис Иванович и, помолчав, сказал:
    — Я, собственно, пришел поблагодарить вас за публикацию письма Коли. Второе такое письмо он оставил мне… Ну так, на всякий случай…
    — Я в курсе, Борис Иванович, — ответила я, — Николай Игнатьевич мне рассказал о втором письме, правда, он не сказал, кому его оставил…
    — В общем-то это и не имеет значения, — махнул рукой Диванов, — вы же его опубликовали, и это главное… Я пришел к вам не только потому, что вы выполнили, как бы это сказать правильнее: свой долг, да? Наверное, долг, — словно ведя диалог с самим собой, проговорил Диванов. — Я прочитал еще в этом же номере, что вы собираетесь как бы расследование начать. — Он взглянул на меня и замолчал, ожидая ответа.
    — Да, — твердо сказала я, — нельзя оставлять безнаказанным преступление, толкнувшее этого заслуженного человека на отчаянный шаг… — Диванов смотрел мне прямо в глаза и, расшифровав выражение его глаз как сомнение в моих словах или возможностях, я продолжила:
    — Я не утверждаю, что если мы начали расследование, то и найдем преступника. Даже у профессионалов это не всегда получается, а мы только профессиональные журналисты, а не сыщики-криминалисты. Но мне кажется, что если мы будем постоянно декларировать, что расследуем сами и хоть что-то конкретное сделаем в этом направлении, то и следственные органы станут работать активнее. Хотя бы из желания наказать дилетантов…
    — Вам в спину надует, — вдруг сказал Диванов, и я заткнулась на середине своей блистательной речи.
    — Что? — переспросила я.
    — Вы девушка молодая и красивая, — тихо сказал Диванов, — а садитесь спиной к окну, пневмонии не боитесь?
    — Не знаю, — честно ответила я, — а что?
    Диванов посмотрел на меня со странной смесью сожаления и превосходства.
    — Пока мы молоды, мы не бережем здоровье, а как клюнет, извините за выражение, жареный петух, то и спохватываемся, а здоровьишко-то и тю-тю… Вы пересядьте, Ольга, — твердо сказал он мне, и я не решилась ослушаться этого странного старикана.
    Встав со стула, я пересела в свое кресло, — Я хочу предложить вам свои услуги, — сказал Диванов, — совершенно бесплатно, как эксперт по делам Спиридонова Коли, — голос его дрогнул, — кроме того, я сам неплохо разбираюсь в живописи. Как-никак тридцать лет отработал на ниве официального искусства.., мда-а…
    Диванов заерзал на стуле и, сев поудобнее, достал из кармана пальто упаковку мятных таблеток.
    — Будете? — спросил он меня.
    Я покачала головой и достала пачку «Русского стиля».
    — Ба! — вытаращил на меня глаза Диванов. — Этими смолами вы забиваете легкие и пищевод, это постоянное обжигание слизистой ротовой полости… А цвет лица! Или вам это безразлично?
    Я поморщилась и спрятала пачку на место. Покурю спокойно, когда Диван уйдет. Почему-то уже про себя я решила, что он действительно Диван, и никто другой.
    — Так о чем вы говорили? — Я вопросительно посмотрела на него.
    Диванов кинул в рот одну таблеточку и громко зачмокал.
    — Я так успокаиваю нервы, — пояснил он, — потому что не нервничать не могу… Я приехал вчера к Коле… — Голос Диванова задрожал, его плечи мелко затряслись, он громко задышал.
    — Вам дать воды, Борис Иванович? — быстро спросила я, честно говоря, испугавшись за него.
    — Не надо, — тихо ответил Диванов, — жидкости я уже достаточно сегодня принял… Так вот, — он стал дышать тише и заговорил ровнее и медленнее, — что вас интересует про Колю? Ведь, кроме меня, мало кто знает разные мелкие факты, подробности… Вам же будет нужна какая-то информация.
    Я сжала виски руками, пытаясь сосредоточиться. Визит Дивана я представляла себе несколько иным. Его внезапные реплики про здоровье сбили меня с толку.
    — А ведь действительно я хотела спросить вас… — начала я, вспоминая странные слова Спиридонова, запавшие мне в память. — Дело касается пропавшей картины ван Хольмса.., вы вообще-то в курсе дела?
    — В курсе ли я?! — воскликнул Диванов. — Да я сам лично описывал этого Хольмса еще в те времена, когда после пожара шестьдесят девятого года, вы не помните об этом, пострадали каталоги собрания графа Нарышкина… Ван Хольмс был одним из многих художников живописного цеха Амстердама… В общем-то ничего выдающегося, но от того времени мало что осталось. Знаете ли: войны, грабежи, да и просто время.., время — самый страшный пожиратель всего… Так вот, ван Хольмс…
    Я решила прекратить бесконечный поток словесного недержания, обрушенный на меня Диваном, и постаралась четко сформулировать конкретный вопрос. Так как Диван скорее всего от Спиридонова был в курсе всех подробностей пропажи картины, то я хотела бы узнать то, что было непонятно мне самой.
    — Борис Иванович, — с легким, но ощутимым напором начала я, — Николай Игнатьевич сказал мне, что предстоящая выставка частных коллекций кажется ему какой-то странной. Что вы можете мне сказать про это?
    Диванов вытаращил глаза. Он был так удивлен моими словами, что у него из приоткрытого рта потекла слюна, а он даже не заметил этого.
    — Он так сказал?! — переспросил Диванов. — Как странно, а что он сказал еще?
    — Да в общем-то это и все, — я пожала плечами, старательно отводя взгляд от его подбородка.
    Диванов, наконец, спохватился и вытерся тыльной стороной ладони.
    — Я понял, — сказал он, — я понял. Выставку частных коллекций Коля рассматривал как чисто… — Диванов помолчал, подыскивая подходящее слово, — ..как чисто меркантильное мероприятие. Он скорее всего имел в виду, что был против организации последующих аукционов, потому что ему казалось, что это ведет к утечке культурных ценностей из России… А что конкретно он говорил про эту выставку?
    Я пожала плечами:
    — Это все.., больше ничего не могу вспомнить…
    Диванов достал из кармана пальто часы с потрепанным ремешком и посмотрел на циферблат.
    — Так, время еще есть, — сказал он мне, — в моем только возрасте начинаешь понимать, что нужно жить по часам, в режиме. Вот вы делаете по утрам зарядку, или муж над вами смеется?
    — Я не замужем, — ответила я, начиная уже бесконечно скучать от этой встречи и разговора, — и обливаюсь по утрам холодной водой.
    — Что вы! Это безусловно вредно! — вскричал Диванов. — Вы раскачиваете свой организм и в результате чувствительно ослабляется его иммунитет. Я вам скажу, как нужно правильно жить и радоваться жизни. — Голос Дивана стал торжественным, он поднял указательный палец вверх и провозгласил:
    — Клизма!
    … Я отстрадала еще с пятнадцать минут, потом наконец-то этот нестерпимый Диванов ушел, в последний раз обернувшись перед дверью и посоветовав мне больше есть растительной пищи для улучшения цвета лица.
    Когда дверь за ним закрылась, я быстро достала пачку сигарет и закурила. От таких развлечений с утра пораньше я только завожусь еще сильнее.
    Продолжая курить, я развернула газету — должен же главный редактор читать свою газету — и увидела большую статью на половину полосы про сегодняшний вернисаж частных коллекций в «Арт-галерее».
    Открылась дверь кабинета. Я вздрогнула, но это зашла Маринка с подносом. На подносе, гордо вытянув шею, стоял кофейник, обязательной свитой около него расположились две чашки, сахарница и блюдце с печеньем.
    Маринке было не до Дивана, она все переживала свою словесную битву с нахалами.
    — Директор картинной галереи вовсе не хам, он просто дурак, кретинос вульгарис, — с порога заявила Маринка, проходя в кабинет и отработанным движением ноги лихо закрывая за собою дверь. — Он, убогий, едва не расплакался мне в трубочку, все просил рассказать, кто же это из его тайных недоброжелателей придумал ему подкинуть такую подлянку! Представляешь?!
    Я пожала плечами: а чему же тут удивляться? Человек умер, не выдержав несправедливости, а его начальство думает только о своей любимой заднице, удобно сидящей в руководящем кресле.
    — А еще звонил твой Резовский Ефим Григорьевич, — продолжала Маринка, расставляя чашки на кофейном столике, но не забывая при этом хитро коситься на меня. — Просил напомнить тебе, что он классный адвокат и отзывчивый человек. Так я напоминаю.
    — Я поняла, спасибо, — ответила я.
    Фима Резовский был моим старинным приятелем. Таким старинным, что, кроме приятельства, между нами больше и представить ничего нельзя было. Он работал адвокатом в конторе своего папы, тоже адвоката, и иногда помогал мне в трудные моменты моей журналистской карьеры.
    — Шут его знает, — сказала я, вставая с кресла, — может быть, и действительно мне Фима понадобится. Из прокуратуры больше не звонили?
    — Нет пока. Видно, формулируют наш состав преступления, — ответила Маринка, садясь за столик.
    — Типун тебе на язык, — пожелала я, присаживаясь напротив нее, — не вижу, за что нас можно притянуть в этом ужасном деле…
    — Спиридонов, царство ему небесное, прямо написал, что воруют, а наши распрекрасные органы ищут не украденное, а крайних.
    — В народе крепко мнение, что такой метод — наша славная традиция, — сказала я.
    — А похоже на правду, — согласилась Маринка, и мы начали пить кофе.
    Мы успели выпить по одной чашечке, как дверь отворилась, и в кабинет зашел Ромка.
    — Ольга Юрьевна, — доложил он, — к вам пришли. Посетители.
* * *
    — Толпа бугаев в камуфляже, с автоматами и в черных масках? — спросила Маринка, поспешно дожевывая печенье над тарелкой.
    — Не-а. Девушка. Одна. Красивая. Высокая, — делая заметные паузы между словами, сказал Ромка.
    Маринка тихо захихикала и стала быстро собирать посуду на поднос.
    — Ни кофе попить, ни печенья погрызть, — шутливо простонала она, — работайте, Ольга Юрьевна, и не отвлекайтесь.
    Я медленно встала:
    — Как ты верно заметил, Ромочка, — согласилась я, — высокий рост — одно из слагаемых красоты.
    — Зело лепо глаголишь, отрок, — неожиданно выдала фразочку Маринка, видно, вспомнив, что она лингвист, и затем добавила на более понятном языке:
    — Придержите дверь, вьюноша, единственной местной красавице нужно срочно поднос вынести.
    — Лишнее говоришь, — строго заметила я Маринке.
    Она гордо взглянула на меня:
    — Да ладно уж, не волнуйся, ты тоже ничего.
    Мы дружно рассмеялись.
    Я вернулась за стол и только успела сесть за него, как дверь отворилась снова и в кабинет вошла моя вчерашняя знакомая по имени Рита.

Глава 4

    — Здравствуй, Рита, — сказала я, — присаживайся.
    — Спасибо на добром слове, — Рита приветственно махнула рукой и села на краешек стула, — хотя, как любил говорить Макс: лучше не садиться, чтобы не засиживаться. Была у него такая присказка и при этом он любил плавно так помахивать растопыренными пальцами… Представляешь, от моего драгоценного Макса только одни пальчики-то и остались… Это те, которые на руле лежали.
    Честно говоря, я представила, и мне стало немного нехорошо. Кашлянув, я пододвинула к своей гостье пепельницу и, чтобы поддержать разговор, спросила:
    — Большой заряд был?
    — Как мне сказали — полкило. Не знаю, много это или мало. Наверное, немного, потому что меня не задело. Но от его машинешки ничего не осталось. Только руль и горсть металлолома. Да ты сама, впрочем, видела.
    Рита достала из сумочки пачку «Винстона» и закурила.
    — Ты на меня так не смотри, — вдруг сказала она, — не могу тебе сказать всего, но если бы знала, какой гнидой был этот Макс, ты бы за меня порадовалась, что я наконец от него освободилась… Правда, теперь придется мне кататься на «копейке», а не на «Ауди»… Ну и хрен с ним.
    Я пожала плечами и тоже закурила. Поведение Риты меня еще вчера озадачило, а сегодня, несмотря на ее пояснение, неприятное ощущение все равно не проходило.
* * *
    — Я, собственно, зашла по делу. Хочу спросить одну вещь, — сказала Рита.
    — Да-да, ты вчера мне уже говорила, — вспомнила я, — написала статью?
    — Еще лучше. Я передумала, — усмехнулась она. — Теперь я собираюсь опубликовать у вас маленькое объявление. Возьмешь?
    — Опять же, смотря какое, — сказала я, немного удивленная ее непостоянством. — Если на тему: продаю сенсации, то вряд ли это пройдет, говорю сразу.
    Рита в ответ криво усмехнулась и с прищуром посмотрела на меня.
    — Мне казалось, что все кончилось, — негромко сказала она, — но теперь я, к сожалению, думаю по-другому… Короче говоря, у меня есть основания подозревать, что моей жизни угрожает серьезная опасность. Вот я и хочу дать объявление приблизительно с таким текстом: если что-то случится, то в компетентные органы сразу же пойдет информация. Такое возможно?
    Я покачала головой.
    — Если дело обстоит именно так, как ты говоришь, — ответила я ей, — то самым лучшим для тебя будет обратиться напрямую в милицию. И кстати, это самое простое и надежное. Напишешь заявление, можешь в нем даже дать список всех, кого подозреваешь в умыслах против себя. Это самый верный метод, Рита, поверь мне, — добавила я.
    — Верю, только сделать я этого не могу, — ответила Рита. — Я так понимаю, что печатать мое объявление ты не будешь, правильно?
    Я помолчала и ответила:
    — На следующий же день, как оно появится, мне придется давать долгие и подробные объяснения на тему: кто дал объявление, что это означает и вообще почему я его взяла…
    — Понятно, — пробормотала Рита.
    Она медленно встала со стула и потянулась.
    — Надоело уже сидеть, знаешь. Вас вчера отпустили, а меня еще два часа мурыжили, всю задницу себе отсидела на жестких стульях у ментов. Сегодня еще по городу покаталась в машине за рулем…
    Она прошлась по кабинету и остановилась у окна.
    — Хороший у тебя видок отсюда, — сказала она и вдруг добавила совершенно неожиданную фразу:
    — А Игнатьевича жалко… Нормальный был дядька…
    Я тоже встала и вышла из-за стола.
    — Ты хочешь что-то сказать про Спиридонова? — спросила я, постаравшись, чтобы голос звучал почти равнодушно. — А он был у меня вчера. Поговорили.., и я скажу тебе, что мы сами решили заняться расследованием кражи картины. Эти мерзавцы не только картину сперли, они фактически и человека убили…
    Я подошла к Рите, держа в одной руке сигарету, в другой пепельницу. Ритина привычка сбрасывать пепел на пол была мне памятна по вчерашнему вечеру.
    — Да? Был вчера, говоришь.. — рассеянно, переспросила Рита и, повернувшись ко мне, спросила:
    — Слушай, а у вас тут туалет есть?
    — Первый этаж, налево, — ответила я, не переставая удивляться переменам в моей странной гостье.
    — Я сейчас, — быстро сказала Рита и буквально выбежала из кабинета.
    Я пожала плечами, но даже мысленно удержалась от комментариев. Мало ли, какие могут быть у человека причины для бегства. Очень похоже, что она уже раскаивается в том, что наговорила лишнего. По ее мнению, конечно. А для меня всего этого явно недостаточно. А вот удержать ее и разговорить я пока не имею возможности. Но в любом случае, я знаю, где ее можно найти.
    Постояв еще немного у окна я посмотрела на машины, припаркованные около входа в редакцию. Белые «Жигули» первой модели и синяя «БМВ». Обе машины были мне незнакомы. Я отметила про себя, что нужно будет уточнить, кто это приехал.
    В этот момент в кабинет вошла Маринка.
    — Чем это ты нашу взрывоопасную знакомую так напугала? — спросила она, с удивлением глядя на меня. — Выскочила, словно ошпаренная.
    — Ничем не пугала, — ответила я, — она скоро подойдет опять.
    — Да? А тут к тебе еще одна посетительница, — Маринка подошла и притянула мне визитную карточку. — С посетителем, — с какими-то подозрительно значительными интонациями в голосе добавила она.
    Я посмотрела на Маринку, в ее глазах застыло отсутствующее выражение.
    Я взяла протянутую мне Маринкой визитку в руку и прочитала: «Арт-галерея. Сойкина Жанна Петровна. Главный менеджер».
    — Приглашай, — сказала д. — Как шутит наш народ: на ловца и зверь бежит. А подойдет Рита, попроси подождать немного, лады?
    — Без проблем, — задумчиво ответила Маринка и пошла, вызывающе постукивая каблуками.
    Я проводила ее взглядом, будучи в некоторой озадаченности. Похоже, что-то происходит за дверями моего кабинета, а я, как всегда, не в курсе.
    Около двери Маринка остановилась и обернулась.
    — Совсем из башки вылетело, — сказала она, — звонил следователь Волжского РОВД по фамилии Трахалин. Он на самом деле следователь или ты что-то от меня скрываешь?
    Маринка равнодушно посмотрела на меня, но было ясно, что фамилию следователя, уже однажды допрашивавшего меня, она прекрасно запомнила.
    — Он на самом деле следователь и нудный тип, — не стала я играть в ее игру, — а тайн от тебя у меня нет, и вообще их нет. Что сказал, следователь-то? Хотя нет, молчи, попробую догадаться сама: свидание, наверное, мне назначил?
    — Ага, завтра в два, — кивнула Маринка. — Я Резовскому все-таки позвоню, а то он может удивиться, как это ты и вдруг без его услуг… А этих, значит, я зову?
    — Да-да, — ответила я.
    Маринка вышла, оставив дверь приоткрытой.
    — Прошу вас, — услышала я ее голос.
    В кабинет вошла высокая молодая женщина в великолепном кашемировом пальто серо-голубого цвета. На голове у нее была шляпа в тон, да и обувь тоже хорошая. На шаг позади моей гостьи шел мужчина приблизительно такого же, как и она, роста, одетый в длинное черное пальто. Мужчина смотрелся очень элегантно. Высокий спортивного типа брюнет с великолепным породистым лицом. Дама мне понравилась гораздо меньше.
    Поздоровавшись, посетители прошли, и я предложила им присесть.
    Тут я и разглядела мою гостью подробнее. Что-то в ней чувствовалось лживое и неприятное.
    А спутник ее был действительно хорош.
    На вид Жанне Петровне Сойкиной было примерно лет тридцать пять, но скорее всего на самом деле гораздо меньше.
    А вот у меня другая проблема: я выгляжу моложе своего возраста, хоть ты тресни.
    Каждый несчастлив по-своему.
    У Жанны Петровны было круглое невыразительное лицо, некрасивой формы брови и совершенно немыслимый макияж: подбор цветов был слишком уж прихотливым, я бы даже сказала, авангардистским. Тут присутствовали и голубой, и желтый, и еще какие-то смелые тона. Возможно, у нее был такой нестандартный взгляд на мир.
    Ее спутника я подробно не разглядывала, — этого еще не хватало, — я только бросила на него один мимолетный взгляд.
    Ясно было с первой секунды, что Жанна Петровна в явившемся мне дуэте играет первую скрипку, и я сосредоточила все внимание на ней.
    Мы представились друг другу и взаимно признались, что наше знакомство нам обеим приятно. Мужчину звали Антоном Николаевичем, и это было все, что мне нашли нужным сообщить о нем.
    Впрочем, если у него такая женщина, как Жанна Петровна, то это само по себе является вполне достаточной характеристикой.
    — Ольга Юрьевна, я прочитала статью в сегодняшнем номере вашей газеты и решила прийти к вам сама. Статья стала неожиданным сюрпризом, и мне хотелось бы сначала поблагодарить вас за нее, — произнесла Жанна Петровна.
    Я, конечно, высказала положенную в таких случаях признательность и поинтересовалась, о какой, собственно, статье идет речь.
    Жанна Петровна имела в виду наш материал про совместную выставку картин молодых тарасовских художников и экспонатов из частных коллекций. Жанне Петровне, как одной из организаторов этой выставки, было приятно узнать о существовании пресс-спонсоров мероприятия.
    — Еще вчера вечером я не знала о существовании пресс-спонсоров нашего мероприятия, — сказала она и попросила разрешения закурить.
    — Еще вчера утром я и понятия не имела о вашей выставке и о том, что мы поддержим это дело, — призналась я.
    — И что же случилось такого неожиданного? — удивилась она, доставая из сумочки белую пачку «Кента».
    — Один из наших сотрудников оказался знакомым коллекционеров, представляющих свои сокровища для всеобщего обозрения. А вы считаете, что что-то обязательно должно было произойти? — задала я провокационный вопрос просто из любопытства.
    Жанна Петровна достала изящную розовую зажигалку и прикурила от нее.
    — Я очень надеюсь, что ваша публикация поможет еще большему количеству людей узнать про нашу выставку, — сказала она, — у вас свой круг читателей. И тираж весьма приличный.
    Жанна Петровна снова раскрыла сумочку и вынула из нее несколько красиво отпечатанных открыток.
    — Это пригласительные билеты на нашу презентацию, — сказала она, подавая их мне, — мои девочки развозят билеты по редакциям и нужным организациям, а вам я решила завезти сама. Честно говоря, и познакомиться захотелось, — сбросив вдруг официальный тон, улыбнулась она, — я очень люблю вашу газету, Ольга Юрьевна.
    — Спасибо за приглашение, — поблагодарила я свою гостью, — кто-то от нас обязательно придет.
    — Приходите сами, будет интересно, после официальной части фуршет, затем небольшая вечеринка для своих. Вы, безусловно, свои, никакой формалистики, все естественно и приятно. — Жанна Петровна в первый раз с любопытством осмотрела мой кабинет. — А у вас хорошо… В хорошем кабинете делается хорошая газета. Вы печатаете сильные материалы. Кстати, в сегодняшнем номере был один такой. Прямо на первой странице… Статья про несчастного Николая Игнатьевича заставляет задуматься о многом в жизни…
    — А вы были с ним знакомы? — конечно же, не удержалась я от вопроса.
    — Он был моим учителем.., то есть не так, — Жанна Петровна немного смутилась, — он иногда читал лекции, когда я училась в худучилище. Закончила десять лет назад… Я по образованию живописец. Лекции Николая Игнатьевича были замечательны. Да вы, наверное, и сами заметили, как у него поставлена речь.., была, — Жанна Петровна замолчала и, слегка приподняв бровь, пристально поглядела на меня.
    — Да, заметила, — понизив голос, согласилась я, не отводя глаз, — он мне и про выставку, кстати, говорил. Наверное, нужно будет зайти.
    Жанна Петровна улыбнулась и встала.
    — Мне, к сожалению, пора, — сказала она. — Я надеюсь, что на презентации мы сумеем познакомиться поближе. Приходите обязательно.
    Я ответила что-то подобающее, и мы распрощались.
    Проводив Жанну Петровну до выхода из кабинета, я осмотрела приемную.
    Маринка снова занималась кофе и, судя по выражению ее лица, воинственные разговоры по телефону пошли ей на пользу. Настроение ее улучшилось, она улыбалась и мурлыкала какую-то песенку.
    — Какой мужчина, а? — тихо простонала Маринка, покачивая головой. — Как он тебе, Оль?
    Я демонстративно пожала плечами, показывая, что если и был мужчина, то я его почему-то и не заметила.
    Маринка недоверчиво посмотрела на меня.
    — Ты прикидываешься или на самом деле такая? — с гримасой отвращения спросила она. — Не спи! Мужик, будто с экрана телевизора сошедший, такая лапочка, такая… Мы так мило с ним поулыбались друг другу, — Маринка погладила себя пальцами по шее и загадочно посмотрела в пространство.
    Я вздохнула. Все, Маринка потеряна на весь день. И это в лучшем случае.
    — А как тебе боевая раскрасочка этой особы? — победно осматривая себя в зеркальце, спросила у меня Маринка, — вот, блин, творческая личность, да?
    — Нестандартная, скажем так… — ответила я, пытаясь перевести разговор на Риту.
    Маринка, посмотрев на входную дверь, словно сомневаясь, что Жанна Петровна удалилась, поспешила поделиться со мною своим мнением:
    — Ее высокий стиль называется: налетай, не ленись, покупай живопись. Точно говорю: она художница. Причем из неудавшихся.
    — Почему же неудавшихся? — засомневалась я. — Какой она живописец, не знаю, она только сказала, что закончила училище десять лет назад, но зато видела, какое у нее пальто?
    — Закончить училище десять лет назад — это не значит быть художником с десятилетним стажем, — резонно заметила Маринка. — И кроме того, удачливые художницы не идут в менеджеры, — выдала она под конец. — Ее муж содержит, не иначе. Или любовник. Вот!
    — Или оба, — закрыла я тему и, все-таки улучив момент, спросила:
    — Рита не возвращалась?
    Маринка удивленно взглянула на меня, словно я опять сморозила какую-то глупость, и рассеянно спросила:
    — А разве она не совсем ушла? Хм, а я вся издергалась, почему она не попрощалась… Нет, но какая лапочка этот Антон Николаевич, — почти пропела Маринка, наклоняясь над кофеваркой.
    Я подумала, что Маринка мне сейчас не собеседница, а нудная нервотрепательница, и пошла к выходу. Мне почему-то показалось, что Рита просто так исчезнуть не могла и, возможно, где-нибудь стоит и курит. В дверях я обернулась.
    — Маринка, с костюмчиком поспеши, Жанна Петровна пригласила нас на презентацию. Сегодня в семь начало.
    — Бли-ин! — Маринка жалостливо сморщилась и забарабанила пальцами по столу, — а костюмчик-то тю-тю! Я вчера домой не попала и, конечно же, ничего не сделала… Приспичило же этому Максу взрываться именно вчера!.. Да-да, — нахмурившись, проговорила Маринка, и в ее голосе послышалось нечто опасно-целеустремленное. — Но какая же лапочка — и рядом с такой жабой, прости, господи!
    Я не смогла сдержать улыбку, услышав этот плавный переход с Макса на Антона.
    Маринка задумчиво поморгала на меня затуманившимися глазками и вдруг сказала:
    — Если ты меня отпустишь на час раньше, то до полдевятого я точно успею приготовиться к презентации.
    Я не успела еще открыть рот, как Маринка досказала свою мысль до конца:
    — К семи пусть всякие там журналюги и журналюшки прибегают, а мы с тобой, как дамы приличные, и придем прилично, к девяти.
    И Маринка нагнулась над своим столом, засыпая кофе в кофеварку.
    Сергей Иванович отвернулся от своего монитора и посмотрел на меня, а я — на него.
    — У нашей Мариночки странное отношение к работе, вы не находите, Ольга Юрьевна? — спросил он меня.
    Я откровенно почесала в затылке, не зная, что отвечать им обоим.
    — А может быть, это у нас с вами оно странное? — наконец пробормотала я и вышла, оставив их разбираться без меня.
    Риту я нигде не нашла и вернулась к себе в некоторой озадаченности. Мне было непонятно ее поведение.

Глава 5

    Маринка, как мне кажется, постаралась побить все свои рекорды по разгильдяйству, безалаберности и свинству. Сделала она это следующим образом.
    Я отпустила ее с работы пораньше, как она меня и просила. Сама же я честно досидела до конца рабочего дня и, когда я подъехала к Маринке домой, оказалось, что она вся погружена в решение жутко сложной задачи.
    Она как раз сегодня и, главное, сейчас решила сменить масть и стать темно-рыжей, как тициановские венецианки. Как будто нельзя было это сделать завтра. Или хотя бы вчера.
    — С такой бедой на голове я больше ходить не могу, — заявила она мне, лежа на диване и страдальчески заломив брови, — мне кажется, что я становлюсь похожей на Жанну Петровну. О страсть как нужном костюмчике не было сказано ничего, а когда я робко о нем напомнила, то оказалось, что это уже неважно и не в костюмах скромное девичье счастье. Вот так, не больше и не меньше. Я, разумеется, начала возмущаться. Маринка лениво оправдывалась, а когда наконец стукнуло семь, вам сказать, что она сделала?
    Правильно: она все-таки пошла в ванную менять масть!
    Получившийся окрас показался ей неэстетичным и пошлым, потом она с ним примирялась и привыкала к нему… Короче говоря, когда мы вышли от нее, я уже была в состоянии, весьма близком к приступу бешенства, а настроение Маринки стало очень быстро улучшаться: она же шла на тусовку к богеме!
    Про Антона Николаевича ни я, ни она за все это время не сказали ни слова, но это ничего не значило: образ мужчины в черном пальто, не скажу про себя, а у Маринки точно стоял перед глазами. Это читалось по ее затуманившемуся взору. По ее словам тоже, потому что она к месту и не к месту вспоминала про Жанну Петровну.
    Если верить народным приметам, то несчастной мадам Сойкиной икалось без перерыва с половины седьмого до восьми часов. Я ей не завидовала.
    Вот и появись после этого в приличном обществе с приличным спутником. Так ведь и помереть можно, не догадываясь о причине.
    Когда мы подъехали на такси к выставочному залу «Арт-галереи», я уже настолько завелась от Маринкиных фокусов, что была совершенно не в настроении выходить в люди. Впору было разворачиваться и разъезжаться по домам. Самое интересное, что буквально перед входом в «Арт-галерею» Маринку обуял приступ нерешительности.
    — Ты честно говоришь, что хорошо? — в сто пятнадцатый раз спросила она меня, и я в ответ только кивнула ей, потому что разговаривать уже не хотелось.
    Около «Арт-галереи» охраны не было. Двое курящих мальчиков охраной не считались, потому что один из них что-то, заикаясь, объяснял другому, а другой или уже спал стоя, или очень хорошо это имитировал.
    Мы с Марашкой переглянулись и спокойно прошли мимо них, причем я даже не посчитала нужным найти в сумке наши пригласительные
    Билеты.
    Основное помещение выставочного зала встретило нар полумраком и нестройным гулом десятков голосов. Клиенты уже явно напрезентовались и сейчас, разбившись на группы, обсуждали какие-то свои проблемы, позабыв о цели мероприятия. Трудно было определить на глаз размеры незнакомого помещения, да еще в полумраке, но мне показалось, что приблизительно пятьдесят квадратных метров тут будет.
    Обойдя одну пылко целующуюся пару, я подумала, что кто-то пришел сюда не только за живописными впечатлениями, но что же теперь тут делать нам с Маринкой?
    — Боже мой, — прошептала Маринка, — и это презентация?! А что же тогда называется домом свиданий?
    — Нас честно предупредили, что будет интересно, — напомнила я ей и внимательно осмотрелась по сторонам.
    По стенам зала висели картины, направленно освещаемые маленькими светильниками, свет от которых дальше полотен и не шел.
    Высокие окна зала, начинающиеся прямо от пола, были прикрыты темными шторами, и их крупные складки только усиливали впечатление странной интимности, которая чувствовалась на этой выставке.
    Атмосфера была действительно, как и обещала Жанна Петровна, без формалистики. Все происходящее сильно напоминало разгар приятельской вечеринки, и картины здесь смотрелись только изысканным антуражем.
    Мы с Маринкой двумя тополями на Плющихе встали невдалеке от входной двери, и не знаю, как она, а я себя почувствовала здесь лишней и никому не нужной. Кстати, в полумраке никто и не заметил, даже если бы захотел, новый колер на Маринкиной голове.
    Каюсь, когда я это подумала, что настроение у меня слегка улучшилось.
    Злорадство вообще-то не характерно для меня, но в малой дозе и это нужно испытать. Я так думаю.
    — Предложения есть? — тихо процедила мне Маринка сквозь зубы.
    — Предлагаю ехать по домам, — нудно произнесла я, потому что на самом деле чувствовала, что это будет наилучшим решением в создавшемся положении. Что нам тут делать, если мы безнадежно опоздали и теперь не знаем даже, к какой компании приткнуться.
    Маринка в нерешительности помолчала и вдруг предложила:
    — А давай пройдем до конца зала, и если никого из знакомых не встретим, то поедем к кому-нибудь в гости.
    — Например, к кому? — с сомнением спросила я, почему-то начиная подозревать какой-то подвох.
    — Да не волнуйся ты так, — успокаивающе пролепетала Маринка и сказала как раз то, что я никак не хотела услышать, — ни к кому не хочешь ехать, значит, к тебе тогда и поедем…
    Я только вздохнула, ничего не ответив на ее слова, и неторопливой походкой пошла вперед, тщательно избегая встречных людских потоков. Маринка, уцепившись за мой мизинец левой руки, поплелась следом.
    Оказавшись невдалеке от ряда освещенных картин, я оглянулась на Маринку.
    Маринка вертела головой по сторонам, выискивая знакомых, я же, посмотрев на «живопись», поняла, что освещение не позволяет сделать вывод даже о качестве рамок, не говоря уже о картинах. Осознав это, я совсем было собралась предложить Маринке уходить отсюда, как вдруг она дернула меня за руку.
    — Смотри-ка, а вон и твоя Рита, — громким шепотом выдохнула она, — е-мое, да ты только посмотри! — Маринка задергала меня сильнее, и я, посмотрев по сторонам, наконец увидела то, на что она мне показывала.
    Приблизительно в десяти метрах от нас, тоже рядом со стеной и тоже под фонариками, поэтому-то мы их и заметили, стояли Рита и Жанна Петровна.
    Они о чем-то негромко разговаривали, причем руки Риты медленно гуляли по груди и плечам Жанны Петровны.
    Жанна Петровна держала в одной руке бокал с каким-то напитком, а второй рукой плавно жестикулировала, как видно, что-то объясняя Рите.
    — Хм, теперь, по крайней мере, понятно, почему Рита так сурово настроена к мужчинам, — заметила я, — то-то она их козлами называла…
    — Да-да, — охотно подхватила Маринка, — а этой Тортилле тот классный мужик был нужен только для представительства, я сразу это поняла. Зря я на нее так окрысилась, она, дурочка, всего лишь розового цвета, значит, и возражать сильно не будет, когда я сопру у нее Антона, — неожиданно закончила Маринка.
    — Пошли отсюда, а? — поморщилась я, заранее огорчаясь от того, что мне еще только предстоит пережить, — ну что толку будет, если мы сейчас к ним подойдем? Пошли! Я даже согласна, чтобы мы поехали ко мне в гости…
    — Да? — рассеянно переспросила Маринка. — А я думаю, что подойти нужно. Неприлично получается: она тебя пригласила, будет потом думать, что ты невоспитанная и воображаешь о себе слишком, и кроме того… — Маринка замолкла, продолжая вертеть головой по сторонам.
    — И что «кроме того»? — громким шепотом спросила я, раздражаясь уже окончательно.
    — И куда же она Антона дела, интересно? — совсем тихо, как бы про себя спросила Марина, покусывая губы.
    Я чуть не застонала: если Маринка начинала сезон охоты, то препятствовать ей было бесполезно.
    Оставалось только одно: подойти к Жанне Петровне и попытаться выведать у нее что-нибудь про Антона.
    Мы, не торопясь, двинулись к парочке наших знакомых дам. Теперь уже я была замыкающей, а Маринка играла в первопроходца. Пока шли, я пыталась сообразить, что же можно извлечь полезного из грядущей встречи.
    Когда до Жанны Петровны оставалось несколько шагов, меня кто-то схватил за руку.
    Вздрогнув, я обернулась. Передо мной стоял Диван в старинном, коричневого цвета костюме, в широченном галстуке и сосал свои таблетки.
    — Вы все-таки пришли, — грустно сказал он и, пожевав губами, спросил:
    — Как вам гигантское полотно этого молодого оболтуса, который даже натюрморт прилично скопировать не может, а?
    — Вы про что? — не поняла я и запоздало выпалила:
    — Добрый вечер.
    — Как про что? — переспросил Диван, видно не расслышав моего приветствия. — Этот ужас поставили прямо напротив входа, вы не могли не заметить…
    — Мы только что подъехали… — Я попыталась быстренько отвязаться от него, но не тут-то было.
    Жанна Петровна заметила нас с Маринкой, она что-то прошептала Рите, та прекратила свои игры, и они обе подошли к нам.
    — Ну наконец-то, Ольга Юрьевна, — так ласково и мелодично произнесла Жанна Петровна, словно пропела, — а я уж и ждать вас перестала.
    — Нет-нет, она собиралась, — встрял Диван и обратился к ней:
    — Так зачем же ты, голубушка, этот кошмар на самое выигрышное место поставила, а? Неужели нельзя было выбрать что-то подостойней?
    — Ой, привет, — сказала Рита, протянула мне руку и чуть не упала. Рита оказалась здорово выпивши.
    Я, покачнувшись, удачно сумела удержать на ногах и ее, и себя.
    — Извини, извини, — пробормотала Рита, — а здесь классно, правда?
    — Я вижу, — ответила я.
    — Борис Иванович, — обратилась Жанна Петровна к Дувану, — ну почему вы такой злой? У вас что-то дома случилось, признавайтесь, ведь раньше вам нравился замысел композиции. Вы с женой поругались?
    — С женой я скоро разведусь к чертовой матери! — рявкнул Диван и задрожавшей рукой поправил узел своего кошмарного галстука. — Мне от тещи уже просто жизни нет…
    Я в это время отвела Риту на шаг от компании и тихо спросила:
    — Рита, ты помнишь, мы вчера с тобой встречались в картинной галерее?
    — Конечно, — кивнула она головой и посмотрела в сторону. Борис Иванович в этот момент объяснял, что его почти девяностолетняя теща слишком часто занимает санузел и он не имеет возможности делать себе клизму, когда ему это необходимо по режиму.
    — Рита, — продолжала спрашивать я, — а скажи мне, пожалуйста, кто привез тебя в галерею?
    Рита недоуменно посмотрела на меня, и я постаралась объяснить смысл своего вопроса.
    — Тебя подвезли на той же белой «Ауди», на которой вы вчера с Максимом…
    Я не успела закончить, потому что раздался радостный крик Жанны Петровны:
    — Антон, ну наконец-то!
    Как я ни старалась отойти с Ритой подальше, а все равно, оглянувшись, обнаружила, что мы с нею опять находимся рядом с той же компанией.
    — Добрый вечер, милые дамы, — послышался глубокий мужской баритон, и я увидела Антона. Он был одет в прекрасный темный костюм и выглядел в нем весьма и весьма представительно.
    Я и глазом моргнуть не успела, как Маринка, споткнувшись на абсолютно ровном месте, чтобы удержаться на ногах, схватилась за рукав пиджака Антона.
    — Ой, извините, — смущенно пролепетала она и, оставив рукав в покое, метнулась назад и опять едва не упала.
    Мне стало неинтересно смотреть на эту высокопрофессиональную игру в поддавки, и я повернулась к Рите. Рита, кивнув Жанне Петровне, тихо обозначила губами поцелуй.
    Посмотрев на меня, она нахмурилась, отыскивая в своей нетрезвой памяти мой вопрос.
    — А! Кто привез! — вспомнила она. — Так вот он же и привез, кто же еще…
    — Рита, — негромко проговорила я, — мы встретили Максима в Музее, он привезти вас не мог, потому что белая «Ауди», высадив вас, сразу же и уехала.
    — Ну да, — Рита непонимающе уставилась на меня, — правильно, он же спешил, а Макс, кстати…
    — Ольга Юрьевна, — обратилась ко мне Жанна Петровна, — я бы хотела с вами поговорить, если вы не будете против, конечно…
    — Ну а ты девочка, куда смотрела? — накинулся Диван на Риту, — ты же искусствовед, мать твою, научный работник! Так бы и оттаскал тебя за уши, честное слово!
    — Пойдемте, Ольга Юрьевна? — повторила Жанна Петровна, и я, посмотрев по сторонам, поняла, что никого здесь в несчастье не бросаю.
    Маринка вовсю уже хихикала с Антоном, который совершенно не обращал внимания на Сойкину, как, впрочем, и она на него. Рита вяло отбивалась от наседавшего на нее Дивана. Я правильно поняла, что без меня здесь мало что может измениться.
    — Куда пойдем? — спросила я у Жанны Петровны. — В темноту и неизвестность?
    Поведение Жанны Петровны и Риты меня несколько насторожило, и я бы вовсе не хотела, чтобы со мною произошло что-либо подобное.
    — Не совсем, — улыбаясь, ответила она, — тут недалеко мой кабинет, устроимся там и поговорим свободно.
    Мы пошли вдоль стены, и Жанна, Петровна, взяв меня за руку, предварительно извинившись, повернула налево и повела меня темным коридором. Мне пришлось выставить вперед вторую руку, потому что стен видно не было, а отыскивать их лбом не хотелось.
    Ощупью Жанна Петровна нашла в коридоре дверь кабинета и, позвенев связкой ключей, отыскала нужный, вставила в скважину и отперла дверь кабинета.
    — Сейчас я включу свет, — сказала она мне, отпустила мою руку, и через несколько секунд вспыхнул яркий свет, после полумрака зала показавшийся мне нестерпимым. Пришлось зажмуриться, а для надежности еще и прикрыть глаза рукой.
    — Предупреждать нужно, — проворчала я, хоть и понимала, что нарочной гадости тут нет.
    — Извините, — ответила Жанна Петровна, и я, открыв глаза, разглядела небольшой уютный кабинетик с белыми стенами и одним окном прямо напротив двери.
    Здесь стояли два стола, четыре стула, на стене слева висела старинная картина в темной деревянной раме.
    — Проходите, пожалуйста, — Жанна Петровна сделала жест рукой и, отойдя за один из столов, нагнулась и достала из тумбочки бутылку коньяка.
    — Миленько у вас здесь, — сказала я, чтобы не держать паузу, и, подойдя к столу, села на стул. — Курить здесь можно? — спросила я на всякий случай, открывая свою сумочку.
    — Разумеется, а как же! — рассмеялась Жанна Петровна, поставила бутылку на стол и, опять нагнувшись, извлекла два маленьких позолоченных стаканчика и плитку молочного шоколада.
    — Сегодня я отмечаю два события, — словно извиняясь, сказала она. — Одно радостное, а другое печальное… Хотя печальное — больше из чувства приличия, что ли, — задумчиво сказала Жанна Петровна и махнула рукой. — Вам это неинтересно, но я просто горжусь, что мы сумели организовать классную выставку, сумели привлечь к ней внимание.
    — Короче говоря, вы предлагаете выпить за это? — догадалась я.
    — Да, — рассмеялась Жанна Петровна и открутила крышку бутылки.
    Через пятнадцать минут мы уже были с нею на «ты» и весело болтали о самых разных вещах.
    — Кстати! — хлопнула себя по лбу Жанна. — Я все хотела у тебя спросить одну вещь, но как-то к слову не пришлось…
    Она не совсем твердой рукой стала разливать по третьему разу.
    — Можешь не беспокоиться, — ответила я, — не откажусь, но это будет последняя.
    — Да я не про это.., классный коньяк, правда? — спросила она.
    Я кивнула.
    — Так вот, — Жанна, отставив бутылку, закурила и весело взглянула на меня, — ты мне так и не досказала, что тебе Спиридонов про нашу выставку говорил? Сама понимаешь, эта тема для меня чувствительна, я же здесь некоторым образом за все отвечаю…
    Я взяла свой стаканчик в руку и посмотрела коньяк на просвет.
    — Я не расслышала, Жанна, что ты сказала насчет Спиридонова? — переспросила я и сделала маленький глоток.
    Жанна, помолчав, внимательно посмотрела на меня, и я ответила ей чистым и честным своим взглядом.
    — Спиридонов что-то ведь говорил тебе про нашу выставку, — повторила она.
    — Говорил, — согласилась я, — но он сказал как-то туманно и неопределенно, в том смысле, что она его смущает и он хотел бы разобраться… Но он не договорил, что он имеет в виду, а я и не спросила…
    — Наверное, зря, — тихо сказала Жанна.
    Я в ответ промолчала и пожала плечами.
    — Почему смущала Спиридонова наша выставка? — Жанна откинулась в кресле назад и с прищуром смотрела на меня, мне показалось, что при этом она даже не мигала.
    — Он не стал уточнять, — ответила я, давая понять, что мне эта тема разговора неинтересна. — А вот ты мне так и не сказала про твое второе событие.
    — Второе событие, — проговорила она и бросила в пепельницу докуренную сигарету. — Второе событие чуть-чуть связано с тобою, Ольга.
    — Да?
    Я оглянулась и подумала, что мне здесь становится скучно, и Маринка, наверное, уже успела с новоприобретенным Антоном обо всем договориться и, возможно, собирается домой.
    — Рита мне рассказала, что ты проезжала мимо, когда взорвали в машине Максима, — медленно сказала Жанна, — он был моим бывшим мужем… Вот я от него и освободилась окончательно…
    «Какой все-таки интересный человек был этот Макс, — подумала я, — уже вторая женщина готова отпраздновать то, что его убили…»
    — Ты там случайно оказалась? — задала вдруг неожиданный вопрос Жанна.
    — Да, меня подруга, можно сказать, насильно затащила к Эльвире.
    — К гадалке, что ли? — наконец расслабившись, улыбнулась Жанна. — Я никогда не бывала у таких людей… Интересно было?
    — Наверное, — ответила я, — подруга моя, Маринка, до сих пор под впечатлением остается. Ей нагадали, что умрет кто-то из ее хороших знакомых… В общем, как-то так. Она поверила, представляешь?
    — Представляю, — пробормотала Жанна и отвернулась в сторону.
    В этот момент распахнулась дверь кабинета и вошли Диван с Ритой. Рита казалась совершенно протрезвевшей, Диван же был какой-то озабоченный: он хмурился, дергался и ожесточенно жевал свои таблетки. Наверное, он все более укреплялся в своем желании развестись, иначе его нахмуренность мне трудно было объяснить.
    — Ага! — гаркнул он, оглядывая нас с Жанной. — Прячемся и пьянствуем! Для женщин алкоголизм непростителен, да-с!
    Рита, улыбаясь как-то смущенно, бочком прошла в кабинет и села на стульчик, стоящий в стороне.
    — Все, что ли, обсудили? — спросил Диван у Жанны с брюзгливой напористостью и почесал ухо.
    — Да, — со вздохом ответила та и встала, — и результат, увы, не тот на который я надеялась.
    — Ты меня слушай, — Диван постучал пальцем по столешнице, — сколько раз я тебе говорил: нужно всегда надеяться на худшее, тогда при любом результате ты остаешься в психологическом выигрыше, потому что…
    Видя, что Жанна встала, я решила воспользоваться ситуацией и сбежать отсюда. Слушать поучения этого старого мухомора мне было просто невмоготу.
    Хотя кто ж его знает, может быть, в его возрасте я буду еще чуднее.
    Показав Жанне глазами на выход, я ей кивнула, и мы обе вышли в коридор.
    — Я задержусь здесь, Сойкина? — крикнул ей Диван. — Мне нужно выговорить этой девочке…
    — Конечно, конечно, Борис Иванович, — равнодушно ответила Жанна и, повернувшись ко мне, сказала:
    — А мне кажется, что ты что-то утаила, Оля.
    — Может, и так, — согласилась я, — но честное слово, если и утаила, то не знаю, что. Спроси лучше сама.
    — Да ладно, — отмахнулась Жанна, — мне нужно сходить порядок проверить. Пора заканчивать с праздничком, время подходит… — Она посмотрела на меня. — Потом спрошу как-нибудь.
    Мы вышли в зал, и я принялась искать Маринку. Жанна ушла по своим делам, а я даже не заметила этого.
    Маринку я нигде найти не могла. Обойдя два раза весь периметр помещения, я поняла, что нужно менять методу поисков, иначе мне грозит ходить здесь кругами до бесконечности. Я остановилась под какой-то картиной и прикинула, куда бы спряталась сама в этом замкнутом помещении. О том, что Маринка могла уже уехать с Антоном, я и не думала. Хоть Маринка и разгильдяйка, конечно, но без предупреждения она исчезнуть не могла, она же прекрасно знает, что я буду волноваться.
    К тому же уходить с мужчиной в первый же день знакомства — на это Маринка никогда бы не решилась. Уж я-то ее хорошо знаю.
    Итак, поразмыслив, я подошла к окну, прикрытому тяжелой шторой, и слегка отодвинула ее.
    За шторой стояла парочка, мальчик с девочкой, и, полуобнявшись, они смотрели на темную улицу. Этих двоих я не знала, но мысленно поздравила себя за найденный верный ход: я нашла секретное укрытие, и если здесь Маринки не было, то она могла быть за следующей шторой.
    Проверив все шторы — окон в зале оказалось шесть, — Маринку я не обнаружила. Меня это озадачило еще сильнее. Я спряталась за одной из штор, достала из сумки сигарету и закурила.
    За окном во всю расходился ноябрь. Даже смотреть было холодно на качающиеся от порывов ветра деревья и ссутулившиеся фигуры прохожих.
    Я задумалась о событиях двух прошедших дней.
    Когда сигарета закончилась, я поняла, что дальше уже тянуть время не стоит, нужно наконец найти Маринку и уезжать домой. Не знаю, о чем думает она, но мне завтра на работу идти.
    Я аккуратно положила окурок сигареты на пол — пепельницы здесь не предусматривались, — наступила на него и, отогнув край шторы, вышла из своего укрытия.
    Сюрприз меня ожидал, стоя буквально в двух шагах от моей шторы.
    Маринка, нервно постукивая каблучком, оглядывалась по сторонам.
    Я с улыбкой посмотрела на нее: ведь наверняка она подошла только что, а увидев меня, начнет с возмущением выговаривать, что ждет меня на этом месте вот уже с полчаса, а то и больше.
    — Грусть-печаль тебя съедает? — Я незаметно подошла к Маринке и положила руку ей на плечо.
    Маринка, тихонько взвизгнув, подскочила на месте и, повернувшись, взглянула на меня.
    — Ты меня до инфаркта доведешь когда-нибудь, — воскликнула она и добавила ожидаемое:
    — Так где же ты шлялась, мать? Я уже почти час тебя ищу в этих переходах…
    — Были дела, — туманно ответила я. — Ты решила все свои вопросы с Антоном или пока нет?
    Маринка быстро огляделась по сторонам.
    — Вроде да, — ответила она, хитро улыбаясь, и, тут же согнав довольное выражение с лица, обеспокоено спросила у меня:
    — Не думаешь ли ты, что Антон женат?
    — Я о нем вообще не думаю, — немного покривила я душой. — А почему бы тебе самой у него не спросить?
    — Смеешься, да? — Маринка глубоко вздохнула. — Если он скажет, что женат, тогда я уже не смогу себя чувствовать с ним так спокойно.
    — Звучит логично, — согласилась я. — Тогда перестань задаваться этим ненужным вопросом, — посоветовала я ей, — у меня таких проблем нет. Я, например, знаю, что мой адвокат Фима женат, и поэтому спокойно рассуждаю с ним про жизнь.
    — — Tебе проще, — с непонятной завистью проговорила Маринка, — а у меня вот проблема…
    — Поехали домой, Маринка, — предложила я ей, — уже поздно, да и ты, как я вижу, в одиночестве.
    — Но не в поражении, — напыщенно заявила она, — у меня завтра свидание!
    — Поздравляю.
    Я повернулась к выходу, Маринка повисла на моей руке и начала рассказывать последние новости, делая это так, как умеет только она: постоянно перескакивая с темы на тему.
    — Он очень неглуп, — сказала она, — мы поговорили содержательно и интересно. Антон — дизайнер по образованию, у него серебряная медаль международного конкурса дизайнеров. Его любимый стиль — европейский модерн. Забыла, как это называется: сессия, концессия…
    — Сецессия, — подсказала я, — ему, значит, Муха нравится.
    — Чушь какая-то, — возмутилась Маринка, — не слушаешь меня, что ли? Он не бабочками увлекается, а мо-дер-ном! Это направление в искусстве.
    — Муха — очень известный представитель европейской сецессии, художник, — пробормотала я, стараясь выговорить это потише, чтобы не накликать обвинение в умничанье.
    — Точно! — Маринка еще крепче вцепилась в мою руку. — Он тоже что-то такое говорил. А я все думала: какая муха?! Художник, значит… Кстати, о художниках! Пока я лазила и искала тебя, я обнаружила небольшой коридорчик, вон там. — Маринка помахала рукой в ту сторону, где находился Жаннин кабинет, — а там была комната и дверь немножко приоткрыта. Я не подглядывала, я тебя искала, поэтому посмотрела чуть-чуть…
    — И увидела там дедушку Дивана, — подсказала я.
    — А вот и нет, — Маринку рассмеялась, — там наша сладкая парочка Жанка с Риткой ругались в полный голос, Рита кричала, что она ничего не говорила, а Жанна орала: почему же она отказывается говорить на эту тему?.. Кстати, про тебя что-то было.
    Я покосилась на Маринку.
    — Да, — перехватив мой взгляд, подтвердила она, — Рита кричала, что ты случайно появилась около картинной галереи…
    Я остановилась. Маринка, шагнув по инерции еще один шаг вперед, дернулась и удивленно воззрилась на меня.
    — Ты чего это, а? — спросила она меня.
    — Пошли-ка сходим в тот кабинет, попрощаемся, — сказала я, резко поворачивая, — я ведь так и не выяснила, кто же подвез к галерее… И Жанна, похоже, из-за этого тоже переволновалась.
    — Из-за чего?
    — Потом скажу, — прервала я нескончаемый Маринкин вербальный поток и быстрым шагом направилась к кабинету Жанны.
    Коридорчик был пуст, дверь в кабинет прикрыта плотно.
    — Было по-другому, — громким шепотом объявила мне Маринка.
    — Чшш! — Я потянула за ручку и, осторожно приоткрыв дверь, спросила:
    — Разрешите войти?
    Ответом мне было молчание.
    Тогда, полностью растворив дверь, я вошла в кабинет, Маринка — за мной. Свет горел, но за обоими столами никого не было.
    — Невезуха, — пробормотала я.
    — Ольга! — воскликнула Маринка, показывая рукой на пол слева от первого стола. Я посмотрела на ее изменившееся лицо и, подойдя ближе, взглянула туда, куда она показывала.
    Подняв к груди застывшие в последнем движении руки, на полу на спине лежала Рита. Под ее затылком разлилось кровавое пятно темно-бордового цвета.

Глава 6

    Не обратив на нее внимания, я наклонилась и схватила Риту за запястье и послушала пульс. Ничего не поняв, я приложила ладонь к ее шее. Теперь уже стало ясно однозначно: пульса не было, Рита мертва.
    — Что там, Оля? — слабым голосом спросила Маринка, старательно не открывая глаза и отползая вдоль стены в сторону двери.
    — Что там, что там, — проворчала я, — хреново, вот что.
    Я распрямилась и, оглядевшись, подошла к столу, на котором стоял телефон.
    — Бежать нужно, Оля! Драпать! — вдруг вскрикнула Маринка, резво вскочив на ноги и подбегая ко мне. Она сжала мою уже протянутую к телефону руку и заговорила быстро-быстро:
    — Оленька, не делай глупостей! Мы ничего не знаем, ничего не видели. Пошли, пошли отсюда скорее!
    — Давай вызовем «Скорую», — твердо ответила я, — я же не врач, может, какие-нибудь реанимационные действия ей помогут. — Эти слова я высказала уже не так твердо, как хотелось, потому что сама не очень-то верила в возможность эффективной помощи.
    В это время легонько стукнула дверь. Мы с Маринкой, одновременно вздрогнув, посмотрели на нее. Никто не вошел. Мы переглянулись, и Маринка, как всегда шустрая, подбежала к двери и толкнула ее, наверное, желая посмотреть, не стоит ли кто-нибудь за ней.
    Дверь не поддалась.
    Она толкнула еще раз, потом еще.
    Я подошла и, стараясь оставаться спокойной, тихо повернула ручку двери и слегка нажала на нее. Ничего не изменилось.
    — Откройте немедленно! — заорала Маринка и забарабанила в дверь кулаками.
    Ситуация мне нравилась все меньше. Я посмотрела на труп Риты, на запертую дверь, на единственное окно, за которым отчетливо просматривалась решетка, и почувствовала, что меня накрывает самая настоящая паника.
    Я прикинула, что все это означает, и возможный вариант мне не понравился. Кто-то нас запер, теперь этот кто-то звонит в милицию и говорит, что слышал из кабинета крики о помощи. Сейчас приедет наряд, нас повяжут и минимум несколько дней будут усиленно нам с Маринкой трепать нервы, а потом отпустят под подписку о невыезде.
    И это в лучшем случае.
    Я подбежала к столу и схватила трубку телефона. Я подумала, что если я сейчас позвоню по «ноль-два» и сообщу о происшедшем, то у нас появится маленький шансик не так скверно выглядеть в глазах наших доблестных органов.
    Маринка продолжала долбить в дверь уже ногой, осматриваясь вокруг себя. Громко вскрикнув, она прыжком отскочила от двери, нагнулась, подняла с пола завалившееся под стол пресс-папье и, зажав его обеими руками, опять помчалась к двери.
    Я бросила трубку на место, даже не успев донести ее до уха.
    — Остановись! — крикнула я Маринке. — Прекрати немедленно!
    — Теперь услышат! — рявкнула она и замахнулась своим орудием.
    — Стой, тебе говорят!
    Маринка удивленно обернулась.
    — Ты чего раскричалась? — уже спокойнее поинтересовалась она. — Я себе все руки отбила об эту гадскую дверь, а этой штуковиной нормально будет…
    Я подскочила к ней.
    — Ты посмотри, подруга, что взяла, — дрожащим голосом проговорила я.
    Маринка недоуменно посмотрела на меня и затем медленно перевела взгляд на тяжелое пресс-папье, продолжая сжимать его обеими руками.
    Один из углов этого тяжелого пресс-папье был перепачкан кровью.
    Взвизгнув, Маринка уронила свое орудие на пол и так резко отскочила назад, что ударилась спиной о дверь. Рефлекторно она принялась вытирать ладони о подол платья.
    — Руки у тебя чистые, — не скрывая досады от ее глупости, сказала я, — отпечатки свои стереть нужно и быстро-быстро.
    — Ой, мама, — дрожа от ужаса, прошептала Маринка, — а чем же, а? Чем же вытереть, Оленька?
    — Платочком! — заорала я, теряя уже всякое самообладание. — И быстрее вытирай! Понимаешь: быст-ре-е!
    Я вернулась к столу и опять взялась за телефон.
    — А у меня нет платочка, — жалобно произнесла Маринка и всхлипнула.
    — Возьми мой. — Я осмотрелась в поисках своей сумки и, заметив ее лежащей на краю стола, сказала:
    — В сумке посмотри.
    Маринка, кивнув, подбежала, раскрыла мою сумку, порылась в ней, выудила платочек и, нагнувшись над лежащим на полу пресс-папье, принялась лихорадочно его вытирать.
    Я набрала «ноль-два» и приложила трубку к уху. Гудков не было. Постучав по аппарату, я нагнулась, посмотрела на провод, идущий к розетке, и носком ботинка нажала на розетку. Телефон не работал.
    Еще один подарочек для Ольги Юрьевны!
    Я швырнула трубку и повернулась к Маринке.
    — Придется продолжать стучать и орать, — сказала я, — телефон не работает.
    Маринка оглянулась на меня, рассеянно кивнула и опять занялась вытиранием пресс-папье.
    Я подошла к двери и, ткнув в нее кулаком несколько раз, крикнула, как можно громче:
    — Э-эй, кто-нибудь! На помощь! Пожар!
    В этот момент в кабинете потух свет.
    — Включи! — истерически закричала Маринка. — Включи немедленно, дура! Мне страшно!
    — Тихо ты! — крикнула я, сама перепугавшись. — Я ничего не выключала!
    Маринка замолчала, а я попыталась сообразить, где же находится выключатель. Сразу я не смогла это вспомнить, поэтому, пошарив руками по стене сначала справа, потом слева от двери, я наконец нащупала его и щелкнула им несколько раз. Кроме этих щелчков, никаких больше результатов не последовало.
    — Оля, Оленька, а ты где? — послышался почти прямо над моим ухом трепещущий от страха Маринкин голос.
    — Я-то здесь, а света нет, — ответила я, и тут же мне на плечо легла Маринкина рука, но на всякий случай я переспросила:
    — Это ты?
    — Ага, я, — ответила она, — что дальше делать будем?
    — Хороший вопросик, — одобрила я. — Ломать дверь, что же еще? Больше ничего придумать не могу. Сумеем?
    — Хрен его знает, — честно ответила Маринка и, ударив в дверь, визгливо закричала:
    — Выпустите нас отсюда, козлы-сволочи!
    Я ощупью выбрала себе место на двери, стараясь не попасть по ручке, и тоже ударила, но не сильно, а скорее пробуя, какой от этого будет результат, для моих рук, например. Результат мне не понравился.
    — Тихо, — вдруг успокоившись, сказала Маринка и опять схватила меня за плечо, — ты слышишь?
    За дверью явно прослушивалось какое-то движение. Кто-то невидимый нам подошел к ней и загремел связкой ключей.
    — Откройте, пожалуйста, дверь, — сдерживая все эмоции, милым голосом произнесла Маринка, — у нас замок заклинило, и мы…
    Я услыхала, как в замочную скважину был вставлен ключ, он повернулся несколько раз, и дверь открылась. В коридоре тоже было темно.
    Не знаю, как повела себя Маринка, а я не успела даже рот раскрыть, чтобы что-то сказать нашему неизвестному освободителю. Раздался резкий сухой щелчок, и мне по глазам ударила вспышка света, потом опять щелчок и снова вспышка.
    — Прячься! — крикнула я Маринке и, упав на пол, метнулась в сторону.
    В горле запершило. Выстрелы все продолжались. Не знаю, сколько их было. Может, пять, а может, и семь. Я почувствовала, что мне становится трудно дышать, непрошеные слезы потекли из глаз, из носа тоже потекло, да так резво, что я даже успела этому удивиться.
    «Газовый пистолет!» — догадалась я, прикрывая лицо ладонями, стараясь не тереть глаза, но пока я это сообразила, уже несколько раз потерла…
    Сев на пол, я ткнулась лицом в подол и, стараясь дышать неглубоко и осторожно, стала вжиматься в стену спиной, чувствуя, что погибаю и ничего с этим поделать не могу.
    Выстрелы закончились, стукнула, снова захлопнувшись, дверь в кабинет, а я все продолжала сидеть, перебарывая подступающую дурноту.
    Подол в том месте, где я прижалась к нему лицом, стал уже совсем влажным от слез и прочего. Это, кстати, принесло некоторое облегчение, потому что через мокрую ткань дышать стало легче. Вместе с облегчением стали появляться и первые здравые мысли. Я вспомнила про окно и сообразила, что открытая форточка будет единственным шансом побыстрее закончить с этим кошмаром, который сейчас происходит с нами.
    Чтобы добраться до окна, нужно было сориентироваться, где я нахожусь. Не открывая воспаленных глаз, я начала вспоминать расположение мебели в кабинете. Примерно соорентировавшись, я встала, пошатываясь, и, выставив вперед правую руку, осторожно даже не пошла, а стала красться в выбранном направлении.
    Через пару шагов я наткнулась на что-то мягкое.
    — Маринка? — спросила я и удивилась тому, как хрипло и незнакомо прозвучал мой собственный голос.
    Маринка ответила мне неразборчивым скулежем, и я обошла ее, при этом едва не упала, зацепившись своей ногой за ее ногу.
    Крепко зажмурив глаза, я, задевая за стулья и натыкаясь на столы, бросилась в направлении окна.
    Не знаю, сколько прошло времени с начала моего путешествия, мне показалось, что немного, в итоге я, два раза больно ударившись коленом и наверняка при этом порвав колготки, добралась до окна.
    Чтобы дотянуться до форточки, мне пришлось взгромоздиться на подоконник. Со второй попытки мне это удалось.
    Я села на подоконнике на корточки и, дотянувшись до фрамуги, нащупала и открыла ее.
    На меня пахнуло замечательно вкусным свежим воздухом. Чуть ли не высунувшись наружу, я дышала, дышала, не открывая глаз, и никак не могла надышаться.
    Наконец вспомнив, что я здесь не одна, с сожалением отстранилась от раскрытой форточки и прохрипела:
    — Маринка, иди сюда.
    Послышались звуки падения стульев, скрежет сдвигаемых столов, негромкое бормотание. Я, вытянув вперед руки, стояла рядом с окном и ждала. Глаза все еще открыть было невозможно, хотя значительно полегчало.
    Маринка добралась до меня минут через пять, а может, и больше.
    — Я здесь, я здесь, Оля, — шептала она. Поймав ее за руку, я помогла ей подойти ближе.
    Постепенно слезоточивый газ рассосался и улетучился. Я, растирая по лицу остатки туши и слез, наконец решилась открыть глаза.
    С улицы от фонарей падал слабый свет, позволяющий рассмотреть кабинет.
    Маринка стояла рядом со мною с закрытыми глазами и с широко открытым ртом. Я уже было собралась пошутить на эту тему, но не решилась.
    Обойдя ее, я поспешила к двери.
    — А уже смотреть можно? — робко спросила у меня Маринка.
    — У меня получается, — ответила я и толкнула дверь. Она опять оказалась запертой. Прижавшись к ней ухом, я прислушалась. Кроме тишины, я не услышала ничего.
    — Как ты думаешь, сколько сейчас времени? — спросила у меня Маринка поразительно спокойным голосом.
    — Не знаю, но мне кажется, что из галереи уже все ушли. А нас снова заперли.
    Маринка промолчала, а я, подумав, что ее вопрос имеет смысл, постаралась разглядеть на своих часиках, что же показывают их стрелки. Хотя действие газа уже кончилось, но малейшее напряжение в глазах вызывало новый приступ слезотечения.
    — Посмотрела, сколько натикало? — снова спросила Маринка.
    — Сама смотри, я не вижу, — огрызнулась я, начиная уже здорово волноваться и нервничать от безысходности.
    Попасть в ловушку и даже не иметь представления, как из нее выбраться! Давненько вы, драгоценная моя Ольга Юрьевна, не вляпывались в такое удовольствие.
    — А чем это пахнет? — неожиданно спросила Маринка и зашмыгала носом. — Мне кажется или что-то горит?
    Я принюхалась. Действительно, по кабинету поплыл слабый запах гари. Я поняла, что запах идет из-под двери.
    — Там что-то горит, — сказала я и, осознав смысл своих собственных слов, вздрогнула от навалившегося ощущения ужаса. — Если мы не выберемся в самое ближайшее время, то потом уже…
    — Что?! Сгорим?! — крикнула Маринка и забарабанила кулаками по стеклу:
    — Караул! Помогите!
    Внезапно она замолчала и, посмотрев на меня, сказала:
    — Это ты во всем виновата!
    — Не поняла! — удивилась я. — Ты бредишь, что ли, от страха?
    — Сама ты бредишь, — огрызнулась Маринка. — Это ты первая закричала, что здесь пожар, когда пожаром и не пахло. Сглазила!
    — Тьфу ты. — Я решила не вступать в бестолковую дискуссию и отошла от двери.
    — Господи, господи, — Маринка сжала виски руками и закачалась на месте, — если бы здесь был Виктор, он бы все разрулил быстро и молча.., и все прошло бы, как кошмарный сон.
    Услышав про Виктора, я едва не вскрикнула и хлопнула себя ладонью по лбу: так долго быть такой дурой, это непростительно, Ольга Юрьевна!
    Я подбежала к столу и вытрясла из своей сумки сотовый. Быстро нажав нужные кнопки, я прислушалась к длинным гудкам, доносившимся из трубки.
    — Звони в милицию, пусть приезжают немедленно! — закричала Маринка и, подскочив ко мне, затрясла меня за руку, в которой я держала телефон.
    — Отстань! — Я оттолкнула ее и услышала, что мне наконец ответили.
    — Виктор, — раздался знакомый четкий голос.
    Я от волнения даже не сообразила, что нужно говорить, и почувствовала внезапно странное умиротворение, словно мы с Маринкой уже выкарабкались из этой истории.
    — Да, — повторил Виктор, и, уже испугавшись, что он сейчас положит трубку, я закашляла и позвала:
    — Виктор, нам срочно нужна твоя помощь…
    Маринка дернула у меня из рук трубку:
    — Срочно приезжай, — заорала она, — нас тут сжигают.., уже одну убили…
    — Дай сюда! — рявкнула я и, забрав свой сотовый, кратко и четко изложила Виктору все, что произошло.
    — Еду, — ответил он и отключился.
    Я сложила трубку и убрала ее в футляр.
    — Ну, когда он наконец появится? — с весьма раздраженной интонацией, совершенно не подходящей к ситуации, спросила меня Маринка.
    Я пожала плечами:
    — Он постарается побыстрее.., а интересно, тут есть противопожарная сигнализация?
    Я посмотрела на потолок и, хотя видно было плохо, но мне показалось, что я заметила характерные, похожие на воланы от бадминтона, индикаторы сигнализации.
    — Ты думаешь, если она есть здесь, то ее нет в коридоре? — ехидно спросила у меня Маринка. — Она тоже отключена!
    Я молча признала ее правоту. Иногда и Маринка говорит верные вещи.
    Запах дыма усиливался, теперь уже приходилось радоваться тому, что входная дверь плотно закрыта и сдерживает собою его клубы. Судя по всему, пожар бушевал в галерее серьезный.
    Мы с Маринкой прижались к окну, но, несмотря на открытую форточку, даже в этом месте дышалось уже с трудом.
    Я пыталась открыть окно полностью, но старые деревянные рамы, покрытые десятками слоев краски, решительно отказались мне подчиниться.
    — Да что же это такое, — проворчала Маринка. — Пока он приедет, вся дымищем провоняешь насквозь.., потом и в десяти водах не отмоешься…
    — Хорошо, успел бы приехать, пока мы живы. — Я ударилась в самый махровый пессимизм. Ведь запросто могло так получиться, что Виктор приедет, а сделать ничего и не успеет.
    От этой мысли стало себя так жалко, что захотелось плакать. Еле сдерживаясь, я начала молча сочинять статью — последнюю в моей жизни. Эффект получился обратный задуманному: плакать захотелось еще сильнее.
    — О-оль, а ты о чем думаешь? — Маринка, шмыгая носом, толкнула меня локтем в бок.
    Я глубоко вздохнула и посмотрела на плохо освещенный уличный закуток, куда выходило окошко нашей тюрьмы. Немного помолчав, я честно ответила:
    — Мозаику складываю. И пока она ложится плохо. Как, по-твоему, кто все это нам с тобою устроил? Получается, что Жанна, больше некому…
    — Да пошли они все к едрене-фене, — взвилась Маринка, — нашла о чем думать! Ты соображай, как выбраться отсюда… Слушай, — Маринкин голос поднялся до торжествующего фортиссимо, — мы еще в форточку не кричали, вот!
    Она заскочила на подоконник и прильнула к форточке. Я уже заранее напряглась, приготовясь услышать классический Маринкин крик, но неожиданно Маринка негромко воскликнула:
    — О, привет, ну наконец-то!
    В это мгновение и без того куцее освещение померкло, и я увидела мужской силуэт около окна.
    Виктор, присев на корточки, посмотрел на Маринку и кивнул ей.
    …Можно считать большим везением то, что единственное окно кабинета Жанны выходило в тупик между глухими стенами трех старых домов.
    В традиционном центре нашего города много таких безнадежных тупичков, происхождение которых никого не интересует, они стали просто местной достопримечательностью и по мере возможности и необходимости используются всеми знающими людьми. Используются в основном, конечно, как бесплатные туалеты.
    Получив от меня по телефону информацию, которую я, как ни старалась, а, наверное, высказала сумбурно, Виктор, как всегда, сумел сделать правильные выводы из минимума данных. Не тратя времени на разговоры, хотя Маринка и пыталась, по своему обыкновению, втянуть его в переливание из пустого в порожнее, Виктор быстро осмотрелся и произнес только два слова:
    — Понял, ждите.
    После чего он поднялся на ноги и исчез в полумраке.
    — Куда это он подевался?! — нервно выкрикнула Маринка, стараясь высунуться из форточки, но у нее это не получилось, и она от негодования даже затопала ногой по подоконнику.
    Я же решила, что нужно поступить более конструктивно, и, отойдя в глубь кабинета, задержала дыхание, потому что здесь уже почти нечем было дышать, на ощупь подобрала со стола свою сумку и рукой прощупала ее содержимое. Оставить хоть что-нибудь, могущее намекнуть на меня, не хотелось.
    — Оля, вот он! — крикнула Маринка, и я опять бросилась к окну.
    — Отойдите от окна, — скомандовал Виктор, нагнувшись с той стороны, и сделал резкий жест рукой. Мы с Маринкой не спросили ни о чем, потому что слишком хорошо знали Виктора. Если он что-то говорил, нужно было делать так и не иначе.
    Мы с Маринкой отпрянули и встали слева и справа от окна. Послышалось урчание мотора, затем какой-то скрежет, переходящий в звук, похожий на стон, и через несколько минут, показавшихся мне очень-очень долгими, все кончилось. Оконная решетка, изогнувшись, оторвалась от правого откоса.
    Мы с Маринкой, поднявшись на подоконник, стали дергать рамы на себя, стараясь открыть наконец-то окно. Задребезжали стекла, закачались фрамуги, но и в этом деле нам помог Виктор. Коротко махнув рукой, он разбил первые стекла и, поддав снаружи, помог внутренним рамам открыться.
    Первой вылезла Маринка, за нею я.
    Встав на твердую землю, я посмотрела на окно, из которого только что выбралась. Словно черный туман выползал из него и стелился по грязной, оттаявшей после первых заморозков земле.
    Виктор выдрал решетку с помощью троса и заднего бампера какой-то машины, стоявшей на выходе из тупика.
    Схватив нас с Маринкой под руки, он быстро повел нас подальше от этого места.
    …Мы все вместе добирались до моего дома на такси. От нас с Маринкой настолько сильно пахло дымом, что шофер не удержался и завел разговор про шашлыки. Никто из нас не поддержал этой темы, даже Маринка угрожающе засопела, и шофер, очевидно, сообразив, что не в шашлыках основной интерес в жизни, замолчал и попросил расплатиться с ним еще до того, как мы доехали.
    До самого моего дома не было сказано больше ни слова.
    Поднявшись ко мне в квартиру, Маринка, видимо, решив, что на сегодня план по молчанию уже перевыполнен, разразилась бурной речью, зачем-то пересказывая мне все, что с нами произошло. Так как я при всех событиях присутствовала, то не стала дожидаться окончания этой истории и заперлась в ванной.
    Плескалась я долго и когда наконец вышла, Маринка, позевывая и потирая глаза, уже совсем потеряла интерес ко всему, кроме сна.
    Что и требовалось доказать.

Глава 7

    Как я доползла до ванной, даже вспоминать не хочу — это был подвиг, а я дама скромная и в саморекламе не нуждаюсь.
    Марина моя громко стонала, лежа на диване, и когда я подошла к ней и спросила о ее самочувствии, она, не открывая глаз, очень вежливым тоном послала меня к черту. Я даже не обиделась, потому что прекрасно ее понимала, хотя, между прочим, не скажи она вчера мне о том, что Рита с Жанной ругаются, ничего бы и не было. Может быть.
    Оставив Маринку в покое, я прошла на кухню. Там за столом сидел Виктор и слушал новости по радио.
    — Про пожар объявили? — спросила я его.
    Виктор кивнул и встал. На плите стоял горячий чайник, и Виктор собирался накормить меня завтраком.
    Замечательный парень, он даже положил на краешек стола пачку моих сигарет. Увидев их, я не смогла сдержаться и передернулась от отвращения: после того как мне пришлось принудительно дышать дымом в замкнутом пространстве, делать это добровольно не хотелось совершенно.
    — Яичница, — сказал Виктор, и я сразу же кивнула. Он мог бы и не объявлять свое меню для меня, все равно, кроме яичницы, сегодня на моей кухне невозможно было больше ничего приготовить.
    Я уже заканчивала завтрак, когда зазвонил телефон. Это беспокоился о своих потерянных товарищах по работе Кряжимский. Утешив его, что и я, и Маринка, и Виктор живы и здоровы, я пообещала, что на работе мы, конечно же, появимся. У меня, правда, не хватило наглости уточнить, когда мы это сделаем, а добрейший Сергей Иванович почему-то и не спросил об этом. Он только напомнил, что уже десять часов, и мне сегодня предстоит встреча со следователем.
    Вот об этом, кстати, я и забыла.
    Вскоре после его звонка выползла на кухню и Маринка в весьма склочном расположении духа и, зыркнув на нас с Виктором припухшими глазами, ничего не сказав, спряталась в ванной.
    Ожидая ее появления, я направилась в гостиную пощелкать каналами телевизора. Телек был интереснее и безопаснее злой Маринки. А уж если злая с утра Маринка схлестнется с хмурой Ольгой!..
    Короче говоря, телевизор должен был помочь предотвратить вселенский кризис местного масштаба.
    Новости обрадовали меня видеорепортажем с кошмарного пожарища в «Арт-галерее».
    Огонь наружу из здания не вышел, но внутри повыгорало достаточно. Коротко стриженный пожарный капитан рассказывал: «Очаг возгорания находился в административном коридоре. Скорее всего в мусорной корзине была оставлена бутылка с остатками хозяйственной жидкости, а ввиду того, что вчера местные художники…»
    Я убрала звук и смотрела только изображение: закопченные стены выставочного зала. Обгорело всего несколько картин и одна или две сгорели полностью.
    Когда пожарные новости сменились спортивными, я выключила телевизор и вернулась на кухню.
    Там уже восседала Маринка и усталым голосом язвила молчавшему Виктору по поводу его никому не известной личной жизни.
    — Мне по «ящику» сказали, что причина пожара в «Арт-галерее» лежала в мусорке, — объявила я, входя на кухню.
    — И что это было? — спросила Маринка, морщась, словно заранее предвидя неумную шутку с моей стороны.
    — Что-то вроде бутылки бензина, как я поняла, — ответила я.
    — Ну ясно, — Маринка жестом попросила Виктора налить ей чашку чая. — Помню, когда я сдавала на права, мне инструктор тоже говорил, что для зажигания нужен бензин.., в общем, как-то так… Короче: само загорелось, получается?
    — Этого не сказали, — возразила я, — даже если они так сперва и подумали, то кое-что, найденное в кабинете, заставило их передумать.
    Маринка вздохнула и промолчала. Скорее всего ее угнетало то же, что и меня. Хоть и мутило и голова была чугунной после вчерашнего, но видение убитой Риты действовало сильнее.
    Я присела за стол, выпила чаю за компанию, и наконец-то мы собрались ехать на работу.
    Моя «Лада», предусмотрительно не взятая на презентацию, стояла там же, где я ее и оставила вчера, — перед подъездом. Виктор без просьб и напоминаний сел за руль, а мы с Маринкой постарались устроиться поудобней на заднем сиденье автомобиля.
    Пока ехали, меня едва не укачало, и я прокляла все на свете: если бы не необходимость выяснить причины покушения, черта лысого я поехала бы сегодня на работу. Да и в ближайшие пару дней тоже.
    Посторонних в редакции не было.
    — Ну наконец-то! — провозгласил Ромка, встречая нас около входа.
    — Про тебя врут, что ты кофе варишь, почти как я, — мрачно сообщила ему Маринка, поглядывая почему-то на настенные часы.
    — Почему же это врут? — надулся Ромка, сразу же купившись на эту простенькую хитрость, — и не врут вовсе, я правда умею…
    — Ну так свари, пожалуйста, а то мы с руководством совсем обалдели после праздничка-то, — подвела Маринка итог дискуссии и запросто прошла в мой кабинет.
    — Опять звонил следак из Волжского, — заговорщицки сообщил мне Ромка, — напоминал, что он вас пригласил сегодня на беседу.
    — Спасибо, Рома, — поблагодарила я его и побрела за Маринкой в кабинет.
    — В два часа, — выкрикнул Ромка мне вслед, и я кивнула, не оборачиваясь.
    Через двадцать минут вся наша творческая бригада сидела вокруг кофейного столика и пробовала Ромкин кофе. Я рассказала все подробности вчерашнего происшествия.
    — Это та тетка все и провернула, — тут же отреагировал Ромка. — Мафия.
    Я вопросительно взглянула на Сергея Ивановича.
    Он помолчал, пожал плечами и начал размышлять вслух:
    — Пока неважно, кто все это устроил, важно — зачем. Создается впечатление, что после убийства Риты было решено устроить пожар и скрыть все следы, а вы под раздачу неприятностей попали случайно, исключительно по вине собственного любопытства, милые дамы.
    Я промолчала, Маринка приоткрыла уже рот, чтобы что-то ляпнуть резкое, но только вздохнула и пробормотала:
    — Я рассказала Ольге то, что видела, а она решила собственными глазами.., мда.
    — Вы думаете, что причина пожара в необходимости скрыть убийство Риты? — Я задала этот вопрос, наверное, только из-за своего несносного занудства. Я сама уже так думала, но мне хотелось, чтобы Кряжимский еще раз убедил меня в этом.
    — Пожар получился слишком уж ерундовый по общему ущербу… У меня такое впечатление, что убийство было случайным и убийца перепсиховал. Вы абсолютно правы, говоря, что умнее было бы вызвать милицию… Есть, правда, второй вариант, — Сергей Иванович задумчиво посмотрел на меня.
    — Обрадовались возможности грохнуть и нас за компанию? — спросила Маринка, презрительно скривившись. Хороший Ромкин кофе обвально ухудшил ее и без того плохое настроение. — И кому же это понадобилось и зачем, скажите, пожалуйста?
    — Кому — не знаю, — ответил Кряжимский, — а зачем — это вы уж у себя спросите. Что-то где-то вы сделали нежелательное, и у вашего противника не осталось выбора. Пардон, я оговорился: у нашего противника. Конечно, у нашего.
    В ответ на его слова Виктор энергично кивнул, а Ромка забарабанил пальцами по столу и пробормотал: «один за всех»…
    Мы с Маринкой переглянулись.
    — Точно: Жанка, сука, — проговорила она и тут же быстро закончила:
    — Не понимаю ничего.
    — Ты с Антоном далеко зашла? — тихо поинтересовалась я у нее.
    — Хватит, а? — Маринка посмотрела на часы, потом быстро обрела взглядом всех присутствующих. — Никуда я с ним не заходила. Мы тихо-спокойно разговаривали в зале, и все. И вообще: что за дела? Мы, слава богу, не в Турции живем средневековой, чтобы за один разговор с парнем… Чушь, чушь, чушь!
    Маринка распыхтелась не на шутку, и я поспешила исправить положение.
    — Единственное, что приходит в голову, так это взаимосвязь покушения на нас со смертью Спиридонова, — произнесла я.
    Маринка, услыхав мои слова, вздрогнула:
    — А при чем здесь Спиридонов?
    — Он мне сказал одну фразу, смысла которой я не поняла. — Мне почему-то захотелось улыбнуться, словно стараясь таким образом замять признание в собственной глупости.
    — И что же он тебе сказал? — прищурилась Маринка.
    — Он даже не прямо утверждал, а намекнул мимоходом, что его смущает эта выставка, ну та, на которой мы вчера с тобою развлекались… Вот о его смущении я и рассказывала всем встречным-поперечным…
    — Вот блин! — в сердцах вскрикнула Маринка. — Да чтоб я с тобой хоть раз еще куда-нибудь пошла!.. Нет, Сергей Иванович, как вам это нравится, а? Она, можно сказать, вызывает огонь на себя и еще меня хватает за компанию. Спасибо, подруга! — Маринка высказала все это на одном дыхании, потом посмотрела на Ромку. — Рома, солнышко, — не меняя интонации, обратилась она к нашему всеобщему воспитаннику, — не пойму никак, что именно в твоем кофе не так, как нужно, налей еще, — и протянула свою чашку.
    Пока Ромка выполнял ее просьбу, я достала из сумочки пачку сигарет «Русский стиль», выбила одну и посмотрела на нее, оценивая при этом свои ощущения. Как ни странно, но сигарету мне видеть было не противно. Я рискнула и закурила.
    Так как все молчали и ожидали продолжения моих слов, а сказать больше мне было нечего, я обратилась к Сергею Ивановичу:
    — Какие у вас есть данные об этой выставке? Выкладывайте все, и будем вместе соображать.
    — Минутку, — Сергей Иванович встал и вышел из кабинета.
    В возникшей тишине Маринка задумчиво проговорила:
    — Слишком много пили на этой презентации, и полумрак был, как в стрип-клубе. Слушай, а может быть, там притон наркоманов?
    — Может, — кивнула я, — но я думаю, что Спиридонов про наркотики, конечно, что-то слышал, но эта тема была для него малоинтересна. Он ведь всю свою жизнь посвятил живописи.
    Вернулся Кряжимский, неся в руках красочно оформленный буклет и несколько листов с отпечатанным на них текстом.
    Он снова сел на стул, взглянул на пустую чашку. Ромка вскочил с места, взял кофеварку и вышел, пробормотав: «Пойду заварю еще неудачного кофе».
    Маринка хмыкнула, я усмехнулась.
    Кашлянув, Сергей Иванович начал говорить:
    — Как вам уже известно, господа, выставка была совместной, так сказать. Наряду с интересными работами старых мастеров из частных коллекций были выставлены и работы недавних выпускников художественного училища. Причем работы молодых художников были копиями тут же выставленных старых картин.
    — А зачем это? — спросила Маринка. — Они показывают, что тоже так умеют, что ли?
    — Вероятно, — пожал плечами Кряжимский. — Вот здесь все эти пары и представлены вместе, — он развернул принесенный буклет и пролистал его, показывая нам. — Тут есть один абзац, — продолжил он, — смысл которого в том, что если заинтересованные лица захотят приобрести качественную копию, то они уже будут знать, куда обратиться.
    — Вроде нормальная коммерция, — заметила я, — а вас что-нибудь смущает?
    — Меня нет, — ответил Сергей Иванович, — оснований для этого не имею.
    — Да, — заметила я со вздохом, — маловато информации.
    — Да считай, что совсем нет, — сказала Маринка. — Ты в своей жизни когда-нибудь интересовалась живописью серьезно? — спросила она у меня.
    — Нет, — призналась я.
    В этот момент зашел Ромка и принес новую порцию кофе.
    — Увы, такой же неудачный, как и в прошлый раз, — с лицемерным вздохом сказал он и начал разливать кофе по чашкам.
    Маринка уже открыла рот, чтобы съязвить на эту тему, но вдруг заподозрила, что над нею издеваются. Она вытаращила глаза на Ромку, но тот, низко наклонив голову, быстро разлил кофе и сел на свое место, все так же не поднимая глаз. Я заметила, что он улыбается. Ну что ж, так Маринке и надо.
    — А какие картину пострадали от пожара? — продолжила я расспрашивать Кряжимского.
    — Собственно, всего одна, — ответил он, откладывая буклет и перечитывая свои листочки, — причем сгорела буквально дотла, остались от нее только…
    — Рожки да ножки, — радостно подхватил Ромка.
    — Почти, — усмехнулся Сергей Иванович, — в этом случае они называются фрагментами подрамника.
    Он снова взял буклет и, полистав его, нашел нужную репродукцию.
    — Эта картина почему-то без пары, — заметил он, — следовательно, копии не было. Неизвестный автор, Голландия, восемнадцатый век, изображен букет летних цветов.
    Я взяла буклет и посмотрела. Особого впечатления на меня этот шедевр не произвел. Большущий букет на темном фоне. Эта охапка цветов мне показалась безвкусной. Страсть голландских художников к огромным букетам, кухонным натюрмортам и толстомясым дамам была мне известна. И эта картина была как бы одной из многих.
    — Ничего себе цветочки, только их слишком много, — тоже заметила Маринка. — А мне, кстати, уже давненько никто цветов не дарил, — зачем-то сказала она и посмотрела на часы.
    — Ты куда-то спешишь? — спросила я у нее.
    — Не-а, просто контролирую ситуацию, — так искренне наврала она мне, что, знай я ее хуже, поверила бы.
    — А из чьей коллекции эта картина? — задала я последний вопрос Сергею Ивановичу.
    — Тут написано, что Гринцпуля. Я такого не знаю, но могу узнать. Надо?
    — Я думаю, да, — кивнула я и встала. — Ну что, времечко подкатывает к моему свиданию со следователем. Указаний вам, Сергей Иванович, никаких давать не буду, вы сами все знаете. Виктор, ты меня подбросишь до РОВД?
    Виктор кивнул и встал.
    Мы вышли с ним вместе, и, добравшись до Волжского РОВД на моей «Ладе», я отпустила Виктора обратно, сказав, что вернусь в редакцию на перекладных.
    Дежурный сержант, сидящий за стеклянной перегородкой сразу за входной дверью, выслушал меня и, позвонив, путано объяснил, что кабинет старшего следователя Трахалина находится на третьем этаже. Я все это уже знала, потому что когда-то уже имела удовольствие общаться с Петром Ивановичем Трахалиным. Помнится, в прошлый раз он всерьез собирался посадить меня в тюрьму. По крайней мере, так мне пояснил верный и преданный Фимочка Резовский.
    Поднимаясь по лестнице, я, вспомнив о Фиме, тут же попеняла себе, что ничего ему не сообщила о своем визите в это заведение. Но, подумав, что в случае задержки мои друзья все равно ему позвонят и он тут же примчится, бросив все свои дела, я перестала об этом думать.
    Кабинет Трахалина располагался в самом конце бесконечно длинного коридора за светло-желтой дверью. Табличка на двери отсутствовала, блестел только один номер. Перед дверью стояли обшарпанные стулья, на которых, слава богу, ожидающих посетителей не наблюдалось, и, правильно это поняв, я постучала в дверь и приоткрыла ее.
    Петр Иванович Трахалин, старший следователь РОВД, сидел за столом и, низко наклонив голову, что-то писал.
    — Вы по какому делу, девушка? — спросил он меня, оторвавшись от своего важного дела.
    Слегка обозлившись от того, что он сделал вид, будто меня не узнал, хотя мы с ним встречались, и совсем недавно, я шагнула в кабинет и высказала:
    — А это уж вы мне сейчас скажете, товарищ следователь, или, может быть, вы пошутили, приглашая меня для беседы? Тогда до свидания.
    — Бойкова Ольга Юрьевна? — прекратив играть, вдруг признал меня Трахалин. — Проходите, пожалуйста, очень рад вас видеть.
    — Правда? — засомневалась я.
    У меня уже крутился на языке ядовитый ответ, но я решила сдержаться. Пусть сначала мне расскажут о причинах моего вызова сюда, ну а там видно будет.
    Я прошла в кабинет и села на стул, стоящий напротив Трахалина.
    Разговор со следователем был скучен и тягуч, как надоевшая жвачка. Трахалина весьма интересовал вопрос, почему я, взяв письмо от Спиридонова, не позвонила сразу же в УВД или еще куда-нибудь? Под «куда-нибудь» он явно имел в виду нашу городскую психолечебницу. Эту тему он пережевывал настырно и угрюмо, постоянно возвращаясь к одному и тому же: почему я не позвонила в органы?
    Я вяло отговаривалась, как могла, и ждала, когда же наконец он закончит.
    Я уже настолько изнемогла, что не сдержалась.
    — Я все поняла, Петр Иванович, — прервала я его, состроив одну из своих милейших улыбок, действующих обычно на мужиков затормаживающе. Сработало и на этот раз. Трахалин заткнулся на полуслове, посмотрел на меня, раскрыв рот — жалкое зрелище между прочим, — и, словно очнувшись, опустил голову и нервно закрутил в пальцах зажигалку.
    — В общем и целом, Ольга Юрьевна, вы меня поняли, я надеюсь, — после затянувшейся паузы сказал он и наконец поднял на меня глаза.
    — Именно так, в общем и целом, — закивала я и, перехватывая у него инициативу, спросила:
    — Петр Иванович, не расскажете ли вы мне, как погиб Спиридонов Николай Игнатьевич?
    — Увы, это не в моих силах. Служебная информация огласке не подлежит, — с тяжелым вздохом произнес Трахалин, вынул из стола пачку сигарет «Петр Первый» и задумчиво посмотрел на меня.
    Я решила не напрягать следователя, и так уставшего от разговора с неуступчивой дамой, да еще и вынужденного изображать из себя джентльмена.
    — Давайте закурим, — предложила я ему, словно это была моя идея, и вынула из сумочки свои сигареты.
    Мы закурили, и, расслабившись, Трахалин проговорил:
    — Ну, вроде все мы с вами обсудили, Ольга Юрьевна…
    — Вы хотели мне рассказать подробности, — робко напомнила я ему.
    — Не хотел, — попытался заупрямиться он, но я уже вцепилась в него мертвой хваткой, не меняя, впрочем, приветливого выражения лица.
    — Петр Иванович, — сказала я, — вот представьте себе ситуацию. Наша газета печатает письмо Спиридонова о смерти, теперь нам уже деваться некуда, мы должны дать подробности этого дела и вообще держать его на контроле. Предположим, что, не получив от вас необходимой информации, мы задействуем другие источники. Представляете, что будет дальше?
    — Если вы про увеличение тиража, то этот вопрос не ко мне, — выдал Трахалин неожиданную фразу.
    — Я не про тираж, — пояснила я, — с этим, слава богу, справляемся, я совсем про другое. Ведь наши источники могут оказаться неполными и даже более того, они, возможно, исказят суть дела. — На меня нашло вдохновение, я положила ногу на ногу и откинулась на спинку стула. — Так вот, — продолжила я, — представьте себе, что после статьи о том, как главный редактор газеты побывала в РОВД и с ней провели беседу, — я понизила голос, и он зазвучал у меня особенно притягательно (по крайней мере, мне говорили, и не раз, что он так звучит), — а о нашей с вами встрече я не смогу не написать статью — положение обязывает. Мы публикуем нашу версию событий. Если она окажется неверной, то мы напечатаем опровержение, указав, что органы не оказали нам содействия, а это уже можно квалифицировать как противодействие. Верно?
    Трахалин слушал меня с таким удивленным выражением лица, что мне пришлось даже нахмуриться, чтобы сдержать напавшую на меня смешинку. Заметив, что он еще не придумал, как ему реагировать на мой выпад, я продолжила:
    — Если вы расскажете мне подробности этого дела, я гарантирую верное описание событий, что выгодно для меня. И в этом случае вы во мне получите союзника, который тоже найдет, чем с вами поделиться…
    Я говорила быстро и увлеченно, почему-то думая про Фиму Резовского. Я так долго была знакома с этим неординарным человеком, что кое-чему у него научилась. Наверное, он бы порадовался за меня, если бы имел возможность слышать мои разглагольствования.
    Трахалин заслушался так, что забыл про свою сигарету, и она вся издымилась в пепельнице. Когда я закончила, он встряхнул головой, посмотрел на то, что осталось от его сигареты, и вынул из пачки новую.
    — Ну вы даете, — пробормотал он, — кто бы мог ожидать, что вы так разговоритесь…
    — Не все ж вам одному, — ласково подтвердила я его наблюдение.
    Помолчав, Трахалин спросил у меня:
    — Я могу быть уверенным, что в случае получения вами какой-либо важной информации вы сначала известите меня, и только потом мы с вами вместе решим, что стоит печатать, а что нет?
    — Нет, — честно ответила я и быстро добавила:
    — Но я вам гарантирую, что если что-то появится, то вы это узнаете раньше наших читателей.
    Трахалин опять надолго задумался. Задумалась и я. Ольга Юрьевна предложила пари Войковой. Или нет, лучше не так. Оля поспорила с Оленькой на то, что Трахалин согласится, потому что подумает, что в случае чего сумеет надавить на «Свидетеля» и задержать неугодную ему публикацию.
    Пока Трахалин молчал, прикидывая, что ему выгодно, молчала и я, соображая, на что же я спорю сама с собой.
    Трахалин принял решение первым. Он мне объяснил, что принимает мое предложение, но не потому, что оно ему очень понравилось, а потому, что я ему симпатична.
    Я промолчала, вздохнула и поняла, что выиграла-то Оленька, впрочем, как и следовало этого ожидать.
    — Значит, так, — начал Трахалин, снова закуривая и оценивающе поглядывая на меня, — позавчера приблизительно в тринадцать тридцать пять гражданин Спиридонов вернулся к себе домой. Там его уже ожидал гражданин Диванов Борис Иванович. — Тут Трахалин кольнул меня быстрым острым взглядом, но я так равнодушно поморгала ему в ответ, что он поджал губы и продолжил, словно и не проверял меня только что на вшивость. — По свидетельству Диванова, Спиридонов был чем-то возбужден и отказался объяснить причину этого. Он только напомнил Диванову про письмо, которое хранилось у него, затем попросил извинения, сказал, что он ненадолго, и вышел на лоджию. С лоджии он бросился вниз. Так как квартира Спиридонова была на девятом этаже, то результат оказался предсказуемым. Диванов, по его словам, сначала не понял, что означает продолжительное отсутствие его старого друга, подождал, потом тоже вышел на лоджию. Не обнаружив там Спиридонова, прошел по всей квартире и снова вернулся на лоджию. Там его внимание привлекла толпа народа внизу… Ну, в общем, вот и все.
    Трахалин так переволновался, по-видимому, оттого, что свою малюсенькую услугу он посчитал чуть ли не должностным преступлением, что достал скомканный платочек из кармана брюк и вытер вспотевший лоб.
    — И никаких сомнений ни у следствия, ни у экспертов? — уточнила я.
    — Что вы! — Трахалин даже позволил себе улыбнуться, радуясь, очевидно, что его собеседница оказалась такой дурочкой и не понимает очевидных вещей. — Письмо, мотив, — начал перечислять он доводы, — ни в крови, ни в желудке не было обнаружено ничего, заставляющего подумать о чужой злой воле…
    — И полный набор переломов и разрывов, — тихо добавила я.
    — Конечно, а как иначе… — Помолчав, Трахалин подвел итог:
    — Вот и все, что я могу вам рассказать. Загадок нет, и все ясно.
    Я не ответила и подумала, что, возможно, он и не прав, как минимум одну загадочку найти здесь можно.
    — Вот и все, — повторил Трахалин, — не забудьте, пожалуйста, про наше соглашение.
    — Не забуду, — пообещала я, — если что, то как только, так сразу.
    Обменявшись еще ненужными любезностями, мы расстались.
    В редакцию я возвратилась на такси, всю дорогу прокручивая в памяти разговор со следователем.

Глава 8

    — Не-а, — тут же ответил мне Ромка, старательно пряча раскрытую книжку под пачкой бумаги для ксерокса. Я с самым невинным видом подошла и выдернула его чтиво наружу. Это оказалось издание стихов Баркова.
    Честно говоря, я и сама уже была не рада, что увидела эту книгу. Не зная, как реагировать, я положила найденный шедевр на место и тихо погладила Ромку по опущенной голове. Краем глаза я заметила, как побагровели его уши.
    «В следующий раз будет прятать надежнее», — подумала я, стараясь, однако, не рассмеяться. Все-таки я его начальник, и дама немного умудренная.
    Как ни в чем не бывало, я прошла к своему кабинету, открыла дверь и спросила, не оглядываясь:
    — А где Маринка?
    — Ушла, — упавшим голосом ответил мне Ромка.
    Посмотрев на Сергея Ивановича, застывшего перед монитором, я уточнила:
    — Куда же это направилась наша путешественница? За булочками?
    — Не думаю, Ольга Юрьевна, — задумчиво ответил Кряжимский, аккуратно раскладывая пасьянс. В свободные минуты Сергей Иванович любил себя побаловать бабушкиными удовольствиями. — Как мне показалось, у нее возникли дела личные…
    При этих словах мне стало даже как-то нехорошо. Маринкина способность изобретать себе проблемы, а потом ненароком обрушивать их на меня была настолько известна, что я прошла назад и села на Маринкин стул. В ногах появилась гадкая слабость и голова закружилась.
    — Ромка, — обратилась я к нашему любителю заветной поэзии, — рассказывай, как дело было.
    — Обычно, как всегда, — Ромка незаметно отодвинул вновь замаскированного Баркова локтем. — Она тут все ходила и ворчала, а потом позвонил какой-то Антон, Марина поговорила с ним и радостно нам так объявила, что.., как, как она сказала, Сергей Иванович? — Ромка повернулся лицом к Кряжимскому.
    Сергей Иванович, прищурившись, посмотрел на меня.
    — Мариночка объявила нам, что рак на горе свистнул, и ее рабочий день закончился, — тонко улыбаясь, ответил он.
    — А вам она передавала привет! — радостно закончил Ромка, и я, услышав все эти жуткие вещи, обхватила голову руками и, будучи не в силах ничего сказать, только пробурчала что-то непечатное. — Вам плохо? — испугался Ромка и, соскочив со стула, заметался по редакции.
    Я расслабленно помахала рукой.
    — Успокойся и сядь на место, — скомандовала я, — или нет, сходи и вызови сюда Виктора, он, наверное, в своей фотолаборатории.
    Ромка исчез, а я посмотрела на Сергея Ивановича, уже забросившего свой пасьянс и с любопытством наблюдавшего развернувшуюся перед ним мизансцену.
    — Перебесится девочка, и все нормально будет, — пробормотал он, пытаясь меня успокоить, но получилось наоборот.
    — Сергей Иванович! — закричала я. — Это же тот самый Антон, который приходил сюда с Жанной!
    На лице Сергея Ивановича ничего не отразилось.
    — Или Жанна, или Антон, или они оба вместе нас и заперли в том кабинете. По крайней мере, Жанна была последней, кто видел живой Риту! А сейчас Маринка пошла на свидание с этим Антоном, теперь вы понимаете, почему я разнервничалась?!
    Кряжимский медленно приоткрыл рот и так же медленно его закрыл.
    — Теперь понял, — сказал он.
    — Вспомните, пожалуйста, — взмолилась я, — что она еще сказала, кроме той ахинеи про рака! Куда пошла или, может, поехала? Где у нее назначено свидание?
    Сергей Иванович пожал плечами и покачал головой.
    — Ничего больше она и не сказала, Ольга Юрьевна, — Кряжимский заволновался, начал потирать себе шею, руки и при этом жалобно поглядывал на меня, словно в очередной Маринкиной глупости я обвинила его.
    Чтобы не тянуть время в объяснениях, я молча встала и, добравшись наконец до своего кабинета и поискав в ящиках стола, нашла визитку Жанны, оставленную ею в прошлое посещение редакции.
    Когда я вернулась к Кряжимскому, рядом с ним уже сидел на стуле Виктор, спокойный и надежный, как всегда. Тут же крутился и Ромка.
    — Ты в курсе? — спросила я у Виктора.
    Он кивнул.
    Я, держа визитку Жанны в руке, пододвинула ближе к себе Маринкин телефон и быстро набрала номер.
    Сделать мне это пришлось раз шесть, прежде чем я поняла, что мне никто не ответит. Обгоревшая галерея не работала.
    Номер домашнего телефона на визитке не был проставлен, и я растерянно оглядела всю свою компанию, ожидая от них совета.
    — Никто не отвечает на работе у Жанны, — сказала я, — а она была единственной ниточкой, которая могла бы вывести на Антона… Что делать будем, «свидетели»?
    — Есть городская справочная, звоним туда, спрашиваем, и нам отвечают! — крикнул Ромка.
    — Может быть, и получится, — согласился Кряжимский, а Виктор пожал плечами.
    — Ты предложил, ты и показывай, как это все делается, — сказала я Ромке.
    Он дозвонился до справочной, и я, поговорив с оператором, поняла, что Виктор, как всегда, оказался прав: Сойкина Жанна Петровна в нашем городе не числится.
    — Разрешите, я попробую разузнать что-нибудь через картинную галерею, — предложил Кряжимский, подходя ко мне и беря трубку телефона. — Это же одна тусовка, а у меня есть кое-какие знакомые…
    Я отошла от стола, достала сигарету и закурила. Нервничала я страшно, я уже не обижалась на Маринку за ее вечные фокусы, мне хотелось только, чтобы с ней ничего не случилось и она осталась живой.
    Виктор подошел ко мне и положил руку мне на плечо. Сразу же стало легче и спокойнее. Бог мой, какой же он надежный мужчина и какая Маринка дура беспросветная, что профукала его самым дурацким образом!
    То есть, это я так считаю, а она врет, что не сошлись характерами.
    Сергей Иванович тем временем, порывшись в своем пухлом блокноте, позвонил кому-то из своих знакомых и после необходимого вступления про то, как-твои-дела-а-у-меня-как-обычно — я вся издергалась, вынужденная выслушивать подобную чушь, — начал наконец-то спрашивать про Жанну Петровну. По ответам Кряжимского я поняла, что дело не выгорает.
    Топнув в нетерпении ногой, я уже было хотела потребовать, чтобы он прекратил эту бессмысленную беседу, как вдруг одна реплика Сергея Ивановича заставила меня насторожиться.
    — Та самая Рита, которая работала в отделе у Спиридонова? А при чем здесь она?
    Я подскочила ближе и нажала кнопку селектора. Сразу же стал слышен голос собеседника Кряжимского. Это была незнакомая мне дама. Судя по ее интонациям, она была весьма рада быть хоть чем-то полезной нашему заместителю главного редактора.
    — .они же дружат, Сереженька, — говорила дама, и я бросила быстрый взгляд на смутившегося Кряжимского, — Рита точно может знать, где живет Жанночка, только вот Риты сегодня нет на работе, наверное, заболела…
    — Леля, — уже не скрывая имени абонента, ответил Кряжимский, — насчет Риты я хочу тебе сказать…
    На этом слове Сергей Иванович замолчал и испуганно воззрился на меня, потому что я, не сдерживаясь, каблуком туфли наступила ему на носок ботинка. Больно, конечно, я понимаю, но извинюсь потом, лишь бы он сейчас не сказал лишнего.
    Показывая губами и жестами «адрес, адрес, берите», я сумела направить Кряжимского в нужное русло.
    — Адрес Риты, пожалуйста, дай мне, Лель, — пробормотал Кряжимский, и когда он записал его на листке бумаги, а дама начала у него спрашивать, почему он к ней давно не приходил в гости, я отключила селектор. На чужую личную жизнь я не покушаюсь, и, если Сергею Ивановичу так хочется, то он может один раз поговорить со своими женщинами и в рабочее время. Начальство не против.
    Взяв лист с записанным адресом, я сперва прочитала его сама, потом протянула Виктору. Виктор взял листок в руки, глянул на него и кивнул мне. Отлично, значит, он знает, куда ехать.
    Помахав у Сергея Ивановича перед лицом рукой, я привлекла к себе его внимание. Он витиевато извинился перед Лелей и прикрыл мембрану трубки ладонью.
    — Я уже заканчиваю, — пробормотал он, почему-то пряча от меня глаза.
    — Мы с Виктором сейчас едем к Рите домой, — громко прошептала я ему, и Сергей Иванович, услышав это, вздрогнул от неожиданности, едва не уронив трубку телефона.
    — Как, зачем? — спросил он.
    — Спросите что-нибудь полегче, — ответила я, — долго объяснять, но мне кажется, что все эти истории завязаны вместе. А если на работе про Риту ничего не знают, то это может означать, что не знают и там, — я положила два пальца себе на плечо, а второй рукой сделала жест, словно поправляю козырек фуражки. — Номер моего сотового у вас есть, систематически будем созваниваться. Продолжайте искать адрес Жанны, но какими-нибудь другими методами, не через Риту. Поняли, почему?
    — Кажется, да, — ответил Сергей Иванович, и я, не тратя больше времени на разговоры, махнула Виктору и направилась к выходу.
    Я, вернувшись в редакцию, так и не успела снять с себя верхнюю одежду, а Виктор сразу пришел из своей лаборатории в куртке «Пилот».
    — Меня возьмите, Ольга Юрьевна! — выкрикнул Ромка, кинувшись за мною следом.
    — Тебе спецзадание, — на ходу выдала я.
    — Какое еще спецзадание? — недоумевал Ромка.
    — Подготовишь реферат о творчестве поэтов-диссидентов, современников Пушкина.
    — Чего, кого? — обалдел Ромка от непонятной фразы и остановился посредине комнаты с таким растерянным видом, что я рассмеялась.
    Сергей Иванович, перехватив взгляд Ромки, пальцем показал ему на запрятанного Баркова.
    Ромка покраснел как вареный рак и ничего больше не сказал.
    Мы с Виктором спустились по лестнице и вышли на улицу. Передав Виктору ключи от своей «Лады», я с удовольствием подождала, когда мне откроют дверь и села на переднее правое сиденье.
    Мы протряслись по разбитым дорогам мимо щелястых заборов, и Виктор, остановив машину, кивнул мне на тот дом, номер которого был указан в записке Кряжимского.
    Если верить данному Сергею Ивановичу адресу, Рита жила в старом одноэтажном деревянном и оштукатуренном доме, запрятанном среди кривых улочек исторического центра города. В нынешние времена центр переместился и благоустраивался, а здесь все оставалось как и много лет назад.
    Впечатление было, честно говоря, так себе. Выйдя из «Лады», я с удивлением увидела, что у этого дома и удобства на улице.
    Хлопнула дверка, и через несколько минут Виктор встал рядом со мною. Я взяла его под руку.
    Встретившись с ним взглядом, я тихо сказала:
    — Ты знаешь, сейчас я уже почти боюсь. А вдруг там ее родители? Я же не могу сказать, что их дочь умерла, если они сами об этом не знают.
    Я посмотрела на Виктора. Тот помолчал и сказал мне только одно слово:
    — Маринка.
    Я вздохнула:
    — Пошли.
    Мы, осторожно ступая по оттаявшей грязи, обнажающей все неровности разбитой кривой тропинки, шли к покосившемуся крыльцу старого дома.
    У входной двери, широкой и низкой, сверху слева блестела кнопка нового звонка.
    Виктор позвонил два раза, и мы стали ждать.
    Послышались шаги, потом загремели засовы, дверь открылась.
    На пороге стояла высокая худая девушка с короткими, с мелкой химией волосами. Она была одета в темный свитер и теплую юбку. На ногах — шлепанцы.
    — Здравствуйте, — озадаченно проговорила она, — а вы к кому?
    Я глубоко вздохнула и ответила слегка замявшись:
    — Здравствуйте, а Рита дома?
    Произнеся эти слова, я не выдержала и, прикрывшись ладонью, сделала вид, что сильно закашлялась. Мне было неудобно.
    — А ее нет, — ответила девушка и неуверенно добавила, — она где-то задержалась, наверное…
    При этом девушка с интересом взглянула на Виктора, но тут же постаралась спрятать этот свой интерес.
    — Да? — выдавила я и замолчала, соображая, что еще сказать, чтобы девушка предложила нам войти, но она сама подсказала мне выход.
    — Вы с нею заранее договорились?
    Виктор, как всегда, решил все за меня, кивнул и слегка подтолкнул меня в спину. Я тоже кивнула как автомат.
    — Пройдите, что же я вас держу на улице, — засуетилась девушка и, отступив на шаг, пропустила нас в низкие полутемные сени. Это были точно сени, а не прихожая. Сразу перед дверью было перегороженное помещение, очевидно, когда-то предназначенное для кур. Или овец. Не знаю точно, я не специалистка.
    Разувшись здесь же, перед этим бывшим загоном, мы зашли внутрь дома.
    В первой комнате стоял старый полированный стол, диванчик, два стула, двухкомфорочная газовая плита, на стене висел рукомойник.
    Сюда же выходили две двери. Одна из них была закрыта, другая отворена.
    — Проходите, садитесь за стол, если хотите, можете пройти в Ритину комнату, — пригласила нас девушка и показала на закрытую дверь.
    Отказываться было бы уже просто глупо. Поэтому я и приняла предложение.
    Мы вошли в малюсенькую комнату, площадью приблизительно в восемь-десять квадратных метров. Здесь как-то уместились двустворчатый шкаф, кровать, письменный стол и даже две книжные полки, на одной из которых стояла птичья клетка без жильцов.
    — А где же птички? — спросила я.
    — Крякнули, — с готовностью ответила девушка.
    — А-а, — разочарованно протянула я, — это были утки…
    Мы рассмеялись.
    — Давайте знакомиться, — предложила девушка, — меня зовут Нина.
    Мы с Виктором представились, и как-то сам собою начался разговор. Оказалось, что Нина с Ритой снимают этот домик на двоих и живут вместе уже несколько лет. Помня поведение Риты с Жанной, я с подозрением посмотрела на Нину. Девчонка как девчонка. Тоже искусствовед, только работает не в картинной галерее, а в университете.
    Поставив чайник на плиту, Нина вернулась в Ритину комнату, мы закурили и продолжили беседу.
    — Не знаю даже, когда она вернется, она ничего мне не сказала, — Нина бросила осторожный взгляд на Виктора и промолчала, решив не признаваться, что Риты и ночью не было дома.
    Знала бы она, что Рита больше никогда не придет.
    Я увидела на Ритином столе раскрытую книгу необычно большого формата, со страницами, прикрытыми листами тонкой папиросной бумаги, и подошла посмотреть, что это такое.
    — А вы где работаете? — внезапно засуетилась Нина. — А то я у вас и не спросила даже.
    — В газете «Свидетель», — ответила я, — есть такая газета в Тарасове, может быть, слышали?
    — Еще бы, — ответила девушка и опять спросила:
    — Оба работаете?
    — Конечно, — я с интересом взглянула на Нину, не понимая причины ее неожиданной нервозности.
    — Уф, — с облегчением вздохнула она и тут же объяснила:
    — Эту книжку она принесла из галереи… В принципе этого нельзя было делать… Но Рита собиралась ее вернуть. Она просто немного поработала с нею.
    Я посмотрела на обложку. Это был второй том каталога живописного собрания графа П.Р. Нарышкина. Положив книгу, как она лежала, я, кое-что вспомнив, наугад спросила Нину:
    — По этому каталогу Рита сделала свое сенсационное открытие, верно?
    — Да, она вам рассказала?
    Нина, подойдя ко мне, ткнула пальцем в одну из черно-белых иллюстраций на открытой странице каталога.
    — Рита очень гордилась тем, что нашла эту картину, она считалась утерянной еще с тех времен. Это ван Хольмс. Вы знаете ван Хольмса?
    — Немного, — честно ответила я, недоуменно взглянув сначала на Виктора, а потом на фотографию найденной Ритой картины.
    Это была та самая картина, которую сегодня мне показывал Сергей Иванович Кряжимский в буклете выставки «Ару-галереи». Единственная картина, сгоревшая при вчерашнем пожаре.
    — А как же этот… — я помолчала, вспоминая фамилию коллекционера, — Гриншпун или Гринцпуль не знал, что за сокровище у него в руках?
    — Не знал, — ответила Нина. — Картина Хольмса была закрыта поздней живописью, тоже старой, но не пятнадцатого века. Рита взялась подработать, ее попросили подреставрировать вещь; она убрала верхний слой и не поверила своим глазам. — Нина засмеялась. — Это уже было поздней ночью, ко мне приехал жених, представляете? Мы с ним в моей комнате, вдруг громкий стук в дверь с диким криком: «Нинка, просыпайся, я Хольмса нашла..»
    Нина рассмеялась своим воспоминаниям, я снова переглянулась с Виктором. История с пожаром поворачивалась уже совсем другой стороной, и возникали новые вопросы, требующие ответа.
    — Я не специалист в живописи, — честно призналась я. — Скажите, пожалуйста, ведь подрамник — это что-то, относящееся к холсту?
    — Конечно, холст на него и натягивается. Без подрамника картины на холсте быть просто не может, — ответила мне Нина.
    — А ведь Хольмс писал на досках, — блеснула я плодами чужих знаний, и Нина с уважением взглянула на меня и заговорила, с осторожностью подбирая слова.
    — Это верно, итальянские художники только при жизни Хольмса разработали технику масляной живописи на холсте. Это было обусловлено реальными причинами: не росли в Италии такие качественные дубы, как в Голландии…
    — Не хотели, — понимающе поддакнула я.
    — Вот именно, — подхватила Нина, — а импорт был дорог, как и сейчас, впрочем. Вот они и нашли выход из положения. По принципу: голь на выдумки хитра. Было известно, что в мире существуют три картины ван Хольмса, написанные на холсте. Одна из них была в России у Нарышкина. Ее следы затерялись после революции. И вдруг такое открытие. Это же сенсация!
    Нина замолчала, вдохновленная своими собственными словами; она ведь тоже, как и Рита, была искусствоведом. Молчала и я, обдумывая полученную информацию. Слова Нины о ее женихе позволяли мне естественно перейти и к вопросу о Жанне, не боясь непонимания.
    — А можно мне задать неожиданный вопрос? — спросила я Нину.
    — Хоть два, — ответила она.
    Я посмотрела на Виктора.
    — Виктор, выйди, пожалуйста, — попросила я его.
    Виктор вышел в первую комнату, и я услышала, как он там сел на диван. Я наклонилась ближе к Нине.
    — Я вчера была на презентации в «Арт-галерее» и там по поведению Риты и Жанны Сойкиной.., вы знаете Жанну?
    — Да, конечно, кто ж ее не знает! — сразу же ответила Нина.
    — Так вот, — я на всякий случай оглянулась на дверь и еще больше понизила голос, чувствуя, что предательски краснею, — я подумала, что Рита и Жанна…
    — Что? — заинтересованно переспросила Нина, тоже переходя на шепот. — Что?
    — Ну, мне показалось, что они.., нестандартно ориентированные.., вот.
    Я смутилась окончательно и уже пять раз пожалела, что вообще начала этот разговор.
    Нина, услышав мои слова, сначала замерла, а потом разразилась искренним веселым смехом.
    — Да вы что! — воскликнула она, наконец успокоившись. — Ни в коем случае! Вот я скажу Ритке, какое мнение о ней сложилось, когда она вернется! Посмеемся вместе!
    После этих Нининых слов я почувствовала, что оставаться здесь и продолжать играть свою роль я больше не в силах.
    Взглянув на часы, я покачала головой:
    — Е-мое, а ведь уже пятый час!
    — Не знаю даже, где она, — начала Нина и вдруг, хлопнув себя по лбу, вскричала:
    — Чайник!
    Она выскочила за дверь, и я за ней. Виктор, стоя перед столом, уже заваривал чай.
    — Спасибо вам большое, а то я совсем забыла про него, — поблагодарила Нина Виктора, и тот просто кивнул в ответ, как всегда, предпочитая жест слову.
    — А может быть, Рита сейчас у Жанны? — решилась я на последнюю провокацию.
    — Да, запросто такое может быть, — согласилась Нина с моим предположением, — последнее время она частенько у Жанны пропадает. К тому же у Жанны буквально на днях мужа убили… Хоть они с ним и разругались, уже и жили отдельно, но я думаю, все равно жалко… Точно, у Жанны, наверное, — повторила Нина.
    Тут я не удержалась и спросила адрес Жанны.
    Как все оказалось просто! Жанна жила за городом, в ближней деревне, в коттедже. Деревня относилась уже к району и поэтому адреса Жанны не было в городской справочной службе.
    Попрощавшись с Ниной и пообещав заезжать еще, мы выехали с Виктором на дорогу.
    После нескольких минут молчания, пока моя кокетливая «Лада» тряслась по оскорбительным для нее «козьим тропам», иначе и не скажешь, я закурила и попыталась вслух подвести итог только что услышанного от Нины.
    — Пропал из галереи один Хольмс и почти наверняка был продан либо за границу, либо богатому коллекционеру у нас. Тут же появляется второй Хольмс, словно по спецзаказу. Хотя это все чистое совпадение. Вопрос ставлю так: появление второго Хольмса было бы выгодно тому, кто продал первого?
    Я посмотрела на Виктора, он никак не отреагировал на мои слова. Пришлось отвечать самой на свой собственный вопрос:
    — А еще и неизвестно. Появление второго Хольмса могло сбить цену на первого. Не поэтому ли он и сгорел?
    Я снова посмотрела на Виктора и опять получила ту же реакцию. Тогда я откровенно взмолилась:
    — До этой деревни нам долго ехать, скажи, пожалуйста?
    Виктор бросил взгляд на часы, потом на меня и медленно покачал головой.
    Я вздохнула и отвернулась к окну.
    Город кончался, по обеим сторонам дороги застыли деревья, упорно тянущиеся ветками вверх.

Глава 9

    Дом был высоким, двухэтажным и вытянутым вдоль дороги, от которой он ограждался высоким забором из металлических прутьев.
    — Ты уверен, что нам сюда? — недоуменно спросила я у Виктора, сверяясь с записанным в моем блокноте адресом.
    Виктор кивком головы показал на крайний столб забора, увенчанный неким подобием ведра, под которым висела белая табличка с номером дома.
    Пришлось согласиться, что ведущий менеджер «Арт-галереи» действительно живет в этом солидном доме.
    — Я и не думала, что организация выставок картин такое прибыльное дело, — пробормотала я вполголоса.
    Виктор остановил машину напротив калитки. Я опять посмотрела на часы и, вынув из сумочки свой сотовый, набрала номер редакции. Почти сразу же мне ответил Кряжимский.
    — Это Ольга, — сказала я. — Маринка не объявлялась, Сергей Иванович?
    — Увы, Ольга Юрьевна, увы, — вздыхая, ответил он, — зато все остальное нормально, и работа движется.
    — Хоть это хорошо, — вяло порадовалась я и закончила разговор.
    Немного подумав, я набрала свой домашний номер и прослушала длинные гудки, которыми поприветствовал меня мой телефон. У Маринки был ключ от моей квартиры, и она иногда позволяла себе приводить своих друзей ко мне домой, пока я отсутствовала.
    Я за это ее поругивала, но сейчас с радостью услышала бы ее голос. Однако радоваться было нечему, и я в раздражении бросила сотовый обратно.
    — Маринка все еще неизвестно где, — проинформировала я Виктора, — поэтому придется идти к Жанне и выяснять места дислокации Антона. Смешно будет, если она скажет: не знаю.
    Виктор внимательно посмотрел на меня и медленно покачал головой.
    — Вот и я так считаю! — ответила я и вышла из машины, хлопнув дверцей сильнее, чем обычно себе это позволяла. Сумочку я, разумеется, взять не забыла. Я считаю, что даме без сумочки вообще неприлично появляться на людях.
    Честно говоря, я уже начинала нервничать всерьез.
    Толкнув калитку, я пошла к дому. Шла я быстро, и Виктор догнал меня только около высокого крыльца.
    Поднявшись по ступенькам, я нажала на кнопку звонка и держала ее дольше, чем позволяли приличия. Жанна Петровна не понравилась мне с первой же нашей встречи, и теперь, после происшедших событий, все неприятности, свалившиеся на меня, я почему-то ассоциировала с ней.
    В общем-то я понимала, что это не правильно, но ничего с собою поделать не могла.
    Не открывали мне долго, и я уже подумала о том, что, возможно, никого нет дома. Это было бы неприятно, потому что в этом случае мне оставалось только одно: возвращаться в редакцию или сразу к себе в квартиру и ждать, когда Маринка сама объявится. А это было бы непереносимо.
    Наконец дверь отворилась, и я увидела Жанну Петровну. Она вышла в умопомрачительном синем халате из китайского шелка. Волосы ее были в порядке, в правой руке сигарета, вставленная в длинный деревянный мундштук.
    — Ольга Юрьевна! — воскликнула она с преувеличенной приветливостью: мое отношение к ней стало еще хуже. Уж что-что, а я точно знала по своей несчастной журналистской жизни, что когда я хожу по квартире в халате, то для меня любой гость всегда не вовремя и некстати.
    — Добрый вечер, Жанна Петровна, извините за неожиданный визит… — с запоздалой церемонностью начала я, словно это и не я только что устроила перезвон в ее доме.
    — Что вы, что вы, заходите, пожалуйста, — заулыбалась Жанна, как и Нина, с любопытством поглядывая на Виктора. Это тоже, кстати, не могло улучшить моего к ней отношения.
    Мы прошли в небольшой по размеру, но уютный холл с камином и кожаными диванами.
    В центре холла стоял невысокий журнальный столик на витых деревянных ножках. На нем одиноко покоилась стеклянная пепельница.
    Меня удивило, что здесь на стенах не было никаких картин, однако недостаток цветовых пятен на фоне белых крашеных стен восполняли целые охапки и связки искусственных растений, расставленных и развешанных где только было возможно.
    — Кофе, чай? — спросила Жанна Петровна, делая приглашающий жест в сторону дивана.
    Я поблагодарила ее, отказалась и осторожно присела на краешек дивана. Виктор сел чуть поодаль и, равнодушно скользнув взглядом вокруг, повернулся лицом к лестнице, ведущей из холла на второй этаж.
    — Чему обязана столь неожиданным визитом? — осторожно спросила Жанна Петровна, устраиваясь напротив меня.
    Нас разделял журнальный столик. Я расстегнула сумочку и достала пачку сигарет «Русский стиль».
    — Вы разрешите? — на всякий случай спросила я и, получив утвердительный ответ, с удовольствием закурила.
    — Вы, наверное, по поводу пожара? — печально спросила меня Жанна и вздохнула:
    — Ужас, кошмар, но жизнь продолжается, и будем стараться поправить все, что можно…
    — Да, не повезло вам, — неопределенно сказала я, заметив, как удивленно дрогнули у нее брови.
    Я положила ногу на ногу и сказала:
    — У меня есть уже кое-какая интересная информация по пожару и не только по нему, но я приехала сюда, чтобы спросить вас о другом. О другом человеке. Не могли бы вы, Жанна Петровна, сказать мне, где найти Антона? Того самого Антона, с которым вы приезжали ко мне в редакцию? У меня есть к нему несколько вопросов.
    — Антона? — повторила Жанна.
    Было видно, что мой вопрос ее очень удивил.
    — Господи, а зачем вам Антон? Что еще случилось? — Поза ее стала более напряженной, Жанна потянулась, стряхнула сигаретный пепел в пепельницу и замерла, ожидая ответа.
    — Я не могу вам сейчас всего рассказать, — честно сказала я, — но он мне очень нужен, и я думаю, что вы мне поможете… А про пожар мы с вами поговорим чуть позже, — добавила я двусмысленную фразу — я думала, что часть ночи, проведенная в кабинете Жанны, и то, что я узнала про сгоревшую картину Хольмса, давало мне на это право.
    Мои слова произвели на Жанну потрясающее впечатление, она приоткрыла рот, явно собираясь что-то сказать, но тут послышались быстрые шаги. Кто-то спускался с лестницы вниз и, когда я разглядела, кто это, мое лицо, наверное, стало таким же потрясенно-озадаченным, как и у Жанны.
    В холл спустился Борис Иванович Диванов. В самом его присутствии здесь ничего удивительного не было, но одет-то он был так же, как и Жанна, — в халат и в тапочки. Только халат у него был бордового цвета.
    — Вот те и сюрприз! — громко произнес он. — Не ожидал-с!
    Борис Иванович, кряхтя и посапывая, опустился на диван рядом с Жанной.
    — В чем вопрос? — спросил он у Жанны.
    — Спрашивают про Антона, — тихо ответила она, и я заметила, как задрожала ее рука, держащая сигарету.
    Ситуация становилась интересной. Я почувствовала это всеми фибрами души.
    — Ба! — Воскликнул Борис Иванович. — А зачем вам этот шалопай? Натворил что-то, да?
    Он поерзал и повернулся к Жанне.
    — Что-то у меня сегодня правая почка заволновалась после обеда. Знаешь, такое ощущение, словно нерв какой-то защемило в поясничном отделе…
    — Я так поняла, что они хотят с Антоном про пожар поговорить, — возбужденным голосом сказала ему Жанна и поежилась, словно внезапно ей стало холодно.
    Борис Иванович быстро взглянул на меня и на Виктора. Виктор продолжал сидеть, невозмутимо глядя в окно, и именно эта его внешне демонстрируемая отстраненность, казалось, вселяла какую-то неуверенность в Жанну. Это же передалось и Борису Ивановичу.
    Бросив на Виктора несколько многозначительных взглядов, Борис Иванович вплотную наклонился к Жанне и что-то прошептал ей на ухо.
    — Не знаю! — резко ответила она.
    Борис Иванович повернулся ко мне.
    — У вас есть новая информация по поводу пожара, Ольга Юрьевна? — спросил он, буравя меня глазами.
    — Есть кое-что, — честно ответила я и, видя их отношение к этому вопросу, решилась наобум напустить немного тумана. Все-таки я профессиональный журналист, иногда можно и показать зубы. — Есть, и не только про пожар, но и про картину из коллекции Гринцпуля тоже. Но сейчас меня интересует, где я могу найти Антона, и чем скорее я его найду, тем будет лучше.., я думаю, для всех.
    — Гринцпуля, — протянул Борис Иванович, словно не слыша всего остального, что я сказала. Он прищурился и отклонился назад, не спуская с меня глаз. — Гринцпуля, значит, — повторил он.
    Жанна резко вскочила и прошла к окну. Она повернулась к нему спиной и встала там, скрестив руки на груди.
    Передо мной разыгрывалась какая-то важная сцена, смысла которой я не улавливала, но понимала, что темы пожара и картины Гринцпуля как-то серьезно волнуют и Жанну, и Бориса Ивановича. Меня в данный момент больше интересовала судьба убежавшей на свидание с Антоном Маринки. Если бы не это, я бы с удовольствием принялась разрабатывать открывшуюся передо мной жилу, потому что создавалось впечатление, что в ней можно отыскать что-то ценное для моей газеты.
    — Мне нужен Антон, — упрямо повторила я, — пожалуйста, скажите, где я могу его найти. — На меня снизошло вдохновение, и я с тайным значением ляпнула:
    — ..и мы с товарищем сразу же уйдем отсюда. Если вы не можете мне помочь, так сразу и скажите, придется тогда за помощью обратиться в другие места…
    Слово «товарищ» я подала как намек на принадлежность Виктора к неким специфическим сферам. Его подчеркнутое равнодушие к происходящему только усиливало это впечатление.
    Моя фраза достигла своей цели, хотя стрельба и велась наобум.
    — Не знаю я, где он шляется, — пожал плечами Борис Иванович, — а ты, Жанна, знаешь?
    — Нет, — резко ответила Жанна и замолчала, явно ожидая от меня, что же я еще скажу.
    Я не поверила им обоим, но уговаривать не видела смысла. Было видно, что мне они действительно не скажут. Оставалось действовать в прежнем направлении, тем более что деваться мне было некуда.
    — Мы сейчас были дома у Риты, — максимально равнодушным тоном произнесла я.
    — Да? — спросила Жанна и добавила:
    — И как она?
    — Перестаньте, — я потеряла терпение, и раздосадованная тем, что ничего у меня не получается и поиски Маринки не привели ни к чему, хотя времени прошло уже много, уже собралась перестать играть втемную и сказать про картину Хольмса, погибшую при пожаре, но от этой несвоевременной глупости меня отвлек звонок моего сотового.
    Я обрадовалась ему. Извинившись, я достала телефон из сумочки и, будучи уверенной, что звонит Маринка, спросила:
    — Это ты?
    — Наверное, — ответил мне недоуменный голос Кряжимского, — это…
    — Я узнала вас, Сергей Иванович, — быстро поправилась я, — извините, есть новости?
    Разговаривая по телефону, я заметила, что и Жанна и Борис Иванович, не скрывая своего интереса, слушают, о чем я говорю.
    — Есть, но, к сожалению, не про Марину, — ответил мне Кряжимский и заговорил скороговоркой:
    — Вам звонили из Заводского РОВД, пригласили завтра на разговор по поводу убийства Сойкина.
    — Кого? — переспросила я и, в свою очередь, внимательно посмотрела на Жанну. Мгновенно я вспомнила и слова Нины про то, что у Жанны недавно убили мужа, и то, что Макс, с которым Рита приходила к Эльвире, был мужем Жанны. Последующие события повыветрили у меня из памяти эту важную информацию.
    — Это все? — спросила я.
    — В общем, да, такое же приглашение передали и для Марины тоже. Но ей я пока сообщить об этом не могу, — закончил свое сообщение Сергей Иванович и, в свою очередь, поинтересовался:
    — А у вас есть что-нибудь новенькое?
    — Есть и горячее, — ответила я стандартным журналистским кодом, — но об этом я расскажу после возвращения. — Тут я не удержалась и проговорила:
    — А вы знаете, оказывается, в мире было всего три картины ван Хольмса, написанные им на холсте. А теперь, возможно, осталось только две.
    Произнеся эти слова, я равнодушно посмотрела на Бориса Ивановича и была удивлена происшедшей в нем внезапной перемене.
    Борис Иванович дернулся, словно его иголкой кольнули, и начал быстро-быстро потирать ладони. По всему было видно, что мои слова его сильно взволновали.
    «Очень горячо!» — подумала я и, поблагодарив Сергея Ивановича за звонок, отключилась.
    — Извините, а что вы там сказали про Хольмса? — хрипло проговорил Борис Иванович. — Меня как старого искусствоведа это не может не интересовать.
    — Пока не имею права раскрывать эту информацию, — ответила я и покосилась на Виктора, — запрещено.
    — Мне нужно позвонить, — сказала Жанна и, отойдя от окна, направилась к лестнице.
    — Останься, — жестко приказал ей Борис Иванович и сам встал, — я позвоню, а ты развлеки пока нашу гостью, чайку предложи…
    Борис Иванович вышел, а Жанна, помявшись, присела на свое прежнее место.
    — Я не пойму, чего вы добиваетесь, — тихо сказала она.
    Я положила свою давно потухшую сигарету в пепельницу и достала из сумочки новую.
    — Дайте и мне, пожалуйста, — попросила Жанна, — за своими идти не хочется.
    Мы обе закурили.
    — Чего я добиваюсь, я вам не скажу. Потому что не могу, — ответила я. Опасность, грозящая, по моему мнению, Маринке, была хоть и осязаемой, но все-таки гипотетичной. Хорошо бы я выглядела, если б напрямую заявила, что мне нужен Антон, потому что он, возможно, сейчас на свидании с моей подругой, а мне это не нравится. Причем неизвестно, какие отношения у Антона с самой Жанной. Кроме того, история с пожаром, с покушением на нас с Маринкой, с убийством Риты еще требовала своего объяснения, а оно могло быть неожиданным.
    — Вы считаете, что я в чем-то виновата? — наконец-то решившись, спросила Жанна, вздрагивая и кутаясь в свой прекрасный халат, будто ей внезапно стало холодно. — Я вас не понимаю, Ольга.
    Послышались шаркающие шаги, и в холл вернулся Борис Иванович.
    — Все нормально, Ольга Юрьевна, — добреньким голосом сказал он и пристально посмотрел на Жанну, — нашел я вашего Антона, шалопая этакого. Он с вашей сотрудницей в гостях у друзей недалеко отсюда, на турбазе.
    Борис Иванович покосился на Виктора и, пожевав губами, больше ничего не сказал.
    — Спасибо, — поблагодарила я его и встала, понимая, что теперь уже точно нужно уходить.
    Виктор поднялся на секунду позже меня. Борис Иванович, не спуская с него глаз, кивнул, подтверждая сам себе какую-то мысль.
    — Вы объясните нам дорогу? — спросила я у него.
    — Ради бога, ради бога, — засуетился Борис Иванович, — объясню, пойдемте, если вы спешите. Тут всего-то полчасика или даже меньше будет.
    Он проводил нас с Виктором до крыльца и, махнув рукой вдоль дома, показал, куда нужно ехать.
    Пожелав нам счастливого пути, он стоял на крыльце до тех пор, пока мы не уехали. Жанна не вышла.
    — Я глупо себя вела? — спросила я у Виктора.
    Он, помолчав, ответил:
    — Нечисто.
    — Согласна абсолютно, — сказала я, — но до конца я так и не поняла, в чем тут дело. Но я думаю, у меня будет еще время и возможности покопаться в этом живописном болоте.
    Дорога, указанная нам Борисом Ивановичем, круто свернула в сторону от основной трассы, и мы затряслись и запрыгали по нашим классическим традиционным среднерусским ухабам.
    Дорога, петляя, вывела нас из деревни, и мы углубились в густые заросли то ли леса, то ли старых посадок.
    Уже стемнело, и Виктор, включив фары, только зрительно сгустил темноту за бортом.
    — Где же эта непонятная турбаза? — пробормотала я, старательно вглядываясь вперед, надеясь увидеть хоть какой-то просвет между деревьями.
    В это время дорога, поворачивая круто вправо, заставила Виктора слегка сбросить скорость, и вдруг с левой стороны, очень близко от нас зажглись две, как мне показалось, огромные и яркие фары. Взревел мотор прятавшегося в засаде автомобиля, и моя разнесчастная «Лада» получила такой сильнейший удар в левый бок, что, вздрогнув и пошатнувшись, накренилась на правую сторону.
    Я завизжала больше от неожиданности, чем от страха, — испугаться я просто не успела, — и схватилась обеими руками за верхнюю ручку над дверцей и буквально повисла на ней.
    За моим окном мелькнул толстый ствол дерева, и машина, не удержавшись, прислонилась к нему.
    Удар повторился, но он прошел уже не впрямую по боку, а немного сзади. Получив это дополнительное ускорение, мы дернулись вперед, и Виктор, не упуская момента, попытался сделать рывок.
    На этом наше путешествие и закончилось.
    Сбитые с дороги ударами чужой машины, мы залетели на обочину и плотно застряли там.
    В который уже раз, не знаю, в десятый, двадцатый, сто первый, Виктор в такой неожиданной и необычной ситуации сумел принять правильное решение.
    «Лада» сотряслась еще от одного удара и, заскрежетав днищем, вынуждена была проползти дальше и ткнуться бампером в ствол дерева.
    В эту секунду Виктор, словно подброшенный пружиной, рывком открыл свою дверь и, выпрыгнув наружу из «Лады», бросился назад. Через зеркало заднего вида я разглядела, как в два прыжка Виктор добрался до чужой машины, распахнул ее левую дверь и выдернул водителя.
    Моя же дверь не открывалась. Я переползла на сиденье Виктора и осторожно ступила на землю.
    Как я ни старалась, а все-таки не удержалась на ногах, зацепившись за что-то, упала на колени.
    Я встала, правда, здорово перемазалась и, наверное, порвала колготки, но в тот момент меня это не заботило.
    Я не знала, что с Виктором, и это меня волновало сильнее всего.
    Цепляясь за ручки дверок, я пробралась за «Ладу» и увидала два сцепившихся в жестокой борьбе тела, катавшихся по земле рядом с двумя машинами: моей «Ладой» и незнакомой мне белой «Нивой». «Нива» стояла с включенными фарами, правым углом бампера плотно вжавшись в когда-то такой аккуратный задок моей милой машинки.
    Свет в салоне «Нивы» не горел, но я подумала, что, если бы, кроме водителя, там был еще кто-то, то он уже наверняка пришел бы на помощь своему товарищу.
    Я приблизилась и увидела, что противник навалился на Виктора сверху. Не отдавая себе отчета в своих действиях, я, прокричав что-то воинственное, прыгнула на этого гада и обеими руками захватила его горло.
    Не думаю, конечно, что я смогла бы придушить его, но он отвлекся на нового врага, и в это мгновение Виктор снизу несколько раз ударил его кулаком по голове и сбросил с себя.
    Вскочив на ноги, Виктор ударил противника еще раз и, тяжело дыша, посмотрел на меня.
    — Нормально? — спросил он, хрипло переводя дыхание.
    — Да нормально, нормально, — прокричала я, потому что не могла говорить спокойно, — ты-то как, а?
    Он махнул рукой и, пошатываясь, подошел к «Ниве» и заглянул в открытую дверцу.
    Тут же он издал какой-то звук и нырнул в «Ниву».
    Перешагнув через затихшего водителя «Нивы», я проковыляла по ужасным кочкам и заглянула в «Ниву».
    На заднем сиденье лежала Маринка, и Виктор, раскрыв найденную аптечку, доставал из нее бинт.
    …Было уже около девяти вечера, когда я, с большущим трудом удерживая «Ладу» в прямолинейном движении, добралась на ней до дома Жанны.
    Мало того, что весь корпус моей страдалицы был побит и исцарапан настолько, что его оставалось только поменять, но еще и колеса как-то странно деформировались: создавалось впечатление, что они стали квадратными. Я утрирую, разумеется, но переваливалась моя «Лада» с боку на бок так, словно изображала из себя утку. И получалось это у нее неплохо.
    Ехала я медленно, и у меня была возможность привести в порядок мысли и обдумать свои дальнейшие действия.
    Дом Жанны был освещен только на первом этаже. Я, немного не рассчитав скорость, остановившись, слегка ткнулась бампером в столб калитки. Сначала я вздрогнула, а потом даже немного повеселела. Когда еще представится такая возможность: удариться и наплевать на это?
    Калитка, как и раньше, была не заперта, и я, дойдя до дома, позвонила в знакомый мне уже звонок.
    Как и в прошлый раз, открыли мне не сразу. На пороге стоял Борис Иванович со стаканом чая в руке.
    — Опять вы! — воскликнул он, впрочем, без особой радости и в голосе, и в лице. Обшарив глазами пространство за моей спиной, он посмотрел на меня с удивлением.
    — А ваш спутник в машине остался? — спросил он, не двигаясь с места.
    — В машине никого нет, — сказала я. — Вы разрешите мне пройти?
    Диванов помедлил, осмотрел меня снизу доверху и посторонился.
    Я прошла в дом, и Диванов запер за мною дверь.
    — С вами что-то случилось, голубушка? — продолжал спрашивать он, но я ему не ответила.
    Я сняла свой перепачканный, а может быть, и порванный плащ — не было времени разглядывать — и повесила его на вешалку.
    Сумочку я взяла в руку. Повернувшись к Диванову, я подождала, когда он догадается пригласить меня в холл.
    В холле я увидела Жанну, сидящую на диване с сигаретой в руке.
    — С вами что-то случилось? — вскочила она и пошла ко мне навстречу.
    — Случилось, — кивнула я и, пройдя, села напротив нее, — мне нужно с вами поговорить.
    Я открыла сумочку и, пошарив в ней рукой, достала сотовый, набрала номер, послушала и положила телефон рядом с собою на диван.
    — Как всегда, занято, — пробормотала я. Диванов и Жанна молчали. Диванов прошел следом за мною и сел недалеко от Жанны.
    — Здорово вы меня подставили, — сказала я, — можно сказать, артистически. Репетировали или случайно так получилось?
    Жанна с Борисом Ивановичем переглянулись.
    — Я вас не понимаю, Ольга, — сухо сказала Жанна, — вы хотите что-то сообщить, или опять будете говорить только одной вам понятные вещи?
    — Говорить буду, — согласилась я, — и мы друг друга доймем. Мне так кажется.
    Сделав еще одну паузу, я сказала:
    — Как видите, Антону не удалось выбить меня из игры, хотя он старался…
    — Вы это о чем? — резко спросил Борис Иванович. — Какая еще игра? Пока только играли вы: приехали, наговорили семь бочек арестантов, уехали, теперь вернулись… Я отказываюсь вас понимать.
    — Вы знаете, я вас не понимаю тоже, — сокрушенно покачала я головой, — наверное, у вас это возрастное.
    — Что? — чуть не подпрыгнул Борис Иванович. — Что у меня возрастное? Вы меня хотите оскорбить? Да я вас выгоню сейчас же отсюда. Нахалка!
    Он не удержался, встал и заходил по холлу.
    — Я здоров! — заявил он. — По всем тестам у меня организм работает так, что дай бог каждому!
    — Может быть, а вот память вас подводит, — сказала я. — Со Спиридоновым Николаем Игнатьевичем вы напутали. Это от волнения, наверное, не иначе.
    Диванов резко остановился и тихо спросил:
    — А при чем здесь Спиридонов? Кто здесь говорит про Спиридонова?
    — Я, — я пересела поудобнее и потерла лицо руками, но осторожно, чтобы остатки макияжа не загубить окончательно, мне еще в город возвращаться нужно будет, — я и говорю. Я интересную вещь заметила в ваших показаниях, которые вы дали следователю, когда он вас допрашивал в связи с этим убийством.
    — Каким еще убийством? — почти шепотом переспросил Диванов и подошел ко мне ближе на шаг. Жанна сидела не шевелясь и казалась совершенно погруженной в свои мысли, но я чувствовала, что слушает она очень внимательно.
    — Я про убийство Спиридонова. Про то, как убили Риту, мы поговорим позже.
    Я замолчала и внимательно послушала возникшую тишину. Похоже, что в этом доме со мною никто не хочет разговаривать. Ну что ж, придется самой себя развлекать, авось потом и они подключатся.
    — Вы сказали следователю, что Николай Игнатьевич напомнил вам про письмо которое он вам оставил, верно? — обратилась я к Диванову.
    — Ну, — осторожно ответил он.
    — А зачем, можете объяснить?
    — Да что тут еще объяснять? — вскричал Диванов, теряя терпение, — сами все прекрасно знаете: он хотел, чтобы его опубликовали после его… — Диванов замолчал и уставился на меня.
    — Да-да, — поддержала я его мысль, — он хотел, чтобы письмо опубликовали после его смерти, да вот только в этот день он приезжал ко мне, и мы договорились, что оно будет опубликовано. Так что напоминать вам о письме ему смысла не было. Оплошали вы немного, Борис Иванович. Признайтесь, Спиридонов сообразил, что выставка в «Арт-галерее» нужна только для того, чтобы украсть картину, принадлежащую Гринцпулю. Ведь Рита вычислила, что ее автор ван Хольмс, и вы решили ею завладеть. В общем-то прекрасная идея: организовать масенький пожарчик, без особого ущерба, достаточно того, чтобы сгорела только одна картина неизвестного автора. Только вот тут мы с моей коллегой по работе немного помешали. Да и сама Рита вдруг пошла против ваших планов…
    Я обвела взглядом застывших, как изваяния, Жанну и Диванова и перевела дух.
    — Это вы все сами придумали? — спросила меня Жанна, попыхивая сигаретой.
    — Почему все, не все, кое-что, например, Антон подсказал, — я тоже наконец решилась закурить и, вынув из сумочки сигарету, положила сумочку рядом с собою на сотовый.
    Прикурив, я продолжила:
    — Вы позвонили ему по телефону, Борис Иванович, и приказали сбить мою машину, послав меня подальше в лес и точно указав ему место…
    — Недоказуемо! — выкрикнул Диванов. — Все недоказуемо, я прошу вас уйти вон и больше не возвращаться сюда.
    — Где Антон? — спросила вдруг Жанна.
    — Антон со множественными переломами и с сотрясением мозга отправлен в больницу, немного неудачно поработал и вместо покушения на меня совершил фактически покушение на себя. Hо он успел сделать признания.
    — Иди отсюда! — выкрикнул Диванов. — Тебе никто не поверит, а если и поверит, то тебе придется еще много чего доказывать!
    — Мне ничего доказывать не нужно, — возразила я, — того, что я уже знаю, вполне достаточно для проведения следственных мероприятий. А я не думаю, что вы за один день успели куда-то далеко увезти и спрятать ван Хольмса. Найдут ведь.
    Я медленно поднялась с дивана и взяла свою сумочку. Ничего не могу с собою поделать: дама должна быть с сумочкой — и все.
    — До свидания, — сказала я этой компании.
    — Ты никуда не пойдешь! — выкрикнула Жанна и выдернула из кармана халата маленький хромированный пистолетик.
    — Тьфу, дура, — сплюнул Диванов, — теперь ее точно кончать придется. — Он с интересом посмотрел на меня и сказал:
    — Сядь!
    Я села обратно.
    — Кончать, как Риту? — спросила я. — Пресс-папье по голове, а потом немножко поджечь?
    — Лучше закопать, — серьезно сказал Диванов, — хлопот меньше будет.
    Жанна посмотрела на свой пистолет и сняла его с предохранителя.
    — Вот видишь, — хитро прищурился Диванов, — а ведь ты могла попытаться удрать, секунду-то назад. А теперь все, амба.
    — За что Риту вы убили, Борис Иванович? — спросила я Диванова.
    — Не моя работа, — поморщился он, — со Спиридонычем я постарался, это ты, дочка, верно угадала. А вот Риту — это уж она постаралась. Не захотела, Рита, видишь ли, Хольмса помочь продать нормальным людям. Одного сама продала, а насчет второго очень уж ей понадобилось диссертацию настрочить. Вот ведь как.
    Диванов разговорился и опять стал похож на слегка нудного, но в общем-то доброго дедушку.
    — Как, она первого продала? — удивленно переспросила я.
    — За деньги! — ответил Диванов, — за нормальные деньги вытащила и продала, а Максимка-шалопай факт продажи и получения денег на видео записал. А потом и взял этой кассетой девочку в оборот.
    — А ты знала? — спросила я у Жанны.
    — Знала, — ответила она, — мы и так уже разводиться собирались, какая мне была разница, с кем он трахается и на каких условиях: за деньги или за шантаж?
    — А взорвали его зачем? — продолжала спрашивать я; если уж люди разговорились, то надо их поощрять к этому, а не забирать инициативу. Я так думаю.
    Жанна подошла ко мне и махнула пистолетом:
    — Пошли, надоела ты мне. За жадность он был наказан. За жадность. Он считал, что если нашел первого Хольмса, то ему и доля должна быть больше. А кто сделал на него документы? Кто нарисовал бумажку, что это не Хольмс, а студент Сидоров, продавший свою работу через мой салон? Я сделала. А кто покупателей нашел? Дядя нашел, — Жанна кивнула на Диванова. — А Ритка мешать начала, вот дядя и поручил Антону ее уговорить и совместить все с пожаром… — Жанна помолчала и добавила:
    — Когда он мне рассказал, что заодно и вас с вашей вертихвосткой там же законсервировал, я даже немного огорчилась, честное слово. Вы мне были интересны.
    — Почему — была? — недоуменно спросила я. — А сейчас я вам неинтересна?
    — Сейчас нет, — спокойно ответила Жанна. — Сейчас вы, Ольга Юрьевна, уже почти труп. А я не врач, мне трупы неинтересны.
    Жанна протянула руку с пистолетом по направлению к моей груди, и раздался выстрел.
    Вскрикнув, Жанна отшатнулась и схватилась за правую кисть.
    Вскрикнул и Диванов, уставившись на дверь, ведущую в коридор. Там стоял Виктор с пистолетом в руках, а рядом с ним Маринка с перебинтованной головой.
    Я присела обратно на диван и взяла в руки свой сотовый.
    — Сергей Иванович! — позвала я. — Вы все записали на магнитофон?
    — Все-все, Ольга Юрьевна, — послышался голос Ромки, — а Сергей Иванович в РОВД звонит. Вам помочь нужна?
    — Нет, спасибо, Рома, ты лучше продолжай реферат писать, — стервозно напомнила я и бросила трубку обратно на диван.
    Виктор уже подошел и встал со мною рядом, продолжая держать в руке пистолет.

Эпилог

    — Нет, но как круто все вышло! Как в кино! — возбужденно выкрикивал Ромка, все еще не будучи в состоянии переварить и то, что очередное расследование закончилось для нас новой удачей, и то, что его опять не взяли на дело. — Но я думаю, что в той ситуации моя помощь очень бы даже пригодилась — да, Марин?
    Ромка обратился к Маринке в неудачный момент: она все еще остро ощущала, что своим поведением подставила меня под неприятности и к тому же кофе в этот раз получился хуже, чем обычно.
    — Моя роль здесь тоже была не маленькой, — сварливо напомнила она. — Если бы я не обратила внимание на то, что Антон отвечает по телефону, а потом не сказала бы об этом Ольге, она не догадалась бы, что Диван дал команду сбить их машину.
    — Не догадалась бы, — согласилась я. — А то, что нам с Виктором рассказал сам Антон, пока ты лежала без сознания, в расчет совсем не идет. Он испугался, что после драки с Виктором мы его оставим там умирать, так мало ли что он мог наврать. — Я закурила и задумчиво произнесла:
    — Только я немного удивляюсь, как ты вообще обратила внимание на слова Антона. Вы же, как я понимаю, занимались в это время совсем другим интересным делом.
    — Ничем мы не занимались, — огрызнулась Маринка, — мы просто разговаривали и все.
    — Да, да, и так четыре часа подряд, — опять согласилась я. — Конечно, вначале так и было — все намечалось как обычная свиданка, но потом, когда ему позвонили и дали команду, он, чтобы ты не мешала, и ударил тебя по голове.
    Маринка промолчала, только ее движения стали резкими и нервными.
    — С вас статья, девушка, — пользуясь моментом, обратилась я к ней, — рецензентом будет Сергей Иванович.
    — Ладно, напишу, — с наигранным недовольством сказала Маринка и заметила:
    — Все-таки моя роль в этом деле гораздо глубже и шире, чем ты себе представляешь.
    — Вот поэтому я и поручаю тебе описание твоих же подвигов.
    — Чтобы я оправдывалась, значит, — заметила Маринка. — Как это называется, Сергей Иванович?
    — Апология, Мариночка, — сказал Кряжимский, — то есть речь в защиту себя. Ну вот это я и имела в виду, — сказала Маринка и, разлив всем кофе, села за столик.
    Рабочий день продолжался.
Top.Mail.Ru