Скачать fb2
Журналистика и разведка

Журналистика и разведка


Чехонин Б Журналистика и разведка

    Чехонин Б.
    Журналистика и разведка
    ТАК ЭТО НАЧИНАЛОСЬ
    ЗВОНОК ИЗ ФСБ
    Пенсионный возраст - это как жизнь заключенного в камере-одиночке. Никому не нужен, кроме семьи и небольшой, годами проверенной горстки друзей. Телефонные звонки редки, в первую очередь деловые. Можно представить мое удивление, когда в моей квартире раздался необычный звонок. Откуда бы вы думали? Из Федеральной службы безопасности - правопреемницы Второго главного управления КГБ. Я бы назвал это управление не вторым, а первым. Разве можно было в советское время сравнивать контрразведку с разведкой? Именно контрразведка окутала огромной незримой сетью страну, именно она бросила в ГУЛАГ сотни тысяч людей. А сколько штатных и нештатных агентов из числа видных деятелей культуры, дипломатов, ученых и даже впоследствии диссидентов значилось в совершенно секретной ее картотеке. Их не перечесть. Без "добра" Второго главка ни один человек не назначался на сколько-нибудь ответственный пост в госучреждениях и даже в аппарате ЦК КПСС.
    Приятный мужской голос в трубке, удостоверившись, с кем ведет разговор, попросил в удобное время зайти на Лубянку. Я не стал противиться. К чему? Времена изменились, служба безопасности в отличие от КГБ перестала быть страшным пугалом. Разбирало любопытство: зачем им потребовался пенсионер?
    Мы договорились с полковником (не стану называть его имя) о дне и часе условленной встречи. Я был точен. Вот она, знакомая приемная КГБ на Лубянке. В ней приходилось бывать не раз. И когда отозвали, как "потенциального врага" из Австралии, и потом, когда по долгу службы в ТАСС вместе с чекистами принимал участие в подготовке разоблачительных материалов для прессы об агентуре ЦРУ и страшивших власть диссидентах. Изменилось ли здесь что-нибудь с той поры, когда в последний раз довелось пройти по знакомым коридорам в 1986 году?
    Перемены, как и всюду в стране, имелись, и притом не к лучшему. В небольшом бюро пропусков хвосты очередей перед телефонными кабинками работают из нескольких только две. В гардеробной вместо бравых парней пожилая женщина со следами увядшей красоты. Быть может, и она когда-то работала агентом за рубежом или дома, в Союзе, негласным сотрудником КГБ в одном из иностранных посольств. Теперь ее обязанность - принимать и выдавать пальто. Именно не шинели пальто. В этом плане жизнь не изменилась, чекисты ФСБ, как и прежде, редко пользуются формой. В коридоры, как женщина из прошлого, пришли сегодня потертые ковровые дорожки. На новые денег нет.
    Впрочем, все это мелочи. Состоявшийся с полковником разговор показал - настоящий негатив в другом и более важном. От прошлого унаследован менталитет, и прежде всего антизападный. И это в современном мире, когда жизнь показала всю бессмысленность стратегии балансирования на грани ядерной войны; когда, обескровленная коммунистическими перестройками вместе с нынешним продолжением безграмотной политики в сфере экономики, созданием клана олигархов и невиданным доселе казнокрадством, страна не в силах содержать свою до предела урезанную, голодную армию и органы правопорядка; когда, чтобы выжить и хоть как-то прокормить свой народ, правительство, подобно нищему, не перестает канючить о помощи, об отсрочке выплат долгов в различных финансовых организациях США и Запада в целом. Можно ли в такой обстановке придумать нечто более абсурдное, чем возврат к старому - страху ядерного уничтожения, железному занавесу, изоляции от всего передового мира? Не лучше ли попытаться найти подобие общего языка с американцами? Даже сегодня, когда в Вашингтоне новая администрация Буша, явно не расположенная к комплиментарному курсу по отношению к нам?
    Собеседник - молодой, крепко сбитый человек - не спешил перейти к делу, как будто хотел дать освоиться в своем кабинете. Здесь все как раньше: старинный внушительный сейф, на стене хорошо знакомый портрет Дзержинского и "кремлевка" в обрамлении других телефонных аппаратов. Правда, есть и новшество в духе времени - мобильный сотовый телефон. Хозяин коротко познакомил меня со своей жизнью. Служил раньше в Пятом управлении КГБ, в идеологическом ведомстве известного чекиста генерала армии Бобкова, при демократах вырос до полковника, стал почетным чекистом, работает по 12 часов, нет покоя ни днем ни ночью. Цель моего вызова на Лубянку - просьба помочь в написании книги об эпизоде подрывной деятельности ЦРУ, теперь уже против новой России.
    Полковник встал из-за стола и подошел к массивному сейфу.
    - Вот основа для вашей будущей книги - материалы следствия, протоколы допросов, стенограммы судебного разбирательства по делу Данилова, американского агента. Он работал в нашей стране под крышей журналиста. Любопытная деталь, подсудимый - прямой потомок одного из декабристов. К сожалению, нам пришлось освободить его. Политика, никуда не денешься! Он же вместо благодарности написал о нас злую книгу. Перед нами задача - дать ему отповедь.
    - Когда это произошло? - поинтересовался я.
    - Примерно года четыре назад.
    - Вряд ли такая книга кого-нибудь заинтересует сегодня. Как говорится, поезд давно ушел. Где необходимая в таких случаях оперативность?
    - Ну, знаете,- заметил в ответ собеседник,- пробить у нас разрешение на публикацию нелегко. Так возьметесь за эту работу? Книга непременно увидит свет, у нас сохранились дружественные издательства за рубежом.- И затем, помолчав минуту: - Гонорар поделим пополам. Подумайте.
    Я подумал и отказался. Почему? Причин было несколько. Вспомнилась характеристика, данная когда-то КГБ академиком Сахаровым.
    - КГБ,- сказал он,- единственная организация, которую не затронула коррупция.
    Мой опыт подсказывал: знаменитый правозащитник во многом был прав. Мне, к примеру, прежде ни разу не пришлось выслушивать в Пятом идеологическом управлении предложения поделиться гонораром. Конечно, наш разговор с полковником отразил реалии современного общества, и не так уж, видимо, виноват чекист. В самом деле, почему он должен жить на одну невысокую заработную плату, когда многие чиновники президентской администрации, депутаты Думы, генералы российской армии богатеют на глазах за счет различных незаконных доходов? Но тогда меня все-таки это покоробило.
    И другая, более веская причина - будь эта книга написана, не пришлась бы она ко времени, даже сегодня, несколько лет спустя. Разведки всегда воевали и будут сражаться друг с другом. ЦРУ по-прежнему засылает к нам агентуру, не остаемся в долгу и мы. Новая вашингтонская администрация Буша пытается проявить по отношению к нам "твердость", то высылая десятки наших "дипломатов-шпионов", то принимая на высоком государственном уровне посланца чеченских террористов. Но стоит ли нам в ответ вносить свою лепту в нагнетание напряженности, разрушать пока еще шаткие мостки взаимопонимания, которые с таким трудом удалось перебросить между Москвой и Вашингтоном? К сожалению, возможности у нас уж не те, что были в эпоху "застоя". "Перестройщик" Горбачев и "демократ" Ельцин разрушили былую великую державу не только политически, но и подорвали ее военную мощь, которая позволяла нам разговаривать с Вашингтоном на равных. Похоже, наш президент Путин это отлично понимает, когда заявляет о неизменности курса Москвы на улучшение отношений с Америкой. Будем надеется, что в конце концов прозреет и Белый дом.
    Но хватит политики - ведь эта книга не о ней, а всего лишь записки о собственной журналистской судьбе. Возвращаясь с Лубянки домой, я думал об агенте Данилове. Корнями русский, потомок декабристов, известный журналист - и вдруг американский разведчик. Что заставило его работать против родины своих предков? Ответа не было. С самим Даниловым не поговоришь, он далеко, возможно, еще служит в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, под Вашингтоном. А может, ушел в отставку и стал просто "чистым" американским журналистом. Сколько было на моей памяти таких вот журналистов у нас в Москве, в "Правде", "Известиях", ТАСС! Одни, работая за рубежом под журналистской "крышей", уходили в отставку лишь в силу возраста, другие предпочитали расстаться с профессией разведчика, как говорится, во цвете лет и посвятить себя целиком журналистике и книгам, которые появлялись на свет из-под их пера.
    По дороге я думал: к чему писать книгу об американском корреспонденте, хоть он и потомок декабриста? Не лучше ли рассказать о наших людях - газетчиках, дипломатах, разведчиках,- верно служивших родине дома и за рубежом? Конечно, лишь о немногих, с которыми сталкивала жизнь. Так пришло решение написать эту книгу. И когда она появилась на экране компьютера, понял: написать ее легче, чем издать. Нынче другие времена. Все определяет коммерция. Если не повезет, пусть останется в рукописи. Надеюсь, она представит какой-то интерес для моих внуков. Не хотелось, чтобы они стали "иванами, не помнящими родства", не знающими, как работали и жили их прародители теперь уже в прошлом веке.
    ПОЧЕМУ ЗАСТРЕЛИЛСЯ СЛЕДОВАТЕЛЬ МИШАГИН
    Моя жена, коренная москвичка, порой не прочь напомнить: ты в столице "лимита", чужеродный элемент. Что же, мое детство и юность прошли далеко от Москвы - на великой реке Волге. С годами память все ярче воскрешает стертые было картинки давних минувших дней. Маленькая, метров десять, комнатушка в коммунальной казанской квартире. Нас трое, родители и я. Туалет деревянный скворечник во дворе, куда дефилируешь на глазах жителей двухэтажного дома. За водой приходится ходить за пару кварталов с ведрами. Нет ни душа, ни ванной. Мебель убогая: железная кровать родителей, стол, четыре стула и потертый, обитый дерматином диван. На нем я сплю и готовлюсь к урокам. Готовлюсь под неусыпным контролем вождя. Днем нас в комнате двое - я и Сталин. Великий вождь подозрительно взирает с портрета. Портрет - единственное украшение комнаты. Большой, в дорогой деревянной раме. Отец истратил на него месячную заработную плату. Не потому, что портрет представлял художественную ценность. Скорее всего, его рассматривали как индульгенцию, способную принести прощение за грехи родителей. Предки их до революции имели крупные счета в Казанском банке, доходные многоэтажные дома, собственных рысаков и прочие атрибуты богатства. После 1917 года семье пришлось скрыться, растворившись на далеких просторах России. В Казань в начале тридцатых вернулись не все.
    Портрет не спас семью от репрессий. Мужья моих теток - один офицер царской армии и другой поляк по национальности - получили "свое" в 1937 по 25 лет заключения - и отсидели срок от звонка до звонка. Тетки брали меня с собой, когда ходили по тюрьмам в надежде найти мужей и передать им продукты. Напрасно. След "врагов народа" не удавалось отыскать многие годы.
    Отец, скромный советский служащий, тоже ждал со дня на день ареста. Под кроватью хранился мешок с теплыми вещами и сухарями - на случай, если ночью раздастся стук в дверь и суровый голос потребует: "Откройте дверь, НКВД!" Слава богу, отцу повезло. Германия угрожала вторжением в Чехословакию, и его вместе с тысячами других призвали в Красную Армию. Но эхо борьбы против "врагов народа" продолжало звучать в нашей коммуналке. Однажды в два часа ночи в квартире раздался выстрел. Через несколько минут в коридоре послышался топот сапог. Какие-то люди в форме НКВД быстро загнали обратно выбежавших из комнат жильцов и приказали не выходить. Утром мы узнали: покончил с собой из табельного оружия сосед Мишагин, работавший следователем в казанском НКВД. Что заставило его застрелиться? Угроза ареста или больная совесть участника репрессий? Много лет спустя его жена рассказала, что он, возвращаясь с работы, долго не мог заснуть, пил горстями снотворное, а уснув, нередко будил ее криком. Он ничем не делился с ней, если речь заходила о службе, запрещал задавать какие бы то ни было вопросы. Но и без этого было ясно: на работе его окружают кошмары. Когда-то спокойный, уравновешенный человек на глазах превращался в неврастеника, с которым становилось все труднее жить. 1937-й год, как гигантский дракон, поглотил свою новую жертву.
    Видимо, наш сосед ушел из жизни не только потому, что на работе ему приходилось участвовать в допросах "с пристрастием". Он видел, как НКВД бросает в тюрьмы сотни безвинных людей, а ему вместе с сослуживцами поручают сочинять уголовные дела на "агентов" японской, турецкой и прочих разведок. Или на "татарских националистов", выступающих против советской власти. Закрывая всякий раз папку дела, Мишагин знал, что больше никогда не встретится в жизни с этим человеком. Не увидит его никогда и семья. Суд, вернее "тройка", выносил, как правило, расстрельный приговор. Больная совесть не выдержала. Наш сосед предпочел сам уйти из окружающего кошмара, которому не было видно конца.
    Этот выстрел в себя запомнился на всю жизнь. И потом в сороковые, уже московские студенческие годы, вспоминались не раз и та бессонная ночь в нашей казанской коммунальной квартире, и "тюремная" корзинка отца под кроватью, и сломанные судьбы мужей моих теток.
    К чему еще возвращается память? К судьбе друзей по двору и школе. Не у всех сложилась она удачно. Некоторые за убийства и кражи оказались в тюрьме. Это была участь многих на нашей улице Касаткина. Наши матери и отцы пропадали почти сутками на работе. Моя мама преподавала физику и математику в средней школе. Вечерами она вела драмкружок, ставила сочиненные ею пьесы. Она была, несомненно, талантлива. На ее спектакли приходили педагоги и ученики из соседних школ. Будь она в Москве, вероятно, ее способности драматурга не пропали бы даром. Но кому в Казани была нужна одаренная учительница! Правда, маму все-таки в конце концов представили к высшей награде - ордену Ленина. Представили не за пьесы, а за отличную успеваемость учеников. По тем временам это являлось высокой честью и редкой удачей. Мы с отцом заранее радовались, предвкушая мамину поездку в Москву, ее встречу с Калининым в Кремле и, конечно, то, как мы будем гордиться мамой, рассказывая о ней во дворе соседям и сослуживцам отца по работе. Радость оказалась напрасной. На каком-то конечном согласовании списков лиц, представленных к наградам, маму заменили на "национальный кадр". Мы же жили в Татарии, где не только местному татарскому руководству, но и тем, кто сидел в Москве, надо было демонстрировать торжество сталинской национальной политики! Неважно, что та или иная кандидатура не дотягивала до уровня многих русских учителей. Главное - она была татарка по национальности!
    Наши матери и отцы были вечно заняты. Нас же после школы брали в плен дворовые авторитеты. Некоторые из них, что постарше, уже успели побывать в колониях для несовершеннолетних. Они с восторгом рассказывали о романтике воровской профессии, вовлекали нас в мелкие кражи из сараев, которые были у каждого жителя нашего дома. Я благодарен судьбе и, надо думать, генам, которые спасли меня от воровского соблазна, пристрастив к учебе и интересным книгам. И еще к мечтам о будущем, не здесь, в Казани, а далеко-далеко, за тридевять земель. О далеких странах я часто видел сны. Вещим мне представляется сейчас один из них, когда я шел по улицам большого чужого города среди каких-то людей с желтым цветом кожи и раскосыми глазами, а над всем многолюдьем сверкали электричеством крупные иероглифы рекламы. Сон и в самом деле оказался в руку. Много лет спустя мне пришлось попутешествовать и пожить в далеких восточных странах.
    И все же большинство из нас не пошли по воровской дорожке. Мы сумели выжить, стать журналистами, видными учеными, математиками, врачами. Но всем нам вдосталь пришлось хлебнуть лиха в голодные и холодные годы войны. Жили надеждами. В один из июньских вечеров 1945 года мы стояли на балконе казанской средней мужской школы ( 19. Нас было 15 выпускников. Война закончилась, впереди, казалось, ожидает светлое будущее без людей, умирающих от голода прямо на улицах, без трудфронта с рытьем оборонительных заграждений, без работы на военных складах, где учащимся школ приходилось сортировать окровавленное обмундирование, доставать из его специальных карманов черные пенальчики - паспорта смерти. Планы были радужными. И у многих они сбылись. Одни уехали в Москву, другие в Ленинград, где поступили в военные высшие учебные заведения. Надо отдать справедливость советской власти, без бесплатного в то время образования, стипендий и общежитий нам не удалось бы стать тем, кем мы стали, получить высшее образование, выжить в далеких и чужих городах. В разоренной войной стране, когда десятки, если не сотни, городов, тысячи сел и деревень оказались разрушенными или просто стертыми с лица земли, когда промышленность и сельское хозяйство требовали неотложных громадных финансовых вложений, правительство находило возможность финансировать образование. Поддержать своих детей, материально помочь им родителям практически было не под силу. Наша семья не являлась исключением. Мать учительница умирала от туберкулеза, отец получал 1200 рублей в месяц. Килограмм картошки - основы пищевого рациона - стоил, к примеру, 40 рублей. А одежда, квартплата, свет! Не все было плохо при Сталине!
    После семейного совета мама благословила меня на поездку в Москву. Поздно я понял, как трудно было для этой замечательной женщины расстаться с единственным сыном. В июльский вечер 1945 года я оказался под лавкой пассажирского вагона без билета и соответствующих документов. Въезд в столицу без пропуска был категорически запрещен. Рядом с моей головой в пути не раз гремели кирзовые сапоги патрулей. Спасали сумки, мешки, которыми заставили "зайца" сердобольные пассажиры. Война, смерть близких, голод не сумели ожесточить людей, сделать их равнодушными к чужим судьбам. Память не сохранила имя майора, посоветовавшего мне сойти вместе с ним в подмосковных Люберцах, переодеться на квартире его матери, а затем на электричке добраться до пригородных платформ, где не дежурили патрули. С тех пор прошло более полувека. До сих пор жалею, что потерял из виду этого майора и, повзрослев, не сказал спасибо за его участие и доброту.
    Общежитие Московского института востоковедения, деревянный двухэтажный барак в Алексеевском студенческом городке близ ВДНХ. Мы с Володей Аранским, демобилизованным старшиной, по-братски вместе делим трудные будни жизни. Как зверски хочется есть в семнадцать лет. Володя неумолим - жди трех часов дня! Именно в это время, вернувшись из института, приступаем к трапезе: мороженая картошка и то немногое, что выдают по студенческим карточкам. Кастрюля бурды на двоих в сутки. В общежитии не топят, спим в пальто и валенках. В свободное от занятий время обретаемся на Рижском вокзале. Если повезет, здесь нанимают разгружать картошку. Глядишь, нам помимо денег достанется полмешка дефицитного продукта. Иногда жизнь одаривает настоящей улыбкой. Общество по распространению научно-политических знаний посылает в оплачиваемую командировку в Сибирь. На шахтах Черемховского угольного бассейна под Иркутском читаем вернувшимся со смены недавним заключенным лекции на тему "Наша цель - коммунизм". Им же не до коммунизма. Все мысли о сегодняшнем дне, точнее вечере. Как скрасить жизнь, отвлечься от мрачной реальности. Способ проверенный - бутылка водки на человека и немудреная закуска: вареная картошка, соленые капуста и огурцы. Некоторые предпочитают испытанное в лагерях и более дешевое средство. В стакане воды заваривается целая пачка чая. Выпил несколько глотков - и в отключке надолго.
    Но студенческая жизнь все равно прекрасна. В институте читает лекции талантливый ученый академик Николай Иосифович Конрад, который ютится вместе с женой в крохотной комнатушке деревянного домика-коммуналки возле здания института. Сын царского придворного, испытавший на себе "прелести" ГУЛАГа, он впервые побывал в Японии до революции, учился в Токийском университете, жил и столовался в обычной японской семье. Сколько интересного он знал об обычаях, нравах народа. Под стать ему были и другие преподаватели. Их костяк составляли бывшие ученики академика - погоревшие дипломаты, сотрудники советской разведки, а также русские эмигранты, вернувшиеся из Маньчжурии после войны. Они открывали для нас окно в своеобразный, незнакомый мир национальной культуры, истории и политики Японии. Лейтмотивом лекций служила мысль: да, Япония повержена, специалисты по ее истории, языку сегодня практически никому не нужны. Иным будет положение к вашему окончанию института. Страна возродится в короткий срок и станет одной из самых передовых в мире.
    В такое будущее хотелось верить. Иначе к чему вся борьба с житейскими невзгодами, постижение труднейшей японской грамматики, зубрежка тысяч иероглифов, изучение, помимо современного, элементов древнего японского языка. А пока от мрачных раздумий о возможной безработице отвлекают бурные политические события в собственной стране. Они подхватывают нас, как щепки, и бросают в самую гущу гигантского водоворота человеческих страстей. В самых "лучших традициях" холодной войны ЦК КПСС и МГБ развернули в стране борьбу против космополитизма. В то время как Япония повернулась лицом к своему недавнему врагу - Соединенным Штатам Америки, заимствуя у Вашингтона все лучшее - демократические идеалы и новейшие технические достижения,- нас убеждали в российском приоритете во всех сколько-нибудь значительных открытиях в области науки и техники, убеждали в необходимости опоры на собственные силы. От советских людей требовали дать отпор преклонению перед Западом и его проводникам в обществе. Естественно, наш престижный политический вуз не мог оставаться в стороне от инициированной Сталиным новой широкомасштабной кампании. Полетели головы целого ряда преподавателей. Память сохранила имена двух самых уважаемых и любимых.
    Роберт Элмстон приехал в Москву из Америки. Член компартии США, он стремился принять личное участие в строительстве социализма, в подготовке высококвалифицированных кадров, хорошо владеющих английским языком. Среди студентов он пользовался популярностью и уважением. Роберт Элмстон оказался среди первых, выброшенных за борт. К сожалению, так и не удалось проследить за его дальнейшей судьбой. Вернулся ли он на родину или закончил дни в лагерях - полную информацию на сей счет можно найти лишь в архивах КГБ.
    Профессор Брегель запомнился как блестящий ученый. Автор учебника и ряда книг о политической экономии капитализма, замечательный оратор. На его лекциях было слышно, как пролетит муха. Что побудило убрать его? Конечно же, "пятый пункт" - он был евреем по национальности. В конце концов, обстоятельства вынудили видного специалиста по экономике эмигрировать в Израиль. Голда Меир пригласила "безродного космополита" на работу советника при премьер-министре.
    В 1946-1948 годы в актовом зале нашего института шли бурные открытые комсомольские и партийные собрания. Выступавшие громили "космополитов". Под этим словом подразумевались как преподаватели евреи, так и люди этой национальности в целом. С трибуны звучали обвинения и в адрес советских и международных еврейских организаций, в первую очередь Еврейского антифашистского комитета. Термин "безродный космополит" сделался синонимом слова "еврей". Нам внушали, что советские граждане еврейской национальности разделяют идеи международного сионизма и поэтому не могут быть по-настоящему преданными советскому государству. Эта пропаганда встречала у части студентов позитивный отклик, особенно у тех, кто вел голодную и холодную жизнь в общежитиях. Они видели, как их сокурсники-москвичи, у которых отцы занимали "хлебные" посты в промышленности и торговле, одевались по последней западной моде, приезжали на занятия за рулем тогда еще редких собственных "москвичей", "побед" и даже трофейных автомобилей, делились порой рассказами о загулах в известнейших ресторанах и компаниях золотой молодежи. Как тут не поверить в жизненную актуальность сданного было в архив старого лозунга "бей жидов, спасай Россию!"?
    Антиеврейские настроения в нашей студенческой среде сравнительно быстро пошли на убыль. Особенно когда в круговерть расправ стали все чаще попадать твои однокашники не только еврейской национальности. Маразм крепчал. Память возвращала историю следователя Мишагина и других жертв того времени. Из аудиторий один за другим стали исчезать люди. Их товарищи потом шепотом рассказывали об арестах. В конце пятидесятых я встретился в Москве с Майей, бывшей студенткой персидского отделения. Ее реабилитировали, приняли в партию, восстановили в институте, носившем уже другое название. В кафе Дома Дружбы мы заказали бутылку вина и вспомнили прошлое. Майя рассказала об ужасах северных лагерей. Ей помогло выжить на зоне лишь то, что судьба наградила артистическим даром и помогла стать звездой художественной лагерной самодеятельности.
    ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ ЛАГЕРЕЙ
    Сегодня, когда спустя полвека думаешь об отшумевших сороковых годах, чаще всего вспоминается иная веха студенческих лет - языковая практика. Признаюсь, с позиций тех лет нынешнему молодому поколению японоведов, в том числе моим сыну и дочери, можно лишь позавидовать. Вот уже много лет студентов японского отделения Института стран Азии и Африки (так называется бывший наш вуз) посылают на практику в Японию, где они в течение года совершенствуют языковые знания, постигают историю, культуру, национальные традиции, особенности местного образа жизни. Нам о такой практике не приходилось мечтать. После третьего курса в особом отделе нашего института за железной дверью мы заполняли специальные анкеты. Заполняли не все, а лишь те, кто прошел предварительный отбор. Спустя месяцы строгой фильтрации в органах контрразведки, куда руководство института представляло наши документы, прошедшие проверку счастливчики направлялись работать переводчиками в лагеря японских военнопленных. Их насчитывались сотни. После капитуляции Японии в советском плену оказалась практически вся Квантунская армия - около полумиллиона солдат и офицеров.
    Разные это были маршруты, так же как и сами лагеря. Одним студентам предстояло практиковаться в Подмосковье, другим в Казани, республиках Средней Азии, на Дальнем Востоке. Неодинаковыми были и условия практики. Мы завидовали тем, кто попадал в обычные лагеря. Пленные там расконвоированы, передвигаются по улицам без традиционной охраны автоматчиков и немецких овчарок. В таких лагерях у переводчиков нет никаких забот, кроме языковых. Нам же с Юрой Козловским, ставшим впоследствии видным ученым, специалистом по японской философии, крупно "повезло". Летом 1948 года нас направили работать на Дальний Восток в небольшой шахтерский городок Сучан, ныне Партизанск, в лагерь "строгого режима".
    Восемь дней едем на третьих полках общего вагона. На станциях в Сибири стоят товарные эшелоны, везущие куда-то людей. Вот они, их пассажиры: длинная вереница женщин с коромыслами на плечах под охраной автоматчиков и собак протянулась от товарняка к станционной колонке с водой, дети, старики, просящие из открытых дверей вагонов хлеб у пассажиров "гражданских поездов". К ним не подойдешь, рискованно даже бросить кусок издалека. Охрана строго пресекает любые человеческие контакты. Женщины, дети, старики - члены семей бандеровцев с Западной Украины. Их насильственно переселяют в Сибирь и на Дальний Восток. Жуткую картину дополняют покосившиеся дома редких деревень, бедно одетые, голодные местные жители. Последствия войны чувствуются и здесь, за тысячи километров от мест, где по стране прокатился огненный ураган Отечественной войны.
    В Сучане нас встречают высокие терриконы шахт, маленькие домики, утопающие в зелени садов, и колючая проволока лагеря. Сопровождающий офицер поселяет нас в крохотной комнатке одноэтажного деревянного барака. Обстановка нехитрая: две железные кровати с ватными матрацами и серыми солдатскими одеялами, древний стол с двумя стульями и подслеповатое оконце. Зато у вас есть важное преимущество, утешает провожатый,- близко от лагеря.
    Лагерь действительно рядом. Из окна видны тройные ряды колючей проволоки. Между ними мертвая зона. Там дежурят собаки, и через каждую сотню метров вышки с автоматчиками. Невольно ловишь себя на мысли: отсюда не убежишь. Стоит незнакомцу приблизиться к колючему заграждению, как с вышки раздается окрик "стой, кто идет!". Не дай бог промедлить с ответом, рискуешь получить пулю.
    Офицер знакомит с сутью предстоящей работы и распорядком дня:
    - Будете переводить на допросах, рабочий день неограниченный. Обычно с девяти утра и до трех дня. Затем обеденный перерыв до пяти и потом опять до упора - до двенадцати или до двух ночи. Но иногда удается освободиться немного раньше,- утешает наш спутник.- Надеюсь, выдержите, вы молодые. Зато, ручаюсь, спать будете крепко. Вот пока, пожалуй, и все. Отдыхайте после дороги. Остальное скоро узнаете сами.
    Наш куратор и впрямь оказался прав. Скоро, очень скоро нам пришлось расширить рамки полученных знаний. В комнате душно, пахнет барачной сыростью и гнилью, освещение - лампочка в потолке без малейших признаков абажура. Удобства, естественно, во дворе, как у меня на родине, в Казани. Скорее выйти на свежий воздух, а заодно и оглядеться вокруг. Обогнув барак, мы направились в сторону лагеря мимо каких-то сараев. Вдруг ко мне рванулась серая тень. Собака, огромная собака! В ту же секунду в ее пасти оказалась пола пиджака. От серьезных последствий спасла короткая цепь. Еще несколько сантиметров - и неминуемая больница. Нас не предупредили, что сараи - место отдыха сменившихся с дежурства четвероногих помощников охраны, специально натасканных на людей. Их обучили бросаться на человека молча.
    На следующий день инструктаж продолжился. Лагерь особый, режимный. Заключенные - японские офицеры военной разведки, жандармы, каратели, сотрудники бактериологических отрядов. Задача следователей - подготовить на каждого материал для передачи в суд. По возможности также получить от них показания на главных военных преступников, которым предстоит предстать перед готовящимся процессом в Хабаровске. На некоторых заключенных в лагере у следователей более чем исчерпывающий обвинительный материал, но немало и тех, кто пока представляет загадку. Задача - выяснить их подлинные фамилии, места прохождения службы, степень участия в диверсиях, карательных акциях, пытках.
    Через несколько дней нас вместе с офицерским составом стали регулярно возить на стрельбище и даже выдали пистолеты. Непонятно зачем - декорации ради? При входе в лагерь оружие полагалось сдавать дежурному в проходной. Что можно сделать с пистолетом против заключенных, в совершенстве владеющих приемами боевых восточных единоборств? Они, если захотят, шутя отберут оружие и отправят тебя на тот свет голыми руками. Но таких вот случаев нападения на следователей и переводчиков в нашем лагере не было. Хотя, признаюсь, иногда поначалу при общении с пленными поджилки тряслись от страха. Особенно, к примеру, когда приходил в парикмахерскую. Ты вчера вместо следователя сам допрашивал этого мастера, уличал его в убийствах и пытках, а сегодня он в этой крохотной комнатушке один на один бреет тебя острой опасной бритвой. Ему все равно грозит долгий срок. Чуть сильнее нажал - и обидчика нет в живых. Как говорится, семь бед - один ответ.
    Вспоминая лагерное прошлое, я сегодня задаюсь чаще одним вопросом. Да, не хватало следователей-профессионалов, и все же как нам, мальчишкам, студентам, поручали порой самостоятельно проводить допросы военных, прошедших огонь и воду, знавших, что такое смерть, владевших искусством скрывать от других свои служебные и личные тайны? Быть может, кто-то думал, что эти мальчишки сумели досрочно повзрослеть в годы войны и перестали быть несмышленышами. А может, просто кто-то верил в чудо или требовалось выполнить ту или иную формальность. Смешно сказать, но порой этим самым несмышленышам кое-что удавалось, и потом такие удачи отражались в характеристиках на нас, направляемых лагерным начальством в Москву по линии НКВД. Мы же старались, лезли из кожи вон. От результатов практики подчас зависела дальнейшая судьба. Это были не оценки в своего рода свидетельствах об академических успехах, что привозили в восьмидесятых из Японии сын и дочь.
    Постепенно, страница за страницей, перед нами раскрывалась книга лагерной жизни. Скучной, страшной своим однообразием и отсутствием всякой перспективы представлялась она нам, вольным студентам, приехавшим из далекой Москвы. Заключенные, похоже, были нашими единомышленниками. Им хотелось также, хотя бы немного, разнообразить лагерную рутину. А она со временем становилась все более нетерпимой. День похож на другой. Можно без труда сказать, что тебя ждет завтра, через неделю, месяц - и так до суда. Никаких новых впечатлений. Чем же себя занять? Товарищи знают о тебе почти все, ты о них. Письма из дома не приходят, книг, газет нет. Единственное чтиво - газета на японском языке, издаваемая на Сахалине полковником И. И. Коваленко, ставшим впоследствии главным архитектором советско-японских отношений. Разнообразие вносят только допросы. Чтобы вырваться из этого будничного круга, многие пленные офицеры начали добровольно изъявлять желание работать. Это означало возможность оказаться вне лагеря, в тайге, где строились дороги. Физический труд в лесу на свежем воздухе отвлекает от гнетущих раздумий, укрепляет душу и тело. Некоторые, правда, выходили на работу, поддавшись соблазну сбежать, перейти границу с Китаем. Маньчжурия рядом, там все знакомо, можно добраться и до Японии в неразберихе послевоенных лет. Сбежать из лагеря невозможно - автоматчики, собаки, колючка. Иное дело в тайге. Конвой невелик - несколько человек, ему не уследить за сотнями заключенных.
    Побег обнаруживают, как правило, на перекличке перед возвращением в лагерь. По тревоге вооруженные сотрудники НКВД мчатся на джипах из лагеря к месту работ. По следу пускают собак. Через пару часов беглеца привозят в наручниках. Как уйдешь от собак без специальных средств. Да и оповещенное население все равно схватит тебя рано или поздно. В лагере сбежавшего ждет сравнительно мягкое наказание - карцер и уменьшенный рацион питания.
    Признаться, про себя мы искренне возмущались слишком мягким обращением лагерных властей с недавними преступниками, у которых руки по локоть в крови. Население Сучана голодало, пленных же кормили, что называется, на убой. Такого рациона не было даже у конвойных. Избиения, пытки категорически запрещались. Сколько раз во время допросов следователь буквально выходил из себя, казалось, вот-вот не выдержит и ударит. Нет, занесенный кулак с грохотом опускался на письменный стол. Допрашивающий хорошо знал - наказание за физическую расправу неминуемо. Самое малое отстранят от работы, затормозят продвижение по службе, а то и вовсе понизят в звании. Вот бы такие порядки на допросах "врагов народа" в тридцатых, сороковых и даже пятидесятых годах! Причины столь мягкого обращения стали понятны позже. Возвращаясь на родину в середине пятидесятых, многие пленные шли прямо из порта в местные отделения компартии и вступали в члены КПЯ.
    А встречи с квантунцами в середине шестидесятых, двадцать лет спустя после войны? Журналистская судьба забросила меня в Саппоро административную столицу острова Хоккайдо. В дороге не повезло, простудился, пришлось лечь в постель. Вечером в дверь гостиничного номера постучали. Доктор заговорил на английском. Узнав, что я русский и говорю по-японски, долго тряс мою руку и растерянно повторял: "А содес ка!" Потом неожиданно перешел на русский: "Давно високая температура? Гарава борит?" Сделав какой-то укол, присел на краешек кровати и стал расспрашивать о жизни в России. Много лет не встречал русских. Добрый человек в очках дедовских времен. Рассказал о себе. Ему 67 лет, служил в Квантунской армии. В 1945-м попал в плен и провел три года в лагере в Узбекистане. Прощаясь, сказал: "Вы завоевали наши сердца гуманным отношением к бывшим врагам".
    Иное дело преступники из Сучанского лагеря. И сейчас, пятьдесят лет спустя, трудно одобрить былую мягкость по отношению к ним. День за днем в ходе допросов вскрывалась страшная цепь преступлений, непосредственными участниками которых они являлись. Вскрывалась не сразу. Многие упорно ни в чем не признавались. И "раскалывались" лишь, когда их припирали к стене фактами. У следователей имелось достаточное количество способов получения необходимой информации. Захваченная в Маньчжурии документация, живые свидетели и, главным образом, агентурная сеть в самом лагере. Многие пленные в обмен на обещание досрочного освобождения и возвращения на родину давали согласие на сотрудничество со следствием. Обычно "стукачей" вызывали на допросы последними, глубокой ночью. Догадывались ли об их роли остальные? Достоверно одно - расправ с ними не было.
    Картина же преступлений представлялась действительно ужасной. В роли главных "героев" выступали бактериологи. Но и жандармы, полицейские, каратели также имели на совести много жертв. Жандарм Ватанабе показал на допросе некоторые из "невинных" методов дознания, которые он применял. Заключенного заставляли часами сидеть прямо. Или наоборот - ставили к стене, над головой опускали деревянную планку так, чтобы можно стоять только согнувшись. Неплохие результаты давала следующая пытка. Заключенному дробили армейским ботинком щиколотку ноги или вставляли между пальцами руки карандаши, связывали пальцы и начинали на них давить. Очень хороший способ узнать правду, говорил подследственный.
    Ватанабе, естественно, не рассказал о своем участии в иных, по-настоящему кровавых пытках, расстрелах. Кому захочется добровольно надевать самому себе петлю на шею? И все же он представлял собой лишь мелкую сошку. Цель следователей Сучанского лагеря строгого режима заключалась в том, чтобы обнаружить скрывающихся под чужими именами главных преступников и их пособников из двух особых отрядов Квантунской армии под номерами 731 и 100, собрать на них материалы для готовящегося хабаровского процесса над главнокомандующим этой армией генералом Отадзо Ямадой и его соратниками. Аналогичные задачи ставились перед советскими офицерами во всех лагерях. К выполнению их привлекли не только самых опытных следователей, но и настоящих знатоков японского языка, таких как Цвиров, Абалмасов, Болховитинов, Пляченко, Подпалова и другие. Это были подлинные мастера, которым мы, студенты, не годились в подметки. Многие из них родились в Харбине в зажиточных семьях, окончили престижные колледжи, где преподавались японский и английский языки. Все они отличались прекрасным воспитанием и любовью к России - родине их родителей. В годы войны некоторые стали агентами нашей разведки, другие во время вступления советских воинских частей в Маньчжурию активно помогали командованию в опознании карателей, полицейских, указывали на склады оружия и техники, работали в качестве переводчиков. Ряд из них впоследствии получили советское гражданство, защитили диссертации, преподавали в МГУ и Московском институте международных отношений. Их привлекали также в качестве переводчиков в ходе переговоров на правительственном уровне. Но тогда, в сороковых, несмотря на очевидные заслуги харбинцев, они не пользовались полным доверием советской контрразведки.
    Не помню фамилию очаровательной переводчицы из Харбина, присланной в Сучанский лагерь. В памяти осталось лишь имя - Ира. По-японски она говорила как по-русски, прекрасно знала нашу литературу, историю. Юра Козловский и я не устояли перед ее чарами. Мне повезло больше - Ира проявила благосклонность именно ко мне. Через пару недель последовал неожиданный вызов к начальнику лагеря. Капитан завел разговор о моих отношениях с Ирой. Он проявил определенный такт, но все же счел необходимым предупредить о последствиях. "Смотри, не вздумай жениться,- заметил он,- испортишь себе биографию и жизнь". Дней через десять Ира исчезла навсегда из Сучанского лагеря и из нашей с Юрой жизни. Ее перевели во Владивосток.
    Следствие шло успешно. Было выявлено все или почти все об особых отрядах 731 и 100. Генеральный штаб японской армии и главнокомандующий ее квантунской группировкой генерал Отадзо Ямада вменяли им в задачу подготовку к широкомасштабной бактериологической войне против Советского Союза и Китая. С этой целью еще в 1935-1936 годах в 20 километрах от Харбина началось строительство специального городка для отряда 731. К 1939 году на территории городка, помимо казарм, были сооружены завод по производству бактерий чумы, холеры, сибирской язвы, газовой гангрены, брюшного тифа. Оборудование этой фабрики смерти позволяло только за один производственный цикл, длившийся всего несколько дней, получить 30 000 000 млрд. микробов. Одним из их распространителей должны были стать блохи, которых предполагалось сбрасывать в специальных фарфоровых бомбах на населенные пункты, в местонахождение частей противника. Блохи разводились в специальных инкубаторах. В отряде 731 таких питомников насчитывалось 4500. Производственной и научной деятельностью в городке занимались 3000 специалистов. Среди них имелось немало видных ученых бактериологов, в том числе с мировым именем.
    В самой секретной части городка находилась тюрьма, доступ в нее разрешался строго ограниченному числу лиц. Здесь содержались подопытные, или, как их называли, "бревна" - в основном китайцы и русские. Изредка в камеры доставляли американцев и англичан. Японские бактериологи хотели познакомиться с "особенностями" протекания заболеваний при заражении "англосаксов". В конце войны японское командование разработало план начинять бактериями бомбы на воздушных шарах для налетов на США. Ежегодно в тюрьме в ходе "опытов" умерщвлялось более 600 человек.
    Готовя интервенцию в советскую Сибирь, японское командование хотело знать, как в условиях суровой русской зимы следует бороться с обмораживанием солдат. С этой целью специалисты из 731-го отряда проводили соответствующие исследования на заключенных специальной тюрьмы. Партии узников по 16 человек в кандалах выводили зимой во двор и заставляли окунать одну или обе руки в чаны с водой. В зависимости от мороза заключенных после такой процедуры держали на холоде от десяти минут до двух часов, а когда наступало обморожение, отводили в лабораторию. В большинстве случаев такие преступные опыты заканчивались гангреной, ампутацией конечностей, а иногда и смертью подопытных.
    После вступления Советского Союза в войну с Японией главнокомандующий Квантунской армией генерал Ямада принял 9 августа решение уничтожить городок, завод, спецтюрьму и лаборатории с целью скрыть от мировой общественности варварские планы Токио. Заключенных умерщвляли цианистым калием, отравив пищу. Тех, кто в тот день отказался есть, расстреливали через окошки в дверях камер. Саму тюрьму взорвали динамитом. Разрушением основного здания и лабораторий занялось специальное подразделение саперов. Трупы сожгли в ямах, облив нефтью.
    В 1985 году советское издательство "Юридическая литература" выпустило книгу "Милитаристы на скамье подсудимых", написанную по материалам хабаровского процесса 1949 года. Перелистывая ее страницы, разглядывая фотографии того времени, я вспоминал свою встречу с главным обвиняемым генералом Ямадой. Нет, не в Хабаровске в 1949-м, а в 1952 году во Владимирской тюрьме, где отбывали заключение высокопоставленные немецкие и японские военные преступники. Впрочем, как удалось узнать спустя много лет от легендарного генерала КГБ Павла Судоплатова, японские и немецкие генералы были в тюрьме не самыми видными заключенными. Павел Анатольевич провел в ней более 10 лет. Главный террорист и диверсант СССР (так его окрестили на Западе) был на самом деле выдающимся советским разведчиком, который верно служил Родине всю свою жизнь, выполнял личные поручения Сталина, а в годы войны был одним из руководителей диверсионной деятельности и партизанской борьбы в немецком тылу. Немалый вклад он внес и в так называемый советский атомный шпионаж в Америке. За заслуги его наградили многими высшими орденами. Однако это не спасло его от тюрьмы. По сфабрикованному обвинению в пособничестве Берии генерала в начале пятидесятых бросили сначала в Лефортово, а затем и во Владимирку. Реабилитация к освобожденному после отбытия срока пришла лишь в 1991 году. Военная прокуратура доказала полную несостоятельность всех обвинений, выдвинутых против Судоплатова.
    Владимирская тюрьма являлась местом заключения многих представителей советской элиты. Здесь отбывали срок видные советские разведчики, общественные деятели , академики, сын Сталина Василий. Режим во Владимирке отличался относительной строгостью. Подъем в шесть утра, скудную еду разносили по камерам и передавали через маленькое окошко в тяжелой металлической двери. Днем можно было только сидеть на стуле, привинченном к цементному полу,- лежать на кровати не разрешалось. Во избежание нарушения правил она поднималась к стене и запиралась на замок. Прогулка продолжительностью около сорока пяти минут происходила в присутствии охраны в маленьком дворике, площадью не более 20 метров. Отбой следовал в десять вечера, но свет не тушили всю ночь.
    Но у пленных генералов условия казались значительно лучшими. Я видел, что эсэсовцы находились в отличной физической форме. Им разрешалось копаться в земле, разводить цветы в клумбах. Отадзо Ямаде, как и его немецким коллегам, предстояло провести за решеткой 25 лет. Ямада, бывший командующий армией, в отличие от эсэсовцев выглядел вконец сломленным. Бледный, поникший маленький человечек, от одного слова которого еще недавно зависели судьбы полумиллиона японских солдат, часами понуро сидел или лежал в камере на железной койке, застланной видавшим виды солдатским одеялом. Кровать в качестве поблажки не поднимали к стене. От гнетущих мыслей генерала, видимо, не спасало и общество его адъютанта, которого тюремное начальство поселило вместе с ним в камере.
    Вечерами, перед тем как лечь спать, Ямада подолгу рассматривал старые пожелтевшие фотографии членов семьи, прикрепленные каким-то чудом над тюремной койкой к сырой стене. Молодая еще жена, в кимоно, маленькие дети. Как они выглядят сейчас? Он не видел их много лет, и вряд ли ему суждено с ними встретиться в этой жизни. Впереди почти четверть века заключения, а ему в советской тюрьме уже стукнуло 70 .
    Я спросил генерала, почему вечерами он придерживается этого ритуала. Помолчав немного, он нехотя ответил: "Это часто помогает их видеть во сне, разговаривать с ними". По молодости и атеистическому воспитанию я не поверил в возможность такого. Двадцать лет спустя, когда по представлению КГБ меня вывезли вместе с семьей из Австралии и лишили права работать по специальности, мне стало ясно - не покривил душой тогда в тюрьме престарелый заключенный. В течение пяти лет, пока советская контрразведка не приняла другого решения, мне, как и генералу, с поправкой на ситуацию, снился один и тот же сон каждую ночь: "политическое доверие" возвращено, и я снова работаю как журналист-международник. Психика человека поистине таит еще немало загадок.
    В 1952 году Отадзо Ямада навестили в тюрьме члены первой японской парламентской делегации, в числе которых был молодой, энергичный, бывший морской офицер, а ныне политический деятель Ясухиро Накасоне. Оставив нас, сопровождающих, за дверью, гости долго разговаривали с заключенным. О чем? Нам так и не удалось узнать. Видимо, не во всех камерах устанавливалась подслушивающая аппаратура. Вряд ли гости сочли возможным заверить Ямаду в скором досрочном освобождении. Политические отношения побежденной Японии с Москвой представлялись далеко не простыми. Да и человеку вообще не дано предвидеть будущее. Разве можно было тогда представить, что через четыре года, после нормализации японо-советских отношений, осужденный военный преступник вернется на родину, а молодой парламентарий Накасоне займет со временем кресло премьер-министра страны.
    ...Слава богу, пять лет учебы остаются позади. В синей книжке-дипломе черным по белому значиться: страновед по Японии, референт-переводчик со знанием японского и английского языков. Пройден первый трудный этап московской жизни. Впереди не менее сложная задача - устроиться на работу и, главное, хотя бы временно найти жилье, прописаться в столице. Москва город режимный, власти заставляют иногородних выпускников возвращаться туда, где они проживали до окончания вузов. Но кому в Казани нужен молодой специалист по Японии?
    КАК В МОСКВЕ ВЕРБОВАЛИ ИНОСТРАНЦЕВ
    На институтской комиссии по распределению молодых специалистов предлагают самые разные варианты. Больше всего везет фронтовикам и членам КПСС. Для них, несмотря на тройки по языку, открыта дорога в Международный отдел ЦК КПСС, КГБ, МИД. Для остальных выбор меньше - радио, аспирантура, библиотеки и даже средние школы, где, забыв чему учился пять лет, предстоит преподавать английский язык. Мной заинтересовалась правительственная газета "Известия". Неужели суждено стать журналистом? После встречи с заведующим кадрами газеты от предложения пришлось отказаться - редакция не обеспечивала жильем. Не устроили и неизбежные ночные бдения в газете, когда одни журналисты вместе с метранпажами верстали в цеху номер, другие выискивали опечатки, бегали с пахнущими типографской краской газетными полосами по редакторским кабинетам. И за все это заработная плата в 900 рублей - немногим больше стипендии в институте. Кто мог знать, что мне все же через 12 лет суждено вернуться в "Известия" и поехать корреспондентом в Японию?
    Второе предложение последовало по телефону из отдела кадров Генерального штаба Советской Армии. Оно считалось почетным. Война закончилась недавно, и авторитет Вооруженных Сил еще далеко не померк. Мне сообщили номер телефона и дали на раздумье несколько дней. Видимо, сработала студенческая практика в лагере. Специальное обучение, работа в военной разведке, с каждым положенным сроком новые звезды на погонах - все это рисовалось заманчивой перспективой. Победил все-таки здравый смысл. Ну какой из меня разведчик?! Кинофильмы, книги говорили, что это люди особого склада, герои. Смогу ли я стать таким же? Пожалуй, нет. Только подведу и тех, кто в меня поверил, и, конечно же, самого себя. Выгонят, уволят из армии. Опыт ряда моих институтских учителей показывал - незавидная это перспектива! Через неделю я позвонил и отказался от предложения кадровиков.
    Тут уж институтская комиссия, как говорится, умыла руки. Действуй сам! Пришлось побегать по многим ведомствам и учреждениям. Безрезультатно, никто не хотел принимать на работу иногороднего, да еще без знакомств, телефонных рекомендаций и жилья. Но в конце концов счастье улыбнулось. Воистину, как звучали слова популярной песни, "кто ищет, тот всегда найдет"! Взяли в Международный отдел ВЦСПС - штаб-квартиру всех советских профсоюзов. Руководство отдела поручило работу, большей частью не связанную с Японией и моей специальностью,- наладить выпуск еженедельного радиожурнала "Говорят советские профсоюзы". Его предстоит передавать на основных языках мира на зарубежные страны. Задача - пропагандировать преимущества и социальные достижения советской системы и, конечно, заботу профсоюзов о человеке труда.
    Итак, все-таки журналистика и пропаганда. Мой шеф - бывший военный журналист и, как говорили, дипломат Савва Артемьевич Дангулов, умный, широко образованный человек. Мы никогда не пытались узнать, за что его уволили из министерства иностранных дел и "списали" в профсоюзы. Но одно казалось очевидным: дипломатическое ведомство и его руководитель Андрей Януарьевич Вышинский, главный государственный обвинитель на политических процессах "врагов народа" в тридцатые годы, лишились талантливого специалиста. Савва Артемьевич, к сожалению, проработал с нами короткое время. Он сменил служебный кабинет профсоюзного функционера на писательское кресло и впоследствии стал автором целой серии романов.
    Перед сотрудниками Международного отдела ВЦСПС ставилась еще одна, по сути основная, задача: вести пропагандистскую работу среди иностранных делегаций. Здесь в качестве куратора всех тридцати молодых международников выступал полковник КГБ Степан Гаврилович Корнеев. Высокий, холеный, красивый, всегда со вкусом и по последней моде одетый, он не спешил расправляться с нами, когда мы допускали ошибки в работе с иностранцами. В задачу опытного контрразведчика входили выявление агентов западных спецслужб, засылаемых к нам в составе делегаций, и вербовка профсоюзных деятелей во время пребывания в СССР. Нам, переводчикам, поручалось информировать его о настроениях всех делегатов, с которыми приходилось работать. Ежедневно поздно ночью после возвращения из московских театров мы сидели в гостиничных "штабных" номерах и вели протокольную запись всех высказываний делегатов за день. Наутро все наши творения пересылались Степану Гавриловичу. На основе их он, видимо, делал необходимые выводы о возможности вербовки того или иного делегата.
    Помню, как пришлось и мне принять участие в такой вербовке вместе с кадровым контрразведчиком в гостинице Москва, где остановилась делегация японского профсоюза учителей - мощной и влиятельной организации в своей стране. Объектом стал один из ее опытных немолодых функционеров. Он не уставал восторженно отзываться об увиденном в Советском Союзе. Но когда его решили завербовать, почувствовал это и дал слабину - стремился быть всегда вместе с друзьями, уклонялся от встреч наедине. И все-таки, в конце концов, его буквально затащили в особый гостиничный номер, где офицер КГБ сумел уговорить "перспективного кандидата" дать согласие на сотрудничество с советской разведкой в Японии. Его попросили также расписаться на одной из наших визитных карточек - опознавательном знаке, который предъявит ему позднее в Японии сотрудник нашего посольства. Мне по-человечески было жалко новую жертву. Ведь у этого учителя жена, дети. Но потом я перестал переживать за него. Выяснилось, что в Японии больше не было закона об охране государственной тайны и тем, кто сотрудничал с иностранными разведками, после войны не грозила тюрьма.
    Вербовка вербовкой, но главное было втереть очки иностранным гостям, заставить поверить, что только советская система способна обеспечить заветный рай для трудящихся. Такую задачу ставила перед нами более высокая, чем КГБ, инстанция - Центральный Комитет партии, точнее, сектор профсоюзов и других массовых организаций. Возглавлял его старый партократ по фамилии Шумейко. Ох, нелегкое это было дело! Но на выполнение такого задания бросалось все - от огромных финансовых средств до высокого искусства одурачивания иностранцев, в подлинных кудесников которого со временем превратили и нас. Денежные ограничения на обслуживание гостей практически не существовали. Лучшие гостиницы, рестораны, театры, краткий отдых в сочинских санаториях. И, естественно, гастрономическое изобилие. Ежедневно на делегатском столе присутствовали черная икра, лучшие блюда кулинаров и поваров, шампанское, дорогие редкие вина и коньяки от десяти до пятнадцати лет выдержки. Делегаты возвращались домой после двух-трех недель с убеждением: Советский Союз для рабочих - обетованная земля.
    Нелегкое это дело быть специалистом по одурачиванию зарубежных гостей. Правда, нам на помощь приходила заранее тщательно разработанная система. Скажем, предстояло посетить завод, шахту, где условия труда и техника далеки от передовых. В этом случае упор делался на социальную сторону заботы профсоюзов о своих членах - посещении поликлиник, дворцов культуры, квартир, где на деньги администрации и профкома заранее накрывался сказочно изобильный стол. И все-таки сбои в налаженной системе случались. Запомнилось посещение в пятидесятых подмосковного угольного бассейна. Не советую тем, кто далек от профессии горняка, спускаться в шахту. Тебя одевают в брезентовую робу, водружают на голову каску, а затем сажают в клеть - жалкое подобие лифта. Глубоко под землей куда-то долго ведут. Сначала идешь в полный рост, стараясь не замечать воды, ее тяжелые капли падают на тебя сверху. Потом сгибаешься в три погибели и вползаешь в забой, где шахтер "рубает" уголь. Первая мысль наверху - слава богу, остался жив. И тут тебе предлагают познакомиться с условиями жизни шахтеров.
    Как-то нас привезли в новый шахтерский поселок, машина остановилась возле современного кирпичного дома. Зная закулисную кухню, спрашиваю сопровождающего: в какую квартиру можно зайти? Он, по-видимому новичок, отвечает: в любую. Мы позвонили в дверь на первом этаже. Нам открыла старая, в лохмотья одетая женщина. Стало ясно - ошибка. Но куда деваться, сзади напирают делегаты. Вошли. Нищенская обстановка, плачущий маленький ребенок. Чтобы разрядить атмосферу, член делегации, коммунист, задал традиционный вопрос: как живется? Видно, он рассчитывал на положительный ответ. Хозяйка квартиры не сочла нужным лгать. "Разве вы не видите? зарыдала она, разорвав кофту и обнажив сморщенную грудь.- Сын погиб в шахте, остался ребенок, пенсия по потере кормильца - гроши. Мы умираем от голода!"
    Я не стал переводить буквально. Пришлось неуклюже импровизировать на ходу: "Зачем вы меня обижаете? Если я затеяла ремонт и вывезла мебель, то это не значит, что мы плохо живем!"
    Делегаты сделали вид, что их удовлетворила фальшивка. Тем более что в другой заранее подготовленной квартире на втором этаже их ждали чудесная молодая хозяйка и обильный стол с коньяком и водкой. С тех пор прошло свыше сорока лет, но старая женщина до сих пор, как живая, стоит перед глазами. Оправдываю себя тем, что в той обстановке нельзя было поступить иначе: выбросили бы с работы на следующий день за "отсутствие политической бдительности". А несчастная старая женщина? Ей все равно не помог бы никто. Мизерная пенсия по потере кормильца устанавливалась законом.
    СТАЛИН И ВЫШИНСКИЙ ВБЛИЗИ
    Курьезные и опасные случаи? Их хватает в переводческой работе. Позднее, в конце пятидесятых, меня пригласили переводить Нину Петровну, жену Никиты Сергеевича Хрущева. Первому лицу в государстве в то время исполнилось семьдесят. Зарубежная печать полнилась слухами о плохом состоянии его здоровья и предстоящей отставке. Японская женская делегация, которую принимала Нина Петровна, состояла из искушенных в политике общественных деятельниц. Им, конечно, не терпелось узнать о том, что ждет нашу страну в самом ближайшем будущем. После обычных вопросов глава делегации задала неожиданно главный: "Как здоровье Никиты Сергеевича?" Нина Петровна не разглядела подвоха.
    - Ох, не спрашивайте, плох, очень плох. На работе очень устает, ничего не успевает. Вынужден привозить на дачу секретные бумаги и пытается работать, сидя на лужайке. А глаза уже ничего не видят. Приходится просить внуков читать документы вслух.
    Попробуй перевести буквально. В тот же день информацию о плохом состоянии здоровья Хрущева подхватит вся зарубежная пресса, ссылаясь уже не на слухи, а на достоверные сведения из самой семьи главы партии и государства. Кто в таких случаях виноват? Переводчик, отнюдь не жена Хрущева. Неправильно понял, исказил смысл сказанного. Возможно, намеренно. Наказание - "за можай". Помог опыт пропагандистской работы. Перевод пришлось сделать вольно, но с возможным приближением к сказанному. "Никита Сергеевич? На работе очень устает, не успевает справиться со всеми документами. Вынужден привозить их вечерами на дачу и допоздна работать, сидя в кресле на лужайке в окружении внуков. На здоровье пока не жалуется".
    А случай с Накасоне, членом все той же первой парламентской делегации из Японии, прибывшей в СССР по приглашению Всесоюзного общества культурных связей с заграницей? Учитывая опыт работы, мне поручили сопровождать эту делегацию, отвечать за ее обслуживание. В помощь придали двух квалифицированных японистов из КГБ, Кошкина и Уварова. Несмотря на молодость, это были толковые контрразведчики.
    Как-то в восемь утра я пришел, как обычно, в гостиницу "Советская", где остановилась делегация. Стоило подняться на этаж, как горничная тут же ошарашила новостью:
    - Ваш делегат Накасоне арестован и находится в отделении милиции!
    Освобождать его из КПЗ пришлось уже не мне, а сотрудникам комитета. Потом выяснилось, что поводом для задержания послужил пустяковый, по нынешним временам, случай. Накасоне любил фотографировать. Рано утром он вышел из гостиницы и принялся снимать развалюхи деревянных домов. Скоро это ему надоело, и он решил направиться дальше. Возле станции метро "Динамо" попалось стоящее здание - удивительно красивый старинный дворец. Ничего подобного в Японии не встретить. Делегат снова взялся за камеру. Не успел он сделать и двух снимков, как кто-то положил ему руку на плечо. Этот кто-то и доставил Накасоне в отделение милиции. Дворец оказался Военно-воздушной академией имени Жуковского. К девяти утра "японского шпиона" привезли обратно в гостиницу. Делегация, что называется, стояла на ушах в связи с незаконным задержанием члена парламента, да еще с дипломатическим паспортом. Оставалось только гадать, как все это скажется на мне, ответственном за работу с делегацией. Не здесь, в гостинице, не в ВОКСе и не в ВЦСПС, а через пару часов в министерстве иностранных дел СССР, где высоких японских гостей ожидала встреча с заместителем премьера и министром иностранных дел А. Я. Вышинским.
    Об Андрее Януарьевиче известно было немало. Многое по памяти, когда до войны он в 1935-1939 годы на посту прокурора СССР дирижировал судебными процессами над бывшими соратниками Ленина и Сталина, объявленными "врагами народа". Другое шепотом рассказывали товарищи, чьи отцы и родственники занимали высокие посты. В феврале 1917 года, будучи меньшевиком и главой Якиманской районной управы Петрограда, он подписал распоряжение о неукоснительном выполнении на вверенной ему территории приказа Временного правительства о розыске, аресте и предании суду, как немецкого шпиона, В. И. Ленина. Но уже в 1920 году Андрей Януарьевич вступил в члены РКП(б), а несколько позже, выпустив ряд книг, зарекомендовал себя как талантливый юрист.
    Задолго до приема меня доставили в МИД к заведующему Дальневосточным отделом. И тут же огорошили новостью: вам придется переводить. Попытки уйти от такой "чести" ни к чему не привели. Было непонятно: почему сами мидовцы отказываются переводить своего министра. Тем более что среди них имелись такие сотрудники, как Адерхаев, проработавший семь лет в Токио и почти в совершенстве знавший язык. Да и чисто внешне он выглядел настоящим японцем. А тут переводчик-мальчишка, всего пару лет назад закончивший институт! Причина выяснилась позднее. В небольшом зале приемов две пожилые женщины, по японским понятиям бабули, лихорадочно накрывали на стол. Процедурой руководил сам министр.
    - Что вы делаете, как расставляете бутылки? - слышался раздраженный голос.- Сколько раз вас надо учить, в каком порядке раскладывать ножи, вилки и ложки!
    В зале царила нервозная атмосфера. Подумалось: ну, Боря, тебе хана! Молись, чтобы не выгнали с работы. Увиденное говорило само за себя министр невыдержан, груб и, скорее всего, беспощаден.
    Заведующий отделом представил меня Вышинскому и поспешил заверить в хорошем знании языка.
    - Справитесь? - строго глядя, спросил министр.
    - Попробую, Андрей Януарьевич.
    Отказываться было поздно. Несколько лет спустя мне довелось переводить Никиту Сергеевича Хрущева. Боже, работать с ним представлялось удовольствием! Простой язык без словесных выкрутасов и никакого страха за свою дальнейшую судьбу после возвращения из кремлевского, кстати не очень большого, кабинета. Андрей Януарьевич оставлял впечатление человека совершенно иного склада. Это был по-настоящему блестящий, высокоэрудированный собеседник, без конца сыпавший остротами, латинскими изречениями, французскими пословицами. Сменивший его впоследствии на посту министра А. А. Громыко, с которым не раз приходилось встречаться на пресс-конференциях, освещать его зарубежные поездки, как и Хрущев, не шел с Вышинским ни в какое сравнение. Косноязычный середняк-аппаратчик, подобно другим членам политбюро, неспособный без бумажки грамотно выразить мысль.
    Входя в зал, делегаты видимо волновались. Один из министров победившей страны! Возможно, поэтому кто-то не смог придумать ничего лучшего, как задать уже престарелому Вышинскому, с его точки зрения, не совсем тактичный вопрос:
    - Сколько вам лет? Как вы себя чувствуете?
    В глазах хозяина промелькнула тень недовольства.
    - Вы же знаете французскую пословицу: "Женщине столько лет, на сколько она выглядит. А мужчина до тех пор молод, пока он может.
    И тут же быстрый взгляд в мою сторону - проверка, справлюсь ли с переводом.
    "Может" - что? Японцы в то время не знали французских пословиц, да и чувством юмора не были достаточно одарены. Пришлось растолковывать гостям, что мужчина "может". На лицах появилось подобие вежливых улыбок. Через сорок минут меня прервал Адерхаев:
    - Андрей Януарьевич, допущена ошибка...
    - Поправьте,- недовольно сказал министр.
    Через полчаса история повторилась. Вышинский строго посмотрел в мою сторону. Перед ним навытяжку стоял за столом тощий небольшого роста мальчишка, с лица которого падал пот.
    - Что, устали?
    - Устал, Андрей Януарьевич.
    - Давайте переводите вы,- последовало указание Адерхаеву.
    Я сел и возблагодарил Бога. Слава тебе, Господи, уцелел!
    Переводчики - всего-навсего крошечные винтики, статисты. Но известно, что одни главные герои не в состоянии сыграть сколько-нибудь крупный спектакль, тем более политический. Нам приходилось часто видеть вблизи героев того времени - Сталина, Молотова, Маленкова, Берию. Во время парадов и демонстраций они находились на Мавзолее рядом с трибунами для советской элиты и немногочисленных тогда иностранных гостей. На приемах в Кремле руководители партии и правительства, бывало, беседовали с зарубежными делегатами, и тут опять за спиной стояли охрана и мы. Не стану фантазировать на тему, как выглядел тот или иной член политбюро, как он вел себя во время беседы. В ходе подобных встреч не до разглядывания и анализа поведения. Ты озабочен другим - точностью перевода и сознанием ответственности, помноженном на чувство безотчетного страха. Зато подробнее можно рассказать о целях тех политических спектаклей, кульминация которых приходилась на приемы в Кремле. Легко представить себе состояние японского профсоюзного функционера. На родине ему и близко не подойти к премьер-министру, никто не подумает пригласить его на правительственный прием. А тут рядом Сталин, другие известные миру советские деятели. В голове невольно складывается убеждение: у советских профсоюзов огромные права, с ними считаются руководители страны.
    ...Рядом Сталин. Встречи, пусть краткие и редкие, оставляли огромное впечатление у всех, кто его видел. Мне запомнился он как небольшого роста человек с серым, рябым лицом и согнутой рукой. Отнюдь не такой, каким он представлялся в фильме "Падение Берлина", на многочисленных картинах и портретах художников. Но все равно мы чувствовали себя как бы в состоянии гипноза. В наших глазах это был гений, равных которому мир не знал после Ленина. Мы были преданы ему, часто в общежитии международников ВЦСПС на Арбате рассуждали на тему, что будет со страной и народом, если Сталину в силу возраста доведется уйти, не дай бог, из жизни. Все его соратники, члены политбюро, несмотря на то, что их портреты висели повсюду, а их именами назывались города, улицы, пароходы, колхозы, казались не стоящими и мизинца великого вождя.
    Помню хмурый весенний день 1953 года. Мы в то утро только проснулись. Кто-то включил радио, и вдруг нас словно обухом огорошила весть: умер Сталин! Как умер? Не может быть! Как нам жить без него? В нашей комнате общежития плакали молодые ее обитатели. Потом, по пути в Колонный зал, мы увидели, как плакали, гибли в давке, пытаясь проститься с вождем, десятки тысяч москвичей. Это было подлинное народное горе.
    После смерти вождя многие из унаследовавших власть пытались и пытаются в духе времени откреститься от Сталина, обвинить его, как и целую эпоху страны, во всех, даже несвойственных ей, грехах. Думаю, неплохо им порой вспоминать мудрый поступок Господа, когда на провокационный вопрос, нужно ли забить камнями женщину, изменившую мужу, он нашел единственный правильный ответ: пусть первым бросит камень тот, кто без греха. И сделать это нелегко всем последующим руководителям страны. Правда, их грехи видоизменились. Они уже подобно былому вождю не отправляли на плаху и в лагеря миллионы невинных людей, но от этого вред, причиненный народу, не выглядит меньшим. Взять, к примеру, тех же Горбачева и Ельцина. Кто, как не они, развалили создаваемую веками великую державу? Кто, как не они, разрушили социалистический лагерь, предав интересы, не говоря о других, собственного народа, оставив его в одиночестве перед внешней угрозой? Кто, как не они, обрекли народ на жизнь ниже черты бедности, на жизнь в стране, где смертность превышает рождаемость? Это ли не есть самый настоящий геноцид? Беспристрастную, объективную оценку сталинской эпохе еще предстоит дать истории.
    Каким представляется мне Сталин сегодня? Каждый раз, когда спустя полвека думаю о нем, перед глазами возникает памятник на могиле его преемника на партийном посту - Никиты Сергеевича Хрущева. Скульптор памятника Эрнст Неизвестный изобразил былого лидера в двух цветах, белом и черном. Неизмеримо масштабнее, ярче, разительнее были свойственны эти цвета как самому Сталину, так и его эпохе. В причинах преступлений, в характере умершего вождя стремились разобраться в конце двадцатого века не только руководители государства, люди, знавшие его лично, но и историки, политологи и даже крупнейшие медицинские специалисты. Заключению последних, надо думать, в силу профессии и клятвы Гиппократа, можно больше доверять, чем, скажем, политикам. Известно, что последние часто рассматривают историю через призму нынешней политической конъюнктуры, руководствуясь понятным соображением: свалить сегодняшнюю собственную вину на прошлое.
    Как забыть "круглый стол" в "Литературной газете" в августе 1989 года? В нем тогда приняли участие светила советской медицины - академики, доктора наук, профессора,- чьи имена хорошо знакомы за рубежами страны. Речь шла о Сталине. Тема дискуссии выглядела актуально: насколько правилен диагноз "паранойя", поставленный Сталину выдающимся невропатологом Бехтеревым при медицинской консультации в 1927 году? Участники диспута пришли к единодушному заключению: вождь страдал признаками психического заболевания. Но насколько оно было серьезным, в этом светила науки не смогли прийти к единому мнению.
    Психиатр О. Виленский доказывал, что такие черты Сталина, как замкнутость, необычайная подозрительность, крайне своеобразное мышление, при котором любые реальные факты игнорировались или подчинялись его собственным идеям, грандиозные мании величия и преследования с периодическими обострениями, многомиллионные жертвы, которые Сталин приносил с исключительной легкостью ради утоления собственного бреда и страха перед "врагами",- все это укладывается в схему "параноидной шизофрении". В то же время ученый утверждал: "Будучи одержимым бредовыми идеями величия и преследования, Сталин четко ориентировался в окружающем и отлично понимал, что он совершает невиданное в мировой истории нарушение законов и моральных норм, что миллионы рядовых граждан, уничтоженных по его приказу, ни в чем не повинны, а дела их сфабрикованы. Поэтому, если допустить, хотя бы теоретически, возможность судебно-психиатрической экспертизы Сталина, то, несмотря на диагноз психического заболевания, он, я уверен, был бы признан вменяемым и должен был бы нести ответственность за свои преступления".
    Внучка В. М. Бехтерева, академик Н. Бехтерева, заявила на "круглом столе": "Я не считаю, что Сталин был душевнобольным такого рода, который не ответствен за свои поступки. Правда, его поступки выходили за рамки поведения нормального человека. Мне кажется, что Сталин все время жил свехценными идеями. Он действительно был очень подозрителен. Подозрителен до такой степени, что любое слово, любой взгляд могли обернуться смертным приговором. Говорят, что поведение Сталина было разумным. Но разумным ли было уничтожение не только интеллигенции, но и военной верхушки непосредственно перед войной? Разве разумной была непоколебимая уверенность, что Гитлер не нападет на нас? Люди докладывают, что война будет завтра-послезавтра, а их не слушают, им грозят расстрелом и расстреливают. И получается: к огромному числу людей, погубленных в конце двадцатых - начале тридцатых при раскулачивании в деревнях, в тридцатые и послевоенные годы, мы еще должны прибавить многих погибших во время войны. Ведь военные потери могли быть гораздо меньше, а может быть, и самой войны не было бы".
    Другие светила психиатрии выносили Сталину более мягкий приговор: не шизофреник и параноик, а "негармоничная личность". В психиатрии такие личности относятся к психопатическим. Их неотъемлемые свойства обостренная подозрительность, преобладающая идея о своем особом значении, особой миссии, крайний эгоизм, чрезмерное самомнение, односторонность в оценках, нетерпимость к чужому мнению, злопамятная обидчивость.
    Чрезмерное самомнение, жестокость - эти качества Сталина ярко высвечиваются не только в медицинских заключениях психиатров. Немало свидетельств тому можно найти даже в личной библиотеке вождя. Первый муж Светланы Сталиной, Морозов, которому всесильный тесть разрешил пользоваться своей библиотекой в Кремле, рассказывал мне, что он нередко встречал на полях книг самые различные замечания, сделанные его рукой. Они говорили о том, что Сталин не просто просматривал двадцать тысяч книг, стоявших на полках, а читал их самым внимательным образом с карандашом в руках. И не только их. У него хватало времени и сил следить за периодикой, новинками художественной литературы, читать работы по военным вопросам, архитектуре и медицине. По его заказам ему ежегодно доставляли 500 книг. Сам Сталин отмечал, что прочитывает ежедневно до 500 страниц книг и журналов. Известный историк Рой Медведев писал, что у Сталина была очень хорошая память и он обладал редкой способностью читать книги как бы целыми страницами. Такой способностью обладали до него Ленин, а после Андропов.
    Морозов в разговоре со мной не вдавался в подробности о характере пометок вождя. Это сделали другие, кому разрешили ознакомиться с библиотекой в восьмидесятые годы,- Рой Медведев, профессор Леонид Спирин, генерал-полковник Дмитрий Волкогонов. Вождь нередко спорил с классиками марксизма, к примеру с Энгельсом. На полях работ одного из основоположников марксизма можно встретить и такие сталинские заметки: "Смутновато", "Нет, неверно". На полях книг К. Каутского можно встретить не только пометки "ха-ха!", "хе-хе!", но и слова "дурак", "сволочь", "подлец и сволочь". На форзаце книги Ленина "Материализм и эмпириокритицизм" Сталин оставил любопытную запись, говорящую о его понимании порока и добродетели: "1) слабость, 2) лень, 3) глупость - единственно, что может быть названо пороками. Все остальное при отсутствии вышеуказанного составляет несомненно добродетель!" Как известно, вождь не обладал такими пороками. Ну а другие свои качества - жестокость, подозрительность, чрезмерную убежденность в гениальности - он считал, вероятно, не пороком, а добродетелью. Приведу, пожалуй, еще одну сталинскую цитату, которая наглядно свидетельствует о главном принципе его мировоззрения. В кремлевской библиотеке на полях одного из словарей против изречения, говорящего о любви народа к хорошему правителю, Сталин написал: "Лучше пусть боятся, чем любят".
    Итак, кто он, Иосиф Виссарионович Сталин? Его выдающиеся современники Рузвельт и Черчилль снимали перед ним шляпу. Троцкий называл вождя "гениальной посредственностью". Политические деятели последующих лет объявили его преступником, врачи-психиатры - душевнобольным. Нам, его молодым современникам, он представлялся в то время великим вождем. Кто прав? Окончательный приговор суждено вынести истории. Не исключено, что, забыв о преступлениях Сталина, она назовет его положительной, гениальной личностью XX века. Проявила же она мягкость в оценках Ивана Грозного и Петра Великого, чьи руки тоже по локоть в народной крови. А последний император России Николай II? Сколько средств затратила нищая ельцинская Россия на розыски его захоронения и увековечения памяти монарха! А церковь вообще причислила его к лику святых! В этом плане представляет определенный интерес заявление участника "круглого стола" психиатра О. Виленского: "Мне приходилось встречать больных, если так можно выразиться, сталинского типа. Например, главный врач больницы. У него настоящие бредовые идеи - его постоянно отравляют, на него покушаются, он прячется. Между тем больницей руководит. Руководит жестко. Всех "давит", ото всех требует. Больница строится, развивается. С одной стороны, бред, сумасшествие, но с точки зрения дела он проявляет себя даже лучше, чем нормальный человек. Может быть, чтобы стать удачливым диктатором, в некоторых случаях даже стоит быть душевнобольным?"
    Все раздумья на эту тему были чужды для нас, комсомольцев, членов партии пятидесятых годов. На отведенных судьбой служебных постах в ВЦСПС "школе коммунизма" - мы считали своей основной задачей вносить вклад в политическую обработку иностранных делегатов, способствовать их "прозрению" - появлению у них убеждения в неоспоримых преимуществах советского строя. Кирпичики в фундамент такого убеждения мы закладывали в повседневной работе. Тут пальма первенства, безусловно, принадлежала нам. Мы, как заботливые садовники, ежедневно пестуем первые, пусть еще хилые, ростки этого прозрения. Проводим долгие дискуссии, организуем встречи с профсоюзным активом, рабочими. К этому побуждают служебные обязанности, чувство патриотизма, гордости за свою победившую в войне Родину.
    Спектакли хорошо отрепетированы, не раз прокатаны. И результат был обычно тот, который нужен. Гости разной политической ориентации уезжают на родину почти одинаково причесанными - с решимостью рассказать "правду о Советском Союзе", разоблачить "ложь американских профлидеров из АФТ и КПП" о советской политической системе и бесправии профсоюзов в стране.
    БЕГСТВО ОФИЦЕРА РАЗВЕДКИ
    Международному отделу ВЦСПС удается, в частности, завязать самые тесные отношения с руководством Генерального Совета профсоюзов Японии многомиллионным объединением социал-демократической ориентации, способным в нужный момент резко дестабилизировать экономическую и политическую обстановку в стране. Для усиления советского влияния в профсоюзах Японии ЦК КПСС и КГБ принимают необходимые меры, в том числе решение направить в страну на работу специального сотрудника.
    В мой маленький служебный кабинет вошел однажды худой, подтянутый молодой человек. Приятно улыбнувшись, представился:
    - Растворов, сотрудник МИД. Мне предстоит поехать в Японию и заняться там профсоюзным движением. Не смогли бы вы ознакомить меня с вашими справками о состоянии профсоюзного движения в стране? Руководство вашего отдела дало добро.
    Подумалось: вот кому повезло! Я тут же пошел за железную дверь в "спецхран" и принес имевшиеся там документы. Гость засел на несколько дней за их изучение. Вскоре он улетел в Токио. Изредка мы начали получать из Японии различные материалы: записи бесед с профсоюзными руководителями, предложения о приглашении делегаций, короткие справки со знакомой подписью "Растворов". Всякий раз его послания по дипломатическим каналам вызывали чувство удовлетворения. Наконец прекратилась работа вслепую!
    Радость продолжалась недолго. Растворов исчез из нашего поля зрения. "Что случилось?" - гадали мы. Завесу приоткрыла иностранная пресса: советский дипломат попросил предоставить ему политическое убежище в США. О подлинных мотивах бегства Растворова, скорее всего, знали только ЦРУ и советская разведка. Нам же приходилось довольствоваться слухами: переметнулся к американцам, испугавшись репрессий после ареста Берии. Второй вариант: американцы подсунули ему красивую женщину и стали шантажировать. В любом случае бегство Растворова представлялось значительной и успешной акцией ЦРУ против советского посольства на Японских островах в пятидесятые годы.
    Сотрудники КГБ заверяли нас: перебежчику никуда не деться, его разыщут, как бы американцы ни прятали, и он получит свое. Видимо, Расстворова так и не разыскали - то ли потому, что хорошо его спрятали, то ли потому, что сочли мелкой сошкой для проведения специальной террористической операции КГБ. Да и кому было организовывать убийство изменника? Генерал-лейтенант Павел Судоплатов, легендарный руководитель отдела, занимавшегося, в частности, физической ликвидацией перебежчиков, сам был арестован и брошен в тюрьму КГБ по обвинению в сговоре с Лаврентием Берией.
    Бегство Растворова и поднятая в японской прессе антисоветская шумиха не смогли перечеркнуть наши добрые отношения с Генеральным Советом профсоюзов. Слишком прочный фундамент подвели под них руководство ВЦСПС и его международный отдел. К тому времени в СССР побывали десятки делегаций крупнейших профсоюзных организаций Японии и лидеры генсовета - Каору Ота и Акира Иваи. На Советский Союз работала и негибкая тактика профсоюзов США. Ни в коей мере не претендуя на роль Сократа в политике, хочу сказать, что АФТ и КПП руководствовались ошибочной линией официального Вашингтона - "кто не с нами, тот против нас". С мощными левыми профсоюзными объединениями не пытались работать, обрекая их на контакты с Москвой.
    Так было в Японии с Генеральным Советом профсоюзов, так было в Индии с Индирой Ганди. Так было и с Советским Союзом, пока кому-то не пришло в голову протянуть Горбачеву ариаднину нить. С помощью этой нити Запад сумел выйти из смертельно опасного состояния балансирования на грани ядерной войны. Эта нить, подобно бикфордову шнуру, помогла сделать большее взорвать социалистический лагерь, развалить СССР и без единого выстрела сделать когда-то вторую великую державу чуть ли не развивающейся страной. Если попытаться проявить объективность, проигнорировав собственные патриотические шоры, то как не поздравить руководство США, Англии и ФРГ с блестяще разыгранной талантливой политической комбинацией! Разыгранной, правда, не без помощи генсека Горбачева.
    Итак, в свете политической линии Вашингтона американские профцентры обрекали основные организации японских трудящихся на преодоление рамок международной изоляции за счет дальнейшего развития связей с СССР. Важным этапом на этом пути стало приглашение в Японию первой советской профсоюзной делегации в 1955 году - за год до политической нормализации японо-советских дипломатических отношений. Международный отдел ЦК КПСС, не говоря уж о руководстве ВЦСПС, воспринял это прежде всего как свою заслугу. После длительного обмена мнениями было принято решение направить в Токио опытного функционера - члена Президиума ВЦСПС, председателя ЦК профсоюза железнодорожников Евгения Трофимовича Чередниченко, придав в переводчики меня. Евгений Трофимович успел к тому времени побывать в целом ряде стран и вернуться оттуда с солидным багажом достижений. Он показал себя мастером переговорных процессов, умным тактиком, эрудированным человеком не только в профсоюзных вопросах. И еще одно его редкое по тем временам достоинство равнодушие к приобретательству и валюте. Из Японии он привез только спиннинг, отдав большую часть своих суточных мне, понимая, видимо, что его переводчику давно пора сменить старый костюм из вискозы и древесных опилок. Нужно ли говорить, что с подобными людьми нечасто удавалось встречаться в жизни, особенно в то время, когда в советских магазинах были пустые полки. Вещи тогда не покупали, а "доставали".
    Мы летим в неизвестность за тридевять земель. Карманы набиты до отказа, у шефа, помимо валюты, какие-то бумаги. Одна из них, пожалуй, самая важная - секретная директива ЦК КПСС. В ней расписано все: основные цели делегации, тактика поведения в ходе переговоров, результаты, с которыми надлежит вернуться. Отступить от директивы - значит нарушить установку высшей инстанции - Центрального Комитета партии. За такие провинности не принято гладить по голове. У меня в пиджаке какие-то незапечатанные конверты, на первый взгляд самые обычные письма жен и детей мужьям, отцам, работающим за рубежом. Обычные ли? Люди, которые их передавали, долго интересовались иммиграционными и таможенными порядками в токийском аэропорту Ханеда.
    - Вы не слышали от делегатов, подвергаются ли иностранцы нательному досмотру? - спрашивали они вновь и вновь.
    Я не слышал, не знал. Думалось, не рискнут - заберут все письма обратно. Не забрали, только строго предупредили сдать их в Токио в первый же день лично первому секретарю посольства Часовникову, исполнявшему обязанности консула и, возможно, какие-то иные.
    Двухмоторный самолет Ил-14 стартовал из Внукова по маршруту Ленинград - Хельсинки - Стокгольм. Визы предстояло получать в японском посольстве в столице Швеции. Нас приняли там сдержанно, но вежливо. Услуги переводчика не требовались, дипломаты прекрасно говорили по-русски. Попросив подождать, консул куда-то ушел. Вернувшись, сказал с улыбкой: "Ничем не могу порадовать, для вас пока ничего нет". Евгений Трофимович располагал другой информацией из Токио - визы выданы и находятся в Стокгольме. В тот же день он дал через наше посольство шифровку в Москву с просьбой выяснить ситуацию. Ответ пришел через две недели. Но жалеть о вынужденной задержке не приходилось. Шведская столица очаровывала всем: замечательной архитектурой, высоким уровнем жизни, о котором у себя в стране мы не могли мечтать, сказочными магазинами, любовью шведов к спорту - они проводили по вечерам свободное время не в пивных или ресторанах, а на стадионах. В 1955 году хиппи еще не появились, и стокгольмцы одевались так, как будто идут на прием, а не в магазин или парк. В своем вискозном вечно мятом костюме, сделанном в ГДР, приходилось постоянно испытывать чувство человека третьего сорта. Другое дело в Париже, где предстояло пересесть на самолет компании KLM, вылетающий в Токио. Французы не делали фетиша из одежды. Они смеялись над нами по иному поводу - когда мы, привыкшие дома к сыру в качестве закуски, отказывались есть его на десерт или вину предпочитали крепкие напитки. А минеральная вода! Здесь уже мы смеялись над французами. Она была дороже, чем бутылка бордо, и это не могло нас не радовать. В Союзе нарзан и ессентуки стоили копейки.
    В пятидесятые годы токийский маршрут для советского человека начинался из Парижа или Рима и пролегал через Афины, Каир, Анкару, Тегеран, Калькутту, Рангун, Бангкок, Манилу, Гонконг. Четырехмоторные самолеты, летевшие со скоростью 600 км в час, совершали посадку на дозаправку через три-четыре часа. И в каждом аэропорту все пассажиры, даже первого класса, перебазировались в транзитные залы. Исключение составляли мы, обладатели билетов суперпервого класса. Они давали право мирно спать в специальных купе, которые оборудовались для таких пассажиров на ночь. Мягкая кровать, индивидуальный вентилятор, электрическая лампочка, шторы, изолирующие от соседей. Отдыхаешь, вытянувшись во весь рост, как дома. ВЦСПС - богатая организация, и она не жалеет денег для руководящих функционеров. Крепко заснуть мешает лишь мысль: будут или нет подвергать в Токио нательному досмотру? Что последует за ним? Не аукнется ли нам эхом наш бывший "профсоюзник" Растворов?
    Вот она Япония! Из иллюминатора видишь сотни людей с красными знаменами. На транспарантах крупными буквами по-русски: "Добро пожаловать в Японию, советские делегаты!", "Да здравствует японо-советская дружба!" Это пришли встречать нас. Сотрудники иммиграционной службы и таможни - сама любезность. Никаких нательных досмотров. Слава богу, кажется, пронесло. В Токио престижный отель в чисто японском стиле. Спим на полу на матрацах, раздеваться нам помогают женщины. Здесь так принято по отношению к гостям. За бумажными раздвигающимися стенами прекрасный парк-сад, где днем заливаются пением птицы, а по ночам громко трещат цикады. Экзотика! С ней еще не приходилось сталкиваться в жизни. В нарушение московских инструкций в посольство попадаем лишь утром следующего дня. Письма переданы в кабинет за металлической дверью. Пусть их расшифровывают те, в чьи обязанности это входит. Консул Часовников приглашает позавтракать.
    ПО СТАКАНУ ВОДКИ ЗА ЗАВТРАКОМ
    Столовая расположилась в маленьком подвале двухэтажного здания посольства. Повар полурусский, полуяпонец. Он и готовит и разносит нехитрую еду. Непривычно видеть, как на столы каждому дипломату ставят по стакану водки. Водка с утра? Впрочем, стоит ли удивляться и тем более осуждать? Люди годами живут без семей, под постоянной угрозой высылки. Да и что за жизнь, когда практически не выйдешь за ворота посольства. Днем и вечером на улице бушуют демонстрации. Усиленные динамиками истерические голоса лидера японских правых Акао Бина и других профашистских ораторов требуют немедленно убрать из страны представителей Советского Союза, не поставившего подпись под Сан-Францисским мирным договором.
    Японские хозяева везут нас по стране. Среди сопровождающих двое с военной выправкой. Они не скрывают принадлежности к японским спецслужбам. Один - начальник русского отдела контрразведки, второй - его заместитель. Оба хорошо знают нашу страну, популярные советские песни и даже обнаруживают неплохие познания в марксизме. Их задача - обеспечивать нашу безопасность. В самом деле, такая помощь необходима. В городе Киото к нам в гостиничный номер ворвался фанатик с коротким мечом в руке и начал угрожать немедленной расправой, пока, к его удивлению, я не заговорил с ним по-японски и не стал убеждать, что мы всего лишь профсоюзные работники и не имеем отношения к официальным советским властям. Более того - противостоим им, защищая интересы рабочих. В номере внезапно возникли наши телохранители и сумели тут же обезоружить фанатика. Не думаю, что это была специально спланированная акция. В свое время такой же фанатик ранил в Японии будущего российского императора Николая II, а в шестидесятые некий ультра проник на территорию американского посольства и полоснул его главу Эдвина Рейшауэра ножом. Правда не в грудь, а в ягодицу. Посла не намеревались убить, просто хотели опозорить.
    Случай в Киото с фанатиком - всего лишь досадное исключение в программе пребывания делегации. В Токио, Осака, Киото, Хиросиме и Нагасаки нас окружают тысячи улыбающихся дружеских лиц: рабочие, учителя, железнодорожники, преподаватели университетов. Все хотят поговорить и просто посмотреть на двух гражданских советских людей, впервые приехавших на Японские острова. Война еще не ушла из памяти, ее следы повсюду. Хиросима лежит в развалинах. В Токио, Нагасаки также следы разрушений. Промышленность далека от развития. Трудно поверить сегодня, что в то время грузовой автопарк страны состоял в основном из трехколесных машин. Бедность, нищие, проститутки на улицах.
    После нормализации советско-японских дипломатических отношений в 1956 году мне в течение 6 лет приходилось ежегодно бывать на островах по два, а то и по три раза. В то время, как наша экономика топталась на месте, японцы неудержимо рвались вперед. К концу пятидесятых им еще было далеко до Англии, Франции, Италии, Западной Германии. А уже через десять лет Япония вышла по размерам валового национального продукта на второе место после США в капиталистическом мире. О пружинах "японского чуда" написаны целые тома. Вряд ли стоит подробно останавливаться на них. Ощутимый вклад в японский экономический скачок внесли войны в Корее и во Вьетнаме. В ходе них на острова хлынул поток американских финансовых средств. Заработали японцы и на базах США.
    Журналист, не ученый-экономист - ему далеко до строго научного анализа всех критериев японского экономического чуда. И все же позволю себе среди других составляющих выделить одно: моральное кредо капитанов японского бизнеса. К чему сегодня стремятся, прежде всего, некоторые руководители нашей страны и так называемые новые русские? Их главная, всепоглощающая страсть - как можно скорее и по-крупному хапнуть, открыть валютный счет за рубежом, обзавестись собственной виллой с четырьмя гектарами земли, как у бывшего президента Ельцина, попасть в десятку самых богатых людей на земном шаре. Ну а интересы страны, ее народа? С этим можно подождать. Можно месяцами не платить заработную плату, разворовывать иностранные займы, разрушать промышленность, обрекать на нищету население России, лишать миллионы людей их банковских вкладов, бесконечно заниматься лечением в кремлевских больницах и санаториях, уходя в незапланированные отпуска в самые критические для страны моменты. А то просто без конца совершать государственные визиты в другие страны, вместо того чтобы заниматься решением накопившихся сложнейших проблем у себя дома.
    По-иному в минувшие десятилетия рассуждали политические деятели и промышленные магнаты Японии. В Токио, когда в шестидесятые годы я приехал туда работать, моим соседом был премьер-министр Эйсаку Сато. Он жил через пару домов от меня в очень скромном особняке. У ворот дежурный полицейский и машина сопровождения с мигалкой. Всё!
    Особняк, в котором находился корпункт "Известий", был значительно больше и к тому же окружен ухоженным садом. Напротив в скромном домике обитал сталелитейный король. Мой сын и его внук играли вместе на улице. Когда мне предложили в Москве принять участие в съемках документального фильма о Японии, мы с режиссером Юрой Мангловским и оператором Славой Ходяковым побывали в гостях у Тосио Доко - президента известной в мире компании "Тосиба." Я спросил его: почему так скромно живете? Он, подумав, ответил: "Все в будущем, а пока надо думать о стране".
    "Думать о стране"... Похоже, что новое руководство во главе с Н. С. Хрущевым по-своему также задумывалось о необходимости трансформации советской системы. Результат - разоблачение культа Сталина, посмертная реабилитация тех, кто замучен в тюремных застенках, и прижизненная политических узников ГУЛАГа. Делаются попытки, порой ошибочные, реформировать управленческий аппарат в центре и на местах, навести порядок в промышленности и сельском хозяйстве. Удается не все и не сразу. Слишком стар, слишком мало подготовлен новый руководитель для осуществления коренных преобразований. Рывку вперед мешают путы прежних убеждений, весь опыт работы и жизни. Не способствует прорыву и косное, традиционно консервативное партийное и управленческое чиновничество. И все-таки хрущевская оттепель открывает качественно новую страницу в истории страны и международных отношений. Вряд ли стоит здесь рассуждать о позитивном значении этого мудрого шага советского руководства. Остановлюсь на менее всего известной цели архитекторов "оттепели".
    Весна во внутренней советской и внешней политике вовсе не означала конца идеологического противостояния с Западом. Она являлась более совершенной, более цивилизованной формой ведения холодной войны. Стратегические задачи оставались прежними - нанести ощутимый удар по укоренившемуся на Западе антисоветизму, создать более благоприятные условия для проникновения советского влияния в политическую и общественную жизнь, обеспечить возможности для дальнейшего повышения роли зарубежных коммунистических партий, роста их рядов и популярности в массах.
    Что касается тактических средств и приемов, призванных обеспечить достижение конечной стратегической цели, то их насчитывалось достаточно. В качестве одного из действенных инструментов советского идеологического наступления на интеллигенцию Запада должна была выступить созданная в 1958 году на базе прежнего ВОКСа новая, так называемая общественная организация - Союз советских обществ дружбы с зарубежными странами. Естественно, ССОД целиком финансировало правительство. По решению Политбюро ЦК КПСС, его возглавила бывший член руководства ВЦСПС, председатель Комитета советских женщин Нина Васильевна Попова - опытная, энергичная политическая деятельница, близкая к супруге Хрущева. По старой профсоюзной памяти она пригласила меня к себе на работу.
    Масштаб задач поражал своей грандиозностью. Предстояло создать общества дружбы с каждой в отдельности страной мира, построить за рубежом культурные советские центры - очаги распространения марксистского мировоззрения, наладить обмен делегациями видных деятелей искусства, организовывать за границей выставки, серии лекций о достижениях СССР .
    Это те задачи, что на поверхности. Были и другие, традиционные для спецслужб. Под благовидным предлогом на разные приемы, выставки, концерты, на показ фильмов приглашались сотрудники посольств, с которыми проводили работу офицеры КГБ, работавшие в ССОД, его американском, европейском отделах и в секторе по приему иностранных делегаций. Сколько было завербовано дипломатов и зарубежных гостей, навсегда останется тайной за семью печатями. Протокольный отдел занимался вербовкой и кадровых сотрудников нашей организации. Как-то меня пригласили в кабинет к заведующему отделом, опытному контрразведчику, обладавшему завидным даром располагать к себе с первого взгляда людей, внушать им симпатию и уважение. В кабинете вместе с ним сидел незнакомый человек средних лет с рядовой, неприметной внешностью. Он-то и начал разговор:
    - Борис Иванович, я работник Комитета государственной безопасности. Мы давно наблюдаем за вами. Вы производите на нас самое хорошее впечатление. У вас есть хороший шанс сделать для Родины больше. Как вы смотрите на то, чтобы перейти на работу к нам? Мы гарантируем высокую заработную плату, быстрое продвижение по службе и многое другое
    Я поблагодарил за оказанное доверие, но попросил дать время подумать. Это произвело на собеседника хорошее впечатление - человек серьезный, не отказался и в то же время не заглотнул вот так сразу заманчивую приманку. Мы расстались довольные друг другом.
    Через пару дней я позвонил по данному мне телефону и, поблагодарив еще раз, сказал, что при зрелом размышлении понял, что не подхожу для такой работы. Не вижу у себя необходимых данных.
    Следуя современной моде, можно сегодня объяснить свой отказ от перехода на работу в Комитет государственной безопасности идейным неприятием этой организации. Вот, мол, каким прозорливым человеком я был уже в то далекое время! Но эта книга - выстрел в себя. Зачем лгать? Ты разделял веру миллионов в незыблемость нашей системы и позитивную роль КГБ - стража интересов Родины и партии. Отказаться от перехода в разведку побудили иные соображения: претило все, что связано с ношением формы,строгая дисциплина, когда не принадлежишь самому себе, опасность "засветиться", попасть в досье американских спецслужб в качестве агента КГБ и лишиться въездных виз в ту же Японию.
    Созданное Общество СССР - Япония возглавил председатель Всесоюзной торговой палаты Михаил Васильевич Нестеров. Меня назначили ответственным секретарем - организатором всей практической работы. Имя Нестерова хорошо знали на Японских островах. Несмотря на преклонный возраст и огромную занятость, он много делал для развития торгово-экономических отношений с Японией в интересах обеих стран.
    В жизни все происходит неожиданно. И беда, и счастье сваливаются вдруг. Осенью 1961 года раздался звонок из редакции "Известий": не смогли бы вы зайти к нам по важному делу? Подумалось: что они хотят? Подготовить для них статью о работе общества? У меня нет времени. Но проигнорировать приглашение нельзя. Правительственная газета, и в кресле ее главного редактора зять Хрущева Алексей Аджубей.
    Речь в редакции пошла о большем - о переходе на работу в газету и поездке корреспондентом в Японию. Предложение выглядело заманчивым, я дал согласие с ходу. Мой собеседник Владимир Кудрявцев, заведующий иностранным отделом, заметил, что переговоры о переходе он берет на себя. Известный газетчик переоценил свои возможности. Нина Васильевна Попова дала ему от ворот поворот: нам самим нужны опытные кадры, мы их воспитываем, а вы претендуете на готовенькое.
    В тот же день меня вызвали "на ковер". "Что вы потеряли в "Известиях"? - уговаривала Нина Васильевна.- Журналистика - неблагодарная профессия. Можете не справиться, необходимы способности и даже талант. Есть ли он у вас? А здесь хорошие перспективы, рост по службе. Хотите в Японию? Поедете по нашей линии директором Культурного центра. Это должность советника посольства. Согласитесь, неплохо для ваших тридцати лет?"
    Известинцы оказались настойчивыми - запретный плод всегда кажется слаще. Поповой позвонил по "кремлевке" сам Аджубей. Портить с ним отношения не входило в ее интересы. Через неделю я сидел за столом в газете. И тут пришли запоздалые сомнения. Быть может, Нина Васильевна права? Пусть небольшой опыт журналистской работы есть, свою первую статью "За что я люблю Павку Корчагина" опубликовал в 1941 году в "Пионерской правде", когда исполнилось всего тринадцать. Потом печатался в журналах "Новое время", "Советские профсоюзы". Печатался спорадически - два-три раза в год. А тут предстоит ежедневная передача информации. Япония - одна из ведущих стран. Читатель хочет регулярно видеть новости о ней на газетной полосе. Справлюсь ли, не осрамлюсь ли на фоне материалов из-за рубежа за подписью талантливых известинских журналистов-профессионалов? У них писательский дар от Бога. Мне же, кажется, нечем похвастаться.
    ПО ДОРОГАМ ЯПОНИИ
    ТОКИО: ПОСОЛ, РЕЗИДЕНТ И ДРУГИЕ
    Первые дни в японской столице. Предшественник, Дима Петров, способный журналист, кандидат наук, автор толстых научных трудов, еще не уехал. Наносит прощальные визиты, делает последние покупки, пакует чемоданы. Чтобы не мешать, приходится жить с женой и грудным ребенком в маленьком номере дешевой гостиницы. Писать - никаких условий. Шестимесячный сын болеет, не дает покоя ни днем ни ночью. Работать над информацией приходится на стульчаке туалета. Смешно? Иначе поступить нельзя. Из Японии ждут ежедневную информацию в газету. Ты должен оправдать доверие Аджубея. Зять Хрущева пошел на риск, включив в созвездие лучших журналистов темную лошадку.
    Наконец, теперь уже бывший известинский корреспондент улетел домой. Отныне ты полностью предоставлен себе и стал полноправным хозяином корреспондентского пункта. Первые дни жизни в незнакомом доме, первые впечатления. В Москве у тебя лишь комнатка в коммуналке, а тут двухэтажный домина со стеклянной террасой, выходящей в большой и тенистый сад, где круглый год радуют глаз цветы сливы, сакуры, ирисы и хризантемы. Построен он в тридцатые годы по проекту немецкого архитектора и отлично сохранился вопреки войне, американским бомбардировкам, землетрясениям и времени. Его хозяйка госпожа Со - тихая, скромно одетая пожилая женщина. Подумаешь, не из богатых. Но стоит бросить взгляд на ее руки, и эта мысль лопается мыльным пузырем. Высохшие пальцы украшены крупными бриллиантами. Позднее узнаешь: госпоже Со принадлежат в центре Токио несколько домов, и она сдает их иностранцам.
    В доме у меня просторный рабочий кабинет и библиотека. В столовой стены и потолок отделаны красным деревом, встроенный массивный дубовый буфет блещет дорогой посудой. Рядом с ним обеденный стол на 12 персон, старинные мягкие кресла. Широкая лестница ведет на второй этаж. Здесь спальня и детская комната. На улице жарко, хочется принять душ. Включаешь газовую колонку,- увы, она не работает. В середине лета слишком слаб напор воды. Солнце и засуха высушили водоемы. Зимой столбик термометра приближается к отметке ноль градусов. Временами выпадает снег и не тает несколько дней. Наш дом зябнет, зябнут и его обитатели. Правда, внизу, в подвале, находится отопительная система. Нажмешь кнопку - и загорается топливо, керосин. К вечеру термометр показывает плюс 20. Время ложиться спать, отопление выключается. Боимся возможного пожара. К утру на градуснике плюс восемь. Холодный ветер с моря выдул тепло через щели. И так изо дня в день всю сырую промозглую зиму.
    Ночью дом живет особой жизнью. Где-то скрипнула половица, ветер хлопнул ставнями. Без привычки вскакиваешь: кто там? Ежедневно газеты пишут об ограблениях и убийствах. Да и в Москве накануне отъезда в выездной комиссии ЦК КПСС настойчиво предупреждали: будьте начеку, опасайтесь провокаций со стороны японских спецслужб.
    Провокации могут быть любыми, оградить себя ночью от них невозможно. Двери дома непривычно тонкие: нажал - и сломал замок, подцепил стамеской и вынул раму окна. Спускаешься вниз проверить. Там никого. Вернувшись в спальню, слышишь звонкое постукивание колотушки. Это полицейский совершает ночной обход. Полиции на нашей улице есть кого охранять. Сосед напротив стальной король, президент концерна, крупнейшего в стране. Слева американская чета, поселившаяся, видимо, всерьез и надолго. Чуть подальше особняк премьер-министра Эйсаку Сато.
    Сон без привычки недолог. В пять утра под окнами раздается позвякиванье стекла. Это молочник. Бутылочный перезвон сменяет тарахтенье мотоцикла и резкий визг тормозов - приехал первый разносчик газет. За ним второй, третий. К шести почтовый ящик забит, часть газет и журналов валяется у калитки. Пора вставать, начинать работу. Все равно не уснешь, а в три часа на проводе будет Москва. В "Известиях" ждут материал из Токио. Так в первый, так и в последний день в Японии через пять лет.
    В районе, где мы живем, бьется свой пульс, непохожий на обычный для столичных кварталов. Утром и вечером в часы пик здесь нет очередей на автобусных остановках. На работу отсюда едут на дорогих машинах. Ровно в девять к дому стального короля подкатывает "мерседес". Одетый в форму шофер долго смахивает пылинки с новой черной машины. Наконец, появляется сам господин Инаяма. Водитель кидается к двери и, согнувшись в поклоне, подсаживает стального магната. Рядом в таком же поклоне застыла его супруга. Этикет обязывает провожать мужа, и она свято соблюдает обычай. Пусть видят: в семье дорожат традициями старины.
    За стальным королем уезжает высокопоставленный американец, а затем раздается звук полицейской сирены - в путь трогается Эйсаку Сато. Его также провожает в поклоне жена. Лимузины скрываются за углом, и женщины исчезают за раздвижными бумажными стенами домов, чтобы провести там весь день и выйти на улицу поздно вечером, заслышав знакомый автомобильный сигнал.
    Замкнутость, изолированность - эти качества замечаешь в нашем районе сразу. Пять лет мы с женой вежливо раскланивались с соседями, приглашая их поначалу на чашку чая. Конечно, не премьера и стального магната. В одной из книг о японцах говорилось, что к этому обязывают правила японского этикета. И всегда звучал один и тот же ответ: очень благодарны, непременно зайдем, как только выберется свободное время. Свободное время так и не выбиралось. Думал, боятся человека из коммунистической страны. Нет, выяснилось, что они не ходят в гости даже друг к другу. Общаются только с теми, с кем связывают бизнес и общие, совсем не соседские, интересы.
    Ну а американец? Сколько раз приходилось слышать об общительности его соотечественников, о быстроте, с которой они устанавливают контакты с людьми. Мой сосед, видимо госслужащий, выглядел иным человеком: он боялся меня как огня. В чем дело? Я поделился этой проблемой с моим другом, японским журналистом. "Ты чудак,- сказал он.- К чему американцу усложнять жизнь? Согласно правилам, он должен письменно сообщать своему начальству о каждой встрече и беседе с любым советским человеком".
    Впрочем, границы полосы отчуждения, окружившей наш дом, вовсе недалеки. Стоит лишь выйти метров за триста на торговую улочку, и начинается другой мир. Здесь дома мелких служащих, лавчонки зеленщика, букиниста, аптекаря. Аптекарь сам зазывает к себе, расспрашивает о медицине в нашей стране, советует, как ухаживать за моей любимицей, грудной дочуркой Наташей. Потом зовет жену со второго этажа и просит:
    - Налей-ка нам по стопке женьшеня! Жарко, надо взбодриться!
    Женьшень настоящий, не плантационный. И стоит на вес золота: грамм растения - грамм желтого металла. Сколько раз я вспоминал слова старого дипломата Федора Ильича Рунова, проработавшего много лет в странах Дальнего Востока. "Увидите,- говорил он перед моим отъездом,- простые люди вам очень понравятся. А вернувшись на родину, будете долго вспоминать няню своих детей". Обе няни, Хироко-сан и Мабути-сан, в самом деле оставили в памяти яркий след. Они трогательно заботились о малышах, играли со старшим в забавные игры, рассказывали японские сказки. И дети платили за это любовью. А переводчик, Кудо-сан? Замечательный друг и работник, помогавший во всем и советом, и делом. Прошло много лет, судьба забросила меня в Австралию, Индию, Таиланд, но наша дружба и взаимное уважение сохранили былую силу.
    Часам к трем газеты давно прочитаны, материал для "Известий" написан. Получасовой телефонный разговор с редакцией, и можно уезжать в город, брать интервью, встречаться с нужными людьми, собирать по крупицам информацию для новых статей и заметок. Сажусь в маленький "форд кортину" и сразу попадаю в водоворот машин. Улицы узкие, едва разъехаться двум автомобилям. Тротуаров нет, пешеходы жмутся к домам. На задних стеклах автомобилей непривычные для москвича надписи: "Вы самый лучший водитель!", "Не целуйте мою машину!", "Улыбайтесь всегда!". И в самом деле, порой приходиться улыбаться, правда, сквозь слезы.
    Маршрут привычный. Сначала основа основ - визит в советское посольство. Формально корреспондент независим, у него свое начальство, причем далеко, в Москве. Он обязан подчиняться только указаниям из центра. Это чисто формально. На месте свои порядки. Ты всегда должен помнить: хозяин твоей судьбы - посол. Он, как Господь, выступает в трех лицах: полномочный представитель ЦК КПСС, правительства и спецслужб. Попробуй ему не угодить! Шифровка с компроматом в столицу - и тебя редакции не спасти. Так что изволь постоянно маячить перед глазами, налаживать хорошие личные и рабочие отношения. В том числе снабжать его "деликатной" информацией, которую посчастливилось раздобыть. Нам, корреспондентам, с послом, кажется, повезло. В этом качестве выступает член-корреспондент Академии наук СССР Николай Трофимович Федоренко. Он известный ученый-китаист, автор многих научных трудов и книг, когда-то переводил Сталина во время бесед с Мао Цзэдуном. У него мощные позиции в МИДе, и ему нет нужды заниматься "мелочевкой". У Николая Трофимовича в Токио, похоже, главное амплуа достойно представительствовать на дипломатических раутах. Высокий, всегда элегантно одетый, с платочком в нагрудном кармане и бабочкой вместо галстука, он умеет вызвать к себе расположение японских и американских дипломатов, заставить забыть о том, что джентльмен он вторично, первично же, как и все в посольстве, самый типичный продукт советской системы.
    Послу не до повседневной дипломатической текучки и уж тем более не до нас, корреспондентов. В Токио он пишет очередную книгу о Китае. Пишет в своем кабинете стоя. Плотники изготовили для него специальную кафедру. Сидеть Николаю Трофимовичу трудно - он страдает профессиональной болезнью ученых, которая известна как геморрой. Мы еще не знаем, что за годы работы в Японии Федоренко "выстоит" не только толстенную книгу, но и прекрасное дипломатическое будущее. По решению ЦК КПСС он поедет на долгие годы в Нью-Йорк представителем Советского Союза в ООН. Вот уж, поистине, неисповедимы пути Господни!
    Посол послом, но налаживать хорошие личные контакты нужно не только с ним. Восемьдесят процентов работников посольства отнюдь не относятся к категории дипломатов, хотя формально выступают в качестве таковых. Большинство из них - офицеры КГБ, остальные принадлежат к легендарной военной разведке ГРУ. Кто есть кто - для непосвященных самый большой секрет. Избави бог поинтересоваться тем, что тебе не положено знать. Об этом сразу доложат по инстанции. Впрочем, нет никакой необходимости задавать ненужные вопросы. Стоит только увидеть, кто периодически поднимается на верхний этаж, где расположились спецслужбы,- и все становиться ясным. У контрразведки "противника" свои ориентиры в выявлении работников КГБ. К их числу принадлежит и такой элементарный. Советник посольства Мамин вынужден ходить на работу пешком. В субботу или воскресенье, чтобы поехать отдохнуть за город, он должен просить коллег дипломатов уступить ему на день право пользования автомобилем. Машин для "чистых" сотрудников не хватает, каждая закреплена за несколькими людьми. Иное положение у тех, кто носит погоны. Если на работу в посольство приехал самый младший по рангу дипломат и тут же сел за руль "собственной" машины, гадать о его принадлежности к разведке излишне.
    В то время как посол пишет книгу, а "чистые" дипломаты просиживают в кабинетах штаны, чтобы отослать раз в месяц диппочтой в Москву записи разных бесед и справок, офицеры КГБ и ГРУ делают настоящую работу. Высшим пилотажем у тех и других считается вербовка. Перед каждым ставится задача за годы работы завербовать хотя бы двух-трех агентов. Рекордсменом считается тот, кто сумел привлечь к сотрудничеству американского дипломата, офицера или бизнесмена. Потенциального агента тщательно проверяют на месте, Центр запрашивает сведения о нем у своей агентуры за океаном. Москва дает добро на вербовку, если убеждается, что потенциальный агент не является подсадной уткой. Штаб-квартира ЦРУ в Японии не дремлет, в ней работают способные люди.
    Менее престижно, и все же достойно высокой похвалы, завербовать японского агента - сотрудника МИД, любого министерства, работника американской военной базы, полиции, бизнесмена. Тех офицеров КГБ, кто сумел выполнить поставленную задачу и не быть пойманным с поличным, ждут повышение в звании, новые зарубежные командировки. У неудачников перспективы значительно скромнее.
    Задачи КГБ далеко не исчерпываются вербовкой. В их число входит добывание секретной политической, экономической, научно-технической информации, тайная закупка и переправка в Союз новейших компьютеров, приборов, других технических средств, в которых остро нуждаются военная и гражданская отрасли промышленности. И еще одна почетная, на сей раз контрразведывательная, миссия - обеспечить надежную слежку за самими офицерами политической и военной разведок, не говоря уж о дипломатах и журналистах. Вдруг кто-нибудь из них захочет переметнуться на американскую сторону и раскрыть вражеской разведке то, что ей не положено знать? Побеги на Запад приносят противнику не только пропагандистский успех. Как правило, они причиняют более значительный вред, ставя под угрозу агентурную сеть и судьбу наших разведчиков.
    Принято считать, что элита советской разведки работает на Западе, в первую очередь в США. Возможно. Но Японию также не обделили асами Первого управления КГБ и талантливыми офицерами ГРУ. Мне вспоминается покойный генерал Животовский, который заложил фундамент агентурной сети на Японских островах в пятидесятые годы. Я встречался с ним, когда приезжал в составе профсоюзных делегаций. Рафинированный интеллигент, прекрасно игравший на фортепьяно, в совершенстве владевший английским, он к тому же обладал еще одним редким в то время для советских дипломатов качеством - слыл мастером игры в гольф. Последнее давало возможность устанавливать близкие контакты с зарубежными дипломатами и военными. Спустя четверть века, встретившись с ним случайно в Москве на Тверском бульваре, я поделился житейскими неприятностями. Он дал домашний телефон, обещал помочь. Я долго раздумывал, а когда позвонил, его уже не было в живых. Спорт не спас талантливого разведчика от нервных перегрузок.
    Резидент КГБ в начале шестидесятых Юрий Иванович Попов в отличие от Животовского не был импозантным человеком. Его согнула болезнь, искривившая позвоночник. Но она не смогла помешать ему любить жизнь. Резидент не прочь был при случае посидеть за стаканом виски, поиграть в тесной компании в преферанс. Однако к числу его главных достоинств относились такие качества, как незаурядный ум и невероятная работоспособность. Он иногда возвращался домой на рассвете, с тем чтобы в девять утра снова исчезнуть за железной дверью своего посольского кабинета. О его заслугах можно только гадать. Вероятно, генералу удалось сделать многое. Не случайно впоследствии Попов получил назначение на пост резидента в Швейцарии - стране, где с довоенных времен находились европейские центры разведок мира.
    Самый яркий след в памяти оставил другой резидент - полковник, в будущем генерал, Георгий Петрович Покровский. Он сменил Попова на этом посту. Жора, как мы звали его за глаза, сочетал в себе достоинства предыдущих коллег с завидными собственными. И прежде всего такими, как доброе отношение к людям, бескорыстное стремление помочь им в непростых ситуациях зарубежной жизни. В силу советских порядков ему была дана огромная власть над нашими гражданами в Японии. Он не спешил воспользоваться ей во вред.
    Милой, отзывчивой была и его жена Муза. В силу своих человеческих качеств эта семья притягивала к себе как магнитом. Дружба с четой Покровских выдержала испытание временем. Когда в 1972 году ЦК КПСС по инициативе КГБ принял решение о досрочном отзыве меня из Австралии, Покровский, теперь уже генерал, нашел в себе мужество вопреки воле высокого начальства письменно поручиться за мою благонадежность. В брежневские времена сама по себе попытка защитить человека, лишенного "политического доверия" волей высоких инстанций, была настоящим гражданским подвигом.
    Впрочем, у генерала было немало и прочих достоинств. В их числе высокий профессионализм в работе. Он прекрасно владел тремя иностранными языками: английским, французским и даже... японским. Закончил японское отделение Московского института востоковедения в годы Отечественной войны. А уже в 1947 году совсем молодым был направлен на работу в Соединенные Штаты Америки. Пять лет за океаном пролетели незаметно. Незаметно потому, что все это время не было ни одной свободной минуты. Началась и набирала силу холодная война. США - недавний союзник и друг - превращались в противника, а затем и вовсе стали врагом номер один, когда вспыхнула корейская война. Вопреки всем срокам, установленным ЦК КПСС, заменять Георгия Петровича не торопились. На то были веские причины. Вряд ли мы узнаем обо всех операциях, которые провел в Америке молодой чекист. Но об одной из них, пожалуй, стоит упомянуть. Благодаря информации, которую ему удалось добыть, Центр смог спасти от полного уничтожения с воздуха жизни солдат и офицеров целой советской дивизии в Корее.
    За Соединенными Штатами были работа в Индии, учеба в Дипломатической академии, да мало ли что еще! Способный советский разведчик, видимо, привлек внимание штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. Там давно и пристально наблюдали за ним и в конце концов приняли решение организовать похищение советского резидента в Японии. Надо констатировать: ЦРУ не приходилось занимать опыта в проведении таких операций, но к этой готовились особенно тщательно. Выполнение ее поручили трем асам разведывательного ведомства: Дэвиду Мерфи - начальнику русского отдела ЦРУ и двум сотрудникам, Калдерону и Томасу Райану, чьи должности остались для советской стороны неизвестными. Тройку похитителей снабдили всем необходимым, среди прочего специальным мешком, куда предполагалось затолкать жертву, двумя атташе-кейсами с набором шприцев и ампул, предназначенных для "отключения" похищенного. Надо ли говорить, что все трое в физическом плане не принадлежали к числу слабаков. Особенно Мерфи. Он в ЦРУ пользовался известностью и как опытный профессионал разведки, об успешных операциях которого по всему миру позднее напишут книгу, и как отличный спортсмен. Правда, не каратист. В то время в Америке еще не были популярны восточные боевые искусства. К операции в Токио подключили и японского агента американской разведки Масаки Мацумото. В его задачу входил хронометраж жизни и работы советского резидента: в какое время выезжает из дома на работу, что делает в течение дня за пределами посольства, когда по вечерам возвращается домой. В дом, где снимал квартиру Покровский, подселили одного из тройки - Калдерона. Он должен был "по-соседски" познакомиться с ним, войти в доверие как приятный в общении, расположенный к нему человек. Казалось, учтено все, промахи исключены. В Вашингтоне уже готовились к настоящей сенсации - в Японии сбежал резидент советской разведки! Он попросил политического убежища в США! О предстоящем успехе ЦРУ были информированы в строго секретном предварительном порядке трое особо доверенных журналистов в Америке и Европе. В их задачу входило после получения сигнала обрушить сенсацию на читателей в западных странах. Знать бы авторам, уверенным на сто процентов в своем опыте и успехе, русскую пословицу "и на старуху бывает проруха"! Да куда там!
    При разработке акции в Лэнгли допустили сразу несколько ошибок. Во-первых, не информировали о грядущем похищении хотя бы высших руководителей японских спецслужб. Во-вторых, трио асов разведки выехали в Токио под видом бизнесменов, то есть без дипломатических паспортов и к тому же под своими подлинными фамилиями. В-третьих, не учли личного мужества Покровского, которое он, тогда еще почти юноша, проявил в Америке при попытке спецслужб скомпрометировать его, а затем завербовать. Главный инициатор попытки заработал сокрушительный удар, который вывел его из строя на несколько часов. Жора недаром сочетал занятия разными видами спорта с боксом. Тренером в его московской учебной группе был Михайлов - чемпион СССР и кумир болельщиков всей страны.
    Были допущены и ошибки помельче, на сей раз самими участниками операции. Объект "охоты" имел обыкновение допоздна засиживаться на работе. Легко понять: резидент - не рядовой сотрудник разведки, ему необходимо каждый день подводить итоги полученной информации, проверять ее достоверность, встречаться самому с наиболее ответственной агентурой, составлять шифровки в Москву и делать многое-многое другое. Как-то, приехав около полуночи домой, он застал в коридоре Калдерона. Поздоровались и расстались, пожелав друг другу спокойной ночи. Через день или два встреча повторилась в то же самое время. Это не могло не насторожить. Когда то же случилось в третий раз, стало очевидным: будь готов ко всему! На этаже его снова встретил сосед. Он стоял, согнувшись, и держался за грудь.
    - Плохо с сердцем,- пожаловался он.- Не могу двигаться. Очень прошу, пройдите в квартиру, принесите лекарство. Оно в холодильнике. Вот ключ, держите.
    Отказать в помощи нельзя, все мы люди. Но как не задуматься о странности таких встреч поздно ночью и предложении пройти одному в квартиру американского "бизнесмена"! И тогда Петровский предложил проводить больного. Дверь открыли, и, несмотря на настойчивые предложения Калдерона войти первым, резидент все-таки последовал за ним. Дальше все произошло по законам детективного жанра. С лестницы двухэтажной квартиры на Покровского бросился человек. Впоследствии выяснилось, что им был начальник русского отдела ЦРУ Дэвид Мерфи. Жора смог увернуться - уроки Михайлова не пропали даром. Дэвид врезался в прыжке в стену коридора, а предполагаемая жертва, воспользовавшись помехой в лице Карделона, сумела быстро покинуть опасную квартиру. Машина была тут же, у дома. Поворот ключа - и через пять минут посольство, что находилось рядом. Бывает же такое везение! Ворота почему-то оказались открытыми, а на первом этаже после полуночи шла азартная баталия двух бильярдистов, консула и разведчика ГРУ. Резко, как приказ, прозвучала просьба: "Ребята, срочно в мою машину! На меня напали американцы. Надо их немедленно задержать! Попытаемся сдать в полицию!" Через несколько минут машина была у двери дома. Надо же, опять повезло! На пороге наши дипломаты столкнулись с тремя американцами, которые, наспех собравшись, пытались поймать такси. Завязалась схватка. Целью было не дать похитителям уехать, задержать их и сдать в местное отделение полиции. Легко сказать - задержать троих крепких мужчин, особенно дюжего Мерфи! Его схватил консул Шаров и сумел приемом повалить на асфальт. Шеф русского отдела ЦРУ отчаянно сопротивлялся. Он, как завзятый борец, вскидывал ноги, с тем чтобы суметь через голову перевернуться. Не на того напал! Консул крепко удерживал его голову и шею. Мерфи захрипел, и тогда Жора крикнул: "Смотри не задуши!" На шум прибежала Муза. Она хотела сразу вернуться в квартиру за кухонным ножом, но Жора, удерживая Райана, крикнул: "Не трогай нож, позвони и срочно вызови полицию!"
    О, эти жены разведчиков! Они привыкли не теряться в любой ситуации! Через пару минут Муза вновь появилась на поле брани. Вместо ножа она держала в руках зонтик и тут же обрушила его на головы Мерфи и Райана. Полиция не заставила себя долго ждать. Всех участников поединка доставили тут же в участок. У американцев изъяли мешок и атташе-кейсы. Но просьбу русских открыть чемоданчики отклонили. Это, мол, сделает следствие. Через считанные минуты появился какой-то важный чин в штатском. В ходе допроса Покровский и двое других - обладатели дипломатических паспортов, гарантирующих личную неприкосновенность, проинформировали о нападении и поблагодарили японскую полицию за оперативно оказанную помощь. На этом все было закончено. В пять утра 17 марта 1966 года все трое русских вернулись домой, чтобы немного поспать перед работой, а американские "бизнесмены" стали звонить из участка в свое посольство. Их, конечно, выручили, и они тут же вылетели в Вашингтон.
    Но шумиха вокруг акции ЦРУ не затихала долгие месяцы. Возмущались все. В японских правительственных и парламентских кругах были крайне недовольны беспардонным хозяйничаньем американцев, как будто бы они действовали у себя дома, а не в суверенной стране. Пресса под заголовками "Советский дипломат проявил находчивость", "Покровский благодарит японскую полицию за помощь" печатала многочисленные статьи, интервью и, естественно, фотографии советского резидента. Недоволен был и советский посол Владимир Михайлович Виноградов. Не знаю, что выводило его из себя,- то ли зависть к поднявшейся волне популярности его собственного советника, то ли личная неприязнь, то ли что-то еще, но он жестко прореагировал на случившееся. Посол прекрасно сознавал, что свалить резидента непросто. И все-таки понадеялся на свои силы и связи с Анастасом Микояном в Москве. В центр ушла серия шифровок с предложением срочно убрать Покровского. Из человека, который совершил геройский поступок, отбился от похитителей, хотели сделать мальчика для битья. Пусть, мол, не путается тут под ногами!
    В отпуске резидента вызвали на ковер в ЦК КПСС. Выслушав его объяснения, заведующий элитным выездным административным отделом Панюшкин, курирующий, кстати, работу КГБ, МИД и ряда других авторитетных организаций, целиком одобрил поведение Покровского. То же сделали и непосредственные начальники резидента - председатель КГБ Семичастный и руководитель советской внешней разведки генерал Сахаровский, признанный ас своей нелегкой профессии и к тому же человек, не боявшийся в обстановке всеобщей перестраховки брать всю ответственность на себя. Недаром после его смерти коллеги Сахаровского воздвигли на его могиле на Новодевичьем кладбище огромный памятник из гранита. Как будто хотели сказать: добрая память о тебе сохранится в наших сердцах вечно, так же как вечен этот камень гранит. В итоге резидента наградили орденом Боевого Красного Знамени. Со временем он заслужил еще две высоких трудовых и боевых правительственных награды.
    Среди советских журналистов в Японии, как и среди американских в Москве, хватало штатных сотрудников спецслужб. Собкор "Известий", как и конкурирующей "Правды", принадлежал к числу "чистых". Чистых относительно. И ему приходилось выполнять отдельные весьма щекотливые поручения. В первые годы "независимости" России при Ельцине (независимости от кого?) в прессе велась оживленная дискуссия на глупую тему: помогало ли советское правительство зарубежным компартиям? Тот же Ельцин, "главный демократ" и сам же в прошлом кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, санкционировавший эту кампанию, прекрасно знал, что помогали и правительство, и ЦК КПСС, у которого для подобных целей имелся специальный секретный фонд. Помогали через посредников и подчас напрямую. Механика передачи средств не отличалась сложностью. Создавалась та или иная коммерческая фирма, скажем, японская фармацевтическая "Искра". Ей давали преимущественное право на поставку лекарств в СССР. Прибыль от торговли была значительной. Взамен руководство фирмы обязывалось передавать определенный процент дохода доверенному лицу в ЦК КПЯ. Тот же порядок существовал и при заключении крупных торговых сделок на закупку разных товаров. К непосредственной передаче средств из фонда ЦК КПСС в большинстве стран привлекались офицеры КГБ на уровне заместителя резидента. В особых случаях использовались сотрудники ЦК КПСС, работавшие под крышей дипломатов.
    Василия Васильевича Ковыженко, советника посольства в Японии, я знал еще по работе в профсоюзах. Он заведовал Японским сектором в Международном отделе ЦК КПСС. При решении любых вопросов, связанных с Японией, полагалось предварительно обращаться к нему. Высокий, тощий, вечно угрюмый, он производил впечатление глубокого провинциала. Тем, кто его хорошо знал, Василий Васильевич представлялся в ином свете. За маской человека от сохи скрывались незаурядный ум, большая начитанность, хорошее знание японского и английского языков. В свое время он дослужился до чина полковника в армии, переводил не раз Сталина при встречах с руководителями японской компартии. Свойственны ему, как и всем, были и недостатки. Прежде всего "хохлацкое" упрямство, отсутствие должной гибкости при общении с партийным начальством. Не сумел поладить он, в частности, с самим Борисом Пономаревым, секретарем ЦК КПСС, в кармане которого находились ключи от всех компартий мира. Всесильный партократ решил убрать строптивого подчиненного с глаз долой. Так Василий Васильевич оказался на Японских островах. Середина шестидесятых была трудным для ЦК КПСС временем. Иван Иванович Коваленко, тоже полковник, доктор исторических наук, сменивший своего предшественника Ковыженко на посту в ЦК партии, написал в годы "перестройки" хорошую толстую монографию об истории коммунистической партии Японии. Для того времени это была честная книга. Но и он не мог в восьмидесятые открыть все тайны наших отношений с КПЯ в годы отставки Хрущева и воцарения Брежнева. А их было немало, в том числе решимость создать параллельную компартию, так как первая кренилась в сторону враждебного Пекина и обвиняла КПСС в ревизионистских грехах. Претворить такую идею в жизнь как раз и поручили Ковыженко, новому советнику по партии в посольстве. Ему предстояло организовать раскол партии, существовавшей десятилетия, признанной в международном масштабе, наконец, имевшей популярные печатные органы, свой большой электорат и депутатов в парламенте страны.
    Поистине сизифов труд! Тем не менее советник со Старой площади смело взялся за дело. Он сумел договориться с членом руководства ЦК КПЯ Иосио Сигой о выходе из партии и создании новой организации коммунистов, твердо придерживающейся просоветской линии. Сига представлял собой легендарную личность. Годы войны он провел в одиночке тюрьмы на северном острове Хоккайдо. Камера зимой не отапливалась, холод, голод. Выжить удалось чудом. В шестидесятых он не только пользовался признанным авторитетом среди рядовых членов партии, но и разными привилегиями партократов по советскому образцу. А тут предлагают порвать с партией, старыми товарищами по борьбе, отказаться от материальных благ во имя неизвестности. Он пошел на это, слишком сильно веря в ленинскую мудрость Москвы, в правильность ее истинно марксистской линии.
    Для создания новой партии потребовались крупные денежные средства: надо приобрести или снять солидное здание для штаб-квартиры, начать выпуск собственной газеты, оплатить другие многочисленные расходы. Принимая во внимание особую щекотливость и сугубо тайный характер операции по передаче средств и деловых контактов с Сигой, Москва поручила ее проведение непосредственно советнику по партии. Справиться один с таким поручением он был не в состоянии, хотя бы потому, что не водил машину. Использование посольской машины с водителем привлекло бы неминуемое внимание контрразведки. Это сулило дополнительные сложности и реальную угрозу провала. По согласованию с Москвой Ковыженко решил привлечь корреспондента "Известий". За мной не велась слежка, японская контрразведка не любила впустую тратить деньги налогоплательщиков. Знали также, что мы дружили с советником семьями, и я часто заезжал в посольство, чтобы забрать его к себе в гости. Кроме того, по работе мне были известны все закоулки Токио.
    Обычно я выезжал на место вечерней встречи утром. Предстояло тщательно ознакомиться с окружающими улицами, изучить все возможные пути подъезда и особенно быстрого выезда. К обеду я возвращался домой, писал и передавал материалы в газету. В девять вечера, когда через затемненные окна непросто рассмотреть, кто сидит в машине, мы с моим спутником трогались из посольства к месту встречи. Конечно, шла постоянная проверка, есть ли за нами хвост. Гарантировать на все сто его отсутствие не представлялось возможным - японской контрразведке было не занимать оперативного опыта и технических средств.
    Так продолжалось сравнительно долго, пока у КПЯ не начались разногласия с Пекином. Тут в Москве задумались: может, стоит отказаться от линии на раскол КПЯ? Не исключено, что здоровые просоветски настроенные силы, которые были вынуждены молчать, постепенно опять возобладают в партии. Да и с Сигой ничего не получилось. Подавляющее большинство коммунистов не пошли за ним в новую политическую организацию. Финал московского эксперимента выглядел весьма печально. В лучших советских традициях интернационализма на Старой площади приняли решение: Сигу и группу его сторонников выбросить на свалку истории, материальную помощь прекратить, советника посольства по партии отозвать в Москву и трудоустроить в МИДе.
    Последнюю точку в этой весьма некрасивой истории поставила делегация КПСС во главе с главным идеологом Михаилом Сусловым, прибывшая в январе 1968 года в Токио для переговоров с КПЯ. Делегации обеих партий согласились "предпринять взаимные усилия для урегулирования возникших проблем и нормализовать фактически прерванные с 1964 года отношения между двумя братскими партиями на основе принципов независимости, равноправия и взаимного невмешательства во внутренние дела друг друга".
    Пять лет журналистской работы в Японии. Много это или мало, пять лет? Конечно, пять - не пятьдесят. И все же сколько воды утекло с тех пор, как я отстучал на машинке первую заметку в газету, спрятавшись в туалете токийской гостиницы! События "пятилетки" наслоились, спаялись в единое целое. В памяти сегодня разноперое импрессионистское полотно. В нем нелегко разглядеть детали в отличие от картины художника-реалиста. Воспоминания отрывочны, порой отличаются краткостью, словно мгновенно блеснувшая молния, иные способны занять в мемуарах несколько книжных страниц. Как забыть визит в Японию самого высокопоставленного советского гостя Анастаса Микояна, близкого соратника Сталина и друга Никиты Хрущева, который помог последнему подняться на кремлевский Олимп? В Осака, второй промышленной столице Японии, Микояну показали огромный завод концерна "Националь". Гостя заинтересовало и удивило многое - технический уровень производства, качество продукции и контроля за ним. Однако больше всего поразила дисциплина труда. Микоян пытался в цехах отвлечь внимание рабочих от производственного процесса, задавая через переводчика разные вопросы. Те молчали и продолжали работать, не отрывая взгляда от конвейера или станка. Развязывало языки только вмешательство начальника цеха, производственный процесс замирал на считанные секунды. Сын Микояна Сергей, мой хороший знакомый, рассказал потом, что на обратном пути отец сделал остановку в Хабаровске и посетил там один из лучших заводов. Он пробыл в цехах полдня, и все это время вслед за ним ходила чуть ли не половина коллектива предприятия. Позже ему доложили, что накануне его приезда завод практически не работал в течение нескольких дней. Все готовились к визиту высокого гостя.
    В Токио по приглашению столичных властей прибыла делегация Моссовета во главе с его председателем Владимиром Промысловым. В один из "пустых" вечеров гости в полном составе посетили корпункт "Известий". Главный редактор газеты Аджубей напутствовал нас с женой перед отъездом в Японию в ресторане Арагви: "Двери вашего дома должны быть широко открыты для гостей из Москвы. Не надо скупиться на расходы, не в деньгах счастье. Главное, чтобы об известинцах шла добрая молва". Мы с Милой старались не забывать напутствие. Тем более мэр столицы! От него зависит многое, в том числе распределение в городе жилья. К нему наверняка обращается с просьбами даже Алексей Аджубей. Стол ломился от восточных и европейских яств. Опрокинув пару-другую стопок водки и захмелев, высокий гость потянулся за маслом. Неловкое движение - и чуть ли не полмасленки оказалось на дорогом паркетном полу. Все сделали вид, что ничего не заметили. Мы с женой ждали, что мэр извинится за неловкость, поднимет упавшее масло и положит на одну из тарелок. Не тут-то было. Он стал, вроде бы незаметно, втирать масло в пол ногой. На дорогом паркете осталось огромное пятно, и его не удалось вывести с помощью самых современных моющих средств.
    Это из области культуры официальных заезжих гостей. А их представления о создании комфортных условий для развлечений в столице! Тот же Промыслов хвастал за ужином: какой огромный ресторан мы построили на Новом Арбате! Вы представляете - пять тысяч посадочных мест! Самый большой в Европе!
    Я позволил себе заметить, что в Японии предпочитают строить и открывать очень маленькие ресторанчики. Мэр пренебрежительно отмахнулся:
    - Они безнадежно отстали, им никогда не оборудовать кухню такой техникой, как у нас.
    Тут уж я не сдержался.
    - А уют, разве он измеряется техникой? Или, скажите откровенно, вы пойдете с женой и друзьями в новый ресторан на Арбате?
    - Почему же, пойду!
    Пришлось добить его новым вопросом.
    - И вы смиритесь с тем, что на следующий день вся Москва будет знать, с кем вы были, сколько выпили, как себя вели?
    Вместо ответа мэр предпочел пропустить очередную порцию водки.
    Или вот случай из другой оперы. На улице был март 1966 года. Весенний денек клонился к концу. В мой кабинет зашла жена и сказала приказным тоном:
    - Хватит сидеть, а то скоро тронешься со своей работой. Поедем со мной в магазины!
    Я было не решился ослушаться, но тут телефонная трубка буквально запрыгала от звонков. На проводе оказалась редакция. Голос - недавнего коллеги, бывшего корреспондента в Париже, ставшего ныне в Москве небольшим начальником - заместителем редактора и с непривычки преисполненным гипертрофированным представлением о своей значимости.
    - Товарищ Чехонин, вы меня хорошо слышите? Главный редактор велел вам продиктовать завтра в номер подвал о гидропонике! Извольте это сделать!
    Несколько ошарашенный, я попытался пошутить:
    - С чем едят эту гидропонику?
    Начальство отреагировало грозным упреком.
    - Как, вы не знаете, что такое гидропоника?
    Голос в трубке сменился многозначительным молчанием. Что, мол, можно ждать от такого невежды! Наконец последовало пояснение, что гидропоника это выращивание овощей без грунта.
    Все стало ясно, задание надо выполнить в срок и как можно лучше. В стране была хорошо известна страсть Хрущева к нововведениям в сельском хозяйстве. Сначала целина, потом кукуруза на севере, теперь гидропоника, хотя этого самого грунта у нас пруд пруди, в том числе прекрасного чернозема. Зять Хрущева, наш главный редактор, видимо, первым узнал о новом увлечении тестя и по свойственной журналистам привычке оперативно прореагировал. Не стану подробно рассказывать, как удалось написать материал на совершенно незнакомую тему. Было всякое: лихорадочные поиски литературы, поездка ранним утром за сорок километров на опытное поле, поспешное интервью у жалких грядок с зеленью огурцов и надрывный крик в телефонную трубку во второй половине того же дня. Материал появился в газете практически без правки, но спустя несколько дней. Спрашивалось, к чему было гнать корреспондента в ущерб качеству статьи?
    ХРУЩЕВ, ЗОРГЕ И ЦРУ
    Никита Сергеевич был далеко от Токио - в Кремле. Но его незримое присутствие ощущалось довольно часто. Как-то опять вечером, часов в шесть, раздался новый звонок, на сей раз от самого Аджубея.
    - Боря, продиктуйте завтра на полосу материал о нашем разведчике и немецком журналисте Рихарде Зорге!
    Я не знал ничего о Зорге. Впоследствии выяснилось, ничего не знал о нем до поры до времени и сам Никита Сергеевич Хрущев. Как-то у себя на подмосковной даче он решил расслабиться, забыть хотя бы на время о государственных делах и заботах. Взял с собой жену, дочь, зятя и отправился в кинозал. Зарубежный фильм был о журналисте и советском разведчике Рихарде Зорге, немце по национальности, агенте ГРУ, работавшем в Японии с сентября 1933 по октябрь 1941 года. Для Хрущева это было открытием. Он позвонил по "вертушке" председателю КГБ и спросил: "Зорге - реальное лицо?" Ему рассказали о заслугах советского разведчика, о том, что Сталин не любил его, не верил в правдивость информации "двойного немецкого агента" о планах Гитлера напасть на СССР. А когда подтвердилась даже точная дата начала фашистской агрессии, вождь не мог простить, что не он, а "двойник" оказался прав. После войны Сталину представили для подписания список разведчиков, которым предлагалось присвоить посмертно звание Героя Советского Союза. Просматривая его, вождь увидел фамилию Зорге и в гневе вычеркнул, сломав цветной карандаш.
    Хрущев увидел в этом еще один повод восстановить попранную Сталиным справедливость и тут же распорядился подготовить указ о присвоении советскому разведчику высшей боевой награды - золотой звезды Героя Советского Союза. "Правде" и "Известиям" поручили опубликовать соответствующие статьи.
    Легко дать поручение, выполнить его подчас гораздо сложнее. В распоряжении Виктора Маевского, политического обозревателя "Правды", в Москве имелись секретные архивы ГРУ и другие материалы. В Токио у меня под рукой не было никаких сведений. Я обратился за помощью к послу и резиденту, объяснил, что получил указание передать назавтра в номер материал о Зорге. Но они ничего не знали или сделали вид, что не знают о казненном в годы войны немецком журналисте и советском разведчике. Память о нем постарались вытравить каленым железом в сталинские времена.
    Помогла неожиданно мелькнувшая мысль - расспросить Иосио Сигу. В тот вечер Сига дал мне адреса людей, привлекавшихся следствием по делу Зорге и чудом оставшихся в живых. Остальное было делом техники, хорошего знания Токио, водительского мастерства и журналистской удачи. Первой я разыскал одну из соратниц Зорге. Память не сохранила ее имени. На звонок из утопающего в саду большого дома вышла пожилая, хорошо одетая японка со следами былой красоты. Я представился и рассказал о целях визита. Женщина минуты три помолчала и затем негромко заметила: "Мне нечего вам сообщить". Извинившись, она закрыла дверь, оставив меня с грустными мыслями: что, если и дальше пойдет так же?
    Судьба распорядилась иначе, комом оказался лишь первый блин. В тот вечер мне удалось выжать из журналистской удачи все, что было возможно за считанные часы. Зорге работал не в одиночку. Вместе с ним были арестованы семнадцать человек, двое из них были повешены, шестеро умерли в тюрьме.
    Пожилой токийский врач Ясуда не стал отнекиваться от прошлого. В своем кабинете, книжные полки которого заставлены томами его научных работ, он познакомил с делами минувших дней. До войны его клиника находилась в фешенебельном районе столицы. Не последнее место в табели о рангах занимали и ее пациенты. Высокопоставленные политики, военные, японские и иностранные дипломаты. Со многими из них деловые отношения перерастали в дружеские, а беседы о здоровье в разговоры на политические темы. Ясуда никогда не встречался с Зорге, тот узнал о нем через своего соратника по разведывательной работе, известного японского художника Мияги.
    Популярный живописец впервые посетил Ясуда, пользующегося среди узкого круга друзей репутацией либерала, в январе 1935 года.
    - Друзья сказали мне,- начал беседу гость,- что с вами можно говорить не только о болезнях.
    В тот вечер они просидели до поздней ночи. Говорили о замыслах Гитлера, об опасном для национальных интересов курсе японского правительства на разжигание военного противостояния с СССР. Оба высказались за необходимость предотвратить вооруженный конфликт между Японией и Советским Союзом. Мияги понял, что Ясуда может стать потенциальным помощником Зорге. Прощаясь, гость прозрачно намекнул:
    - Тем, кому небезразличны интересы японского народа, очень требуется ваше содействие.
    С тех пор Мияги стал постоянным посетителем клиники, а затем и близким другом ее владельца. Еженедельные визиты переросли в ежедневные. В этом не угадывалось ничего подозрительного - популярный художник страдал туберкулезом. Поступавшая от Ясуда информация была очень ценной и передавалась Зорге.
    Мне понравилась висевшая на стене кабинета картина: синий ирис как бы рвется из болотной тени к солнцу, туда, где его яркие лучи весело играют за деревьями в окнах чистой воды. Все напрасно, окружающий полумрак прочно удерживает цветок в темном плену.
    - Кто написал эту чудесную вещь? - не сдержал я праздного любопытства?
    Собеседник не обиделся на журналиста, бестактно прервавшего рассказ. На его лице появилась легкая улыбка.
    - Это полотно называется "Ирис". Не правда ли, хорошая аллегория с теми мрачными временами? - задумчиво проговорил он.- Его подарил мне Мияги. Я храню его здесь как память о нашем совместном прошлом.
    Ясуда вспомнил, что аресты соратников Зорге начались в октябре 1941 года. Взяли художника Мияги, известного журналиста Одзаки, принадлежащего к "мозговому тресту" премьер-министра принца Коноэ, вслед за ними настала очередь самого Рихарда. Ясуду арестовали позже, 8 июня 1942 года. В семь утра возле дома остановился автомобиль, одетые в гражданское люди предъявили ордер на арест и доставили в токийскую тюрьму для опасных преступников "Сугамо". Кто мог предположить тогда, что через считанные годы в этой тюрьме окажутся и премьер-министр Коноэ, и некоторые его соратники: министр иностранных дел Сигэмицу, видные генералы? Отсюда им суждено отправиться на эшафот и быть повешенными на борту американского линкора "Миссури" по приговору международного трибунала над главными японскими преступниками, развязавшими вместе с фашистской Германией Вторую мировую войну.
    Кто предал Зорге и членов созданной им международной разведывательной группы в Японии? Этот вопрос задавал себе в тюрьме Ясуда, он возникал не раз в голове самого Рихарда, у его гражданской жены японки Ханако Исии, с которой я встретился в сентябре 1964 года в Токио, наконец, задавались им в течение многих лет и в штаб-квартире Главного разведывательного управления Советской Армии. Во время моего отпуска в Москве мне позвонил генерал-лейтенант Мильштейн, видный военный разведчик, и попросил согласиться на конспиративную встречу. Он подсел в мою машину на Арбатской площади. Разговор длился более часа. Главное, что хотел услышать генерал,кто же предал Рихарда Зорге? Заслуженный военный разведчик, имя которого сегодня упоминается в самых серьезных книгах, в том числе блестящем труде генерала КГБ Павла Судоплатова "Разведка и Кремль", явно переоценивал мои возможности. Откуда знать простому журналисту то, что до сих пор скрыто даже от глаз самых видных разведчиков и ученых, чья специальность - история спецслужб. В мое время уцелевшие соратники Зорге утверждали: в провале виноват некто Ито Рицу, бывший член ЦК японской компартии. Он сказал первое слово. Арестованные по его доносу люди под пытками назвали другие имена. Художник Мияги попытался в тюрьме покончить с собой. Неудачно, только искалечился. Его подвергли новым пыткам, и он заговорил. Через некоторое время японская контрразведка расшифровала все сообщения, которые отправлял в Москву в течение пяти лет радист Зорге Клаузен. Зорге понял: молчать бесполезно. И он начал давать показания. Официальная версия его решения такова - взять на себя всю ответственность, чтобы смягчить вину соратников и друзей. Мне же кажется, Рихард руководствовался и еще одним соображением - оставить строго документальное свидетельство о деятельности своей группы. Вначале у него теплилась надежда, что Москва может договориться с Токио об обмене его и боевых товарищей на японских агентов, отбывающих заключение в Союзе. Однако со временем стало ясно: Сталин не согласится на подобную рокировку. Чтобы в истории остался хотя бы краткий, но достоверный след, Зорге нарушил обет молчания.
    Его вызывали к следователю ежедневно к девяти утра и держали до трех. После краткого перерыва допрос возобновлялся и заканчивался поздно ночью. Совсем как у нас после войны в лагере военнопленных в Сучане. Материалы по делу якобы не сохранились. Часть документов вроде сгорела во время американской бомбардировки в результате пожара в Министерстве юстиции. Другую часть сожгли сами японцы сразу же после подписания акта о капитуляции. Наконец, все оставшиеся материалы следствия и судебного процесса конфисковал начальник разведотдела штаба американских войск генерал Уиллоуби сразу после оккупации и переправил их в США. Для изучения опыта советской разведки в Японии под эгидой Пентагона в Вашингтоне создали специальную группу в составе высших офицеров и гражданских специалистов. Члены группы выехали в Токио и работали там полгода. По возвращении они представили в военное министерство секретный доклад объемом в две тысячи страниц. Позднее небольшие выдержки из доклада появились в американской прессе как "Меморандум министерства национальной обороны для печати".
    Приведу пару выдержек из этого документа. В частности потому, что у нас в течение многих лет существовал расхожий, апробированный ЦК КПСС штамп о необъективности американских властей в освещении всего, что имело отношение к достижениям Советской России в любых областях. Вот первая выдержка. "Мощная организация советских разведчиков была раскрыта в Японии как раз перед нападением на Пирл-Харбор. Вероятно, никогда в истории не существовало столь смелой и столь успешной организации. В течение восьми напряженных лет дерзкая и искусная группа разведчиков работала в Японии на свою духовную родину - Советскую Россию. Несмотря на энергичную деятельность и громадные успехи, она находилась вне всяких подозрений. Организация была раскрыта не по своей оплошности, а из-за простой случайности".
    А вторая выдержка - оценка генералом Макартуром самого Зорге. О ней стоит упомянуть. Генерал был ярым антикоммунистом. Об этой черте его бесспорно незаурядной личности в Советском Союзе написаны сотни статей, сказаны тысячи и тысячи слов. Но никто не упомянул о другом качестве выдающегося американского военачальника - способности объективно оценивать своих противников. "Рихард Зорге,- отмечал генерал,- обладал всеми качествами великого человека: силой духа, даром остроумно оценивать события, смелостью, соединенной с осторожностью, и непоколебимой решимостью. Он мог бы стать отличным полководцем или необыкновенным дипломатом".
    Что же, генерал был прав, особенно когда назвал Рихарда Зорге потенциальным "необыкновенным дипломатом". Советский разведчик не только сумел передавать в Центр самую ценную информацию о военных, промышленных возможностях Японии в тридцатые годы. Он употребил все свое искусство талантливого дипломата, чтобы подтолкнуть японское руководство к военной агрессии не на севере, против СССР, а на юге, против Соединенных Штатов Америки. Это, в частности, дало возможность Сталину снять часть военных соединений с дальневосточных границ и направить их под Москву, над которой нависла угроза захвата немецкими вооруженными силами. В этом и есть, как мне кажется, одна из самых главных заслуг группы Зорге.
    Но вернусь к соратникам Рихарда и сентябрьскому вечеру 1964 года. Я не верю в то, что все японские документы о деятельности его группы утеряны для нас безвозвратно. На чем основана такая уверенность? Инструкция Москвы, полученная вскоре после опубликования моей статьи в "Известиях", обязывала посольство разыскать любые японские материалы по этому делу. Маховик, которому дал первый толчок сам Хрущев, раскручивался на полную мощность. Посол привлек к работе меня. Помощь нам оказал тот же Иосио Сига. При его содействии удалось достать четыре объемистых фолианта - полный стенографический отчет о допросах Зорге в тюрьме Сугамо, изданный на японском языке. В мои руки попала также толстая тетрадь с рукописными записями допросов. Я передал все четыре тома в посольство. Точно знаю - их тут же переслали в Москву ближайшей диппочтой. Кому? Адресат остается неизвестным. Толстая тетрадь все еще хранится в моем архиве. Теперь она вряд ли сможет пригодиться за давностью лет. Рихард стал давно перевернутой страницей в истории советской разведки.
    Документы свидетельствовали: Зорге не винил в провале группы ее членов. Он давал самую высокую оценку своим соратникам: журналисту Одзаки, впоследствии повешенному вместе с ним, художнику Мияги и целому ряду других. В свою очередь те, с кем он работал, рассказали, что Рихард был исключительно чистым человеком, к нему тянулись все, кто понимал абсурдность шовинистического угара и преступный характер планов правительства. Зорге сплачивал вокруг себя тех реалистически мыслящих людей, кого ему удавалось найти. Они находили других.
    В тот сентябрьский вечер 1964 года мне удалось познакомиться с еще одним человеком по фамилии Хосака, работавшим на советского разведчика, а затем сидевшего в тюрьме Сугамо в соседней с ним камере-одиночке. Несмотря на соседство, Хосака встретился с Зорге в тюрьме всего один раз. Случайная встреча произошла в парикмахерской, куда заключенных приводили стричься четырежды в год. Вне камеры на головы узников надевали специальные сетки, закрывавшие лицо. Заключенные не знали, кто находится в тюрьме. В парикмахерской сетки приходилось снимать. Когда Хосака посмотрел на соседа, то невольно вздрогнул. Рядом в кресле сидел Зорге. Он улыбнулся и сказал несколько ободряющих слов.
    Тюремная жизнь была не из легких. Камера - бетонный пенал, пять шагов в длину и три в ширину, почти такая же, как у нас во Владимирской тюрьме. Наверху крошечное зарешеченное оконце. Летом жарко, нечем дышать, зимой холод. Подъем в шесть утра, через час проверка. Трое надзирателей констатируют: пока жив! Заключенный встречает их, распластавшись в земном поклоне. Далее завтрак - горстка риса или ячменя, чашка супа. Обед и ужин полагалось покупать за свои деньги. Если родственники заключенного были бедны, он не получал ничего. В девять утра начинались допросы. Днем выводили во двор на прогулку. Двор разделен на восемь секторов. Двадцать минут топтания вокруг чахлых деревьев, посаженных в центре каждого сектора.
    Хосаку приговорили к длительному сроку заключения, ему удалось выжить в тюрьме, невзирая на голод, холод и пытки. Как устроена жизнь! Погиб он уже после нашей с ним встречи - в шестидесятые годы. И погиб у меня на глазах в Советском Союзе, стране, ради которой в Японии не раз рисковал собой. Мы с женой отдыхали летом в Крыму. Как-то утром в "Артеке" мы спустились к морю из гостевой дачи ЦК ВЛКСМ. На берегу у кромки воды лежал человек. Дежурные спасатели делали ему искусственное дыхание. Я узнал его это был Хосака. Через несколько минут к пляжу подъехала санитарная машина. Врачи констатировали смерть. Тело погрузили и увезли в морг. Несколько дней спустя на лодочном пирсе появилась элегантная пожилая японка. Она долго смотрела в морскую даль, затем набрала в небольшую бутылку воды и пошла к ожидавшему на берегу автомобилю. Кто-то сказал мне: жена Хосака, прилетела из Токио.
    Как случилось, что Хосака утонул около "Артека"? Соратника Зорге пригласили посетить Советский Союз. Принимали по высшей категории и, конечно, без удержу поили. И так изо дня в день в Москве, в других городах, в Крыму. Накануне также устроили застолье - недалеко от Ялты, в Массандре, хранилище редких, замечательных вин. Утром повезли знакомиться с "Артеком", сказочным местом, где отдыхали номенклатурные дети. Хосака решил искупаться, вошел в прохладную воду, немного проплыл и незаметно для всех исчез. Когда его хватились и нашли под водой, было поздно. Инфаркт. В тот грустный для меня день невольно вспоминались старые порядки в профсоюзах при Сталине, когда спаивали иностранных делегатов. Культ развенчали, а в остальном порядки остались теми же.
    29 сентября 1943 года суд вынес свое решение: Зорге приговорили к смерти через повешение. Заключенный выслушал приговор спокойно. Прав, на все сто процентов прав был генерал Макартур, когда заявил, что советский разведчик отличался стойкостью и силой духа.
    Зорге и его ближайшему соратнику Одзаки отныне оставалось одно ждать развязки. Известно: нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Даже в повседневности, когда ничто не угрожает. Ожидание смерти в камере мучительно по-настоящему. Верховный суд отклонил апелляцию, но с приведением приговора в исполнение почему-то не торопились. Возможно, в высших инстанциях еще сохранялась надежда на торг с Москвой. Так или иначе, советскому разведчику было отпущено судьбой еще почти одиннадцать месяцев жизни. Зорге об этом не догадывался и был готов к тому, что его в любой день поведут на казнь. Необыкновенная сила духа помогла ему раздавить ужас смерти, взять себя в руки и начать работать. В полутемной камере, то задыхающейся от зноя, то превращающейся в ледяной склеп, он проводил долгие часы за подобием стола и что-то писал. Что? Говорят, это были строки, обращенные в будущее. Он не знал, что будущему, тому самому светлому коммунистическому будущему, в которое он верил, история не оставила места на нашей земле. Что в 1991 году распадется идеал его государственного устройства - Советский Союз, что указом президента новой, уже не Советской, России, будет запрещена компартия, а страна пойдет, спотыкаясь, падая, топчась на месте, но все же пойдет по так называемому демократическому, или проще - капиталистическому, пути. В ней появятся "олигархи", миллионы голодных и нищих, воровство и преступность в небывалых масштабах, которых никогда не знала Россия ни при царе, ни при большевиках. Хорошо, что Рихард не дожил, не увидел этой трагедии, как другие его коллеги-разведчики на Западе. Впрочем, не только они. Мне помнятся встречи с одним из выдающихся военачальников нашей страны в восьмидесятые годы - начальником Генерального штаба Советской Армии маршалом Ахромеевым. В свое время на этот штаб работал и Рихард Зорге. Мы, журналисты, глубоко уважали маршала за светлый ум, за детальное знание проблем ядерного разоружения, наконец, за его скромность и высокую добропорядочность. Нас буквально потрясло сообщение о его самоубийстве. Тело советника Горбачева обнаружили 21 августа 1991 года в его служебном кабинете в Кремле. В оставленной им записке говорилось: "Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Я боролся до конца..." Да, нет ничего страшнее крушения идеалов, которым посвятил жизнь.
    Днем Рихард Зорге работал в камере за подобием письменного стола. Его "исповедь" принимала объемный характер. В ней уже значилось свыше тридцати тысяч слов. Дописать бы труд до конца! К сожалению, не удалось. Последнее творение замечательного разведчика и журналиста прервала суровая судьба камера тюрьмы, где совершалась казнь.
    Днем Зорге работал. Так время летело более незаметно. Вечерами трудно было заснуть. Надзиратели рассказали потом его гражданской жене, вернее любовнице, с которой он жил, что ночами он подолгу ворочался на коротких для его роста нарах, иногда часами лежал с открытыми глазами. И, видимо, о чем-то думал, что-то вспоминал. Вспоминал, но что именно? Об этом можно только догадываться. Сам заключенный уже никогда не расскажет, не напишет об этом. Но почти наверняка мысли были о жене, оставшейся в Советском Союзе. Он не знал, что она уже исчезла где-то в Сибири, что ее уже перемололи жернова сталинских репрессий. Чаще вспоминалось другое собственная судьба разведчика и журналиста.
    Пусть извинит меня читатель, но мне трудно не рассказать хотя бы кратко о легендарной жизни немецкого журналиста и разведчика Генерального штаба Красной Армии. Подробности его биографии и разведывательной работы, очевидно, до сих пор хранятся в совершенно секретном архиве Вооруженных Сил. Подробности некоторые, не все. Чем иначе объяснить мою встречу на Арбатской площади с генералом Мильштейном - асом советской разведки? Более детальным изучением деятельности Зорге, как я уже писал, занимались в свое время сотрудники западных спецслужб, связанные с ними писатели и журналисты. С одним из литературных маэстро этого типа, Чарлзом Уайтоном, мне посчастливилось встретиться и поговорить за рубежом. Кстати, он посвятил Рихарду Зорге немало страниц и в своей книге "Величайшие разведчики мира", выпущенной в Лондоне в шестидесятые годы.
    Рихард, или Ика (так его называли в детстве мать, брат и сестры), родился в России 4 октября 1895 года в Баку. В столице Азербайджана, вернее на подступах к городу, я видел замечательный монумент, воздвигнутый в честь разведчика в наши годы другим разведчиком, впоследствии президентом независимого Азербайджана Гейдаром Алиевым, с которым мне довелось поездить две недели по жаркой пустыне Индии в восьмидесятые годы, задыхаясь от ветра, смешанного с песком, и испепеляющих лучей солнца. Мать Рихарда по национальности была русской, отец - немцем, который работал инженером на нефтяных приисках Ротшильда. Спустя несколько лет семья вернулась в Германию, где и прошли детство и юность Ики. Мальчик рос настоящим спортсменом, в школе и университете был душой общества. Прирожденное умение нравиться людям, находить с ними общий язык впоследствии пригодится Рихарду в его сложной профессии. В молодости он увлекается марксизмом. Видимо, сказалось влияние деда Фридриха Зорге - близкого друга Карла Маркса и видного деятеля Первого Интернационала. Когда началась Первая мировая война, Рихард отдает должное патриотизму, вступает добровольцем в немецкую армию. Первое ранение он получает на Западном фронте, второе... в России. Русская пуля солдата оставила на теле Ики след на всю жизнь. Но она не смогла помешать ему полюбить Россию. После революции 1917 года Рихард принимает активное участие в демократическом движении Германии, а после создания коммунистической партии становится одним из видных ее функционеров. В 1925 году Зорге делает смелый шаг - приезжает в Советский Союз, принимает советское гражданство и становится членом ВКП(б). К этому времени Рихард не только опытный революционер, но и доктор философских наук, автор ряда политических книг, завоевавших популярность в Германии и Советском Союзе. Он свободно говорит на немецком, русском, английском, французском, китайском и японском языках, всерьез увлечен изучением политических проблем, истории, культуры стран Дальнего Востока. В этой ситуации было бы непростительной глупостью со стороны нашей разведки не обратить на него самое пристальное внимание.
    Мне показывали в Москве здания, где жил Рихард Зорге, где проходил агентурную подготовку. Я не смог поговорить с теми, у кого учился выдающийся разведчик. Засекреченные люди, многие из них погибли в сталинских лагерях, другие ушли из жизни в период военного лихолетья, третьи просто были недоступны журналистам даже в эпоху хрущевской оттепели. Но все, с кем довелось беседовать о Рихарде в Японии и на Западе, отмечали одно - выдающиеся способности Зорге и как разведчика, и как аналитика, и как талантливого журналиста. В этой связи вспоминаются слова Чарлза Уайтона, совпадающие с оценкой Макартура. "С какой бы меркой мы не подходили к нему,- заявил он мне в ходе встречи,- нельзя не согласиться с тем, что человек он был выдающийся. Можно не сомневаться, что Зорге добился бы огромных успехов в любой области, какую бы он ни выбрал. Именно поэтому он и стал непревзойденным разведчиком".
    Какое прикрытие, на современном языке "крышу", следует выбрать для перспективного агента? Этот вопрос руководство ГРУ тщательно обсудило с самим Зорге. Остановились на профессии журналиста-международника. Есть опыт в написании книг и статей, есть такие замечательные качества, как умение перебросить мост к собеседнику, побудить его поделиться закрытой информацией. И потом что может быть лучше журналистского прикрытия? Встречайся с кем угодно, задавай любые вопросы, и никому не покажется, что ты не журналист, а разведчик.
    В конце 1929 года Зорге направляют в Германию. Задача - договориться о сотрудничестве с одним из влиятельных журналов и поехать от него корреспондентом в далекий Китай. Кандидатура Рихарда представлялась заманчивой: автор ряда книг, знает проблемы Дальнего Востока, владеет китайским и японским языками. Его ангажирует журнал "Дас зоциологише магацин". Параллельно услугами немецкого журналиста захотел воспользоваться и ряд периодических провинциальных изданий Америки. Свой вклад вносит и наша разведка. Зорге снабжают американским паспортом, и теперь для всех в Китае он становится гражданином США Александером Джонсоном.
    Я не буду детально останавливаться на деятельности Рихарда в Китае. Перечислю лишь некоторые важные ее этапы. К главным из них, пожалуй, можно отнести вербовку лучшего японского журналиста Одзаки, представлявшего крупнейшую газету страны "Асахи" и пользовавшегося широкой известностью на островах. Япония уже тогда готовилась к агрессии в Китае. Надо ли говорить, что серьезная аналитическая информация о положении на континенте вызывала живой интерес и среди рядовых японцев, и в первую очередь у тех, кто планировал вторжение в Китай. Журналистская известность, реноме человека, окончившего элитарный Токийский университет, где учились лишь отпрыски самых богатых и влиятельных аристократических семей, открыли Одзаки после возвращения на родину доступ в святая святых японской политической кухни. Он стал членом мозгового центра премьер-министра Японии принца Коноэ. Второй удачей стало для Зорге привлечение к своей работе видного художника-японца Мияги, приехавшего в Китай из Америки. Правда, "вербанул" его не Рихард, а другой советский разведчик из Центра. После начала японской агрессии этой тройке удалось создать такие звенья цепи разведки, что вся секретная информация о передвижениях войск и планах Японии в Китае шла через них непосредственно в Москву. Когда японцы вторглись в Маньчжурию, это стало особенно важно. Сталин опасался, что за северной частью Китая последует Советский Союз.
    Было немало и других явных удач. Зорге сумел завербовать немца Клаузена, который работал механиком в одном из шанхайских гаражей. Он оказался классным радиоспециалистом, собрал для Зорге несколько радиопередатчиков и объехал с ним весь Китай, устанавливая их для агентурных целей на севере и на юге. Несомненным везеньем оказалось и знакомство с американкой Агнессой Смэдли, корреспондентом немецкой либеральной газеты "Франкфуртер цайтунг". Будучи убежденной коммунисткой, Агнесса помогала советом в налаживании широкой агентурной сети. Одним из самых важных ее достижений послужила впоследствии помощь Зорге устроиться в ту же самую газету и поехать ее корреспондентом в Японию.
    В мае 1933 года Рихард уезжает из Китая в Германию. После того как ему удалось утрясти дела во "Франкфуртер цайтунг", он делает второй важный шаг. В те бурные и полные неразберихи первые недели правления нацистов Зорге подает заявление о вступлении в национал-социалистическую партию и, как это ни парадоксально, становится ее членом под своей настоящей фамилией. Зорге - нацист! Этот факт до сих пор скрывается от советских людей. Почему? Ведь превращение в нациста произошло с согласия Москвы!
    Шестого сентября 1933 года в Иокогамском порту с борта океанского лайнера сошел высокий стройный и красивый мужчина, предъявивший иммиграционным чиновникам немецкий паспорт на имя Рихарда Зорге. Свой первый визит в Токио он нанес в посольство фашистской Германии. Там он зарегистрировался как журналист, показав корреспондентское удостоверение. Вместе с тем Рихард с гордостью достал из нагрудного кармана пиджака свой членский билет нацистской партии. Билет нациста обеспечил ему, как представителю новой власти в Берлине, если не очень радушный, то, уж во всяком случае, любезный прием со стороны дипломатического персонала. Позднее нацистская штаб-квартира в Мюнхене сделает Зорге фюрером всех нацистов, работающих в Германии.
    Рихард - нацист, фюрер нацистов! Этот факт не понравится потом подозрительному Сталину, станет первым кирпичиком в растущей его неприязни к советскому разведчику.
    Некоторое время спустя на страницах "Франкфуртер цайтунг" и ряда других европейских газет стали появляться интересные аналитические материалы за подписью Рихарда. Они буквально сразу же привлекли к себе внимание читателей самых различных уровней и выдвинули их автора на первое место среди многочисленных иностранных корреспондентов, аккредитованных в японской столице. Первые пару лет советский разведчик уделял большое внимание изучению Японии, ее истории, экономики, культуры, наконец, образу жизни и мышления японцев, которые так не похожи на все, что свойственно европейцам, тем более немцам. Он прекрасно сознавал, что ключ к успеху разведчика заключается в глубоком познании страны на профессиональном, почти научном, а не любительском уровне, свойственном другим западным журналистам. В своей исповеди, написанной в тюрьме, Рихард отмечал: "Не следует забывать, что моя разведывательная работа в Китае и позднее в Японии носила совершенно новый, оригинальный и к тому же творческий характер". В этой связи я часто вспоминаю свой опыт работы в Индии в восьмидесятые годы, когда в моем корпункте ТАСС под крышей журналиста работал один разведчик. Изучать страну, добиваться успеха на ниве журналистики? Пардон, это было не его амплуа. Часто он говорил мне: "Борис Иванович, мне нужно срочно ехать в посольство". Я, естественно, его отпускал. Он же, выбрав момент, звонил своим шефам и информировал их: "Получил в ТАСС важное задание, буду работать здесь". А сам после этого элементарно шел спать. Возвратившись в Москву, я написал для нашего профессионального журнала статью о работе тассовских журналистов за рубежом. В ней я рассказал только о лучших молодых корреспондентах, не упомянув имени коллеги из внешней разведки. Отклик из Первого разведглавка последовал немедленно. В Управление контрразведки КГБ пришло письмо, в котором требовали наказать меня за то, что я "дезавуировал" сотрудника Первого главка, не назвав его среди лучших работников ТАСС. Слава богу, в контрразведке сидели умные люди. Они просто выбросили "телегу" в корзинку для сжигания секретных бумаг. Можно ли сравнивать подобных "разведчиков" с теми, кто представлял в тридцатые годы советские органы за рубежом? Ну, а о таких, как Зорге, нечего и говорить.
    Зорге действовал в Японии не один. В его группе работали такие замечательные разведчики, как Одзаки, Вукелич, Мияги, Клаузен,- три журналиста, один врач и один "технарь". О каждом из них можно написать отдельную книгу. Я же не буду подробно останавливаться на их подвигах. У моих журналистских записок другие, более узкие рамки. Рихард разделил обязанности и сферы работы своих соратников. Одзаки и Мияги поручалось добывать информацию в высших эшелонах японской власти. Корреспондент французского журнала "Ви" и югославской газеты "Политика" Вукелич собирал сведения среди западных журналистов. Что касается Зорге, он взял на себя не менее сложную, а, пожалуй, самую трудную работу - стать "своим человеком" в посольстве фашистской Германии.
    Япония для Зорге перестала быть терра инкогнита, разведгруппа создана, успешно работает, направляет в Центр архиважную информацию политическую, военную, промышленную. В 1935 году Рихард едет в Москву за дальнейшими инструкциями. Они сводятся к высокой оценке деятельности группы. Вместе с тем перед разведчиками ставятся новые задачи: неустанно информировать Центр о стратегических планах японского правительства и генштаба, о дальнейших совместных шагах по сближению Токио и Берлина. Отныне вся работа группы нацелена на то, чтобы помешать японскому нападению на Советский Союз, направив острие агрессии на юг, против Соединенных Штатов Америки. Лично перед Зорге ставится цель - снабжать Центр самыми последними и достоверными данными о намерениях фашистской Германии в отношении Японии и Советского Союза, добытыми от немецкого посла и из атташата абвера в Токио. Несомненной удачей группы стала информация о намерении японцев на первом этапе направить агрессию против Китая. Весь последующий ход событий подтвердил сведения разведчиков. 7 июля 1937 года японские войска вторглись в Китай.
    Получив такое веское доказательство правдивости информации от разведгруппы, Центр перестал сомневаться в достоверности сведений от "нациста" и "фюрера" всех нацистов в Токио. Ранее советский генштаб считал Японию наиболее вероятным потенциальным противником. Соответственно он планировал довести численность дальневосточной армии до трех миллионов человек. Теперь же дело принимало совершенно иной оборот. Главной угрозой становилась гитлеровская Германия. Поэтому темпы наращивания резервов на Дальнем Востоке были снижены. И эту точку зрения уже не могли изменить инциденты на озере Хасан и Халхин-Голе.
    Итак, угроза номер один - Германия. Отсюда вживание Зорге в узкий нацистский мирок в Токио приобретает главенствующую актуальность. И он берется за это дело, засучив рукава. Здесь Рихарду очень пригодились его личное обаяние и солидные знания Востока в целом. Вскоре даже такой опытный дипломат, как германский посол доктор Герберт фон Дирксен, получивший накануне Второй мировой войны назначение в Лондон, стал охотно делиться секретной информацией с думающим журналистом, к тому же членом нацистской партии. Естественно, что многие другие сотрудники посольства начали брать пример со своего патрона. Официальные знакомства перерастали в личные симпатии. Этому способствовал и весь уклад личной жизни советского разведчика. При всей загруженности он не становился кабинетным отшельником. Охотно посещал балы и приемы в дипломатических и журналистских кругах, сам устраивал "попойки" с участием дам, с успехом ухаживал за женщинами и одерживал на этом фронте победы. В дальнейшем это вызвало недовольство Сталина, который позволял себе говорить о Зорге чуть ли не как о "содержателе публичного дома".
    Особенно тесная дружба завязалась у Рихарда с помощником военного атташе посольства подполковником Эйгеном Оттом. Этой дружбе, кстати, всячески способствовала его жена, которая благоволила красавцу журналисту. Укрепило дружбу и согласие Зорге на предложение Отта стать агентом абвера. Так с благословения генштаба Красной Армии Рихард стал не только фюрером нацистов в Японии, но и негласным сотрудником немецкой военной разведки Канариса. Отт торжествовал, Зорге тоже. Отныне у них между собой не было секретов. Не был рад этому только Сталин. Подозрения в отношении Зорге еще более укрепились в голове вождя. С тех пор он не раз стал называть его "двойным агентом" и ставить под сомнение информацию, полученную из Токио.
    Что касается Зорге, то согласие на "вербовку" оказалось для него мудрым шагом. Его шеф по абверу подполковник Отт рос как на дрожжах. Вскоре он превратился из подполковника в полковника и, что более важно, заменил на посту военного атташе. После отъезда посла Диркенса в Европу, к величайшему удивлению сотрудников посольства, гадавших, кого же пришлют на его место из Берлина, Гитлер назначил представителем Германии в Японии военного атташе Отта. С этого момента Зорге добился таких успехов, которые, бесспорно, дают ему право на титул величайшего разведчика в истории этой древней профессии: он стал тем человеком, который фактически руководил всей деятельностью германского посла в Японии. Полковнику Отто были совершенно недоступны политические, а тем более дипломатические нюансы. Практически большую часть работы выполнял за него советский разведчик, агентура которого намного превосходила шпионскую сеть любого из западных посольств. К началу 1939 года Зорге уже сам составлял черновики всех наиболее важных шифровок посла в Берлин и, конечно, был в курсе планов Гитлера в отношении Японии и Советского Союза. Телеграммы Отта получали самую высокую оценку Риббентропа. А Зорге регулярно посылал по радио важнейшую информацию в Москву.
    В японской контрразведке также работали не дураки. Накануне вступления во Вторую мировую войну они организовали регулярное прослушивание эфира. И вскоре засекли несанкционированные радиопередачи. Вначале успокаивали себя тем, что, мол, это дело любителей. Позднее стало ясно, что любителями и не пахнет. Передачи велись по определенному расписанию и к тому же пятизначными цифровыми группами. Теперь японское командование совершенно определенно знало, что в стране существует шпионская сеть. Но как найти ее? Технические возможности пеленгации были слабыми. И тогда японцы запросили помощи у немцев, заказав более совершенную аппаратуру. Зорге тут же узнал об этом. Тогда он приобрел небольшой домик на берегу моря, арендовал яхту, в которой разместил рацию и взрывное устройство на случай непредвиденных обстоятельств. На морские прогулки и на рыбную ловлю он стал приглашать зарубежных и японских дипломатов, журналистов и видных чиновников. Пока далеко в море они распивали спиртные напитки, радист разведгруппы в специальной каюте передавал шифровки в Москву. Тогда японский военный контрразведчик дал своим представителям в Америке, Англии и Германии задание информировать его о всех случаях утечки секретной информации. Сопоставляя полученные данные, полковник составил список лиц, которые могли иметь какой-то доступ к тем или иным государственным тайнам. В длинный перечень попали Зорге, Одзаки и Вукелич. Используя свои связи с японским послом в Берлине, японский контрразведчик дал понять Канарису и шефу гестапо Гейдриху о своих подозрениях в отношении Зорге. Те решительно опровергли такие "домыслы". Многолетние отзывы из токийского посольства говорили, что Рихард верный и ярый нацист. И все-таки Гейдрих решил послать для проверки в Токио своего представителя. Зорге смог тесно сблизиться с "проверяющим" из гестапо. Вместе пили, любили женщин. В результате в Берлин ушла шифровка о том, что все японские опасения в отношении "такого достойного наци - абсолютная чепуха".
    Так японский контрразведчик остался вроде бы с носом. Но в конце концов ему повезло. В полицию поступил донос на некого Ито Рицу. Информатор сообщал, что тот сочувствует России. Рицу немедленно арестовали. Он не выдержал пыток и начал давать показания. В числе других он назвал входившую в группу Мияги молодую японку. Ее тут же бросают в тюрьму, а за всеми, с кем она встречалась, устанавливается круглосуточное наблюдение. Шаг за шагом контрразведка выходит на Мияги, а затем на его друзей - Зорге, Одзаки, Вукелича и Клаузена. Рано утром 18 октября 1941 года сотрудники жандармерии произвели их аресты. Так перестала существовать великолепная сеть советской разведки. Информированный об этом Гитлер пришел в ярость и приказал безжалостно расправиться с друзьями Зорге в посольстве Германии. Но дело уже было сделано. Информация Зорге о том, что Япония не собирается присоединяться к фашистской агрессии, позволила Сталину снять с дальневосточных границ около двух миллионов солдат и бросить их под Москву и на другие участки фронта. Так опальный советский разведчик внес свой блестящий вклад в первую победу наших войск под Москвой. Об этом ни в то время, ни спустя многие годы не появилось и строчки в нашей печати. Еще бы, ведь единоличным творцом этой победы был объявлен гениальный стратег всех времен и народов Иосиф Виссарионович Сталин!
    В тот сентябрьский вечер 1964 года, когда я получил указание Аджубея передать назавтра статью о Рихарде Зорге, мне не удалось узнать, как встретил смерть советский разведчик. Факты, не досужие домыслы, не были известны собеседникам. Достоверные сведения об этом у меня появились позже.
    Утром 7 ноября 1944 года, в день самого большого национального праздника Советского Союза, в камеру разведчика вошла группа людей во главе с Исидзимой, комендантом тюрьмы "Сугамо". Комендант, помедлив, сказал: "Токийский суд приговорил вас к смертной казни. Верховный суд империи апелляцию отклонил. Приговор должен быть приведен в исполнение 7 ноября 1944 года, то есть сегодня, сейчас".
    Наступила тишина. Мы никогда не узнаем, о чем думал осужденный в эти минуты. Он молча собрал со стола свои записи. Немного помедлив, Рихард сказал: "Я готов",- и направился к двери. Приговоренный шел твердо и прямо. Так же решительно он переступил порог маленькой железобетонной камеры с высокими стенами, где совершалась казнь. Буддистский священник спросил скорбным голосом:
    - Кого вы желаете известить о смерти, сын мой?
    - Никого.
    - Как вы хотите распорядиться своим имуществом?
    - У меня нет имущества.
    - Какое будет ваше последнее желание?
    Зорге протянул священнику листки рукописи:
    - Я прошу сохранить это в папке моего дела.
    - Будет сделано, сын мой. Что еще?
    - Какие вести с русского фронта?
    - На территории России больше нет немецких войск,- ответил за священника комендант тюрьмы.- Вы хотите еще что-нибудь сказать?
    - Да,- Зорге поднял голову.- Я верю: советские люди не забудут о нас!
    Комендант тюрьмы показал ему на крышку люка в полу камеры. Рихард понял и спокойно ступил в очерченный круг. В 10 часов 30 минут утра палач накинул ему на шею петлю и люк провалился вниз. Так оборвалась жизнь советского разведчика Рихарда Зорге. Он не знал, что в этой же камере полчаса назад был повешен самый ценный разведчик группы и верный его соратник Хидэми Одзаки.
    Как не прискорбно, последнее желание Зорге о том, чтобы люди не забыли о подвиге членов его группы, исполнили прежде всего американцы. В Советском Союзе, за который он отдал жизнь, о легендарном разведчике вспомнили много лет спустя и то случайно. Не исключено, что мы никогда не узнали бы о Зорге, стоило Хрущеву не пойти в кинозал.
    О Рихарде не забыла и его гражданская жена Ханако Исии. С ней он прожил шесть лет. Исии рассказала мне в Токио, каким запомнился ей Зорге, передала его любительские фотографии. Вряд ли стоит здесь воспроизводить целиком ее рассказ. Упомяну о другом - о силе любви этой женщины.
    После войны Исии удалось узнать, что Зорге похоронен на токийском кладбище Дзёсигая в общей могиле казненных. На месте захоронения установили деревянный столбик с фамилиями. Поиски могилы не увенчались успехом. Во время войны жители выкапывали такие столбики на дрова. Наступил 1949 год. Ханако обратилась за помощью к адвокату Зорге. Он подсказал, как действовать. Работники тюрьмы "Сугамо" показали ей ориентировочное место захоронения на краю кладбища. Но это ничего не давало. И тут помог случай. В ноябре того же года кладбище решили расширить. Безымянный участок разрыли и обнаружили останки заключенных. Знакомый тюремщик пригласил Исии. Вместе они опознали то, что осталось от легендарного разведчика. На скелете имелись следы переломов бедра и челюсти. Первый Зорге получил в результате ранения во время Первой мировой войны, второй - когда упал с мотоцикла в Токио. Ханако узнала также роговые очки и пряжку пояса.
    Останки кремировали. У подруги Зорге не было денег, чтобы предать их достойно земле. Целый год урна с прахом хранилась в ее домике. В 1950 году Ханако опубликовала книгу воспоминаний. На полученный гонорар приобрела участок на токийском кладбище Тама и обустроила там могилу. После реабилитации Зорге в нашей стране советское правительство выделило необходимые средства на сооружение нового надгробия. На квадрате черного гранита засверкала золотом надпись: "Герой Советского Союза Рихард Зорге". Я не был на могиле с 1968 года. Не знаю, сохранилась ли надпись в ее первозданном виде. Ведь больше такой страны нет.
    Сегодня, когда память возвращается к Зорге, все отчетливее понимаешь: Зорге феномен в истории советской разведки на Востоке. Конечно, и в шестидесятые в Японии под крышей дипломатов работали хорошие разведчики. Но история их деятельности никогда не будет предметом такого глобального внимания, как это случилось с Зорге. Тут, как в шахматах, существуют перворазрядники, кандидаты в мастера, мастера и, наконец, гроссмейстеры. Выдающиеся шахматисты, такие как Алехин, Ботвинник, Смыслов, Карпов, Каспаров, Крамник, рождаются редко даже в России. Так и в разведке - гении, таланты встречаются нечасто. Больше перворазрядников и мастеров. Кстати, выдающихся шахматистов в советское время заботливо пестовали, создавали все условия для развития их талантов. Кто мог вырастить в последние десятилетия в разведке людей, хотя бы отдаленно напоминающих Зорге? Председатель КГБ Федорчук, бывший партийный функционер, очутившийся в этом кресле лишь потому, что работал когда-то на Украине вместе с Хрущевым и Брежневым? Или "друг семьи Горбачева" Владимир Крючков, тоже бывший партийный работник? В 1991 году ему не под силу оказалось организовать и осуществить даже элементарный мини-путч, когда в его распоряжении были КГБ, МВД, министерство обороны с армией и, главное, большинство народа. Не та небольшая кучка людей в Москве, так называемых защитников Белого дома, а значительная часть населения страны, которая устала жить в обстановке "перестройки", развала государства, разгула преступности, пустых прилавков, постоянной нехватки самого необходимого.
    Судьба легендарного разведчика - не исключение, скорее яркий пример советских порядков, когда по воле одного человека - Генерального секретаря ЦК КПСС, будь то Ленин, Сталин, другой,- вопреки закону, национальным интересам страны решалась участь миллионов людей. В Токио была одна остававшаяся неизвестной общая могила. А сколько в нашей стране было и остается неизвестных могил! Сыновья, дочери, внуки сотен тысяч честных людей до сих пор не знают, где преданы земле их отцы, матери, деды, расстрелянные в тюрьмах и лагерях как "враги народа" с 1917 по 1953 годы. И это не вычеркнуть из памяти тех, кто вырос в годы советской власти. Какой тут, к черту, возврат в социализм? Разве что по традиционной дурости. Недаром издавна известно, что в России есть две беды: дураки и дороги. Впрочем, дороги сегодня улучшились, появились и автострады. Думается, и дураков стало неизмеримо меньше в нынешние далеко не идеальные, но свободные от массовых репрессий времена.
    ВСТРЕЧИ СО СМЕРТНИКАМИ И ОЛИГАРХОМ
    В Токио я не раз мысленно пытался вернуться в прошлое, понять, в какой обстановке приходилось работать Рихарду Зорге. Наглядное представление о Японии тех лет давали книги и документы. Но ярче, рельефнее, достовернее говорили о прошлом журналистские командировки и собственные встречи с людьми. Разве забудешь, к примеру, поездку на юг, где на военно-морской базе на маленьком острове Этадзима, затерянном во Внутреннем Японском море, готовили смертников, которым предстояло умереть во время нападения на Пирл-Харбор. Именно там мне довелось столкнуться лицом к лицу с прошлым и даже настоящим. Или как забыть встречу с Ясуо Кувахарой? В отличие от смертников-моряков ему, пилоту самолета-бомбы, умереть предстояло в конце войны, в 1945-м, когда американские военные корабли готовились к высадке десанта на Японские острова.
    Поехать на Этадзиму мне посоветовал мой секретарь Акира Кудо. Это место, рассказывал он, известно каждому японцу. Восемьдесят лет назад там заложили фундамент первой офицерской школы военно-морского флота. Материал для строительства заказали в Англии, а затем, обернув в бумагу каждый кирпич, доставили на боевых кораблях. За восемь десятилетий училище взрастило 15 тысяч офицеров, ровно треть которых погибла в горниле войн. Этадзима, убеждал меня Акира Кудо, не просто символ прошлого. Она интересна еще и тем, что прошлое перебросило там мост в настоящее. На острове огромный комплекс военных учебных заведений и главное - крупный пропагандистский центр, в чью задачу входит воспевание былых подвигов на море.
    Патриотическое воспитание во флоте и армии. Не буду брать его под защиту, особенно на примере смертников. Но как не посетовать, что у нас оно перечеркнуто и забыто, хотя не сотни солдат, как в Японии, а целый народ показал всему миру образцы героизма во время Отечественной войны. А потом были Афганистан и Чечня.
    Кудо было легко советовать. Труднее совершить такую поездку. За разрешением побывать на военной базе надо обращаться в соответствующие японские органы. Вряд ли из этого может что-нибудь получиться. Журналист-то советский! Кто поручится, что он не шпион? Но демократические перемены в послевоенные годы неожиданно срабатывают и здесь. На моем столе в корпункте солидный белый конверт. Мне разрешается побывать на Этадзиме, даже вместе с женой. Что же, спасибо за это военному ведомству!
    Больше часа наш катер режет гладь Внутреннего Японского моря. В рассеивающемся утреннем тумане видны контуры небольших островов. Зеленые капли суши выглядят безлюдно и мирно. Трудно догадаться, что именно здесь в августе 1945 года разыгрался один из последних актов атомной трагедии. На узких полосках земли умирали тысячи обожженных. Им практически не оказывали никакой медицинской помощи. Не хватало врачей, медикаментов. А пароходы доставляли из Хиросимы все новые партии пострадавших - вдруг кто-то выживет вдали от дымящихся ядерных развалин?
    Время сгладило многие следы Второй мировой войны. Многие, но не все. Справа по борту - изрытая подземельями суша, колючая проволока, рельсы. Это арсеналы. Наш катер подходит к пристани. Встречающий унтер-офицер приглашает нас в "виллис", и через несколько минут мы в военном городке. На Этадзиме все близко, все под рукой. Красные кирпичные здания взяли плац в плотное полукольцо. Немного поодаль величественный особняк. На мраморе колонн иероглифическая вязь: "Дворец воспитания курсантов". Амфитеатр гранитных ступеней, покрытая ковром лестница на второй этаж, фотографии юношей в форме, их письма родным и личные вещи. Экспонаты выставлены недавно. Они потеснили здесь память о генералах - когда-то гордости военно-морского флота. Подумалось, не случайно. Молодых значительно легче воспитывать на примерах подвигов их ровесников. Затерянный в глубинке дворец-музей посещает ежегодно более ста тысяч человек. О чем узнают эти сто тысяч, какие семена пытаются посеять военные власти в умах молодых людей, не познавших горьких плодов Второй мировой войны? Рамки этих вопросов неизмеримо шире территории военного городка.
    На стене музея взгляд приковывают два портрета курсантов, Секио Мисимы и Хироси Куроки. Оба юноши провели на острове много долгих бессонных ночей, работая над созданием подводной лодки-торпеды. И когда лодка была готова, командование поручило им самим испытать в бою свое изобретение. Мисима и Куроки погибли в просторах Тихого океана, а их лодку-торпеду запустили в массовое производство. К концу войны крупные подводные корабли имели каждый на борту шесть человек-торпед. На горизонте в перископе показывалось вражеское судно, и тут же раздавалась команда "пли!". От подводной лодки отделялась первая человек-торпеда. Пятнадцатиметровая управляемая бомба неслась к цели. На расстоянии двух километров от корабля противника смертник на торпеде поднимал перископ. Вахтенный вскоре замечал движущийся в море предмет. Начинался смертельный поединок американских моряков и японского самурая. На корабле старались успеть расстрелять торпеду или по крайней мере суметь уйти от нее. Смертник же стремился нагнать противника. В его распоряжении имелось всего 50 минут - потом в двигателе заканчивалось топливо.
    Во Дворце воспитания застекленные святыни - белые кашне смертников. Перед выходом на задание моряки писали на полосках белого шелка то, о чем думали в предсмертные часы: "Папа и мама, не смогу о вас позаботиться. Умираю во имя родины. Не плачьте, я выполнил свой долг!"
    В чем же подлинные истоки духа морских камикадзе? Школы смертников представляли особый мир, тщательно огороженный от обычных военных училищ, в том числе и от того, что продолжало действовать на Этадзиме. Поступивший сюда не мог вырваться обратно. Впереди у него был единственный императив смерть. Умереть не дрогнув, с чувством радостной готовности,- воспитание этих качеств красной нитью пронизывало весь учебный процесс. Каждый день учащиеся слышали: "У вас больше нет семьи, нет прошлого, есть только настоящее и героическое будущее. Учитесь повиноваться. Командование - это голова. Вы - руки и ноги. Цель вашей жизни - умереть за императора и родину. Жизнь тяжелее горы, смерть легче перышка!"
    Итак, психологическая обработка. Но было и другое, что заставляло быстро свыкнуться с мыслью о смерти. С первых дней курсантов приобщали к системе "физической подготовки". Новичков выстраивали в шеренгу, и пока перед ними ораторствовал офицер, позади кошкой проскальзывал унтер. В его руках была толстая резиновая дубинка. Тишину разрывал первый крик отчаянной боли. Под ноги молодых моряков падала первая жертва. За ней следовали остальные. Юноши кричали, плакали, смешивая слезы с пылью плаца. А над лежавшими раздавался голос офицера: "Прекратить рев, маменькины сынки! Я сделаю из вас настоящих мужчин!"
    А потом на плацу моряков выстраивали в две шеренги. Начиналась известная "тайко бинта". По счету "раз" первая шеренга била по лицу своих товарищей, по счету "два" следовал ответный удар. "Раз-два, раз-два! учащалась отрывистая команда.- Сильнее, бей сильнее! Не хочешь?" В воздухе свистела дубинка, и ослушник без сознания падал на плац.
    "Воспитатели" не оставляли в покое свои жертвы и ночью. После отбоя в казарме порой неожиданно вспыхивал свет. Офицер и два унтера командовали: "Подъем, выходи!" Замешкавшихся буквально выбрасывали под холодный дождь. Перед строем на плацу прохаживались истязатели: "Что, решили здесь жить, как у маменьки за пазухой? Почему беспорядок в казарме? А ну-ка, дайте мне палку! Мы научим вас уму-разуму или убьем всех!" По команде "кругом!" курсанты повернулись лицом к забору и взялись руками за металлические прутья забора. Первый удар - и первый полный ужаса крик.
    Начальство рассматривало наказания как неотъемлемую часть физической и моральной подготовки. Если курсант выдержит в течение трех месяцев издевательства унтеров, он никогда не дрогнет в бою, не сдастся врагу и предпочтет плену смерть. Жестокая палочная дисциплина действительно закаляла. Уже через месяц большинство курсантов чувствовали себя совсем другими, ожесточившимися людьми. Родительский дом, беззаботные школьные годы, друзья - все это было забытым сном. Неужели когда-то была прежняя, та смешная жизнь?
    Но были и другие - меньшинство. По ночам они тихо плакали, зарывшись в подушку, проклиная тот день и час, когда добровольно решили стать смертниками. К концу первого месяца некоторые из них пытались бежать. Их ловили, на глазах товарищей подвешивали за руки и избивали палками. Наиболее отчаявшиеся выбирали для себя иной выход - самоубийство. К чему мучиться и ждать все равно неминуемой смерти? Не лучше ли сейчас прекратить мучения и уйти из жизни? Смерть больше не казалась страшной, курсант думал о ней как об избавлении.
    Что все это, фантазия журналиста? Нет, былая реальность. О ней рассказали мне отнюдь не в музее, а сами смертники - Кадзуо Сакамаки, бывший герой Пирл-Харбора, и летчик Ясуо Кувахара. Рассказали не на военно-морской базе на острове, а потом, в моем токийском корпункте. На базе же о прошлом свидетельствовали чудом сохранившиеся экспонаты, что разместились на лужайке рядом с учебными корпусами, куда журналистам вход запрещен. Нет, не люди-торпеды. Они взорвались в Тихом океане, а в частности, небольшая проржавевшая подводная лодка, длиной всего лишь 23 метра. Ее подняли со дна океана американские водолазы. Лодка пролежала в морской пучине более двух десятков лет. На борту имелось всего две торпеды. Крупные подводные корабли могли взять на борт не шесть, а только одну такую "малютку". К концу Второй мировой войны Япония имела 230 лодок-малюток. О судьбе одной из них поведал мне Кадзуо Сакамаки, бывший капитан такой лодки, а в шестидесятые годы преуспевающий бизнесмен.
    В ночь на 17 ноября 1941 года командование военно-морской базы Куре, что неподалеку от Этадзимы, устроило необычный банкет. У здания, где собрался узкий круг приглашенных, - высшее офицерство, смертники, дежурили усиленные наряды. Охрана тщательно проверяла документы. Седой адмирал не сказал еще и двух слов, как всем приглашенным стало ясно: долгожданный час пробил. Атакой на Пирл-Харбор присутствовавшим предстояло начать самую грандиозную войну на Тихом океане. Адмирал заверил, что детали операции подводников тщательно отработаны. "Наша техника,- говорил он,- не подведет. Она лучшая в мире! Помните, родина, император надеются на подводников!"
    В ту ночь Сакамаки долго не мог уснуть. Вспоминалось, как в апреле 1941 года его вызвали в штаб военно-морских сил в Куре и сообщили о назначении командиром подводного корабля особого отряда лодок-малюток. Началась новая жизнь, когда каждый твой шаг окружен завесой полной секретности. По ночам лодки выходили из порта в море. Курс - копия американской военной базы Пирл-Харбор, специально построенная у группы отдаленных островов. Задача - научиться проникать туда незамеченными, прокладывая путь сквозь заграждения. После полугода упорных тренировок это не казалось больше непосильной задачей.
    В ноябрьскую полночь 1941 года пять крупнейших подводных кораблей императорского флота покинули свой японский порт. Каждый нес на борту по лодке-малютке. Начался трудный восемнадцати-дневный поход. Днем шли крадучись, не поднимая перископов. Командиры вместе с экипажами лодок-малюток снова и снова разбирали детали предстоящей операции. Лодкам-малюткам предстояло отделиться от "маток" в нескольких милях от Пирл-Харбора, проникнуть в гавань и затаиться под боком у вражеских кораблей в ожидании дальнейших событий. Первой в бой должна вступить авиация. Поднявшись с борта авианосцев, бомбардировщики волнами устремятся в атаку на флот противника. В задачу лодок-малюток входило добить оставшиеся вражеские корабли.
    В 22 часа 6 декабря 1941 года корабли-носители заняли исходные позиции вблизи американской военной базы. А еще через пару часов лодки-малютки начали самостоятельный поход. На Сакамаки сразу же обрушились неудачи. "Лучшая в мире техника" подвела. Вышел из строя компас, пришлось идти наугад. Затем нарушается баланс, и лодка рискует всплыть на поверхность. Сакамаки начинает в спешке переносить вместе с подчиненными балласт из носовой в кормовую часть. Пот заливает глаза, не хватает воздуха. Наконец удается выровнять лодку. Вскоре ее сотрясает удар - сели на коралловый риф. Снова переноска балласта. Проходят часы, прежде чем можно двигаться дальше. Пробоины нет, зато новая беда - не работает пусковой механизм обеих торпед. Капитан Сакамаки принимает решение: попытаться протаранить один из вражеских кораблей и взлететь вместе с ним в воздух. Лодка больше не прячется, она идет на поиски жертвы. Но кислород на исходе, и Сакамаки теряет сознание. Очнувшись, он понимает: все, конец батареи и двигатель не дают электроэнергии. Надо срочно покинуть лодку. Утром американские часовые задержали на берегу голого человека - "гавайца" с потонувшей рыбацкой шхуны. Доставленный в комендатуру "рыбак" заговорил по-японски.
    В музее, вернее во Дворце воспитания на Этадзиме, я познакомился с его директором, участником Второй мировой войны.
    - Смертники - наша гордость, наши герои,- убеждал он с жаром меня.Они умолкли навеки. Вместо них обязаны говорить мы, говорить до конца дней, чтобы наша молодежь стала такой же прекрасной.
    Учиться у смертников? Что об этом думают не директор, а они сами те, которые уцелели? Сакамаки перечеркнул прошлое.
    - Я предпочитаю не думать о нем,- говорит он мне в Токио.Современной молодежи надо учиться другому - уживаться с людьми, находить взаимопонимание.
    - Прошлое мне кажется страшным сном,- вторит ему Ясуо Кувахара.Скажите, когда вы просыпаетесь от кошмара, вам хочется продлить этот страшный сон?
    Мы сидим с ним в токийском корпункте "Известий" и разговариваем по душам. Он знакомит меня с практическим курсом самоубийства, который проходил каждый летчик-смертник,- пикированием на вражескую цель. Кувахаре хорошо запомнилось первое тренировочное пике. С высоты двух тысяч футов хорошо видны взлетная полоса и маленькая башня - контрольная цель пике. Выйти из пике приказано на высоте не более ста футов от этой башни. На какие-то секунды чувствуешь себя загипнотизированным этим зрелищем. Бараки казарм, стоящие внизу самолеты несутся навстречу тебе с огромной скоростью. Кажется, вот-вот твой самолет пронзит контрольная вышка. Скорее, скорее взмыть снова вверх! Нервы не выдерживают, рука рвет на себя рукоятку, и машина устремляется в небо. Приборы фиксируют: до башни оставалось не сто, а целых двести футов. Задание не выполнено! Вторая попытка. Твой истребитель пристраивается в хвост товарища. Тот уже над самой контрольной башней - последний момент для выхода из пике. Секунда, вторая, третья... и на бетонном покрытии вспыхивает огромный факел. Нет ни самолета, ни твоего товарища. Так со стороны будет выглядеть и твоя смерть.
    Накануне нового 1945 года начальник отряда смертников на базе Хиро капитан Цубаки собрал своих питомцев и сообщил, что им поручается первое боевое задание.
    - Кто не хочет выполнить его добровольно? - спросил он сидящих летчиков.- Поднимите руки! Наказаний не будет!
    Одна, вторая, третья рука робко тянутся вверх. Всего шесть рук.
    - Теперь я знаю,- говорит капитан,- что представляет из себя каждый. Эти шестеро трусы. Им поручается умереть первыми.
    С тех пор все новые отряды смертников шли в атаку на американские корабли. В их состав отбирали посредственных летчиков, лучших берегли для будущего. А пока им поручали в группе прикрытия сопровождать обреченных до цели. Кувахара стал свидетелем гибели многих своих боевых друзей. Но только некоторым из них удавалось спикировать на американские корабли. Их встречал на подлете мощный заградительный огонь. В результате самолеты падали в море. Напрасные жертвы не останавливали командование. В бой бросали все новые отряды камикадзе. Они шли в атаку волнами - по 15-20 самолетов каждые полчаса. Смертник не мог избежать гибели. Поверни он назад - собьют товарищи из эскорта, сумел избавиться от преследования - на земле тебя ждет расстрел.
    К концу войны погибли 2500 смертников. Очередь, наконец, дошла до Кувахара. 5 августа 1945 года его вызвали к командиру. Через три дня ему предстояло самому отправиться в последний полет. А пока отпуск, разрешение проститься с родителями в Хиросиме. Утром 6 августа летчик был уже дома. Там его и застал американский ядерный взрыв. Когда Кувахара вышел из госпиталя, отряды смертников уже не существовали. Оставшимся в живых из 5000 камикадзе повезло - Япония капитулировала.
    Зорге не дожил до торжества дела разведчика, ради которого отдал жизнь. Но если бы ему удалось избежать смерти, он мог бы гордиться тем, что сделал все для того, чтобы направить мощный военный кулак японской императорской армии и флота на юг, против Америки, дав возможность Советскому Союзу не воевать на два фронта и выстоять в борьбе с фашисткой Германией.
    Япония - это целый пласт в памяти. Она, как первая любовь, ее никогда не забыть. Разве можно забыть страну, где прожил почти пять лет, где в больнице Святого Луки увидела свет любимая дочка Наташа, где ты вырос в журналиста-профессионала и получил первую правительственную награду! Наконец, где ты познакомился с выдающимися капитанами современного бизнеса, творцами процветания страны, рвущейся вперед с космической скоростью. Где ты многое понял и многое переоценил. Как тут не вспомнить хотя бы одну такую встречу с крупным бизнесменом Тосио Доко, о котором впоследствии сделал фильм, о его деловой философии и нововведениях в электронном концерне. Мне кажется, что эти встреча и беседа, состоявшиеся почти полвека назад, не потеряли своей актуальности для нашей экономики и сейчас, когда она, вконец разрушенная при Горбачеве и Ельцине, вроде начинает вновь набирать былые темпы развития.
    ...Иокогама, большой портовый город, что неподалеку от Токио. Со столицей его связывает прекрасная высотная автострада. Полчаса езды и ты, припарковав машину возле своей гостиницы, уже гуляешь по его улицам. Мы с женой любим бывать здесь. Она - потому что тут самый большой в Японии Чайна-таун. Там, в Китайском городе, можно вкусно поесть в ресторанах, приобрести диковинные лекарственные средства, шелка, редкостные сувениры. Это вам не стандартный, хотя и огромный по размерам и ассортименту любой из десятков токийских универмагов.
    Меня привлекает сюда другое - прогулка по морским причалам, у которых стоят величественные пассажирские и грузовые суда из разных далеких стран. Невольно ловишь себя на мысли - вот бы побывать там! Но это, знаешь, практически нереально. Нужны деньги, много денег, которых у журналиста нет, и разрешение Москвы, что получить, естественно, невозможно. Решением ЦК ты выпущен только в Японию. Железный занавес лишь слегка приоткрылся, тебе позволили проскользнуть в одну образовавшуюся щель. В другие страны ни-ни! Радуйся, что выпустили сюда. Приятно также полюбоваться морским простором, подышать свежим соленым ветром с тихоокеанских просторов после продымленного Токио, погулять в парке. В основном же радуешься новым журналистским задумкам, ради которых ты и приехал в портовый город. Авось все получится, и в "Известия" удастся передать "гвоздевой" материал.
    Завтра предстоит снова встретиться неподалеку от центра с видным, думающим бизнесменом - Тосио Доко. Что-то на сей раз удастся узнать от него? В Москве глава правительства Косыгин задумал провести экономическую реформу - модернизировать промышленность, внедрить в нее передовые достижения зарубежных государств. Это нелегко. В ЦК КПСС сильно еще лобби, утверждающее, что нам нечего перенимать у Запада. Мы сами с усами и умнее, инициативнее других. Помогают Косыгину лишь ссылки на Ленина, который еще в двадцатые годы призывал использовать передовой зарубежный опыт, учиться у капиталистов. Помогают временно. Потом, при Брежневе, его задумки пойдут под нож. Члены правительства, руководители предприятий видели косыгинскую экономическую реформу в гробу. Кому охота менять уже налаженную жизнь на что-то новое. Это новое наверняка принесет бессонные ночи, нервотрепку, втыки из ЦК и правительства. А тут пока спокойно, годами проверенная рутина. Отстаем от Запада в эпоху научно-технической революции? Плевать! Пока протянем и так, у нас есть ракеты, ядерные бомбы. А после нас хоть потоп!
    Сегодня я просыпаюсь рано. Стрелки часов показывают четыре. Небо на востоке только начинает слегка сереть, но восход наступит еще не скоро. Из окна гостиницы открывается вид на море черепичных крыш, на низкорослые дома и узкие улочки, ручейками сбегающие к морю. Кажется, Иокогама в воскресное утро еще не проснулась, кругом ни души. По опыту знаю, первое впечатление обманчиво. Наверняка бодрствуют молочники, почтальоны, разносчики, работники рынков и, конечно, тот, с кем я приехал поговорить,- Тосио Доко, электронный и судостроительный король.
    Мысленно вижу, как он только что откинул легкое одеяло, тихо - не дай бог разбудить жену! - прошел в ванную комнату. По привычке, прежде чем встать под холодный душ, бросил быстрый взгляд в зеркало. Что же, выглядит как будто неплохо для его семидесяти четырех лет. Он хорошо выспался за эти четыре часа. Много лет назад Доко приучил себя работать почти по двадцать часов в сутки и с тех пор не изменял установившейся привычке даже в воскресные дни. Только так можно добиться успеха на тернистой дороге бизнеса.
    Растирая кожу сухим полотенцем, электронный король восстанавливает в памяти свое расписание на день. Через семь минут он сядет за чтение буддистских сутр - обязательную психологическую зарядку, а ровно в пять раздвинет стеклянную стену кабинета и шагнет в сад, где все посажено и выращено его руками. Мультимиллионер взял для себя за правило не иметь слуг, даже в былые еще не совсем преклонные годы добираться до завода в переполненной электричке, наконец, широко общаться с подданными своей огромной промышленной империи. Так легче держать свою руку на пульсе их жизни, знать, что больше всего волнует в данный момент людей. Это помогает вовремя реагировать на проблемы и устранять их, не причиняя бизнесу вреда.
    ...Предстоящая встреча с газетчиком. Он никогда не отказывал прессе в своих интервью. Всякое упоминание о нем, о его электронном концерне "Тосиба" или его же судостроительной фирме "Исикавадзима-Харима", тем более за рубежом, в Советском Союзе, он считает рекламой. Старое проверенное правило - пусть говорят что угодно, но не молчат. О чем будет спрашивать журналист, который остановился в дешевой гостинице? О секретах послевоенного экономического чуда? Они вроде бы хорошо известны: на протяжении всех послевоенных лет Япония не спешила тратить огромные суммы на гонку вооружений, довольствуясь ролью безбилетника в американском экспрессе холодной, а затем и горячей войны в Азии. Корейская война принесла японской экономике миллиарды долларов прибыли. Вьетнам дал значительно больше. Немалую роль сыграли и собственные японские экономические секреты. Видимо, ими и будет интересоваться известинский журналист.
    Доко самому приятно вспомнить о своих собственных секретах, что помогли ему за несколько лет после воцарения в кресле президента "Тосибы" сделать концерн сверхприбыльным и сверхустойчивым в зыбком море экономики шестидесятых, когда на нее нежданно негаданно обрушились тайфуны, стремясь пустить ко дну японский экономический корабль. Одним из его важнейших нововведений явилась реформа управленческого аппарата. Ее начали сверху, руководствуясь принципом "рыба гниет с головы". По приказу нового президента и впрямь полетели головы. За бортом концерна оказались сто ведущих работников. В кабинете Доко то и дело звучала стереотипная фраза: "Вы больше нас не устраиваете. Почему? Не способны справиться с возросшими требованиями". Вновь назначенных молодых талантливых работников заставили "думать в три раза больше". Чтобы они не почили на лаврах, не остановились на достигнутом, каждого обязали готовить для себя смену - не менее двух талантливых преемников. В итоге руководители оказались вынужденными постоянно доказывать свое превосходство над теми, кто мог метить в их кресло. Стоило допустить осечку, и механизм срабатывал - тут же проштрафившегося заменял один из отобранных им кандидатов. Кстати, Доко реформировал всю систему подбора кадров. Раньше, к примеру, как черт ладана боялись брать на службу в корпорацию выпускников университетов - участников студенческих забастовок, демонстраций, антиправительственных манифестаций. В "Тосибе" перечеркнули подобную практику. Новый президент сформулировал другое кредо: "Нам нужны бунтари - находчивые, творческие, нестандартные умы. Я хочу заполучить дерзких агрессивных парней, которые помогли бы концерну открыть новые горизонты и справиться с конкуренцией дома и за границей".
    На заводах концерна большинство работников - молодежь. Здесь предпочитают брать молодых девушек - изменился характер труда. Доко подходит к книжной стенке своего кабинета, где стоит портрет худощавого молодого человека в студенческой форме довоенных времен. Когда-то давно и он был молодым, ухаживал за такими девушками. Раньше все было проще: император - отец нации; хозяин завода - отец рабочих; глава семейства господин у себя дома. Другое дело сейчас, система патернализма размыта. Изменился и характер труда, господствующее место занял конвейер. Люди стали винтиками единой огромной машины, обезличился труд отдельного индивидуума, но вместе с тем от работы этого винтика стала в большей степени зависеть судьба всего механизма. Конвейер сплачивает людей в единый коллективный организм, приучает их одинаково думать, создает общую социальную заинтересованность защищать свои интересы. Именно поэтому нанимать девушек предпочтительнее. Они не только склонны от природы к монотонной, почти ювелирной работе, но в отличие от юношей не так легко поддаются разным призывам к организации беспорядков. К тому же и платить им можно меньше. Доко с семичасового рабочего дня перешел на четырехчасовой. Предлог - в интересах молодых работниц. Меньше устанут за сокращенный рабочий день. На деле же производительность практически остается на том же уровне - конвейер убыстряет свой бег. А заработная плата уменьшается почти на одну треть. Так концерн получает экономию, сверхприбыль, без которой не обойтись в конкурентной борьбе. От подобных мыслей девушек в цехах отвлекают плакаты: "Хорошая работница станет хорошей женой!", "Научитесь жить на свою заработную плату, а в работу вкладывать душу хозяина!", "Мы будем плыть или утонем вместе!"
    Пора завтракать. Доко ест не спеша, тщательно пережевывая рис и рыбу. Вот рука потянулась к помидорам и огурцам, затем наступает очередь зеленого чая. Он дает бодрость и намного полезнее индийского. Его пьют без сахара. Но электронный король поступает иначе. Перед ним блюдечко клубники, политой сладкими сгущенными сливками. Завтрак окончен. Да и в передней слышен звонок - советский журналист, он как всегда точен.
    Меня усаживают в удобное, явно не японское кожаное кресло, угощают зеленым чаем, и Доко, насколько это возможно, подробно отвечает на все вопросы. Новшества? Не до всех он додумался сам. Конечно, за принятие важных тактических и тем более стратегических решений полную ответственность несет президент. Но лично он прежде чем что-то сделать, тщательно обсуждает проблему со своими лучшими специалистами. Как это гласит народная поговорка? "Один ум хорошо, а два - лучше". Правда, бывает, и тут кроются подводные камни. В Японии немало людей, которые, не имея собственного мнения, глядят в рот начальству и, как эхо, повторяют сказанное им. В результате у руководителя появляется уверенность в своей непогрешимости. В итоге страдает дело. Доко понимает это и всегда требует от поддакивающих доводы в пользу принятия его точки зрения. В то же время и тут есть опасность - постепенно попасть в плен к своим подчиненным, стать послушным орудием в их руках. Выход представляется следующим: на советчиков надейся, но и сам не плошай. Тактические и стратегические решения, от которых зависит будущее концерна, надо принимать, не полагаясь целиком на чьи-то рекомендации, но и вкладывать в это свои нестандартные идеи, свой колоссальный опыт.
    Доко на минуту замолкает, как бы собираясь с мыслями. Конечно, продолжает он, я нанимаю на работу лучших специалистов, не скупясь на оплату творческих мозгов. Но это далеко не значит, что они могут все. Существуют объективные трудности, и преодолеть такую высотную планку не всегда удается, как бы ни был талантлив мой чиновный прыгун с шестом. Приходится порой обращаться за помощью. Благо есть к кому. В Японии существует замечательная организация - "Общество повышения эффективности промышленности", где работают уникальные специалисты. Мы называем их "промышленными магами". Что же это за волшебники, которым под силу то, над чем порой безуспешно бьются опытные и тоже неординарные специалисты на предприятиях? На первый взгляд, обычные инженеры, экономисты. Но только на первый взгляд!
    Посмотрите на характер их подготовки, на то, что у этих волшебников за плечами. Общество набирает в штат выпускников университетов, проработавших на заводах и в учреждениях страны от трех до пяти лет. Для новичков вновь начинаются годы учебы. Их прикрепляют к опытным консультантам-"волшебникам", и они, как прикованные, всюду следуют за ними - совершают поездки на предприятия, изучают проблемы технологии, организации управления производством, обрабатывают результаты исследований, учатся делать обоснованные выводы и предложения по внедрению новых методов. Так продолжается пять лет. И только после этого будущих консультантов направляют на специальные курсы. Там практические знания и опыт получают теоретическое подкрепление. После этого кандидат в "маги" считается уже полноценным волшебником - ценным специалистом широкого профиля по вопросам производства и управления. Приезжая по вызову на то или иное "больное" предприятие, он один или вместе с двумя-тремя коллегами изучает весь комплекс проблем и выписывает рецепты оздоровления. Как правило, это помогает "больному" встать на ноги. Почему? Разве у того же Доко мало своих высокопрофессиональных инженеров? К чему платить деньги, и немалые, наемным "волшебникам"? Ларчик открывается просто. У промышленных консультантов огромное преимущество перед любым инженером или экономистом, работающим на данном конкретном предприятии. Последний хорошо знает свой завод или управленческий офис. Консультант же обладает более широкими знаниями. Ему известно, как аналогичное производство организовано у других. Он может сравнивать, рекомендовать лучший опыт и пути внедрения его в жизнь.
    Собеседник говорит мне, что, перестраивая свой концерн, он не раз пользовался услугами промышленных "магов". В самом деле, почему бы с их помощью не перенять опыт других электронных гигантов - "Сони", "Националя", да мало кого еще! Можно быть уверенным, что расходы на привлечение "магов" и внедрение их рекомендаций окупятся с лихвой.
    Время поджимает, я знаю, что у моего собеседника расписана каждая воскресная минута. В моем распоряжении один вопрос.
    - Господин Доко, не поделитесь ли планами на будущее?
    Президент делает это с охотой, практически не оглядываясь на старинные часы, что стоят огромные в углу кабинета.
    Прежде всего, делится он, хочется объединить в единое целое два моих концерна - электронный "Тосиба" и судостроительный "Исикавадзима-Харима". Новую гигантскую фирму он планирует пришвартовать к причалу еще более гигантской супермонополии "Мицуи". Говорят, что в ее владениях никогда не заходит солнце. Только в зарубежных представительствах этого торгово-промышленного монстра трудятся десять тысяч человек. В Японии же многие десятки, если не сотни тысяч. Монополия производит все, или практически все, сумма ее экспорта уже давно перевалила за десять миллиардов долларов в год.
    Что касается своего суперконцерна, Доко планирует производить, кроме судов и бытовой электроники, военную продукцию. Уже сейчас он построил ракетные и другие оборонные заводы, с их конвейеров сходят ракеты класса "воздух-воздух", "земля-воздух", двигатели и электронное оборудование для боевых самолетов. Дальше - больше. Японские расходы на оборону растут.
    Но самая грандиозная задумка - построить возле легендарной горы Фудзи настоящий город науки. В нем будут жить и работать 150 тысяч самых талантливых ученых. Областью применения их знаний станут космос, дно океана, ядерная энергия и многое другое. Я слышал, хотя не берусь утверждать точно, Доко удалось позднее претворить эту задумку в жизнь.
    Мы прощаемся, я возвращаюсь в гостиницу за женой. Она не теряла попусту время. В багажник машины мы грузим чудесную настольную лампу с изображением веток сакуры на ноге и абажуре. Вот уже много лет она дает мягкий свет в спальне, напоминая о давно ушедших годах. Доко же отправляется в Токио на встречу с американскими бизнесменами.
    Стоит захлопнуться двери его дома, как он слышит: "Мое глубокое почтение, господин Доко!" Это хозяин продовольственной лавки, что находится неподалеку. Рядом, как из-под земли, возникает полицейский, что охраняет дом. Он тоже застывает в глубоком поклоне. Скорее в машину, скорее задернуть белые занавески, а то замучат поклонами и приветствиями. За последнее время он почти всегда стал пользоваться машиной. Переполненные электрички канули в лету. Что поделаешь, когда тебе стукнуло столько лет, да и дела требуют быстрого средства передвижения.
    На улице жарко - за тридцать в тени. В машине мощный кондиционер. Приятно сознавать, что он сделан на заводах его концерна, как и стереомагнитофон-радиоприемник, вмонтированный в панель, как и телевизор на спинке переднего сиденья. Лимузин врывается на высотную автостраду, легко обходя автомобили массового производства. Через двадцать минут Доко будет в токийском ресторане. Заметьте, не в огромном пищеблоке, типа построенного мэром Москвы на Новом Арбате, а в маленьком японском домике, где в интимной атмосфере не соскучишься в обществе двух очаровательных молодых гейш Белой цапли и Красного цветка.
    ...Автострада делает крутой поворот, и вдали, за рекой Сумида, возникают крыши и трубы заводиков и мастерских пригорода столицы. Сколько раз подыскивал Доко название для предместья гигантского города. "Огнедышащий дракон"? "Вечная кочегарка"? Даже в воскресенье пригород, укрывшийся в облаке сажи и дыма от трех тысяч предприятий, напоминает серо-коричневое чудовище. Все послевоенные годы японские бизнесмены, как жокеи на ипподроме, были охвачены азартом промышленного строительства. Где-то далеко-далеко маячили головы западных конкурентов. Догнать их во что бы то ни стало, догнать любой ценой! Тут уж не до охраны производства и экологической среды. Пожертвовать всем, чтобы настигнуть! Теперь многим есть где работать, но как днем и ночью дышать воздухом кочегарки?
    Где-то вдалеке блеснуло море. Доко невольно залюбовался им. Море он полюбил с детства. Мальчишкой постоянно торчал на берегу, мечтая о далеких, экзотических странах. Потом начал строить суда. Его концерн "Исикавадзима-Харима" превратился в крупнейшее судостроительное предприятие. Недавно его строители и инженеры первыми сдали в эксплуатацию самый крупный док в мире для танкеров водоизмещением в пятьсот тысяч тонн.
    Знакомый ресторанчик из дерева и бумаги неподалеку от центра города. Его хозяйка уже застыла в поклоне на соломенных татами, приветствуя всесильного магната. "Ирассяимасэ!" ("Добро пожаловать!") - сотрясает легкие стены крик владелицы заведения. Подхваченный гейшами и служанками, он становится громче и громче. Доко опоздал из-за советского корреспондента. Американские гости уже немного навеселе, вовсю наслаждаются сасими, суси - блюдами из сырой рыбы, отличной рисовой водкой сакэ. Здесь не до деловых разговоров. К ним перейдут позже - в ресторане на тридцать пятом этаже небоскреба суперконцерна "Мицуи", откуда виден зеленый массив императорского дворца, квартал Маруноути - японская Уолл-стрит и залитая огнями красавица Гиндза - улица, где почти круглосуточно бьется сердце торговли и развлечений. И только к двенадцати ночи Тосио Доко окажется дома. Там он с наслаждением сбросит европейский пиджак и ботинки, наденет простенькое кимоно и соломенные шлепанцы. А потом - вечернее чтение сутр и горячая сидячая ванна. Американские бизнесмены, русский корреспондент будут тут же забыты. Не знаю, как американские бизнесмены, но о Доко еще долго не забудет журналист из "Известий", успевший сесть за большую статью в токийском корпункте. Авось напечатают! Ведь это в духе того, что требуется Косыгину - председателю Совета Министров СССР!
    ...Мне довелось много лет потом проработать и просто побывать в странах Азии, Европы, Америки и даже в Австралии. Из некоторых хотелось побыстрее вернуться домой. Япония не входит в это число. И дело не только в ее промышленных, экономических достижениях. Уж очень самобытна она редкостный сплав Востока и Запада. Скажите, можно увидеть на улицах наших городов людей, или хотя бы одного человека, в традиционной национальной одежде? Вы будете тщетно заниматься такими поисками месяц, год, возможно десятилетия. В Японии национальная одежда далеко не редкость. Возвращаясь с работы, бизнесмен, чиновник, любой человек тут же сбрасывает европейский костюм и надевает кимоно - юкату. Так поступали его отец, дед, так, скорее всего, будут поступать внуки. Женщины носят кимоно на улицах, надевают его в самых торжественных случаях. Надевали бы значительно чаще, да очень дорогое оно. Дороже во много раз европейского платья.
    А образ жизни, музыка, литература, культура в целом - это неразрывное единство Востока и Запада. В общем, на Японских островах хочется жить и работать многие годы. Мне не очень повезло: только стал по-настоящему разбираться во всех хитросплетениях, только расписался профессионально, как внезапный звонок из "Известий"
    - Боря, собирай чемоданы, готовим тебе замену.
    Заменой оказался не журналист, хотя бы без громкого имени. Мой сменщик за всю предыдущую жизнь не написал и строчки в газету. Его отличало другое, более важное качество - отец работал в секретариате Брежнева. Спорить с ним редакция не захотела. Признаюсь, подобная непрофессиональная замена меня расстроила. Такую страну и в такие руки! Поразмыслив, взглянул на вещи более реально. А разве ты был профессионалом, когда поехал работать в Токио?
    Что корреспондент "Известий"! Брежнев расставлял повсюду на партийные, государственные, дипломатические и прочие ответственные посты своих людей из украинской и молдавской глубинки, руководствуясь одним принципом - их личной преданностью ему.
    Не имеют даже малейшего опыта руководящей работы в масштабе страны? Неважно! Не боги горшки обжигают! Брежнева не интересовало, сколько при этом будет разбито горшков и кто оплатит их стоимость. Само собой разумеется, государство, народ! При случае советский руководитель в доказательство своей правоты мог бы привести известные слова о том, что любая кухарка способна управлять государством. Ну что же, и в последнее время при "демократе" из провинции Ельцине сия философия здравствовала и продолжает здравствовать сегодня. В итоге мы пожинаем ее плоды. Великую когда-то страну довели до края пропасти. Остается надеется на Путина, за которого проголосовала, как и многие другие, моя семья. В первые дни избрания на пост президента России он пообещал создать правительство не "кухарок", а настоящих профессионалов. Что же, посмотрим, у него пока есть время. Но оставленное ему трагическое наследство поджимает! Терпеть такую разруху дольше просто нельзя.
    ПЕРВЫЙ ОРДЕН КОРРЕСПОНДЕНТА
    Редакция делает все, чтобы отметить работу бывшего собкора. В Кремле мне вручают высокую по тем временам награду - орден Трудового Красного Знамени. Надо ли говорить, что я был счастлив его получить. Это было признание того, что Аджубей не сделал ошибки, взяв в газету "темную лошадку". Я оправдал доверие, сумел доказать прежде всего самому себе: дескать, и мы, "лимита", вовсе не лыком шиты. Вслед за орденом новая квартира, потом другая - в престижном доме, о котором до поездки в Японию нельзя было и мечтать, и новая должность. Пишущего корреспондента назначают на довольно высокий пост в правительственной газете - заместителя редактора "Известий" по иностранному отделу. Трудной, очень трудной представляется новичку эта административная ипостась. Редактировать сообщения зарубежных корреспондентов - это лишь половина дела. Главное - дежурство в цеху, где верстается номер. Надо знать все секреты типографского искусства, как Наташа Ивановская - гроссмейстер "от верстки и правки". Она своего рода иллюзионист, может за считанные минуты переверстать всю полосу так, что и "родная мама", в лице главного редактора, ее не узнает и только от удивления ахнет. Эти секреты не постигнешь с налета. Нужна многолетняя практика. Без нее ты беспомощен, бледно выглядишь в глазах и своих собственных, и "подчиненных" коллег. Не они у тебя, а ты у них вынужден постоянно спрашивать, как переверстать газетную полосу, куда поставить внеплановый материал, каким шрифтом его набрать, да мало ли что еще! К концу суматошного дежурства в цеху возвращаешься в свой кабинет до предела вымотанным, с нервами натянутыми как струна. Больше всего угнетает сознание, что в глазах товарищей рушится твой еще недавно высокий авторитет. Чтобы окончательно не растерять былое, приходится браться за перо, порой по ночам и в воскресные дни вопреки интересам семьи и здоровья. Результат - в тридцать лет больница и серьезное заболевание сердца.
    К чему такая работа над статьями и книгами по ночам? Тщеславие? Что же, оно необходимо для журналиста. Тщеславие, как допинг, помогает в творчестве. Оно, подобно наркотику, превращает тебя в раба пера. Хочется, чтобы имя не исчезало с газетной полосы, чтобы появлялись новые популярные книги, чтобы почта доставляла в редакцию и домой письма читателей со всех концов необъятной страны. Хочется, чтобы ты не отстал от коллег-журналистов, чьи корреспондентские сообщения из-за рубежа ложатся в основу книг о "стране пребывания". Ради этого ты, как завзятый наркоман ради дозы, готов отказаться от многих благ, в том числе от "кремлевки", что давала возможность твоей семье лечиться и отдыхать в местах, недоступных для "простых граждан".
    Писать самому, не править других и терять время в газетном цеху! Признаюсь, именно это побудило меня перейти на работу в ТАСС из правительственной и популярной газеты. Генеральный директор агентства Леонид Замятин предложил мне поехать корреспондентом в любую страну мира не через нескольких лет обязательной отсидки в редакции "Известий", а сейчас же, немедленно. Я выбрал Австралию как менее известную читателю, о которой в то время практически не было популярных книг.
    ЗНАКОМЬТЕСЬ - АВСТРАЛИЯ!
    АКЦИЯ ТАЙВАНЬСКОЙ РАЗВЕДКИ
    Велико расстояние между Студенческой улицей в Москве, где в доме с окнами на когда-то зеленый скверик проживала моя семья, и Элиот-стрит, на которой размещался корреспондентский пункт ТАСС в австралийской столице Канберре. Я почувствовал это уже в первом аэропорту - Сиднее. Вместе с женой и двумя детьми меня отфильтровали от остальных пассажиров и подвели к отдельному боксу. Мужчина огромного роста внимательно изучил наши паспорта, а потом заглянул в какой-то особый список. Через несколько минут он передал нас с рук на руки второму чиновнику. Тот был ростом пониже, но, очевидно, повыше рангом. Другие пассажиры бодро шествовали мимо в таможню и оттуда в зал к толпившимся родственникам, друзьям, а нам предстояла вторая ступень иммиграционного чистилища.
    - Знаете ли вы, что ваша виза действительна только на месяц?
    - Нет, я думал, по крайней мере, на год.
    - Завтра же зайдите в министерство иностранных дел. Возможно, они сумеют договориться с иммиграционными властями.- И потом, испытующе глядя: - Чем думаете заняться в Австралии?
    - Буду писать, я корреспондент.
    - Что собираетесь писать?
    Это походило на обыкновенный допрос.
    - Статьи, информацию для ТАСС, наконец, письма родным и знакомым.
    Он смерил меня долгим оценивающим взглядом, прежде чем разрешил перешагнуть иммиграционный барьер. Работники таможни оказались любезными. К удивлению, они не попытались даже перетряхнуть наш трехсоткилограммовый багаж. И все-таки характер вопросов заставлял почувствовать: ты в Австралии, а не в Европе или в Японии.
    - Нет ли у вас с собой мясных продуктов? Что это у вас? Меха? Где и когда купили норковую шубу, миссис? Вы обязаны потом ее вывезти в Москву.
    Через час - снова реактивный самолет, на сей раз значительно меньших размеров. Он, как и его межконтинентальный предшественник, круто ввинчивается в небесную высь и, не успев основательно лечь на курс, начинает так же быстро снижаться. Там, внизу, в обрамлении гор небольшой столичный аэродром Канберры.
    Канберра... Профессия журналиста помогла до этого побывать во многих столицах мира. Париж и Рим поражали архитектурой, пестрыми толпами туристов, какой-то особой, присущей только им атмосферой вечного праздника жизни. Токио удивлял контрастами: огромные заводы и крохотные мастерские, десятиэтажные универмаги с лифтами для доставки машин покупателей на крышу, где находилась парковка, и тысячи лавчонок, чья торговая площадь не более двадцати квадратных метров, наконец, сочетание ультрасовременных платьев модниц и ярких кимоно, в которых женщины выглядели порхающими сказочными бабочками.
    В Канберре нет всего этого. Она берет в плен патриархальностью. Здесь не слышно лязга строительных механизмов, ночью не будят сирены полицейских машин. Утром просыпаешься разве что под гомон птиц в твоем садике. Зеленые, красные попугайчики слетаются сюда с гор, чтобы вместе со скворцами деловито поклевать что-то в траве. Ветерок наполняет легкие запахом роз и свежескошенной травы. Из-за горной гряды встает багровое солнце, Его лучи проникают через тюлевые занавески, зажигают в саду желтым пламенем густые кроны цветущих мимоз, еще больше выбеливают лепестки вишен.
    В пять утра к маленьким пернатым присоединяется огромный кокки. Я так и не узнал, откуда прилетал к нам этот какаду, не боявшийся людей. Стоило появиться в саду, как пернатый гость слетал с сушилки для белья, где он любил щелкать деревянные прищепки, и садился на протянутую руку. Кокки знал, что его ожидает лакомство. Проглотив его, он перелетал в сад к соседям.
    В эти ранние часы в нашу дверь начинал кто-то бесцеремонно рваться. Этот "кто-то" звался Джулиусом. Ярко-рыжий ирландский сеттер привязался к нам сразу же после приезда. Он усвоил быстро, что в доме не скупятся на вкусные вещи и в нем он всегда самый желанный гость. Его хозяин, полковник австралийской армии, уехал в Сингапур командовать расквартированной там воинской частью, оставив собаку на попечение взрослых сыновей. Тем же не до Джулиуса, их одолевают заботы поважнее - жены, дети, спортивные машины. Джулиус энергично крутит хвостом, не спуская с меня взгляда. Словно хочет сказать: собирайся поскорее, пора в лес на утреннюю прогулку. В лесу его поджидает масса соблазнов: птицы в высокой бурой траве, дикие кролики - за ними можно с лаем побегать, купанье в пруду офицерской школы. Мы идем по еще пустынной Элиот-стрит мимо каменных одноэтажных коттеджей, цветущей японской сакуры, русской черемухи и белоствольных берез. Через несколько минут асфальт сменяет песчаная дорожка, а посаженные сакуру и березы родной для Австралии эвкалиптовый лес. Дорожка взбирается на гору к танку памятнику австралийским солдатам, павшим на полях сражений в Первую и Вторую мировые войны. Отсюда Канберра просматривается почти как с самолета. Немного воображения - и нет внизу зарешеченных окон военного министерства, островка высотных билдингов центра города. Перед тобой предстает первозданная красота горного уголка, взволновавшая два века назад переселенцев из далекой Европы,- яркая зелень долины в кольце фиолетовых гор. Я долго мучился, пытаясь сделать отсюда панорамный снимок, пока не понял всю абсурдность затеи. Слишком далеко разбросаны друг от друга кварталы. Это не Париж или Токио. Между островками домов обширные парки, поля для гольфа, бассейны, тенистые корты и гордость столицы озеро Барлей-Гриффин. Около века назад на месте озера протекала речушка, утопавшая в зарослях ивняка. Человек вырыл огромный котлован, построил плотину, и речушка превратилась в гигантское озеро, чьи берега не окинешь взглядом. Чтобы обойти искусственный водоем, даже закаленному спортсмену потребуется не менее дня. Да и всякий ли спортсмен сумеет за день пройти тридцать миль?
    Воды озера бороздят сотни яхт с причудливыми парусами, а в центре его на семидесятиметровую высоту бьет фонтан "Джеймс Кук", названный в честь первооткрывателя Австралии. Алмазный шлейф фонтана стелется над озером, водяная пыль обдает камни, которые были когда-то частицей моста Ватерлоо в Англии, а затем, привезенные сюда из Европы, превратились в гранитное основание моста, переброшенного через озеро. Миллионы брызг долетают до людей на берегу, преграждают путь несущимся над озером черным бакланам.
    У "Джеймса Кука" на озере есть достойный соперник - уникальная звонница "Карилон". Три бетонные плиты башни взмыли высоко в небо с небольшого зеленого островка. Рядом водная ширь, густые распущенные косы ив и белоствольные эвкалипты. Звонница часть уголка австралийской природы и в то же время она чужестранка. И не только потому, что ее строго очерченные геометрические формы резко контрастируют с окружающим ландшафтом. Надпись на одной из плит сообщает: "Звонница - подарок Великобритании в ознаменование пятидесятилетия Канберры. Открыта лично королевой Елизаветой Второй".
    Каждое воскресенье в 2 часа 30 минут пополудни сюда съезжаются туристы, чтобы послушать музыку. Один из лучших музыкантов Канберры Джон Гордон поднимается на лифте к вершине звонницы (куполом ее не назовешь) и ударяет по клавишам инструмента. Над водной гладью вместе с черными тенями бакланов плывут тягучие бередящие душу звуки. Любимая мелодия Джона Гордона - негритянская песня-молитва "Никто не знает, какие несчастья я пережил". Грустная мелодия своеобразный символ жизненных трагедий и трудностей, которые для большинства австралийцев остались теперь позади.
    Пора, к сожалению, пора возвращаться в корпункт. На лужайке перед домом ожидает объемистый рулон австралийских газет. Они окно в окружающий мир. Из них узнаешь, что происходит в Америке, Европе и даже под боком у тебя, в Канберре. Новости порой интересны своей необычностью. Как забыть заметку, которую прочитал одной из первых в популярной газете "Сандей миррор" под интригующим заголовком "Женщин - на службу бизнесу!" О какой же службе шла речь в статье? Оказывается, о привлечении женщин к... промышленному шпионажу.
    Газета сообщала, что только в Сиднее насчитывается не менее 20 современных Мата Хари, посвятивших себя целиком сложной, но хорошо оплачиваемой профессии. Одна из них поделилась с корреспондентом газеты тайнами своего мастерства. Трудно выведывать секреты? Ничего подобного, заявила привлекательная мисс. Я обхожусь без кражи документов, без снятия фотокопий и подслушивающих аппаратов. Нужно лишь уменье влезть в душу боссу или его заместителю. Большинство бизнесменов чувствуют себя одинокими людьми. Им не с кем поделиться рабочими заботами. Тем охотнее они делают это со мной за стаканом виски или, в крайнем случае, в постели.
    Промышленный шпионаж в Австралии принял такие размеры, что надоумил предприимчивых людей создать целые учебные заведения, в чью задачу входит подготовка дипломированных специалистов по шпионажу и контршпионажу. У подобных школ, констатировала газета, нет отбоя от желающих овладеть модной и прибыльной профессией.
    Шпионаж... Готовя в Москву информацию по материалам газеты, я невольно думал о том, что тогда не мог написать,- о работе советской разведки в Австралии. А это, пожалуй, было бы интереснее сообщения австралийской газеты.
    Еще в Москве задолго до отъезда в Австралию от ТАСС мне довелось познакомиться с нашим будущим послом Месяцевым. Главный редактор "Известий" Алексей Аджубей поручил взять интервью для газеты у только что назначенного председателем государственного комитета радиовещания и телевидения в ранге министра СССР. Им и оказался Месяцев. В кабинете на Пятницкой меня принял высокий, по-военному подтянутый мужчина. Он был сама любезность, без чиновного чванства и фанфаронства. Простой в общении, умно и обстоятельно отвечал на нестандартные вопросы. Мы расстались почти друзьями - насколько позволяла разница в положении между министром и простым журналистом. По дороге в редакцию я невольно думал: наконец-то министрами становятся те, кто по праву достоин этого. Позже это мнение подтвердили многие работники радио и телевидения. Далеко не щедрая на похвалы, моя подруга Екатерина Тарханова, кстати, пользовавшаяся заслуженным уважением на радио, в разговорах не раз отмечала демократичность нового министра, умение поддержать по-настоящему талантливых людей, его эрудицию в вопросах литературы, музыки и радиожурналистики. Умная, очаровательная Катя, да и я, не знали тогда многого. За плечами министра и будущего посла в Австралии была кадровая служба в органах контрразведки. В годы Отечественной войны Месяцев возглавлял следственный отдел во фронтовых органах военной контрразведки СМЕРШ. В 1951-1953 годы по решению Сталина руководство следственной части по особо важным делам МГБ было усилено. Среди пополнения оказался и Месяцев, который сам не раз принимал участие в допросах. По воспоминаниям полковника КГБ Ананьева, подследственных зверски избивали, помещали в камеры-карцеры со специальным охлаждением, почти постоянно держали в наручниках и кандалах. Не знаю, насколько объективен в отношении Месяцева Ананьев. Мне достоверно известно лишь то, что в шестидесятые Месяцев близко дружил с председателем КГБ Семичастным и его покровителем, членом правящего Политбюро ЦК КПСС Александром Шелепиным. С Шуриком, рассказывал он мне в Канберре, мы за стаканом водки на кухне его квартиры часто обменивались планами на будущее.
    Дружба с Шуриком породила при Хрущеве нового министра, она же забросила его с глаз долой в далекую Австралию, когда Брежнев вкупе со своими сторонниками избавился от Хрущева, а затем и от Александра Шелепина, усмотрев в нем опасного честолюбивого конкурента.
    За год общения с послом мне пришлось скорректировать прежнее лестное мнение о нем. Практика показала, что он не сумел с честью выдержать испытание немилостью. Английские каторжане, которых двести лет назад ссылали на пятый континент, проявляли чудеса приспособляемости к жизни на далекой и в то время дикой земле. Месяцев не смог приспособиться к современной Австралии. "Ссылка", к сожалению, выявила в нем, как в дипломате, ряд негативных черт,- в частности, неумение или нежелание понять необходимость постановки перед советским руководством актуальных вопросов политического и торгового сближения с Канберрой. Вместо того чтобы заняться делом, хотя бы тем, что было хорошо знакомо профессиональному разведчику, посол засыпал московских друзей просьбами помочь ему скорее возвратиться в столицу и занять руководящую должность. Ты знаешь, признавался он в минуту откровенности незадолго до моей высылки из Австралии, в Москве мне светит пост члена Верховного суда.
    Но официальная Москва молчала, и посулы друзей не оправдывались с завидной регулярностью. И тогда полномочный представитель советского правительства на пятом континенте не выдержал, проявив губительную человеческую слабину. Бывший высокопоставленный сотрудник КГБ и министр пустился во все тяжкие: начал злоупотреблять горячительными напитками и чересчур увлекаться женским полом.
    Говорят, что это и послужило поводом для последующей расправы с ним. Москва пошла на невиданный в дипломатической практике шаг - посла отозвали, исключили из партии. Вместо высоких должностей его пристроили научным сотрудником в один из московских исследовательских институтов.
    По столице поползла пущенная КГБ зубодробительная легенда: отозван за попытку изнасилования в сиднейской гостинице приезжей советской балерины. Мы, работающие в Канберре, ничего не слышали о подобном инциденте. Да и вряд ли у посла была такая возможность. Во время поездок по стране он, как правило, всегда был не один. Его повсюду сопровождали лица, отвечающие за безопасность. Да и с точки зрения секса у посла не наблюдалось проблем. Зачем пускаться в сомнительные авантюры с приезжими, когда все необходимое под рукой, тут же в посольстве?
    Опыт моей зарубежной работы подсказывал: послов никогда не отзывали и не исключали из партии за "невинные сексуальные шалости". Тем более при Брежневе, относившемся с пониманием к увлечению женским полом и выпивкой. Что же тогда послужило одним из поводов к кремлевской расправе над Месяцевым? Думаю, наряду с принадлежностью к клану Шелепина, гибель в Австралии единственного сына давнего друга и помощника Брежнева Цуканова. Проводив в Москву жену, он, по-видимому, решил поухаживать за симпатичной девушкой, приехавшей недавно на работу в Канберру. Мы все поглядывали на нее с интересом. Помимо внешних данных она обладала целым спектром талантов: прекрасно владела английским, отлично пела и играла на фортепьяно. Лично я понимал чувства Миши. Трудно не увлечься такой незамужней сотрудницей посольства, особенно в отсутствие жены. И вот однажды он решил подменить посольского шофера и забрать ее вместе с шифровальщиком и его женой из концертного зала после окончания выступления заезжего американского джазового ансамбля. Говорят, что до этого Миша с кем-то подвыпил и поэтому прямо горел желанием показать своё мастерство водителя. Шифровальщик с женой не раз просили его сбавить скорость, но он упрямо продолжал нажимать на педаль акселератора. В двухстах метрах от посольства легкая полугоночная машина не вписалась в поворот. Ее перевернуло и отбросило прямо в бетонный столб. Миша умер мгновенно, за жизнь девушки врачи напрасно боролись в больнице около двух часов. Шифровальщик и его жена, сидевшие позади, уцелели. В шоке они выбрались из автомобиля и дошли до посольства. Когда меня вызвали на место аварии, чтобы заснять результаты случившегося, остатки машины окружил уже плотный кордон полиции. Мишу было по-настоящему жалко, он зарекомендовал себя среди нас хорошим парнем. В 28 лет перед ним открывалась широкая дорога в жизнь. Он собирался посвятить себя модной в то время профессии разведчика. После окончания работы в Австралии его ждали в институте внешней разведки в Москве. Вместо этого цинковый гроб, траурная мелодия в зале и сделанные мной снимки прощания с Мишей - для его отца в далеком Кремле. Цуканов похоронил сына на Новодевичьем кладбище, неподалеку от могилы Хрущева. Выразить сочувствие помощнику Брежнева приехали министры, сотрудники аппарата ЦК КПСС. Я неоднократно бывал потом на могиле Миши. Надпись на памятнике гласит, что он погиб в Австралии при исполнении служебного задания.
    Видимо, этот трагический инцидент и послужил заключительным поводом для расправы над Месяцевым. Плюс к нему добавили и другие - близость к Шелепину, пристрастие к алкоголю и увлечение сотрудницами посольства, о котором, конечно же, знали в Кремле, но до поры до времени не реагировали.
    Так завершилась в Австралии дипломатическая страница жизни бывшего министра и сотрудника советской контрразведки. Характерно, что в роли самого близкого друга и собутыльника посла выступал в Канберре не резидент КГБ Геронтий Лозовик, работавший там под крышей корреспондента Агентства печати "Новости", а представитель Главного разведывательного управления Советской Армии Петропавловский - первый секретарь посольства и мой сосед по дому. Кому как не мне приходилось наблюдать эту дружбу почти каждый вечер, когда за тонкой стеной слышались громкие голоса, а по утрам бачки для мусора наполнялись очередной партией опустошенных бутылок? Что сближало этих разных по положению людей? Совместная в прошлом профессия? Или что-то еще? На мой взгляд, причина дружбы крылась в другом - культурном уровне и высоком профессионализме военного разведчика. Послу, не владевшему английским языком, необходим был советчик и поставщик информации, которую не всегда могут сообщить газеты, доступные переводчику посольства. Что касается Геронтия Лозовика, то он, возможно, был неплохим парнем, но в профессиональном и культурном плане хромал на обе ноги. Пришел в разведку КГБ по так называемому комсомольскому набору. Молодой энергичный национальный кадр из Белоруссии попал сначала в аппарат ЦК комсомола в Москве. Работал разъездным инструктором, в чьи обязанности входила проверка комсомольской работы на периферии и, естественно, сочинение критических бумаг по ее результатам на усмотрение своего и московского руководства. Но разведка требовала не критики и знания азов комсомольской работы, а умения добывать секретную информацию, искать пути вербовки новой перспективной агентуры и проявлять способности аналитически мыслить, составляя для начальства в Ясеневе и на Лубянке хорошо продуманную и верную общую картину положения дел в Австралии.
    Легко понять, что дела у резидента шли неважно. Московское начальство бросило его, как того самого щенка, в воду с надеждой, что выплывет, не утонет. Увы, надежда не оправдывалась. Не было достоверной картины положения в политических, правительственных кругах, равно как и сообщений о вербовке ценной агентуры из среды сколько-нибудь значительных политических деятелей, бизнесменов, видных представителей общественности. Палочкой-выручалочкой служила лишь русская эмиграция. Значительную часть ее составляли переселенцы из Маньчжурии. Выдворенные из Китая Мао Цзэдуном, не все они сумели приспособиться к жизни в новой стране. Многие из них, введенные в заблуждение хрущевской оттепелью, космическими достижениями родины предков, мечтали о возвращении в Советский Союз. Им внушали: это благо надо заслужить. И они старались изо всех сил. Но возможности их доступа к нужной информации оказывались крайне ограниченными.
    Стоит ли удивляться энтузиазму резидента, когда всерьез "запахло жареным". На одном из приемов в парламенте ко мне неожиданно подошел политический советник тайваньского посольства. Он предложил встретиться с ним в неофициальной обстановке, чтобы обсудить вопросы советско-китайских отношений, которые были начисто испорчены во времена Хрущева и еще далеко не отрегулированы с приходом Брежнева. Обе страны вслед за вооруженными стычками на государственной границе наращивали там военное присутствие. В зарубежной прессе поговаривали о возможности широкого вооруженного конфликта. Разумеется, в тот же вечер я сообщил о тайваньской инициативе резиденту. Это было по его линии, да и попробуй в то время этого не сделать. Решение было принято сразу же: встречаться, и как можно скорее.
    На следующий день я позвонил по данному мне телефону. Встречу назначили в лучшем китайском ресторане Канберры. Пища была отменной. Но больше всего впечатляла тема разговора. Новый знакомый сделал весьма заманчивое предложение: регулярно поставлять информацию тайваньской агентуры о военных приготовлениях Пекина против Советского Союза. Удивленный, я спросил, есть ли у него веские доказательства серьезности такого намерения Тайбея. Будут, и весьма скоро, прореагировал политический советник.
    Дня через три-четыре в корпункте ТАСС раздался звонок. В телефонной трубке зазвучал знакомый голос. Снова приглашение в ресторан и снова беседа с резидентом.
    - Борис Иванович, эта встреча может оказаться опасной. Давайте мои люди вас подстрахуют! Вдруг провокация? Может быть, просто-напросто ловушка австралийской контрразведки. Не исключено, что ей потребовался материал для начала новой антисоветской кампании.
    Я отказался от подстраховки. Раз уж попал в передрягу, следует выпутываться одному, не придавая ей характер массовости. Да и обстановка в мире говорила в пользу искренности моего знакомого. В Европе и Америке шел обвальный процесс разрыва дипломатических отношений с Тайванем и признания его неотъемлемой частью континентального Китая. Естественно, Тайбей лихорадочно стал искать новых союзников взамен утерянных традиционных.
    Политический советник оказался человеком слова. Он представил веские доказательства правдивости намерений Тайбея - ряд документов разведки, напечатанных крупными иероглифами в одном экземпляре с пометкой "лично для Чан Кайши" - престарелого и слепнущего тайваньского руководителя, и подробную карту китайских военных баз у советских границ с особо важными данными о числе находившихся там самолетов, танков и других видов техники. В достоверности их не приходилось сомневаться. В Тайбее сидели не дураки. Они понимали, что "дезе" в данном случае не может быть места. Советская разведка тоже не дремлет и может проверить подлинность данных.
    Как я и ожидал, у выхода из ресторана не оказалось агентов австралийской контрразведки. Никто не схватил меня с поличным и на стоянке, где была припаркована машина. Радости резидента не было границ. Еще бы интересное, нестандартное сообщение для Москвы! Знай, мол, наших, и мы в Австралии не бьем баклуши! Лозовик заверил меня, что через считанные дни материалы окажутся на столе у его руководства. С легким сердцем, посадив жену и детей в машину, я уехал в Сидней с целью написания очередного очерка по заказу "Нового времени", влиятельного политического еженедельника. Сидней - это настоящее лицо современной Австралии со всеми ее достижениями и проблемами. Неудивительно, что сбор материала для очерка занял больше дней, чем предполагалось. Да и куда спешить, хотелось приобщиться к цивилизации после полудеревенской жизни в столице. Когда моя машина подъезжала к корпункту, я заметил у дома знакомую фигуру. Это был резидент.
    - Борис Иванович, прошу вас больше никуда не уезжать,- сказал он, отведя меня в сторону.- Поставленный нами вопрос будет обсуждаться на заседании политбюро. Вы можете срочно понадобиться.
    К счастью, члены руководящего органа ЦК КПСС проявили на сей раз дальновидность. Через несколько дней в Канберру поступила шифровка с указанием отказаться в дальнейшем от всяких контактов с представителями Тайбея. Несмотря на заманчивость инициативы тайваньского руководства, здравый смысл в Москве возобладал.
    КАРТИНКИ ЖИЗНИ НА ПЯТОМ КОНТИНЕНТЕ
    Пачка газет, что ждет тебя ежедневно на стриженом травяном газоне перед домом. Из нее узнаешь не только о промышленном шпионаже, об очередных арестах советских разведчиков в странах Запада, о новых удачных акциях ЦРУ по вербовке сотрудников КГБ, о побеге в США советских журналистов и дипломатов. Свободная австралийская пресса, на зависть и радость нам, располагает возможностью писать о чем ей заблагорассудится, в том числе и о нелицеприятных проблемах страны. На зависть - потому, что такую возможность мы получили на родине лишь в годы горбачевской перестройки почти двадцать лет спустя. На радость - потому, что бери с ее страниц негативные готовые факты, которые так требуются отделу пропаганды и агитации ЦК КПСС, и сочиняй очередной разоблачительный материал. Если хочешь и дальше работать за рубежом, играй по правилам, что были лишний раз растолкованы тебе на беседе в ЦК перед отъездом на пятый континент.
    Проблемы Австралии. Оглядываясь в прошлое сейчас, тридцать лет спустя, когда пишется эта книга, понимаешь - они интернациональны. Доказательство тому - многие факты, в том числе из жизни нашей страны, где с каждым месяцем ширится пропасть между богатством и бедностью. Как тут не вспомнить цитату из австралийского еженедельника "Нэшнл таймс", говорящую о том, что и в Австралии три десятилетия назад эти проблемы вызывали самую настоящую тревогу. "Именно растущая пропасть между богатством и бедностью должна озаботить наше общество. Верно, конечно, что капитализм в состоянии добиться существенного материального прогресса. Но верно и то, что капитализм не может справедливо распределить в обществе плоды этого прогресса".
    Справедливо сказано! И по отношению к нашей стране, где президент, члены "семьи" и правительства богатели день ото дня, приобретая землю, виллы в России и за рубежом, открывая миллионные долларовые счета в иностранных банках, где простые люди вынуждены нищенствовать, спать в подъездах домов, подворотнях, просить милостыню на улицах, в метро, электропоездах, собирать в мусорных контейнерах все, что может сгодиться,остатки пищи, выброшенную одежду, бутылки. Где власть до недавнего времени была самым крупным мафиози и вором. Разве не свидетельство тому инспирированный "семьей" финансовый кризис в августе 1998 года, когда все банковские вклады рядовых граждан испарились в один момент. Именно рядовых граждан. У сильных мира сего их просто не было и нет. Так, госпожа Ельцина заверила корреспондента популярной московской газеты, что никаких сбережений не имеет. Бывший премьер Черномырдин, "простой" российский долларовый миллиардер, заявил тому же журналисту: "А вообще-то у меня сбережений нет, так что этот вопрос меня не волнует". Лгать не стала лишь супруга Чубайса, признавшись, что все свои деньги держит в банках за рубежом и переводить в Россию не собирается.
    Но вернемся в Австралию, к тому, о чем не только писали газеты, но и что приходилось видеть собственными глазами. Бедность в Австралии, как в любой цивилизованной стране, не сразу же бросается в глаза. Особенно если ты недавно приехал в страну и живешь впечатлениями от красивых особняков, утопающих в розах и зелени. Где они, эти бедные в столице? Их вначале приходится искать специально. Не напишешь, в самом деле, в газету, что страна задыхается от богатства вопреки марксистской теории абсолютного обнищания пролетариата и загнивания капитализма. Корреспондент "Канберра ньюс" как-то свозил меня на машине в местное гетто - район бараков для эмигрантов. В железных контейнерах площадью в считанные метры без коммунальных удобств обитали семьи по пять человек и больше.
    На центральной площади Канберры, куда в магазины съезжаются вечерами по пятницам горожане, у фонтана играет оркестр. Музыканты в форме Армии спасения как-то нехотя, по-казенному дуют в трубы, а затем одетые в такую же темно-синюю форму женщины с равнодушными лицами обходят с кружками для пожертвований толпу зевак. Собирают для "сирых, убогих и бедных". В сиднейском Гайд-парке надписи перед входом предупреждают: для собак тут полное табу. И все же для белого Лабрадора по кличке Золотой Николай сделано исключение. Пес сидит неподалеку от железнодорожной станции Святого Джеймса с табличкой на груди: "Помогите, пожалуйста, детям из сиротского дома Дэлвуд". Добродушный и терпеливый пес собрал две тысячи триста долларов. Интересно, кто заменил его сейчас и заменил ли вообще?
    Австралийцы любят собак. Не дай бог водителю задавить собаку! Его затаскают по судам. Но кто защитит пятилетнего Стефана и трехмесячную Шерон - детей безработного Нейла Вуда; защитит не от лихача-автомобилиста, а от недоедания и бедности? Разве, что тот же самый пес Золотой Николай. Не буду приводить здесь раскладку трат Нейла Вуда, получающего пособие по безработице. Австралийский доллар с тех пор подешевел. Неизменными остались другие цифры. По данным мельбурнского института прикладной экономики и социальных исследований, пособие по безработице для семьи с одним ребенком составляет 52 процента от официально установленной черты бедности, для холостых - 37 процентов. Сколько тех, кто, живя на пятом континенте, находятся у этой черты? Статистика называла разные цифры - до трех миллионов человек. 3 миллиона из 16,5 миллионов австралийцев. Каждый пятый - бедняк. Плохо, конечно, но не 80 процентов населения, как в ельцинской России.
    По прогнозам ученых более 60 миллионов австралийцев могли бы жить в полном достатке, будь в стране иные методы распределения национальных богатств. Какие "иные методы"? Не социалистические ли? Или, может быть, те, что господствуют у нас при "демократах"? Видимо для Австралии, как и для России, необходим третий путь. Какой? Остается надеяться - ответ на вопрос даст XXI век.
    Кстати, о самих австралийцах. Что, несмотря на экономические и социальные беды, думают они о сегодняшнем и завтрашнем дне страны? В Бангкоке в 1988 году мне довелось побывать на торжественном приеме, посвященном 200-летию Австралии. Когда я за столом объедался огромным набором вкуснейших сыров, запивая их австралийским вином, ко мне подошел мой старый знакомый пресс-секретарь посольства.
    - Что, снова знакомитесь с Австралией? Возьмите вот это,- протянул он буклет, выпущенный специально к дате 200-летия.
    Как водится, я поблагодарил и стал продолжать наслаждаться гастрономическим пиршеством. Дома, открыв рекламное издание, натолкнулся на следующие данные статистики. 64 процента австралийцев "очень гордятся своей страной", 26 процентов высказались при общем национальном опросе несколько скромнее - "вполне гордимся". Итак, 90 процентов гордятся своей страной. Попробуйте сегодня провести подобный опрос в России, когда те, кто может, голосуют ногами, уезжая на ПМЖ в зарубежное не всегда идеальное далеко. Боюсь, что большинство остальных, кому не под силу менять лошадей на переправе или кто еще не растерял патриотических чувств, трижды подумают, прежде чем дать позитивный ответ на вопрос, гордятся ли они ельцинской и постельцинской Россией.
    Естественно, может возникнуть сомнение - насколько объективна статистика? По опыту заверяю: достоверна на 100 процентов. И в 70-е с первых же шагов по пятому континенту приходилось ежедневно слышать от самых разных людей надоевшую фразу: "Как вам нравится наша чудесная Австралия?" Самое важное для любого человека - это ощущение перспективы. Есть ли оно у нас, когда более четверти века экономика находится на грани жесточайшего кризиса без всяких надежных гарантий на его преодоление в осязаемом будущем, когда терпят крах былые достижения нашей науки, образования, культуры? Сомневаюсь, что такое ощущение свойственно большинству нашего народа. Единственная надежда на то, что мы сможем обрести его при Путине.
    По-другому обстоят дела на пятом континенте. Австралийцы глубоко уверены в превосходных перспективах. Мы, как когда-то Америка, утверждают они, в XXI веке сделаем колоссальный рывок вперед. Залогом этого служат несколько доминант: присущий нации динамизм, традиционная предприимчивость, унаследованная от каторжан-переселенцев, способность перенимать и претворять в жизнь лучшие культурные, научные и технические достижения США и Европы. Наконец, наш обширный континент, буквально нашпигованный полезными ископаемыми: от урана и драгоценных камней до недавно открытых крупных месторождений нефти и железной руды. Австралийская экономика давно перестала "ехать на овце" и экспорте сельхозпродуктов. У традиционной овцы появился мощный союзник - экспорт станков, автомобилей, урана, стали и алюминия. Такую убежденность простых австралийцев разделяют ученые футурологи и экономисты. На пороге последнего десятилетия XX века мне довелось в Бангкоке встретиться с Филом Рутвеном, одним из лучших стратегов бизнеса. Он не шарлатан-предсказатель, а блестящий ученый. К нему за прогнозами и советами постоянно обращаются австралийские власти, видные бизнесмены и международные монополии. Последние не хотят вслепую вкладывать капиталы в развитие экономики стран Азиатско-Тихоокеанского региона.
    - В двадцать первом веке,- рассказал он,- мы поразим мир. У Австралии твердая перспектива стать мировым рекордсменом по уровню жизни. Я предвижу, что за грядущее столетие он возрастет в десять - пятнадцать раз. Мы всегда были первыми в западном мире по самому короткому рабочему дню. К концу следующего столетия Австралия станет первой и по числу нерабочих дней четыре в неделю.
    Что еще ожидает страну? К концу (( века, продолжал ученый, число иностранных студентов в наших учебных заведениях достигнет 100 тысяч, а к 2050 году - более миллиона человек. Правительство широко откроет двери для эмигрантов из-за рубежа. В 2000 году Австралия выдаст визы на постоянное местожительство 250 тысячам иностранцам, в 2020-м - одному миллиону. Существует реальный план построить 20 новых городов с населением более 100 тысяч каждый. В общем, заключил собеседник, без преувеличения можно предположить, что человеком XXI века будут не американец, русский, немец или англичанин, а, к удивлению многих, австралиец.
    Не перегнул ли палку Фил Рутвен? Думаю, не очень сильно, в допустимых пределах. К такому выводу приходишь, садясь за руль автомашины и отправляясь в путешествие по стране. От Канберры до Сиднея триста километров пути. Сначала машина мчится по бетонной дороге среди лугов с унылой бурой травой, овечьих отар и одиноких эвкалиптов, повернувших к обжигающему солнцу ребра листьев. После национальной автострады при въезде на шоссе "Иллавара хайвей" неприглядный пейзаж сменяется желтизной пшеничных полей и пасторальными красками садов. Постепенно на поля и сады наступают горы. Вскоре открываются более захватывающие красоты. Машина на полном ходу врывается в лиано-пальмовые субтропики. Врывается - и тут же замедляет свой бег. Опасно, горная дорога. Здесь нет возможности любоваться природой, только успевай лавировать на узком серпантине. Из-за крутых поворотов то и дело выныривают большегрузные "мерседесы". Попробуй, зазевайся - они, как клопа, раздавят твою легковушку.
    Спуск окончен, мы в Вулангонге. И хотя до Сиднея считанные мили, здесь нельзя не остановиться - слишком велик соблазн. Город красивый. Его домики, утопающие в садах и зелени, протянулись вдоль океанского побережья на тридцать миль. Общий вид не портит даже сталелитейный завод. Он целиком изолирован от жилых районов. В Вулангонге живут и работают эмигранты из 36 стран. Эмигрантская судьба везде одинакова: самое трудное производство, горячие цеха, работа в полторы-две смены. На улицах звучит русская, славянская речь, в кафе можно отведать краковской колбасы, российского сыра на ломте вкусного белого хлеба и даже сибирских пельменей. Но приятнее всего провести пару часов на пляже. Пляжи прекрасные, прямо с рекламного плаката. Бесконечно длинная полоса белого песка и ленивая волна океанского прибоя. Молодые парни и девушки смело входят в волну, а потом на серфинге в туче брызг несутся к берегу. Впрочем, дальше нескольких метров от берега в воду заходить не рекомендуется - опасно, акулы. Однажды они сожрали даже австралийского премьер-министра. Из Вулангонга не хочется уезжать. Так бездумно и лежал бы часами на песке, любуясь молодостью, океаном и белоснежными чайками. Однако дела плюс утвержденная австралийским министерством иностранных дел и расписанная по часам программа поездки "красного" корреспондента настойчиво гонят обратно в автомобиль.
    Короткий рывок по прямой вдоль синего океана, опять поворот к лиловым горным вершинам, подъем, как взлет, на этот раз по широкой автостраде и вот на горном кряже в туманной дымке постепенно возникают контуры небоскребов. Приехали - Сидней! По традиции мы с женой и детьми всегда останавливаемся в мотеле "Флорида Тауэрс". В нем наверняка найдется для русского журналиста постоянно свободный номер, правда, с прослушивающей аппаратурой. Нас это не страшит, мы давно привыкли к таким техническим выкрутасам, сначала в Японии, потом в Австралии, да и у себя в далекой Москве. Контрразведки везде одинаково проявляют служебное любопытство. Зато в мотеле масса других преимуществ: улыбчивые и красивые девушки за регистрационной стойкой, любезный управляющий-ирландец. Удобны и двухэтажные номера. Из гостиной, где стоят телевизор и два раскладных дивана, лестница ведет наверх в супружескую спальню. Кухня сияет тщательно вымытой и начищенной посудой. Постояльцы избавлены от необходимости питаться в дорогих ресторанах. Сходил в супермаркет, купил все необходимое и через несколько минут готов домашний и, что немаловажно, дешевый обед. Преимущества "Флориды Тауэрс" особенно заметны ранним утром. Пока ты сидишь в удобном кресле на балконе номера с чашкой натурального бразильского кофе, внизу радуют глаз голубое пятно бассейна в рамке молодых загорелых тел, теннисные корты и огромная гладь залива Рашкатэрс-бэй. На его волнах усталыми чайками отдыхают яхты из разных стран. И над всей этой красотой теплое австралийское солнце. Его лучи слепят глаза загорающим и теннисистам, отражаются в окнах небоскребов.
    Здесь, на берегу, отчетливо понимаешь, каких успехов добилась Австралия в градостроительстве и архитектуре. Небоскребы - бесспорно украшение Сиднея, финансовой и промышленной столицы самой урбанизированной страны мира, где 90 процентов населения живет в городах. Вот одно из семейства высотных зданий - "Острэлиа-сквер-тауэр". 50 этажей. 3300 окон, 19 скоростных лифтов. Строительство обошлось в прежних ценах в огромную сумму - 30 миллионов австралийских долларов, которые в то время стоили значительно больше американского собрата. В считанные секунды лифт доставляет экскурсантов на 44-й этаж. Тут смотровая площадка, отсюда город как на ладони. Внизу зеленый Гайд-парк, причалы порта с океанскими лайнерами, огромный мост через залив с восьмирядным движением машин, двумя линиями электрички и, к тому же, тротуарами для пешеходов. А дальше, на юг и север, протянулся гигантский город, уходящий за горизонт.
    По утвержденному плану Сидней станет городом небоскребов. Но его не ждет судьба нью-йоркского Манхэттена. Австралийским архитекторам удалось избежать повторения американского опыта. В центре расположены не только банки, акционерные общества, универмаги, но и жилые высотные дома. По вечерам Сидней не выглядит больше мертвым городом, где увидишь лишь охранников да мигалки дежурных полицейских машин.
    Небоскребы далеко не единственное мерило австралийских успехов. Главное, на мой взгляд, в другом - на заводах и фабриках Сиднея, как и других городов, в глаза бросаются рациональность, продуманность производственных процессов, высокая организация труда, прекрасно отлаженная система подбора руководящих кадров, сбыта готовой продукции и поставок сырья. Ну и, конечно, здесь нет практики задержек заработной платы, неуплаты налогов и всего того, что свойственно нашей промышленности в современной России.
    Как, к примеру, откажешь в умении вести дело Дону Маквильяму управляющему крупнейшей фирмой столовых вин? Он пригласил меня к себе в контору для беседы небескорыстно. Корреспондент наверняка напишет, а это бесплатная реклама. Кто знает, авось пробьюсь на российский рынок. Пробился-таки, правда, не сразу, а через два десятка лет. Дон в то время был сравнительно молод. Но отец доверил ему судьбу пяти заводов и многочисленных виноградников. За бокалом шампанского он рассказывает о себе. Нет, ему не преподнесли нынешний пост на блюдечке с золотой каемочкой. К заветному креслу пришлось идти 20 лет. После окончания университета Дон проработал 11 лет на заводах отца. Сначала мойщиком бутылок, потом на конвейере, в цехах и лабораториях. Приходил раньше и уходил позже всех. Остальные 9 лет постигал секреты производства на аналогичных предприятиях Америки и Франции. Отец отказался бы сделать меня управляющим, говорит Дон, если бы не понял, что я заслужил это место. Я слушал его и думал о глупости нашей пропаганды, десятилетиями изображавшей "буржуев" как толстых бездельников, которым по наследству достается абсолютно все и без всякого труда. Быть может, Дон исключение из правил? Нет, судьба винного магната типична для наследников хозяев заводов, компаний, акционерных обществ и фирм.
    Другой пример - Питер Норт, возглавляет автомобильную компанию "Лейлэнд Острелиа". Внешне он словно ходячая реклама своей фирмы, немного консервативной и, конечно, надежной. Молодой мужчина в тщательно отутюженном, устаревшего покроя костюме. Среднего роста, брюнет, рот с решительно сжатыми губами. Они не любят размыкаться, как будто их владелец опасается, что может вылететь больше положенного слов. Австралийцы помнят: в семидесятых лопнули две отечественные автомобильные фирмы. Питеру Норту было поручено поправить дела в этой отрасли промышленности. Нелегкая это задача. У Норта были могущественные конкуренты - американские, японские, немецкие. Альтернатива представлялась простой: либо восстанавливай и расширяй производство, либо убирайся с автомобильного рынка. Среднего не дано.
    Как и Дон Маквильям, Норт, сын фабриканта, прошел большую производственную школу. За несколько месяцев в руководящем кресле он полностью заменил высших чиновников фирмы. Остальным напомнил, что высокие посты не даются навечно. Доверие и большую заработную плату надо оплачивать выдумкой, инициативой, упорством в достижении поставленной цели.
    - Пусть они немного пораскинут мозгами, пусть не поспят по ночам,делится мыслями Норт.- Каждый и на любом посту должен думать о судьбе фирмы, если мы не хотим быть выброшенными за борт. К примеру, я собираюсь посадить парней, что монтируют стекла, в автомобиль и пропустить через мойку. Пусть поймут, что чувствует человек в проливной дождь, когда вода проникает в машину.- И доверительно склонившись ко мне: - Я заставлю работать у конвейера так, как будто они собирают автомобиль для себя. Иначе нас раздавят, сотрут в порошок. Хочешь выжить, будь сильнее, опытнее других.
    Жестокая конкуренция. Она проявляется буквально во всем, и прежде всего в отборе кадров. Люди моего поколения хорошо помнят критерии, которыми руководствовались в нашей стране кадровики при приеме на работу. Их меньше всего заботило, что представляют собой деловые качества человека. Главным являлось другое - национальность, есть ли родственники за границей, с какого времени они находятся там, где проживают, были ли вы сами за рубежом, где, когда, с какой целью, находились ли вы или ваши родные на оккупированной немцами территории, были ли в плену или интернированы. Не один Сталин, вся советская система страдала паранойей. Не помню, чтобы "чистые" журналисты-международники бежали за границу. Вместо них изменяли Родине те, кто работал под крышей корреспондентов, люди вне подозрений дети номенклатурных работников и сотрудники КГБ. Им было что продать ЦРУ за зарубежные блага жизни.
    В Австралии набор кадров выглядел иначе. Возьмем, к примеру, анкету, что передали мне в Сиднее в ходе интервью. И она впечатляла привыкших к советским стандартам не хуже биографий Дона Маквильяма и Питера Норта. Приведу краткое содержание документа на восьми листах.
    "Секретно.
    Анкета для служащих.
    Форма - 1 "Б".
    Не может быть использована за пределами нашей компании".
    Я беру ее с ощущением опасности. Секретный документ. Кто знает, в чем могут обвинить советского журналиста, обнаружив у него такую анкету. Страх перед "провокациями вражеских спецслужб" нам внушали с пеленок.
    - Почему вы решили передать анкету мне, журналисту? - спрашиваю у собеседника.
    - Мы опасаемся конкурентов только внутри страны. Насколько я знаю, в Австралии пока нет филиалов советских фирм,- улыбается он.
    В гостинице я подробно ознакомился с содержанием любопытного документа. На первой странице шли вопросы под рубрикой "Семья". Поинтересовавшись вашей женой, детьми, авторы анкеты переходили к основному. Они хотели знать многое: владеете ли домом, выплатили ли ссуду за дом полностью или частично, имеете ли машину, какой марки, год ее выпуска, район местожительства в Сиднее, величина квартирной платы, если не имеете собственного дома.
    Далее перечислялись вопросы, напоминавшие историю болезни: "Когда последний раз проходили медицинский осмотр? Перечислите хронические заболевания, операции и несчастные случаи с вами за последние пять лет. Страдаете ли головными болями? Подвержены ли аллергии? Болят ли у вас периодически глаза? Сколько сигарет выкуриваете за день? Как часто употребляете спиртное, сколько выпиваете за день?"
    Потом следовали вопросы об образовании и опыте работы. Вопросы детальные. Компания хочет знать из этой области все. И только в заключение составители анкеты определяют ваше политическое лицо: "В какой партии состоите? Назовите политические организации, клубы, членом которых являетесь. Ваша профсоюзная деятельность? Ходите ли в церковь, как часто?"
    Я не нашел в анкете вопросов о родственниках за границей, о социальном происхождении, еврей вы или нет, были ли вы или ваши близкие под судом и следствием, за что вас исключили из партии. Компания хотела убедиться, насколько вы надежный, подготовленный и физически здоровый работник без "вредных привычек", работник, способный внести свою достойную лепту в борьбу за выживание и прибыль.
    Секреты австралийских экономических успехов. Их в промышленности хватает. А как в сельском хозяйстве? Меня этот вопрос интересовал особенно. Не секрет, что со времен принудительной коллективизации, принесшей народу миллионы невинных жертв и уничтожение движущей силы экономики зажиточного крестьян-ства, советская власть была хронически озабочена необходимостью вывода сельского хозяйства и его неотъемлемой отрасли - животноводства из перманентного кризиса. Та же власть и ее сегодняшние наследники "демократы" закупали и закупают продовольствие за рубежом. И это в России, что до революции с успехом кормила свой народ собственной сельхозпродукцией и даже экспортировала ее за границу!
    Поиски палочки-выручалочки, с помощью которой нам обещали догнать США по производству зерна, мяса и молока, велись в самых разных направлениях. При Сталине ликвидировали на корню крестьян-единоличников, оставив им лишь приусадебные участки, насильственно приковали беспаспортного колхозника к деревне, лишив его фактически права на денежную оплату так называемых трудодней. При Хрущеве распахали целину и начали сеять кукурузу даже на севере. При Брежневе родились бесчисленные и столь же неудачные продовольственные программы. При Горбачеве разрушили все, доведя "нехватку продовольствия" чуть ли не до полного его отсутствия. И при всех правителях вкладывали в землю миллиарды, а они бесследно исчезали, как вода в песке жарких пустынь.
    Вот почему мне, журналисту, был и сейчас не безразличен опыт Австралии. Естественно, и его не нарисуешь исключительно розовыми красками. Трудности существуют везде. Как справляются с ними на пятом континенте? Сегодня у меня особенно ярко запечатлелась в памяти поездка на животноводческую ферму "Розелекта".
    Только что были пригороды Сиднея, сейчас опять знакомый "Хьюм-хайвей" - основная транспортная магистраль страны. Машина несется, словно птица в свободном полете. Никаких помех, автострада - сорок метров безукоризненного бетонного полотна: три ряда в одну, три в обратную сторону. Здесь нет причин постоянно сбрасывать газ. Возможно, поэтому тридцатая миля, оговоренная в моем маршрутном листе, появляется так быстро. Нога на тормоз, машина послушно сбавляет скорость и плавно вычерчивает виток по съезду на сельскую дорогу. Тот же бетон, как на главной автостраде, только лента поуже и протяженность иная - не тысячи километров через всю Австралию, а короткий отрезок в десяток миль.
    Последние метры - и машина замирает у белого одноэтажного здания. В нем разместилась дирекция "Розелекты", австралийского чуда, или, проще, процветающей сельскохозяйственной фермы. Внутри дощатые перегородки, старенькие письменные столы, какие-то диаграммы на стенах и, как у нас, раздражающе громкие звуки радио. В окнах типичный австралийский пейзаж, его не спутаешь с нашим. Насколько хватает глаз - мягкие очертания невысоких холмов, чьи склоны разгорожены на загоны, и среди травы одинокие белоствольные эвкалипты.
    У меня есть время рассмотреть все это. Питер Мэн, управляющей фермой, не может оторваться от срочных дел, и поэтому приезжего журналиста помещают в приемной, куда не доносятся звуки радио. Подойдя к окну, я рассматриваю черепичные крыши поселка, стадо коров и отару бурых овец. Тишина, покой, будто время остановилось.
    И вдруг в гостиную не входит - врывается Питер Мэн. Большой, стремительный, он обрушивает на меня град вопросов:
    - Вы действительно из России недавно? Холодно там? Ведь у вас сейчас должна быть настоящая снежная зима!
    Отдаем дань австралийской вежливости, беседуем коротко о климате, холодной Сибири, а потом хозяин дарит мне три из своих восьми высокооплачиваемых рабочих часов. Видимо, сделать это попросили по телефону сотрудники министерства иностранных дел из Канберры. Именно они организовали этот визит. Питер рассказывает об истории его старейшей в Австралии фермы, превратившейся со временем в акционерную компанию "Розелекта". Создана 200 лет назад, когда на корабле с английскими поселенцами прибыл ее основатель Джон Макартур.
    - Джону было легко,- замечает Питер.- Приехал, получил бесплатно две тысячи гектаров земли. Разводи овец, продавай шерсть. Старая добрая Англия целиком скупала австралийский настриг. Джону до конца жизни улыбалось мягкое теплое шерстяное счастье. Сейчас нам намного труднее,- признается Питер.- Причин несколько. Это широкое внедрение синтетики и, как результат, резкое снижение на международном рынке спроса и цен на шерсть. Затем вступление Англии в Общий рынок и связанная с ним отмена преимуществ для экспорта продукции австралийского сельского хозяйства и животноводства на Британские острова.
    Я смотрю на этого приятного в общении толстяка и думаю: нет, не преувеличивает Питер Мэн. И все же он и в его лице 26 акционеров "Розелекты" выстояли, несмотря на трудности жизни. И даже смогли приумножить наследство Джона Макартура. Рецепт выживания простой - максимум изворотливости, инициативы, отсутствие боязни эксперимента и отхода от практики, проверенной годами. У создателя фермы было 2 тысячи гектаров земли, у ее нынешних владельцев - целых 6 тысяч. И не в одном районе, а в трех, удаленных друг от друга на сотни миль.
    - Почему такая разбросанность, почему не концентрация собственности в географическом смысле слова? Разве не удобнее, когда все рядом?
    Питер снисходительно улыбается. Вот, мол, сразу видно - журналист, не деловой человек, раз задает подобные вопросы.
    - Засуха,- объясняет он.- Что вы будете делать со скотом, если на 6 тысячах гектаров сгорит трава? Пустите его под нож или разоритесь на закупке кормов? А так гарантия от сюрпризов природы: в одном месте горит трава, в другом засухой и не пахнет. Скот погружают на мощные специальные тягачи с платформами, и через сутки он уже пасется на зеленых лугах. Эдакие стада-кочевники, где нет пастухов, собак и дорожной пыли. Их заменили грузовые машины. И они быстро перебрасывают по автострадам куда-нибудь в тропики или в горы четыре тысячи коров "Розелекты".
    Почему коров, а не овец? Ведь Джон Макартур был пионером разведения овец 200 лет назад. Овцы были у "Розелекты" до последнего времени. И сейчас они есть. Только их не многие тысячи, как прежде, а сотни. Они прямые потомки тех, что привез сюда Джон на английском корабле.
    Владельцы "Розелекты" связаны не одними родственными узами, их объединяет сегодня общая погоня за прибылью, а не ностальгия и приверженность к старым методам ведения хозяйства. Экспериментируют они широко и смело. Снизился спрос на шерсть? Овец под нож. На части пастбищ разбивается фруктовый сад, другая часть отдается под выгон крупного рогатого скота. Говядина и масло до сих пор пользуются широким спросом на международном рынке. Впрочем, и фруктовые соки тоже. То, и другое, и третье в изобилии сегодня представлено даже на полках московских супермаркетов.
    Мы засиделись. Питер приглашает размяться, взглянуть на гордость "Розелекты" - механизированную молочную ферму, передовой молокозавод конца XX века. Он вышагивает рядом, убеждая с высоты двухметрового роста в преимуществах сельского образа жизни.
    - Сколько времени вы тратите в городе, чтобы добраться до работы? Минимум пару часов туда и обратно, дышите бензиновым перегаром, портите желудки в столовых, треплете нервы в начальственных кабинетах. Я же избавлен от ваших бетонных джунглей, здесь под ногами земля без асфальтовой брони, воздух наполнен медовым запахом трав; каждый день я обедаю дома, вижу жену, детей, говорю с ними и днем и вечером.
    Преимущества сельской жизни и впрямь достойно представлены внешним видом управляющего - атлет с румяными щеками, на вид моложе своих 40 лет. Только все ли тут так отлично законсервировались? Похоже, нет. Возле фермы вижу двух работников: грубая морщинистая кожа обветренных лиц. Морщины - не легкая сетка, а глубокие складки, избороздившие лицо. Питер говорит, что им тоже под сорок. Какой контраст с ним! Кто же или что сделало их старше? Ветер, палящее солнце или нелегкие труд и жизнь?
    В помещении убеждаешься, здесь самый настоящий конвейер с однообразием и скоростью фордовской ленты. Мой гид не намерен это скрывать. "Ротолакта" - молочный завод - построена по принципу конвейера. Труд здесь монотонный, операции одни и те же, повторяются непрерывно.
    Сотни коров собираются у "Ротолакты" в специальных загонах три раза в день. Коровы идут сюда, как на праздник. Усвоили - на "Ротолакте" их ожидает особенно вкусный корм. Круглая платформа завода напоминает карусель в детском парке. Только значительно больше. Ее площадка разделена на полсотни индивидуальных загонов. Стоит первой корове войти в загон, как за ней опускается шлагбаум, а платформа автоматически начинает вращаться, подгоняя следующий бокс к стоящей в очереди новой корове.
    За десять минут обрабатывается пятьдесят коров, за час -триста. Стоит корове ступить на платформу, как к ней подходит рабочий. Он обязан вымыть ее за 12 секунд. За девять часов ему предстоит вымыть две тысячи семьсот коров. Второй рабочий берет образцы молока, проверяет, не поранено ли вымя. Следующие двое операторов прилаживают доильный аппарат. Когда корова подоена, его снимают двое других рабочих. Тем временем автокормушка и шлагбаум поднимаются вверх, и корова сходит с платформы. Ее привлекает зелень лугов в конце коридора и яркое солнце. Молоко же перекачивается по трубам в железнодорожные цистерны. По пути оно фильтруется и охлаждается чуть ли не до ноля.
    - Наша система разработана с учетом особенностей животного. Корова любит монотонность, повторение одних и тех же операций. Любые перемены не в ее вкусе,- говорит Питер.
    - Ну а люди?
    - Люди не любят "Ротолакту",- признается мистер Мэн.- Многие не выносят однообразия операций и уходят от нас. Так осложняется и без того очень острая проблема рабочей силы.
    - Проблема рабочей силы, откуда она? - спрашиваю я.- Ведь в стране существует безработица.
    Оказывается, перебраться в деревню городскому жителю непросто. Он врос корнями в улицы своего города, привык к родному заводу, обзавелся знакомыми и друзьями. Его не оставляет надежда: фортуна вновь улыбнется. С каждым годом экономика страны развивается все быстрее. Тем более что богатое государство не бросает его на произвол судьбы. Сначала пособие по безработице, потом другой спасательный круг - благотворительность, различного рода пожертвования и выплаты. Бесплатно раздается одежда, созданы бесплатные столовые, ночлежки.
    И второй барьер на пути миграции рабочей силы в деревню - величина заработной платы. В Сиднее, Мельбурне рабочий получает в два раза больше, чем тот, кто стоит на вращающемся круге "Ротолакты".
    - И все же, я думаю,- говорит гид,- на деньги счастья не купишь. Любимая работа сама по себе прибавка к заработной плате. Есть немало людей, что предпочитают работу в поле машиностроительным и металлургическим цехам. Возьмите меня, я бы тоже мог зарабатывать куда больше где-нибудь на строительстве электростанций, но предпочитаю жить здесь.
    И акционеры фермы разработали целую систему "закрепления" рабочих рук. 80 процентов домиков, что краснеют черепицей возле "Ротолакты",собственность компании. Чистые, красивые, с отличными ваннами и туалетами, они практически не отличаются от тех, что утопают в садах пригородов Сиднея. Разве что без конюшен, где богатые сиднейцы держат скаковых лошадей. Завел такую лошадь в специальный вагончик, прицепил его к автомашине - и вперед, куда-нибудь на лоно природы. Там пересел из машины на лошадь и скачи в свое удовольствие по лесам и полям.
    Работникам "Розелекты" лошади не нужны. Кругом и без того самая настоящая природа. Другое дело - хорошая автомашина. Сел за руль - и через час в Сиднее. Развлекайся как можешь - иди на рынок, в универмаги, скажем, в меховой магазин Корнелиуса, бывшего жителя Одессы, где твоя жена может вдосталь налюбоваться и помечтать о норковой или соболиной шубе. Или приобрети билет во всемирно-известную сиднейскую оперу, а детей отправь в замечательный зоопарк. Там собраны чуть ли не все экзотические звери мира. Молодым рабочим тоже нужна машина. До ближайшего драйвина самое большее полчаса езды. Два доллара билетеру - и подруливай к стоянке. В 10 вечера, когда стемнеет, зажигается огромный экран. Служитель просовывает в машину наушники - для вас и спутницы. Хочешь, смотри и слушай, о чем идет речь на экране; не хочешь, мило проводи время с девушкой на сиденье автомобиля. Ночь и затемненные окна обеспечивают тебе максимум приватности. В перерывах между сериями картины возникает возможность посидеть в кафе, вкусно закусить, показать себя, посмотреть на других.
    Кстати, снова о методах закрепления рабочих рук. В уютных и современных домиках "Ротолакты" рабочие живут практически бесплатно. Арендная плата - три доллара с человека в неделю. В городе такая аренда стоила бы в десять раз дороже. Если рабочему потребуются строительные материалы или сельхозмашины, он может приобрести их на ферме со скидкой. В поселке чистенькая оборудованная компьютерами школа и, естественно, церковь.
    Питер Мэн старается набирать лишь женатых рабочих - они чувствуют ответственность перед семьей, им сложнее сорваться с места. Холостяк же, как правило, еще не определился в жизни, он пока не знает, где встать на якорь. От трех до двенадцати недель - таков средний срок работы холостяков на "Розелекте". Это вызывает недовольство администрации. Еще бы, ведь подсчитано точно: новичок начинает приносить гарантированную прибыль только через четыре недели. Минимум тридцать дней уходит на освоение новой профессии. В это время компания терпит убыток. К новичку приходится прикреплять "учителя", снимая его с основной работы. Ученик принимает решение уехать. Результат для фирмы печальный. Парня увозит попутка, а администрация заносит в графу "убыток" небольшую, но тревожную цифру. Ей прекрасно известно, что крупные убытки складываются из таких вот маленьких цифр. Питер Мэн уверен, что ему удастся со временем решить и проблему молодых кадров.
    - Непременное условие решения всякой проблемы,- говорит он,- это, прежде всего, признание ее существования. Мы признали, и, следовательно, сумеем постепенно справиться с ней.
    Что еще входит в планы администрации "Розелекты"? Питер Мэн собирается взять за образец американскую систему решения трудных вопросов в хозяйстве - обращаться за помощью к оракулу современности, электронно-вычислительной машине. В Австралии создана специальная служба планирования сельского хозяйства. С помощью ЭВМ она в состоянии ответить на любые вопросы фермера. К услугам самой современной и сложной компьютерной системы может обращаться фермер, у которого не меньше 200 гектаров земли и на 40 тысяч долларов продукции ежегодно. Она в состоянии дать исчерпывающий ответ на 1000 разных вопросов. Для тех, кто победнее, ученые предложили более примитивную систему "Телеран". Она рассчитана на 50 самых распространенных вопросов. Среди них, к примеру, такой: "Как составить самый эффективный рецепт кормов?" Опыт показал, что именно он задавался машине 5 тысяч раз - рекордное число. Машина может рекомендовать, помимо способов увеличения прибыли, методы сокращения убытков. А разве тот же составленный компьютером гороскоп хозяйства не помощник фермера, когда он обращается за кредитом в банк? Банку - он расстается с деньгами - хочется знать наперед, окажется ли состоятельным должник, сможет ли он в обусловленный срок погасить задолженность и выплатить за нее довольно высокие проценты?
    О достижениях Австралии в экономике можно подробно рассказывать не в мемуарах, а в специально им посвященной книге. И хотя в наших магазинах нет популярной литературы на эту тему, люди в век радио и телевидения достаточно широко информированы об этом. И у многих в демократические годы "исхода" возникает законное желание перебраться на пятый континент. Перед австралийским посольством в Москве видишь целые очереди людей. Поменьше, чем у американского, но все же достаточно длинные. Я поинтересовался как-то у молодого, модно одетого человека из очереди, что побудило его подать документы на ПМЖ.
    - Надоело жить в обстановке преступности и наплевательского отношения к тебе со стороны правительства. Очень далеко? Тем лучше! Хочется смотаться из нашей страны как можно дальше.
    Молодости свойственно принимать скоропалительные решения, за которые надо потом дорого расплачиваться. Преступность есть не у нас одних, она процветает и в далекой Австралии. А кому нужен на пятом континенте нищий русский эмигрант, зачастую без языка, привыкший работать на родине спустя рукава и не имеющий редкой профессии. Тем более в обществе, члены которого разобщены, где только русских эмигрантских организаций свыше пяти, а их члены не общаются друг с другом. Пусть извинит меня читатель, но попробую снабдить его в мемуарах некоторой информацией и на эти темы.
    У ночного Сиднея есть одна заметная примета - Кингз-Кросс, Королевский перекресток, район развлечений, гостиниц и домов той части элиты, которую устраивает городская жизнь в пяти минутах езды от делового центра. С наступлением темноты, когда солнце прячется где-то в песках австралийских пустынь, с моего балкона в мотеле "Флорида Тауэрс" видно, как за стеной высоких домов небо вспыхивает ярким отсветом реклам. Это зажигает огни Кингз-Кросс - единственное место в Сиднее, где жизнь не затихает до петухов. В память врезались первые минуты знакомства с этим расфранченным районом гигантского города. На углу беседовали три симпатичные модно одетые австралийки. Я нацелил на них фотокамеру. Прекрасный кадр об Австралии. Сколько можно снимать нищих и развалюхи! И вдруг громкий ошеломляющий вопрос:
    - Ты что, идиот?
    - Вроде нет. Всего лишь журналист-иностранец.
    - Нам плевать, что ты иностранец. Убери камеру, а то разобьем ее о твою голову!
    И тут же замечание прохожего, случайного свидетеля этой сценки:
    - С камерой здесь не шутите, жизнь на Кингз-Кроссе стоит недорого.
    Не знаю, как жизнь простого австралийца или иностранца вроде меня, а охрана личности и собственности богатого члена элиты обходится здесь в весьма солидную сумму. Двухэтажные особняки окружают металлические заборы, двери и окна защищают железные решетки. Повсюду таблички: "Эта собственность охраняется силами безопасности. Вошедшего ожидает суд".
    Таблички и решетки показатель того процесса, что поразил, подобно нашей стране, "всеразрешающее" общество. Неудержимый рост преступности название этому процессу. По данным официальной статистики, число вооруженных ограблений возрастает в городах в десять раз каждые десять лет. Эта цифра, скорее всего, преуменьшена. Сержант сиднейской уголовной полиции Арантц, возмущенный подтасовкой официальных данных, передал в печать подлинные цифры, подсчитанные ЭВМ. На следующее же утро Арантца увезли из дома два офицера из полиции. Через час он уже оказался в... психиатрической больнице. А еще через пару дней, когда полицейское начальство не сумело заставить врачей признать "бунтовщика" душевнобольным, комиссар передал Арантцу ультимативное требование: "или ты сам заявишь прессе, что болен, и уйдешь на пенсию по инвалидности, или вышвырнем тебя с работы без пенсии".
    Арантц отказался признать себя душевнобольным. В его защиту выступили печать, члены парламента - лейбористы. Безрезультатно. Начальство осталось непреклонным. И вот когда за Арантцем в последний раз захлопнулась дверь полицейского управления, корреспондент телевидения спросил его тут же на улице: "Что заставило вас оставить без средств существования четверых детей?" Ответ услышала вся страна: "Страх за их будущее, за будущее их сверстников".
    Чем не наша сегодняшняя "демократическая" действительность? А австралийская мафия? Она тоже существует, развивается и процветает. Правда, в мое время она еще не взяла под контроль все отрасли бизнеса и производства. Но с тех пор утекло много воды.
    Что вызывает волну роста преступности в Австралии? Насколько я мог разобраться в этом вопросе, отнюдь не тесная связь правительства и парламентариев с мафией. Причины другие, их несколько. Одну назвал сотрудник "уголовки" Барри Файлвуд, с которым меня познакомили в Сиднее. Преступность, считает он, порождает страх перед ней. Этот страх вскоре перерастает в психоз. Он-то и способствует созданию атмосферы, выгодной для уголовных элементов: безлюдные улицы, боязнь людей прийти к вам на помощь, потеря доверия к полиции. Барри рассказывает, что люди руководствуются, как и у нас, известным принципом "спасение утопающих - дело рук самих утопающих". Одни сиднейцы приобретают оружие. Большинство других пользуется иными приемами обеспечения безопасности: вечером ходят по краю тротуаров, подальше от подъездов домов, куда могут затащить, носят при себе второй бумажник, в него вложены десять долларов - специально для потенциального грабителя, полицейские свистки. Есть и такие, что в качестве оборонительных средств предпочитают слезоточивый газ, утяжеленные металлом трости, ручные сирены.
    По Файлвуду, проблема борьбы с преступностью сводится к приобретению технических новинок.
    - Не хотите, чтобы вашу квартиру ограбили? - говорит он.- Замените входную дверь на железную.
    Я поставил потом в своей московской квартире такую дверь и купил в Австралии "соответствующий" замок со специальными дужками и специальными скобками для него. Дужку не перепилить, скобки тоже. Их не поддеть и стамеской. Винты крепления надежно спрятаны от отвертки домушника. Однажды ключ от замка оказался потерянным. Пришлось прибегнуть к услугам пожарной команды, чтобы по лестнице автомашины один из ее членов смог забраться на пятый этаж, через балкон проникнуть в квартиру и взять запасные ключи. Так что палка о двух концах. В самом деле, не будешь же каждый раз вызывать пожарную команду или выжигать автогеном кусок железа в двери!
    Некоторые австралийцы приобретают для дома дорогостоящие охранные системы. При подходе к нему включаются прожекторы, сирены, а в полицию поступает сигнал. Другие предпочитают более простые и традиционные методы заводят собак. Специально обученная овчарка стоит многие сотни долларов. Мой знакомый как-то сказал по этому поводу: "Мы ради безопасности вскоре окружим дома рвами с крокодилами". Я часто вспоминаю эти слова. И тоже для охраны дачи завел собаку - русского черного терьера по кличке Карат. Эту породу специально вывели по приказу Лаврентия Берии для охраны тюрем и лагерей. Правда, мой пес вырос существом дружелюбным и добродушным. Спасибо зятю - он подарил пару ружей с весом пуль в 32 грамма. "При попадании такой пули,- предупредили меня в киевском отделении милиции Москвы при выдаче разрешения на оружие,- подранков не бывает. Так что стреляйте лишь в случае, если жизни угрожает опасность. Иначе рискуете оказаться за решеткой". Ну а Карат? Он выполняет другую не менее ценную миссию - стал настоящим другом, который не отходит от хозяина ни на шаг, смотрит преданными глазами, все понимает, разве что не говорит. Как это важно, когда живешь за городом большей частью один.
    Новинки техники, изобретательность австралийцев, конечно же, затрудняют "деятельность" преступников, но они не универсальное средство спасения. Одним из более эффективных путей обеспечения безопасности и охраны личной собственности граждан могла бы стать ликвидация коррупции в полиции. Чьи слова? Не мои. Так утверждают австралийские криминалисты. Каждый пятый из 20 тысяч сиднейских полицейских через короткий срок в два-три года увольняется со службы или оказывается арестованным по обвинению во взяточничестве, связях с преступными синдикатами, торговле наркотиками, краже машин. Что же, похоже на нас!
    Кто не знал в Сиднее главаря местного преступного мира по кличке Большой? Как-то два телевизионных оператора попытались заснять его, когда он выходил из собственного особняка. Телохранители вдребезги разбили их камеры. "Авторитету" было что прятать от глаз общественности. Его синдикат контролировал игорную индустрию и широкую сеть мафиозных организаций города. И все-таки тайна из тайн Большого - тесные связи с преступным американским миром. Именно в роли его представителя он выступал на пятом континенте. Заокеанские гангстеры срывали ежегодно баснословный куш с доходов игорных клубов и продажи игорных автоматов в Австралию.
    Кто же главный виновник роста преступности в стране? Этот вопрос я задал уже не полицейским и коллегам по перу, а известному религиозному проповеднику Тэду Ноффсу. Он считает, что ответственность за подобный процесс целиком несет само австралийское общество. Государство не в силах искоренить преступность, заявляет он. Сделать это со временем может только Церковь. Тэд носится, в частности, с идеей создать "передвижные церкви" в автофургонах и выезжать по воскресеньям на пляжи и в другие места скопления молодежи. Церкви также должны перестать быть сугубо молитвенными домами, доступ куда открыт лишь для молитвы и соответственно строго одетым людям. И идеи Ноффса уже осуществляются. Я видел объявления, извещающие, что в такой-то церкви состоится танцевальный вечер для молодежи. У себя в стране мы, в смысле методов привлечения новых прихожан в храмы, напрочь отстали от далекой Австралии. И вряд ли двадцать первый век внесет подобные новшества в религиозные реалии православной церкви.
    ...Поздно. Позади еще один вечер в Сиднее. Потихоньку бреду в мотель, где волнуются жена, дети. А над заливом сереет полоса неба. На Кингз-Кросс меркнет вечерний наряд. Нет уже девиц на углу, возвратился домой инвалид в кресле - нищий, что пару часов назад еще "продавал" тут шариковые ручки. Гаснет и яркий подсвет шарового фонтана. Улица вымерла. Лишь изредка тебя освещают фары полицейских машин, да останавливают резкие порывы ветра с залива. Сидней спит. Только в круглосуточно работающем кафе при церкви Тэда Ноффса засиделись его единомышленники.
    В зимний февральский вечер 1998 года мы с женой сидели уже не в сиднейском кафе, а на подмосковной даче, в гостях у соседа. После третьей рюмки дорогой водки, которой угощал нас щедрый хозяин, речь зашла о впечатлениях зарубежной жизни. Его симпатичная жена Нина тоже побывала во многих западных странах и составила четкое представление об "их образе жизни".
    - Да, процесс отчужденности людей получил в последние годы распространение и в нашей стране,- говорила она.- Но все же русский человек устроен совсем по-другому. Возьмите, к примеру, меня. Я по-настоящему переживаю, когда вижу, что кто-то попал в беду, независимо от того, знаю я его или нет.
    - Я тоже стараюсь помогать людям. Если вижу, что на шоссе человек мучается с машиной, обязательно останавливаюсь и вместе с ним начинаю копаться в моторе,- присоединился к ней муж.
    - Ну, нельзя стричь всех под одну гребенку,- вмешалась моя жена.Возьмите американцев. Они не лезут к вам в дом, оберегая ваш привычный образ жизни, но когда наступает трудный момент, они протягивают руку помощи. Так, моя дочь и двое внуков оказались там как-то отрезанными от мира. Выпало огромное количество снега - ни пройти, ни проехать. Ровно через час в дом постучали - один сосед предложил для детей молоко, другой поделился хлебом. Вот вам и отчужденность, изолированность людей друг от друга!
    Возможно, обе женщины правы. Я расскажу лишь о том, что видел на пятом континенте, не берясь возводить свои наблюдения в ранг национальной черты австралийцев. Просто для сведения тех, кто стоит сегодня и, может быть, еще долго будет стоять в очередях перед австралийским посольством в Москве.
    СИДНЕЙ: СМЕРТЬ НА АВТОБУСНОЙ ОСТАНОВКЕ
    Мне помнится жаркий февральский денек 1972 года. День, когда сиднейцы, задыхаясь от влажной летней жары, заполняют пляж и прибрежный бульвар в пригороде Мэнли. Вместе с ними я лежал на песке и смотрел, как плещутся о берег волны Тасманова моря. Кто знал тогда, что в нескольких метрах от нас в грязной будке автобусной остановки закончил жизненный путь один из жителей города? Кто знал тогда, что через несколько дней история попадет на страницы газет и заставит их задаться вопросом: "Что мы за люди? В каком же обществе мы живем"?
    ...На скамейке задумался усталый пожилой человек. Случайный прохожий попросил у него закурить. Просьба осталась без ответа. Через день прохожий вновь оказался на остановке и увидел на прежнем месте того же самого человека.
    - Ну что, разжился сигаретами? - спросил он, хлопнув по плечу.
    Незнакомец упал лицом вниз. Медицинская экспертиза констатировала: умер два дня назад. Сотни австралийцев видели застывшую фигуру, и только один попытался заговорить. Исключительный случай? Предоставлю слово самим австралийцам. Комментируя случай в Мэнли, "Сан геральд" писала: "Вы хотите умереть одиноким? Попробуйте сделать это на улице в часы пик. Прохожие брезгливо обойдут труп, с тем чтобы забыть о нем через несколько минут".
    Я не раз возвращался мысленно к истории на пляже. Почему люди так безразличны друг к другу? Что заставляет их отворачиваться от умирающего? Ведь каждый из них не бездушный автомат, каждый любит кого-то или кем-то любим. "Боязнь оказаться во что-то замешанным", "Недостаточная вера в Бога", "Я не знаю сам, что движет людьми",- ответили мне полицейский, пастор и врач-психиатр.
    Мой хороший знакомый Эндрю Джей, социолог из университета штата Новый Южный Уэльс, попытался сформулировать причину очерствения человеческих душ по-иному.
    - Люди не виноваты,- объяснил Эндрю.- Они поступают так подсознательно, так воспитывают их с детства. Австралиец с пеленок привыкает к отчужденности, практически не общается с соседями, как правило, не имеет по-настоящему близких друзей. Что касается незнакомых людей, то они вообще перестают для него существовать.
    - Ну а если с человеком беда, как в Мэнли?
    - Тогда безразличие возрастает вдвойне. Вступает в силу нечто вроде защитной реакции на жизненное потрясение.
    Эндрю Джея не обвинишь в беспочвенности выводов. Он использует проверенные факты. Материал для исследований дают статистика, полицейская хроника, судебные медицинские отчеты. Социальная изоляция, отчужденность приводят не только к очерствению человеческих душ. Они - причина роста числа психических заболеваний в стране. Каждый двадцатый австралиец побывал на приеме у врача-психиатра, половина всех больничных коек занята душевнобольными.
    - Во многих случаях,- заявил мне на прощание Эндрю Джей,- причина заболеваний - ощущение одиночества, своей ненужности и, более того, отсутствие общего языка с другими членами семьи.
    Кстати, об одиночестве в семьях. На моем столе привезенная из Австралии таблица со статистическими данными. 49 процентов неудавшихся браков, свидетельствует она, расторгнуты по одной причине: муж и жена утратили способность к коммуникабельности. Емкое для официальной статистики это слово "коммуникабельность". Сколько слез, разочарований кроется за его обтекаемостью! Официальная статистика приоткрывает завесу далеко не над всеми причинами семейных трагедий. Особенно социальными. А они на поверхности. Большинство австралийцев не отдают пальму первенства личной жизни. Основное - социальный статус, положение в обществе. Глава семьи уходит с работы с мыслью о том, что там произошло за день, что осталось несделанным, как избежать критики начальства и укрепить свое не всегда устойчивое положение. Дома его ждет изнервничавшаяся жена. Она перестирала гору белья, выгадывала каждый цент в повседневных расходах, воевала с детьми. Ей не терпится поделиться всем с мужем, а он не расстается с мыслями о работе. Даже в постели его мучают рабочие сны. Или хуже того где взять деньги на уплату взноса за дом, машину, другие блага, приобретенные в рассрочку. Отец не пытается узнать, какие оценки принес сегодня из школы сын, что нарисовала в альбоме дочь. Так делается изначальный губительный шаг к потере коммуникабельности, образуется первая течь в семейном корабле.
    И еще одна причина не только крушения браков, но порой и самоубийств. Имя ей - кризис личности. Много, много таких, кто, забыв о семье, годами шагает к долларовому Олимпу. Делает доллары не ради куска хлеба с маслом, а ради долларов как таковых. Рано или поздно у кого-то в одну из бессонных ночей наступает прозрение, возникает чуждая до сих пор мысль - ответь, ты прожил настоящую жизнь? Или растратил подлинные ценности в погоне за призрачной известностью и деньгами? Так ли были они тебе необходимы для счастья?
    По-разному отвечают люди на этот вопрос. Разные они, и разное у них жизненное кредо. Как-то я познакомился в Канберре с одним человеком. В австралийской школе учились и подружились наши дочери. Однажды, пока девочки играли в его огромной гостиной, он рассказал мне историю о своих злоключениях. Была мечта - построить собственной дом, купить дорогую машину, положить на банковский счет много денег. К сорока годам он достиг всего этого. И тут судьба нанесла неожиданный удар. В двух шагах от дома автомобиль задавил игравшего в мяч на улице сына, за которым у родителей не было времени смотреть.
    - Я был на грани самоубийства,- говорит мой собеседник,- спасли вера в Бога и пастырь церкви.
    Есть и другого сорта люди, уверенные в правильности выбранной жизненной дороги. Их не мучают тревожные сны. К числу таких людей принадлежал мой очередной австралийский знакомый Крис, директор спортивного центра в Канберре. Небольшого роста, лет 35, прекрасно сложен, ни грамма лишнего жира. Уверен в себе. Идеалами социализма его не соблазнишь, да я и не пытался дискутировать на сию тему. Какие же идеалы свойственны Крису? Он знакомит меня со своим жизненным кредо. Крис уже успел обзавестись двухэтажным особняком, "мерседесом" одной из лучших моделей. Такой автомобиль стоит в Австралии дороже трех машин местного производства. Кстати, очень и очень неплохих. На одной из них я наездил без всяких хлопот многие тысячи миль. Когда перевалило за тридцать, Крису захотелось стать землевладельцем. Желание - закон. Купил довольно большой участок - десять миль в длину и пять миль в ширину. Ну а что дальше? Теперь иная мечта: бросить через год-два работу и осесть в загородном поместье. Бросить работу навсегда. И это в тридцать пять лет!
    Спрашиваю: не рано ли, не надоест ли отсиживаться без дела? Я знаю, Крис практически сроднился со своим спортивным центром, трудится в нем от зари до зари. И вдруг частичка его жизненной философии: "Сколько можно работать на общество? Теперь пусть общество поработает на меня".
    ...Австралия. Об этой чудесной самобытной стране не расскажешь коротко в мемуарах. Она представляется крупным бриллиантом с разными гранями. Одни из них ювелиру удалось отшлифовать в совершенстве, и они засверкали каким-то волшебным ослепительным светом. Другие выглядят более скромно, их блеск не раскрыт так, как бы этого хотелось. Но и те и другие грани одного уникального бриллианта.
    Пятый континент и в самом деле уникален, Уникален во многом, в том числе географическом, климатическом, животном и растительном отношении. Да и мало ли в каких отношениях еще! В самом деле, Австралия единственная страна, которая занимает целый континент. По размерам территории она в тридцать два раза больше "страны-матери" - так до недавнего времени австралийцы называли Англию. Она самый плоский континент мира. Горы и возвышенности занимают лишь пять процентов территории. Климат здесь отличается редким сочетанием тропиков на севере, субтропиков в центре и умеренного пояса на юге. Две трети страны - каменистые и песчаные полупустынные пространства, поросшие колючей травой и редким кустарником. Здесь дождей не бывает по нескольку лет. Своеобразен и растительный мир. Распространенное дерево - эвкалипт, достигающий порой в высоту ста пятидесяти метров. Австралия - "страна-убежище". Здесь сохранились ископаемые животные - утконос, ехидна, сумчатые кенгуру, тасманский дьявол, медведь коала. На севере охотятся за крокодилами, в центральной части и на юге фермеры отстреливают грозу овец - собаку динго. Другая и самая важная грань страны в современном мире - это ее экономические достижения. Австралия сегодня вкладывает больше четверти валового дохода в новые предприятия, атомные электростанции и машинное оборудование - в процентном отношении намного больше, чем США и страны Западной Европы.
    Можно долго перечислять экономические достижения страны. Но эта книга не справочник. Вспоминая сегодня прошлое, я думаю о другом - кому ЦК КПСС, советское правительство поручали развитие политических и прочих отношений с этой уникальной, быстро растущей в экономическом плане страной? Я уже писал о после и резиденте. Ну а другие, в частности те, кого направляли сюда с кратковременными визитами, но тем не менее с важными поручениями и задачами?
    В памяти запечатлелся погожий сентябрьский денек 1972 года. Весна еще только слегка обозначила свое начало, но не вступила полностью в отведенные ей природой права. Дни в Канберре стояли теплые. Но по-настоящему жарко было в советском посольстве и корреспондентском пункте ТАСС. В австралийскую столицу проездом из Новой Зеландии прибыла делегация Верховного Совета СССР во главе с Ядгар Саддыковной Насриддиновой председателем Совета Национальностей, одной из палат парламента страны. Посол и мы, журналисты, делали все, чтобы ублажить лично Ядгар Саддыковну. Дипломаты лезли из кожи вон, организовывая для нее незапланированные встречи с людьми, рабочее время которых было расписано на недели вперед,спикером палаты представителей австралийского парламента У. Астоном, другими важными политическими деятелями страны. Я же тоже стремился польстить высокой гостье, взяв у нее интервью. Обычно такие интервью были прерогативой журналистов в Москве и брали их по возвращении делегаций на родину. Надо думать, моя инициатива на сей раз оказалась удачной. Правительственные "Известия" опубликовали его полностью, открыв им иностранную полосу, да еще за подписью,- редкое явление, когда дело шло о материале не собственного корреспондента, а журналиста ТАСС.
    Чем же объяснялась такая необычная активность? Причин было несколько. Одна из них - уважение к этой женщине. Не как к председателю палаты парламента, а как к личности. Бывшая батрачка, бесправная в прошлом женщина сумела преодолеть все религиозные и другие препоны на своем жизненном пути и вырасти до председателя Президиума Верховного Совета Узбекистана, заместителя председателя Президиума Верховного Совета СССР и, что не менее важно, члена ЦК КПСС. Не всем удавалось достичь этого в жизни. Я смотрел на Ядгар Саддыковну и приятно удивлялся ее энергии, уму, умению толково оценивать события и отвечать на вопросы журналиста. Признаюсь, была и вторая причина всеобщего внимания к делегации. Мы знали: ее руководитель пользуется личным расположением Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева и члена политбюро, второго человека в стране, председателя Верховного Совета СССР Николая Подгорного. Тут уж, как говорится, хочешь не хочешь, а сам энергично запляшешь вокруг нее. Не потрафил - звонок в Москве по кремлевке руководителю МИД или ТАСС: кого вы держите в Австралии? Никчемного посла, никудышного корреспондента?
    Кто знал, что в недалеком будущем мне доведется наблюдать Ядгар Саддыковну неоднократно и ближе - в Москве, в ее кремлевском кабинете в период расцвета, потом после "погара" - на сессиях Верховного Совета, куда она приходила по гостевому билету, в Ташкенте, где молодой и способный сотрудник узбекского КГБ, специалист по борьбе с религиозными сектами Валерий Гаташ знакомил меня с ее виллой. Тогда в Австралии мы даже не могли представить себе, что у Ядгар Саддыковны, как у Януса, два лица - одно партийно-государственное, другое криминальное. И что такому человеку наш лидер Брежнев, который был информирован о ее проступках, доверяет не только возглавлять палату парламента, но и представлять страну на пятом континенте. Пустые слова, не подкрепленные фактами? Приведу лишь некоторые из них, причем не взятые "с потолка", а из самых достоверных источников материалов Комитета партийного контроля при ЦК КПСС.
    "В результате тщательной партийной проверки и путем следственных действий,- говорилось в них,- были установлены многочисленные факты, уличающие Насриддинову в том, что она, пользуясь властью, подписывала противозаконные указы о помиловании и сокращении сроков наказания уголовным преступникам, за что получала взятки. Как установило следствие, получала она взятки также за протекционизм при назначении на ответственные должности и незаконное предоставление квартир. В процессе расследования уголовных дел, возбужденных в отношении преступных групп, состоящих из лиц, связанных с Насриддиновой и пользовавшихся ее поддержкой и покровительством, были вскрыты массовые хищения социалистической собственности в особо крупных размерах, факты взяточничества. Всего было осуждены 315 человек, в том числе 31 ответственный советский и судебный работник".
    Было, в частности, установлено, что только за период 1966-1969 годов, то есть за несколько лет до визита Насриддиновой в Австралию, ею были помилованы без всяких на то оснований за взятки 59 преступников, осужденных на длительные сроки заключения.
    2 ноября 1988 года, в период расцвета гласности, мне попался в руки номер "Известий" со статьей известного публициста Сахнина. В ней журналист и писатель привел многие факты преступного прошлого Насриддиновой. Среди прочих особенно выделялась история женитьбы сына Ядгар Саддыковны. На свадьбу в Ташкент пригласили около 800 человек, в том числе из Москвы. Гостей обслуживали 150 человек: официанты, повара, мойщики посуды плюс 200 водителей машин. Специальная комиссия регистрировала, кто и что за подарки принес молодоженам. Самыми скромными были ковры, золотые часы, гарнитуры мебели. Слух о масштабах свадьбы докатился до Брежнева. Генеральный секретарь счел возможным ограничиться репликой. "Ты глупость сделала,пожурил он Ядгар Саддыковну.- Что у тебя там со свадьбой?" - "Замечание учту, Леонид Ильич",- сказала она виновато. И учла, отнеся расходы на свадьбу на счет государства. Она списала их на прием и обслуживание руководителей Индии и Пакистана, прибывших в Ташкент на переговоры с участием Косыгина, главы советского правительства. Ее не смутил тот факт, что индийско-пакистанские переговоры состоялись в 1966 году, а свадьба - в 1969.
    Что же, прав был Брежнев, когда заявил своей любимице Насриддиновой, что та "глупость сделала". Впрочем, глупые поступки совершают все, даже далеко не глупые люди. А Ядгар Саддыковна, бесспорно, принадлежала к категории последних. Просто в обстановке вседозволенности в верхах она позабыла известное изречение: "Богу - богово, кесарю - кесарево". Все могли позволить себе только Брежнев и члены политбюро. Остальные должны были знать, пусть близкий к верхам, но все же свой собственный по чину шесток.
    Впрочем, я кое-чем обязан Ядгар Садыковне. В ходе интервью в Канберре она поинтересовалась: "Вы не были в Новой Зеландии? Обязательно поезжайте туда - райская, неповторимая страна! Тем более она относится к вашей епархии".
    Я немедленно прореагировал на совет заместителя главы советского парламента и, сославшись на него, запросил согласия Москвы. Вот оно знакомое тарахтение мотора, красная видавшая виды машина сворачивает с дороги и застывает перед домом, на двери которого табличка с надписью "Корпункт ТАСС". Привезли международную телеграмму из Москвы. На желтом бланке долгожданные слова: "Вам разрешается выехать в Новую Зеландию".
    Итак, ссылка на Эдгар Саддыковну сработала! Теперь скорее в посольство этой страны за визой. Дадут ли? Ведь в те времена власти видели в любом нашем журналисте "шпиона"!
    ЗА РУЛЕМ ПО НОВОЙ ЗЕЛАНДИИ
    К счастью, первый секретарь новозеландского посольства в Канберре, симпатичный молодой человек по фамилии Эсбридж,- сама доброжелательность. Он хорошо знает нашу страну, ее историю и культуру.
    - Вы хотите получить визу? - спрашивает он по-русски.- Обещаю: проблем не будет. Но и вы обещайте мне, что напишите хотя бы пару материалов о нашей замечательной стране. Пусть русские люди подробнее узнают, как мы живем, о наших достижениях и проблемах. Да, чуть не забыл. Когда мы вас вызовем за визой, принесите обязательно и покажите мне авиабилет, оплаченный в оба конца. Такое правило.
    Оказывается, многие туристы из разных стран, приехав в Новую Зеландию на две недели, оставались там навсегда, пораженные и высоким уровнем жизни, и великолепием природы. При этом они ссылались на отсутствие средств на оплату обратного проезда.
    - Обязательно побывайте в этом фиорде,- советует мне господин Эсбридж.- Чистая Норвегия! Слетайте на вертолете на вот этот ледник, не пожалеете. Ваш Памир! А вот здесь целый лес из каури. Вы знаете, что такое каури?
    К стыду, я не знаю и сообщаю об этом первому секретарю.
    - Каури - это гигантские сосны. Они достигают шестидесяти метров в высоту и восемнадцати метров в обхвате, самым старым из них по полторы тысячи лет.
    Чтобы как-то оправдаться в глазах собеседника, говорю ему, что приходилось встречаться с более старыми образцами растительного мира. В доме моей дочери, живущей за океаном, хранится частичка ствола можжевельника. На ней вырезана нехитрая картинка и надпись на корейском языке. Она свидетельствует: этому срезу ствола несколько тысяч лет. Эсбридж продолжает приводить примеры новозеландской экзотики.
    - Ваши ромашки - полевые цветы. Наши - растут высоко на ветвях деревьев. На деревьях же растут у нас помидоры. Плоды помидорного дерева едят сырыми и посыпают их не солью, а сахарным песком. Наконец, в наших лесах нет змей и разных вредных насекомых. Как тут не вспомнишь слова вашего поэта: "Ох, лето красное, любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мошки!"
    Время у Эсбриджа строго расписано. Поэтому более подробное знакомство со страной приходится отложить до возвращения домой. В советских справочниках нудно и долго рассказывается о критическом состоянии экономики страны и ее сельского хозяйства. Ничего не поделаешь - дань социалистическому времени. Знаю - и мне придется прибегнуть к тем же приемам. Там, в Москве, от тебя ждут не похвал в адрес Новой Зеландии, а рассказ о "подлинных" (читай - негативных) проблемах капиталистической страны. Попробуй написать что-то другое! Не напечатают, более того, подумают, не попал ли в плен западной пропаганды или не хватает способности глубже разобраться в увиденном! Стоит ли впредь тратить валюту на командировки такого корреспондента?
    На помощь критику приходит местная демократическая пресса. На ее страницах практически не найдешь материалов о достижениях - одни статьи о недостатках. Невольно думается: ладно уж мы, нам платит тот, кто заказывает музыку. А новозеландские журналисты и их хозяева? Кто заставляет их уподобляться известной унтер-офицерской вдове, которая сама себя высекла?
    И все же некоторые факты дают представление о Новой Зеландии как о райской, неповторимой стране. Права была Ядгар Саддыковна! Ряд таких фактов общеизвестен. По уровню жизни новозеландцы занимают одно из первых мест на земном шаре. Бурно развиваются здесь энергетическая, горнодобывающая промышленность, сельское хозяйство. Новозеландским маслом и мясом завалены многие магазины за рубежом, включая Москву. Значительных успехов достигла система образования. В высших учебных заведениях страны занимаются также многие тысячи студентов из зарубежных государств. Есть чем гордиться и здравоохранению - медицинская помощь в государственных больницах, родильных домах и психиатрических больницах совершенно бесплатная. Количество только государственных больниц общего типа составляет более 200, родильных домов около сотни, психиатрических лечебниц - 11. Очень развит в стране и туристский бизнес. На сравнительно небольшой территории здесь найдешь субтропики и горные лыжи, равнины, холмы и снежные шапки гор. И, конечно, озера, где водятся гигантская форель и лосось. Плюс морское купанье на песчаных пляжах.
    В самолете по пути в Веллингтон над Тасмановым морем я думал о том, что, к сожалению, не со всеми красотами и достижениями удастся познакомиться за пару недель. К тому же программа пребывания далеко не собственная, а составленная новозеландским МИДом. Практика показывает - она не всегда удачна.
    ...Веллингтон. Я прилетел сюда поздно вечером и все же, быстро освоив номер, вышел на центральную улицу города - Мэннерс-стрит. Журналистское любопытство и желание не терять зря часы и минуты, отпущенные тебе программой. Рядом с моей гостиницей Святого Георгия магазин для хиппи. Он уже закрыт, но витрины демонстрируют свой особый товар: бусы и браслеты из жести вперемежку с одеждой из грубой мешковины, длинные дубленки с учетом местного климата. Тут же по два доллара за штуку продают портреты Гитлера и фото симпатичной женщины, чье обнаженное тело расчерчено на части, как баранья туша в пособиях для мясников. В нескольких метрах дальше еще один магазин. Он специализируется на продаже оружия. В витрине большое объявление-реклама: "Покупайте итальянские армейские карабины почти даром семнадцать долларов за штуку!" Ох, как хотелось приобрести такой карабин. Но кто же пропустит с ним в самолет, отправляющийся в Канберру и тем более в Москву? Витрина третьего магазина сшибает с ног своей необычностью: манекены в национальных русских костюмах, красочные цветные снимки Москвы и опять-таки призывы покупать - только не итальянские карабины, а пластинки с записями песен в исполнении хора имени Пятницкого. И это примерно в 15 тысячах километров от Москвы!
    Новая Зеландия - страна необузданных стихий. Из справочников видно, что только землетрясений здесь ежегодно насчитывается до двухсот. В гостинице поражают объявления: "В случае землетрясения оставайтесь в отеле, так безопаснее!" Горничная, встретив меня в коридоре, задала необычный вопрос: "Что, пошли познакомиться с нашим ветром?" В том, что это не праздная шутка, убеждаешься тотчас, на улице. Вдоль тротуаров натянуты канаты, за них полагается цепляться, если стихия попытается нанести штормовой удар. Через несколько дней мне вторично довелось убедиться в обоснованности замечания горничной - сильным порывом ветра мою машину в горах чуть не сбросило в пропасть. Да, с природой в Новой Зеландии шутки плохи. Но в семидесятых годах жителей страны волновали скорее экономические, чем природные катаклизмы. Они потрясали привычные жизненные устои, отдаляя для одних день последней тридцатилетней выплаты ссуды за дом, у некоторых отбирая надежду на кусок хлеба с маслом в старости,- свой кусок, а не благотворительный.
    Голодные на улицах Веллингтона. Кто мог поверить в это в шестидесятых? Страна занимала четвертое место в мире по жизненному уровню. И вдруг в семидесятых скачок назад с четвертого на четырнадцатое место. Надеюсь, что сегодня новозеландцы успели поправить свои дела. Но тогда многим довелось переживать нелегкие годы - экономические потрясения в США и странах Западной Европы докатились до далекой Новой Зеландии. Никуда не денешься, мир, как океан, взаимосвязан.
    8.30 утра. Я стою у глухой стены, вдоль которой протянулась длинная очередь людей. Пожилые сидят на холодном асфальте, уставившись в одну точку, как будто бы во вчерашний день, когда жизнь была полна светлых надежд. Этим даже бесплатная еда не способна вернуть утраченный блеск в потухшие ныне глаза. Те, кто помоложе, более энергичны и полны нетерпения вроде им скорее хочется покончить с завтраком и отправиться туда, где их ждут срочные дела. Беда лишь в том, что таких дел у них тоже нет. Третьих непривычный глаз заметит не сразу. В белых рубашках и галстуках они гуляют по другой стороне улицы и вроде не имеют никакого отношения к благотворительной столовой "Сострадательных сестер". Общество, которое отобрало у них работу, пока еще не сумело лишить их воспитанного с детства стыда перед бедностью. Но вот дверь распахивается и "порядочные" бросаются на ту сторону в самую гущу человеческого клубка.
    Внутри небольшая комната с поваром за стойкой и несколько столиков. Вам наливают суп в жестяные кружки и выдают по паре ломтиков хлеба. Большинство ест стоя, мест не хватает. А со стены на них сочувственно смотрит Иисус Христос. Сестра Феликс разрывается на части: командует на кухне, распоряжается во дворе, а тут еще корреспондент из большевистской России. Но монахиня не подает и признаков недовольства моим присутствием. Он приветлива, по-своему мила. Столовая, рассказывает она, существует около семидесяти лет. Прежде работать было легче. Приходили единицы - алкоголики, больные, люди, опустившиеся на социальное дно. Два года назад их было не более двенадцати за день, сегодня - сто. В чем причина? По мнению сестры безработица.
    В стране насчитывается пять тысяч безработных. Смехотворная цифра, если мерить масштабами США, Англии или, скажем, сегодняшней России. Но здесь эта мерка не подходит, новозеландцев всего три миллиона. Дело, видимо, не в одной безработице. Вспоминая о прошлом этой страны, я невольно думаю сегодня о нас. Как, к примеру, прожить в "демократической" России на мою пенсию, когда месячный взнос за квартиру, коммунальные услуги и телефон составляет чуть ли не ее половину? На оставшиеся можно купить лишь хлеб, немного молока и минимум, заметьте, отечественных лекарств. А как быть тем - их большинство,- кто получает так называемую минимальную или среднюю пенсию? На работу в семьдесят никто не возьмет. Если дети не помогают, поневоле пойдешь в благотворительную столовую. Беда лишь в том, что таких столовых на всю огромную столицу менее десятка. Так что остается только позавидовать новозеландцам, у которых есть сестра Феликс. Правда, и у нас имеется выход - берись за оружие и отправляйся грабить. Или собирай пустые бутылки и сдавай их в приемный пункт. Или, что совсем уж позорно, прицепляй ордена и медали, полученные в годы советской власти, и двигай в пригородные электрички, в переходы метро с протянутой рукой. Или, наконец, продавай квартиру и ютись где попало.
    ...Час назад на веллингтонском аэродроме люди горбились под порывами холодного ветра с дождем. Окленд - северный и самый крупный город Новой Зеландии - встречает теплым деньком и каким-то по-особому звонким пением скворцов.
    - Господин Чехонин,- звучит по радио милый женский голос,- подойдите к пятому окошку. Вас ждут ключи от машины.
    В мотеле "Акапулько" вместе с ключом от номера мне вручают программу двухдневного пребывания в Окленде, подготовленную правительственным бюро по туризму в Веллингтоне. В день приезда - знакомство с районом Понсоби, который создал Окленду репутацию самого большого полинезийского города в мире. Вечером участие в "русском обеде", устроенном для своих членов Обществом гурманов на стоящем в порту советском корабле "Шота Руставели". Назавтра - визит в редакцию газеты "Нью-Зиланд геральд". Обсудите там положение маори. Газетчики, мол, народ информированный и откровенный. Да и вообще новозеландцам нечего скрывать. На третий день отъезд на машине обратно в Веллингтон с посещением местной туристской Мекки - маорийского городка Роторуа. Как будто неплохо для первого знакомства с Новой Зеландией. Спасибо правительственному туристскому бюро!
    За два дня я обошел и объехал все улицы Понсоби. И хотя со мной не было гида, который бы снабдил интересными данными, общая и, надеюсь, объективная картина складывалась сама собой. По воскресным дням Понсоби притягивает элиту северной столицы. Ее члены спешат сюда к своим стоящим на якоре яхтам и свежему соленому ветру, наполняющему легкие кислородом. Красные, ярко-желтые, голубые паруса уносят яхтсменов туда, где бескрайняя морская гладь сливается с горизонтом. На берегу остаются припаркованные "мерседесы", "форды" и "БМВ" в ожидании владельцев. Они вернутся к вечеру, с тем чтобы завтра опять занять руководящие кресла в фирмах и банках.
    В будни Понсоби преображается до неузнаваемости. Броскую спортивную одежду и дорогие марки машин сменяют потертые джинсовые куртки и допотопные малолитражки. Как в нью-йоркском Гарлеме - почти одни темные лица. Понсоби - район, где состоятельные люди не живут, а только приезжают сюда заниматься спортом. В будни здесь царство бедняков. Оклендский бедняк не похож на бедняка азиатского. Он ближе к российскому бедняку. В Окленде не встретишь умирающих от голода, оборванных, ночующих на улице в любую погоду. Здесь другие понятия о бедности, да и, пожалуй, богатстве. Здесь сталкиваешься с другим: жизнью на краю бедности. Обширен, ох как обширен этот край для того, кто захочет его измерить. Он включает в себя очень многое: постоянный дамоклов меч безработицы, жизнь в деревянных, покосившихся домишках, состарившихся раньше времени женщин, пьяную ругань, семейные ссоры, нужду.
    И еще одна особенность Понсоби. Маори и полинезийцы обосновываются тут потому, что в других районах домовладельцы отказывают им в жилье. Отказывают, несмотря на то, что закон запрещает дискриминацию рас при аренде жилых помещений. В редакции "Нью-Зиланд" мне рассказали о положении маори на языке цифр и потому беспристрастно. 78 процентов маори выполняют работу, которая не требует специального обучения. 80 процентов маорийских детей оставляют общеобразовательную школу, не получив свидетельства об ее окончании. В Понсоби я не видел детских площадок, дети играли в грязных дворах, скрытых от солнца развешенным всюду бельем. Их отцы в это время рыли котлованы, разгружали машины, убирали городской мусор. Потолок для маори в Понсоби - продавец в мелкой лавке. Место горничной в мотеле, где я остановился, пока отдаленная мечта. Почему у вас нет горничных маори, спросил я у владельца мотеля. Зачем они мне, ответил он. У меня работают белые женщины.
    И это в Новой Зеландии, где равноправие коренного населения провозглашено не один десяток лет назад и к тому же законодательно закреплено. Видимо, общество устроено так, что можно принимать десятки хороших законов, но вопрос заключается в том, готово ли большинство населения претворять их в жизнь. О каком равноправии можно вести речь, если три четверти безработных в Новой Зеландии - люди с темным цветом кожи, детская смертность у маори выше в два раза, только один маори из окончивших школу имеет шанс продолжить образование. Зато маори принадлежит иная пальма первенства: они составляют 67 процентов среди заключенных самой строго охраняемой тюрьмы Пареморемо. Как тут понимающе не улыбнуться, когда слышишь рекламную притчу: у дружбы белых и маори есть старинный символ корзинка. И взявшись с детства за ручки этой корзинки, белые и маори вместе несут тяжелую ношу - судьбу страны, всю жизнь по-братски деля радости и горести. Ничего не скажешь, поэтичный, хорошо продуманный символ равноправия.
    ...Прощай, Окленд, официальная программа пребывания зовет дальше - в Роторуа. Дорога сворачивает в сторону от основной магистрали и мчится узкой, но такой же прекрасной бетонной лентой среди холмов. Неожиданно из-за крутого поворота открывается вид на темную зеленую чащу, а за ней море одноэтажных домишек. Приехали - Роторуа, новозеландское чудо света, городок в краю вулканов и гейзеров. Как хорошо отдохнуть днем в мотеле! Кругом звенящая тишина. Она взрывается шумом моторов лишь около семнадцати часов. К мотелю подкатывают туристские автобусы. Людской поток сразу же ломает дневное сонное оцепенение, переворачивая все вверх дном. Горы чемоданов, очередь у стойки администратора, суета приехавших. Впечатление конец столпотворению наступит не скоро. Но вот минут через десять туристский водоворот рассасывается. Потом слышится хлопанье дверей. Это молодежь, переодевшись в купальные костюмы и плавки, спешит сбросить дорожную усталость в бассейнах с горячей минеральной водой. Бассейнов много, плати тридцать центов и выбирай любые температуру и состав воды. Утро начинается рано. В шесть не очень обильный завтрак и опять шум моторов. Туристы разъезжаются по разным достопримечательным местам, здесь есть, что посмотреть. В девять и мне предстоит встреча с Хуаной Михинуи сотрудницей туристского комплекса. Он близко, в пяти минутах езды на машине. Паркуюсь у крепостной стены из толстого частокола. Раньше такие стены защищали поселения маори от врагов. Нынче они выполняют другую функцию - привлекают туристов. Впрочем, туристы - подготовленный народ. Им известно, что за стенами целая масса интересных сюрпризов. Чего стоит речка: у одного берега вода холодна как лед, у второго - почти кипяток. Хуана Михинуи рассказывает о школе резчиков по дереву для маорийских детей, что недавно открылась на деньги правительства. В ней увидишь удивительные работы и даже можешь их приобрести. Тут постоянно масса туристов, открывающих свои кошельки.
    Я спрашиваю у Хуаны, какую школу закончила она.
    - Школу? Самую трудную и интересную. Ту, что не выдает дипломов,школу жизни.
    Школа жизни... Она за частоколом деревни на маорийской земле. Своеобразная это, непохожая на другие части страны земля. Мощные гейзеры бьют из-под седых камней, деревья протянули к небу голые ветви, опаленные жарким подземным дыханием. Тропинка петляет по голым черным камням среди надписей: "Опасно для жизни", "Держитесь подальше". Неосторожный шаг - и сваришься в кипящем котле или утонешь в булькающей грязи. Солнце скрыто здесь за облаками пара.
    Тропинка упирается в будку, и, расставшись с долларом, вступаешь на жилую территорию поселка. Первое, что видишь,- образцовый жилой маорийский дом. В нем, правда, не живут. Иногда устраивают застолье в честь самых именитых туристов. В нескольких шагах еще более импозантный дом для собраний, украшенный колоритной маорийской резьбой. Дальше - россыпь деревянных домишек без резьбы и национальных украшений. У обитателей их иные заботы. И там и тут туристы щелкают фотоаппаратами. Щелкают издалека. Приблизиться вплотную к жилью мешают надписи "Частная собственность", "Не входить!". Поглядел на фасад и хватит, за кулисы не лезь. Реальную жизнь, однако, не спрячешь за ширмой запретительных надписей.
    - Сэр, бросьте монету, я нырну за ней с моста! - Парнишка лет десяти, почти голый, дрожит от холода. Видно, давно не бросали монет в теплую воду реки. Или вина лежит на таких же малышах-конкурентах, что плавают там, внизу, у подгнивших опор моста.
    Школа жизни, где она начинается для маори? Тут, под этим мостом? Или там, в мастерской у входа в деревню, где резчик Джон Таяпа передает секреты профессии детям? Но в ученики берут не больше четверых в год. Остальные идут на бойни, в чернорабочие, на бензозаправочные станции.
    Конечно, объективная картина не может быть написана исключительно темными красками. Иначе как быть с той самой корзинкой, которую вместе с детства несут белые и маори? В столице я видел маори в одеянии епископа, попадались маори журналисты, лидеры лейбористской партии, учителя. В Роторуа мне довелось познакомиться с таким маори. Его звали Морис Валден. Он был заместителем управляющего мотеля "Тревел Лодж". Морис крутился на работе с шести утра до позднего вечера. В одиннадцать, когда туристы расходились по номерам, он устало брел в ресторан, с тем чтобы первый раз поесть не давясь. Я подсел к нему, он приветливо меня встретил. Русский человек и сегодня не так уж частый гость в Новой Зеландии - далеко и дорого. Разговорились. Ему 32 года. Окончил с отличием историческое отделение Оклендского университета. Пять лет читал лекции студентам по социологии и антропологии. Потом подался сюда.
    - Что заставило сделать такой неожиданный пируэт?
    - Больше платят. Мне нужны были деньги, а им - маори. Маори с университетским образованием на руководящей работе. Как своего рода символ той самой корзинки.
    Морис не политик, политика его не интересует. Но как социолог и историк он констатирует: "Вслед за Соединенными Штатами расовая проблема становится актуальной и в Новой Зеландии".
    Недолго довелось пробыть в Роторуа, хотя желание диктовало: ну задержись на несколько дней в этом чудесном уголке земли! Может быть, не попадешь сюда больше никогда в жизни. С желанием в противоречие вступали рассудок и утвержденная программа. Разум говорил: ты только первый год в Австралии. Успеешь, и не раз, побывать в Новой Зеландии в очередной командировке. Дел-то всего - запросить согласие редакции и пересечь Тасманово море на самолете. Программа внушала: будь пунктуален, от результатов первой поездки зависят новая виза и лояльность местных властей. Знать бы тогда, что скоро, очень скоро мне придется покинуть и Новую Зеландию, и Австралию, с тем чтобы не возвратиться туда уже никогда.
    Последний пункт утвержденной программы обязывал посетить перед возвращением в Веллингтон сельскохозяйственную ферму на северном острове страны. Опять ферма - к чему? Ведь недавно побывал на ферме в Австралии. Не перебор ли с сельским хозяйством? В Веллингтоне считали - нет. Сельское хозяйство - становой хребет экономики страны. Тот, кто не познакомился с ним, не вправе вообще судить, и тем более писать, о Новой Зеландии. Да и для нас, особенно в "демократические" времена, весьма интересен опыт этой страны. Итак, вперед - в гости к фермеру Джо, которого давно уже по команде из Веллингтона мучают иностранцы.
    Шестьдесят четыре года прожил Джо на фермах страны. Долго работал на холодном юге и теперь убежден, что субтропики севера, где ему удалось приобрести в Матамате 140 гектаров лугов, и есть та самая библейская обетованная земля.
    - Нет, ты должен увидеть всю красоту с вершины холма,- говорит он и ведет меня к трактору.
    Поворот ключа - и мы не спеша едем вверх по дороге, протоптанной овцами. Джо за рулем, а я с его десятилетним сынишкой на платформе прицепа. С вершины холма Матамата предстает изумрудом в оправе из синих далеких гор и зеленых хвойных лесов. Голубое небо в кучевых облаках, просторы лугов, ниспадающих с холмов в долину к веселым ручьям, и вкрапленные в зелень травы белые пятна овечьих отар. Мы долго молчим, покоренные величием и красотой окружающей природы.
    Джо нарушает молчание первым. Ему не терпится поделиться с приезжим из далекой страны журналистом итогом своей нелегкой фермерской жизни.
    - Я оставляю детям крепкое хозяйство: две тысячи овец и, что важнее всего, хорошо налаженное дело.
    Четко отрегулированный механизм рабочих процессов, видимо, в действительности основной фактор успехов Джо. Рядом есть фермы покрупнее, но только хозяйство Джо считается образцовым и только сюда начальство из Управления по сельскому хозяйству посылает иностранных туристов. Даже специалисту есть чему поучиться у Джо. Там, где, казалось бы, необходим целый штат, он управляется вдвоем с женой. А работы пропасть: ухаживать за овцами, чинить километры проволочных заборов, содержать в порядке технику и постройки, подсевать траву. Кроме того, заботы о доме и большой семье семеро детей!
    - Скажу по секрету,- доверительно наклоняется ко мне Джо,- без техники еще можно справиться, без любви к земле - нет. Земля платит тебе той же монетой, что и ты ей. Деньги заменили многим фермерам подлинные жизненные ценности,- продолжает мой собеседник.- Хотя я тоже считаю центы, в труде меня интересует не одна меркантильная сторона.
    Откуда такие слова у человека, окончившего лишь начальную школу? Он типичный новозеландский фермер - огромного роста, с большими руками и грубыми чертами лица: крупный нос, небритый квадратный подбородок и желтые редкие зубы в полуулыбке. Нет впечатления старческой дряблости, хотя лицо изрезано сеткой глубоких морщин. Действительно, откуда эти слова? Ответ разве что в глазах Джо. Глубоко посаженные, они оценивающе смотрят на собеседника из-под толстых стекол очков, выдавая недюжинный природный ум. Нет, этот человек и впрямь занят не одним подсчетом доходов от фермы. Он старается проникнуть в суть вещей и явлений, по-своему раскрыть смысл жизни, особенно сейчас, когда в свои шестьдесят с лишним лет начинаешь подводить ее первые итоги.
    На размышления остаются бессонные ночи. Рассвет стирает беспокойные думы заботами рабочего дня. Утром письмо от дочери из города. Уволили с работы - нет справки об окончании средней школы. Пришли счета за удобрения и напоминание об очередном взносе за купленный в рассрочку трактор. А тут еще "Нью-Зиланд геральд" сообщает: цены на товары широкого потребления подскочили за год на десять процентов. Кроме одежды, подорожали и другие необходимые фермеру вещи инструменты, бензин.
    Джо убежден, что инфляция - самый страшный враг фермера. Из-за нее "худеют" полученные кредиты, а добиться новых все труднее. Джо хитрит, постоянно изворачивается, чтобы выстоять в борьбе с ростом цен. К примеру, недавно заявил налоговым органам, что больше не хозяин своих 140 гектаров земли. Продал, мол, их семейному тресту "Сункел и сыновья", а сам занимает теперь пост президента треста с заработной платой 200 долларов в месяц.
    К чему эта комедия с трестом? Оказывается, меньше налоги на собственность и доходы. Во-вторых, все не вечны. Если Джо уйдет из жизни, сыновей освободят от налога на наследство. Умер-то не владелец земли, а всего лишь служащий, хотя и президент треста.
    За чашкой крепкого чая Джо пытается убедить меня в старой истине: не так страшен черт, как его малюют. Он патриот и не хочет, чтобы русский журналист уехал с плохими записями в блокноте.
    - Да, это точно,- говорит он,- в нашем крае более четырех тысяч фермеров на грани разорения. Но кто виноват? Не одна инфляция. Доля вины лежит и на самих фермерах: одни еще не научились бороться с экономическими трудностями, беда других - им не хватает умения приспосабливаться к колебаниям конъюнктуры.
    Джо исчезает на минуту и приносит папку с финансовым отчетом за минувший год. Квалифицированный бухгалтерский документ: дебет, кредит, сколько заработано, на что истрачено. Чистая прибыль впечатляет: четыре тысячи семьдесят пять долларов - и это после вычета расходов на содержание фермы, заработной платы президента треста и его акционеров.
    Пора прощаться. К вечеру за задним стеклом машины растаяли холмы Матаматы. Как и положено по программе, я подъезжал к городу Гамильтону. Там на следующий день предстоял разговор с директором научно-исследовательского института по вопросам сельского хозяйства доктором Скоттом.
    ...Доктор Скотт очень занят. В его кабинете то и дело звонит телефон. И он в перерывах между звонками, торопясь, обрушивает на меня поток цифр и фактов. В институте и его восьми филиалах одна тысяча сотрудников: двести ученых, триста специалистов со средним сельскохозяйственным образованием и пятьсот высококвалифицированных работников, главным образом на опытных полях и лугах. Основная задача института - оказывать научную помощь фермерам. Ежегодно здание института превращается в своеобразный научный центр, где восемь тысяч фермеров усаживаются за парты. Их знакомят с практическими методами повышения прибыльности хозяйства, учат новейшим методам увеличения настрига шерсти овец и знакомят с научной организацией фермерского труда.
    Я поинтересовался у Джона, достаточно ли для фермеров нескольких дней обучения. Он считает - достаточно. В Гамильтоне фермеры выясняют лишь те вопросы, на которые им не смогли ответить сельскохозяйственные консультанты, или, как здесь называют их, "сельские маги".
    - При министерстве сельского хозяйства страны и научно-исследовательском институте в Гамильтоне,- рассказывает доктор Скотт,- созданы специальные группы консультантов: из расчета один "сельский маг" на двести-четыреста фермерских хозяйств. Консультанты опытные специалисты. Как правило, в их число отбирают самых лучших агрономов, животноводов с университетским образованием, проработавших в сельском хозяйстве не менее десяти лет. Кстати, помощь фермерам они оказывают бесплатно.
    Невольно думалось: будет когда-нибудь что-то подобное в нашей стране? Не было, нет и в обозримом будущем вряд ли будет.
    Видимо, не зря правительство тратит большие средства на содержание целого аппарата сельскохозяйственных консультантов и на работу научно-исследовательского института. У себя в кабинете доктор Скотт вручает мне таблицу показателей эффективности работы института. Согласно ей, девять миллионов новозеландских долларов, ежегодно ассигнуемых властями, оборачиваются десятками миллионов прибыли фермерских хозяйств и быстрым ростом сельскохозяйственной продукции страны. Продуктивность сельского хозяйства Новой Зеландии в начале семидесятых вдвое превысила уровень 1950 года, на достижение которого ушло целое столетие.
    - Предел? Конечно, нет,- убеждает собеседник.- С нынешним уровнем накопления нашими учеными знаний Новая Зеландия могла бы удвоить сельскохозяйственное производство.
    Я интересуюсь, что же мешает.
    - Рынки,- говорит Джон Скотт.- Наша главная болезнь - отсутствие новых рынков. Англия променяла нас на Европу. А ведь мы продавали ей свыше половины экспорта масла, сыра, шерсти. Сейчас пытаемся освоить латиноамериканский и азиатский рынки. А стоимость перевозок! - восклицает директор института.- Мы не имеем собственного торгового флота. В результате иностранные судовладельцы произвольно повышают фрахт.
    Где выход? Скотт не знает, когда и как удастся его стране преодолеть многоступенчатый барьер на пути увеличения экспорта сельхозпродукции. Зато он уверен в том, что, если государство не примет срочных мер по оказанию помощи сельскому хозяйству, тысячи фермеров не спасти от разорения никакими научными открытиями и советами консультантов. С помощью науки можно отсрочить, но не предотвратить надвигающийся крах мелких фермерских хозяйств.
    БЫЛ ЛИ В ЛЭНГЛИ СОВЕТСКИЙ "КРОТ"?
    Снова Канберра и снова Элиот-стрит, где живут: я с семьей, корреспондент "Правды" и два резидента обеих советских разведок - КГБ и ГРУ. Все советские обитатели на месте. Нет лишь моего австралийского четвероногого друга Джулиуса. Никто уже не царапает утром в дверь корпункта, приглашая меня в лес на прогулку. Джулиус исчез за то время, что не было с ним меня. Соседи сказали, что он попал под машину и погиб под ее колесами. Это было настоящей бедой. Только те, кто имеет и любит собак, могут меня понять. Известно, что беда не приходит одна. Через несколько дней из Москвы доставили телеграмму - умер отчим моей жены, добрый, порядочный человек. Мила улетела на похороны, оставив меня с двумя маленькими детьми. Вернувшись через пару недель в Канберру, она уговорила меня слетать в Москву в отпуск. Там за год накопилось много самых разных перемен.
    Что же, Мила, кажется, права. Перемены действительно есть - и в Москве, и здесь. В Канберре новый посол Мусин. С его приездом отпала необходимость являться каждое утро в посольство, чтобы ознакомить его, как предшественника, с содержанием австралийских газет. Он прекрасно справляется с этим сам. Изменился не только рабочий, но и жизненный стиль посольства. Нет уже больше совместных походов в сауну, практикуемых прежним послом, где можно полюбоваться стройными телами жен молодых дипломатов, выбрать то, что тебе приглянулось, и за стаканом виски перебросить мост к "неуставным отношениям" с очередной пассией. У посла Мусина совсем иной склад характера - ему несвойствен комсомольский стиль жизни, коллективные попойки, сауны и увлечение женским полом. Он весь в работе: надо доказать Москве, что тебе, недавнему советнику, не зря присвоили ранг посла, доверив развивать отношения не просто со страной, а с целым континентом. К тому же и жена не в далекой Москве, а рядом, тут же в Канберре. Симпатичная, молодая и умная женщина. Ничего не скажешь, на сей раз в высотке, где разместился в советской столице МИД, наконец-то сделали правильный выбор.
    Москва встречает цепью перемен, к сожалению, печальных. Холодный дождливый ноябрь, грязь на улицах, унылые лица и мрачных цветов одежда. Какой неприглядный контраст с Австралией! Там весна, яркие краски цветов, изумрудная зелень травы. И улыбки на лицах. Они везде в забитых продуктами магазинах, на рынках с их щедрым богатством экзотических фруктов, на спортивных кортах, в бассейнах, парках.
    Но к такой перемене привыкаешь сравнительно быстро - ты родился и вырос в этой стране. Труднее свыкнуться с иным: внезапно после операции аппендицита в "кремлевке" скончался в расцвете лет твой старый друг заместитель генерального директора ТАСС Григорий Максимович Ошеверов. Умный, внимательный по отношению к людям человек, талантливый журналист, с которым опубликовано в "Известиях" немало совместных статей о Японии. Глупая смерть. Кремлевские врачи не сделали самого обычного после операции - укола, разжижающего кровь. В результате оторвавшийся тромб. Как тут было не вспомнить наш разговор с Григорием Максимовичем задолго до его ухода из жизни.
    - Боря,- как-то под настроение сказал он,- я знаю, отчего скоро умру. Это будет операция аппендицита. Меня ожидает судьба отца. Он скончался после того, как ему удалили этот проклятый отросток.
    Судьба... Можно ли предвидеть, что ожидает тебя самого или другого человека? Я тогда скептически отнесся к словам Гриши. Устал, мол, перенапрягся, подкачали нервишки. Жизнь, однако, вскоре убедила в обратном. Сиротами остались жена и двое чудесных детишек - Максим и Ляля.
    Если работаешь не в тропиках, а в Австралии, отпуск всего 24 рабочих дня. Из них минимум неделю тратишь на отчеты и рабочие разговоры в Агентстве, затем надо съездить на неделю в Казань, повидаться с отцом, побывать на могиле мамы, отдать свой сыновний долг. Никогда не забуду то холодное серое утро, когда я, усталый после бессонной ночи, входил в старинное здание казанского вокзала. Здесь все по-прежнему, кажется, мало, что изменилось за много лет. Вот скамейка, на которой мы сидели с мамой в июле 45-го, когда она, больная туберкулезом, провожала сына в Москву и думала: даст ли бог увидеться еще? Газетный киоск в конце зала. В нем по приезде из Японии в шестидесятые годы покупал "Известия" со своими статьями, чтобы лишний раз порадовать отца. Вокзальный буфет. У его стойки была выпита с друзьями не одна рюмка. И вдруг воспоминания грубо прерваны. Две грязные старые цыганки бесцеремонно хватают за рукав:
    - Не спеши, давай тебе погадаем!
    - Не хочешь? Мы знаем, ты приехал издалека, тебя ожидают плохие вести.
    Я досадливо отмахнулся. Известный цыганский прием - заинтриговать свою жертву. Да и догадаться, что приехал издалека, не так уж и трудно одет не по-казански и даже не по-московски, набитые чемоданы иностранного производства. Неприятный осадок в душе все же остался. И неприятности не заставили себя долго ждать. На работе в Москве я почувствовал, как вокруг меня возникает стена отчуждения. Люди перестали приветливо улыбаться, подсаживаться за мой столик в буфете, чтобы расспросить об Австралии за чашкой кофе-эспрессо. Странно вели себя и кадровики. На все мои вопросы об обратном билете и сроках отъезда в Канберру они отделывались маловразумительными фразами. Вскоре зарубежный опыт работы подсказал: мой домашний телефон взят на круглосуточную "прослушку". Явно что-то было не так. Но что?
    Ответ не замедлил последовать. За неделю до планируемого отъезда меня внезапно пригласили в кабинет Замятина. Генеральный директор был не один. Его общество разделял начальник управления кадров. Бросив суровый взгляд на меня, Замятин нарушил молчание:
    - Боря, тебе предстоит не возвращаться в Канберру. Останешься здесь, в Москве, в центральном аппарате. Мы не будем возражать, если ты уйдешь работать обратно в "Известия".
    - Леонид Митрофанович, кто возьмет меня в газету после внезапного досрочного отзыва из Австралии? Вряд ли следует вам объяснять правила кадровой игры.
    - Что же, ты прав...- И внезапно кадровику: - Подыщите ему что-нибудь у нас.
    - Леонид Митрофанович,- не выдержал я,- в чем моя вина, почему через год меня отзывают? Разрешите по крайней мере съездить на неделю и забрать жену и детей.
    Ответ был категоричен:
    - Ты останешься здесь, семье помогут собраться сотрудники посольства. Что касается претензий к твоей журналистской работе, то у ТАСС просто их нет.
    Итак, все становилось на своё место. Причина отзыва в другом. За скобками ее угадывался КГБ. Об этом дал понять Замятин, да и прослушка домашнего телефона свидетельствовала сама за себя. Чтобы предупредить жену о скором ее отъезде в Москву, я немедленно связался по телефону с Канберрой. Слышимость была отличная.
    - Милаша, я не приеду. Мне дали здесь хорошую работу. Собирайся и прилетай вместе с детьми.
    Жена обрадовалась такому известию. Жизнь в Австралии ей почему-то активно не нравилась. Видимо, действовал еще японский синдром, да и дома в Москве после недавней смерти отчима оставалась одинокая престарелая мать. Я попробовал сделать в Канберру еще ряд звонков. И тут же получил выговор от Замятина.
    - Боря, ты злоупотребляешь телефоном. Хватит разговаривать с Канберрой. Наживаешь новые неприятности,- строго предупредил он, столкнувшись случайно со мной в коридоре неподалеку от своего кабинета.
    Прослушка работала исправно, у КГБ в этой области был отличный опыт. Я прекратил звонки. Тем более что через пару дней ожидался прилет семьи. Вот он, самолет из Сингапура, на который пересели в этом городе жена и двое детей. В их глазах угадывается испуг.
    - Что с тобой? - спрашивает тревожно жена.- Ты так изменился! Неприятности на новой работе?
    Откуда ей было знать, что за пару недель я похудел на 13 килограммов, а былая наша беспроблемная жизнь надолго перечеркнута КГБ. Мне закрыли выезд за рубеж, даже туристом в соцстраны, запретили работать по специальности, установив мизерный оклад младшего редактора.
    Рассудок подсказывал: смирись, произошло непредвиденное - ты шел по улице и тебе на голову с крыши свалилась огромная снежная глыба. Бывает. Постарайся собраться духовно и докажи всем скептикам, что ты не верблюд. Но как доказать свою невиновность? Это трудно, особенно когда не знаешь, что послужило поводом к расправе. Где найти ответ на мучающий вопрос? Я решил, что за ответом надо обратиться к авторитетным людям в разведке, которые знают тебя по прежней работе. Одним и самым честным из них был в моем представлении генерал Георгий Петрович Покровский, который занял после Японии важный пост в центральном аппарате КГБ. Он не побоялся принять погорельца у себя дома и дать ему нужный совет.
    - Обратись с письмом к Андропову, попроси разобраться и проинформировать о причинах случившегося.
    Георгий Петрович не знал обстоятельств дела, он занимался в разведке другим регионом. Но был уверен, что и в Австралии я оставался честным перед родиной человеком, не предавал интересов страны. Намного позднее мне удалось узнать от других людей, что он не побоялся выступить в защиту австралийского погорельца - дать ему самую лестную письменную характеристику. В то время это был смелый шаг - не согласиться с мнением руководства КГБ, по инициативе которого ЦК КПСС принял решение о досрочном отзыве тассовского корреспондента.
    Я поступил так, как мне посоветовал генерал. Декабрьским утром 1972 года открыл массивную дверь приемной КГБ на Кузнецком мосту. Человек в военной форме поинтересовался, что меня привело сюда.
    - Хочу опустить письмо на имя Юрия Владимировича Андропова.
    Быстрый оценивающий взгляд и приглашение, как команда:
    - Проходите, почтовый ящик вон там.
    Впрочем, местонахождения огромного ящика из красного дерева с государственным гербом можно было и не указывать. Он и так бросался в глаза. Через пару минут все было кончено, конверт исчез в аккуратной прорези. Теперь оставалось лишь ждать. Известно - ждать и догонять мучительное занятие. Особенно мучительно оно по ночам, когда бессонница стирает все думы за исключением одной, навязчивой: правильно ли поступил, не прислушавшись к голосу рассудка? Быть может, стоило и впрямь перетерпеть, смириться, не опускать злополучное письмо? Только лишний раз привлечешь к себе внимание тех, для кого превыше всего честь мундира. А тут какой-то журналистишка рвется поставить под сомнение эту честь. Мало получил, хочет еще больше! Жалко, что сейчас не 37-й!
    Все имеет конец, и ожидание в том числе. Однажды дома раздался звонок, прервав долгую телефонную блокаду, когда в подполье уходят от погорельца даже многие бывшие близкие друзья.
    - Борис Иванович? Это говорят из Комитета государственной безопасности. Мы хотели бы встретиться с вами по поводу письма. Какой день и время устроят вас?
    Меня устраивали любой день и время. Только бы понять, что произошло. Неужели оправдают, признав ошибку? Или просто объяснят, в чем моя вина? Точно в назначенный час я стоял в одном из подъездов знакомого огромного здания на Лубянке, с которым связано море искалеченных человеческих судеб. Ждать пришлось не больше минуты. Человек с военной выправкой бывалого офицера спустился со ступеней лестницы, осведомился, кто я, и протянул вооруженной охране заготовленный на меня заранее пропуск. Наверху в довольно большом кабинете меня встретили двое - Феликс Эдмундович Дзержинский, чей внушительный портрет висел на стене, и солидный мужчина в штатском. Выйдя из-за стола, он представился: Борис Семенович Иванов.
    Это имя мне ничего не говорило, а он не горел желанием раскрыть скобки неизвестности вокруг собственной персоны. Знание пришло позже, через несколько дней. Мой собеседник оказался генералом и руководителем страшного подразделения - службы собственной безопасности в рядах советской разведки. В задачу его сотрудников входило следить за многочисленной армией советских разведчиков, с тем чтобы во время раскрыть потенциальных предателей и помешать им бежать на Запад. Контрразведчиков в разведке боялись в посольствах все, не исключая самих послов. Что касается лично Бориса Семеновича, то он пользовался у руководства КГБ заслуженным авторитетом. Когда политбюро, санкционировав в конце семидесятых ввод советских войск в Афганистан, увязло там, как в топком болоте, Андропов послал туда Бориса Семеновича в качестве "разъездного резидента".
    Хозяин кабинета в обращении со мной был сама любезность.
    - Садитесь, тезка. Как себя чувствуете? Я слышал, вы сильно болели.
    Я невольно подумал: знают все, даже о нервном срыве. Вот уж по-настоящему обложили, как охотники медведя в берлоге.
    И тут же он, не дав мне ответить, перешел к делу.
    - Руководство поручило мне встретиться с вами и объяснить ситуацию. Зря вы плохо подумали о нашем резиденте. Он не причастен к отзыву. Это целиком инициатива Центра.
    Я не выдержал:
    - Что же заставило вас поломать мне судьбу?
    - Поломать судьбу? Я бы так не сказал. Все как раз наоборот - мы спасли вас. Наш источник в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли сообщил, что против вас в Австралии готовится провокация. Вас хотели завербовать или вынудить к бегству на Запад.
    - Почему же вы не сказали об этом сразу после моего возвращения? Я не стал бы обращаться к Юрию Владимировичу. Да и как мне быть теперь? В ТАСС меня лишили всего, что я достиг почти за четверть века работы. Жену же вообще обрекли на безработицу.
    - Да, мы тут не досмотрели. Поймите правильно, наши работники тоже люди и тоже порой делают ошибки. Вас спасли, а за дальнейшим не проследили. Я исправлю это, позвоню Замятину. Кстати, ваша жена, кажется, работала раньше в управлении по обслуживанию дипломатического корпуса МИД? Она может не беспокоиться. Если пожелает, ее возьмут на работу обратно. Дома нам не приходится опасаться провокаций. Для этого мы достаточно сильны.
    Я подумал: все, разговор исчерпан, пора прощаться, генерал сверхзанятый человек. Борис Семенович как бы угадал мои мысли.
    - Задержу вас еще несколько минут. Давайте вместе подумаем о легенде, как нам следует объяснить в журналистских кругах ваш досрочный отзыв.
    - Не имею понятия. Вам виднее, так что решайте сами.
    Я так никогда не узнал, какого рода слух распустили обо мне по Москве. Надеюсь, более безобидный, чем о бывшем после в Австралии Месяцеве. По пути домой думалось о другом: план моей вербовки - что это, тоже неуклюжая легенда или в самом деле у КГБ есть свой человек в штаб-квартире ЦРУ? Достоверный ответ остается для меня неизвестным и сегодня, спустя много лет.
    Генерал Иванов оказался человеком слова. Мою жену пригласили снова на работу в управление по обслуживанию дипломатических кадров МИД. Позвонил он, видимо, и Замятину. Через пару-тройку месяцев меня сделали заведующим объединенной редакцией информации на заграницу - одного из ключевых подразделений ТАСС. Перемены в судьбе дали сразу же положительный результат: в квартире опять начал регулярно звонить телефон. Слава Андропову, Иванову и тем сотрудникам меньших рангов, кто, слегка придушив меня, не затянул до отказа удавку на шее!
    В КОРРИДОРАХ КРЕМЛЯ И КГБ
    НЕУДАЧНАЯ ЛЮБОВЬ ОЛЕЧКИ РУСАКОВОЙ
    Австралийский след ЦРУ. Он чуть было не получил в Москве дальнейшего продолжения. Коллега из ТАСС познакомил меня с дочерью Русакова, помощника Брежнева, ставшего впоследствии секретарем ЦК КПСС. Милая молодая женщина недавно вернулась из Японии вместе с мужем. Семейная жизнь не ладилась. Она решила заполнить образовавшийся жизненный вакуум учебой в аспирантуре Института международных отношений, выбрав Австралию в качестве темы будущей кандидатской диссертации. Кто как не я, только что вернувшийся из этой страны, был в состоянии ей помочь и советами и литературой. Так я стал бывать в доме на Малой Бронной, где квартира ее родителей занимала целый этаж по соседству с членом Политбюро ЦК КПСС Сусловым. Дочь хотела учиться и стать независимой. Мама же - и ее можно понять - считала: учеба учебой, но прежде всего необходимо устроить личную жизнь. Ей хотелось поскорее заиметь внуков. Но как трудно удачно выдать замуж дочь отца, занимающего столь высокий пост в ЦК КПСС! Претендентов на брак пруд пруди, но они должны отвечать самым строгим требованиям: привлекательная внешность, перспективная работа и, конечно, идеальная анкета. После долгих поисков кандидат все-таки был отобран. Им оказался некто Огородник, подающий надежды дипломат. За его плечами числились годы зарубежной работы в Латинской Америке. Мама торжествовала. Дочери сделали официальное предложение, и она дала согласие новой пассии. И вдруг судьба сделала неожиданный зигзаг. Претендент на руку чудесной Олечки погиб. Мне ее было по-настоящему жалко. Впрочем, сочувствие скоро сменилось огромной радостью за милую Олю. Выяснилось, что к смерти кандидата имели самое прямое отношение две весьма авторитетные в мире организации: Комитет государственной безопасности СССР и Центральное разведывательное управление США. Дело в том, что Огородник оказался талантливым и перспективным агентом, завербованным американцами несколько лет назад в Колумбии, где он работал вторым секретарем нашего посольства. По свидетельствам одних, ЦРУ сыграло на его материальных трудностях. Молодому советскому дипломату срочно потребовалось вернуть в бухгалтерию посольства 800 долларов США, присвоенных им при продаже машины. Где взять такую крупную по тем временам сумму? Он обратился за помощью к знакомому колумбийцу - тот оказался агентом местной контрразведки. В итоге Огородника передали ЦРУ.
    По другим сведениям - от самого заслуженного аса советской контрразведки генерал-лейтенанта Боярова, грудь которого украшают 32 правительственные награды,- ЦРУ разыграло женскую карту. Соблазнить возможного агента поручили красавице испанке, которую специально доставили из Европы. Как бы там ни было, став американским агентом, Огородник зарекомендовал себя мастером на все руки - не только добывал нужную ЦРУ информацию, но и по заданию американской разведки проводил акции по физическому устранению неугодных лиц, в частности с помощью изготовленного в США яда скрытого действия ликвидировал советскую гражданку - свою любовницу и жену сотрудника торгпредства в Колумбии, подозревавшую его в шпионаже.
    Разоблачить Огородника было непросто. Он пользовался доверием нашей контрразведки. Еще будучи студентом МГИМО, поддерживал тесную связь с Московским управлением КГБ - доносил на друзей, информировал о настроениях студентов из социалистических стран. После его возвращения из Колумбии такая связь с органами продолжалась. Только с полковником Игорем Петрухиным он провел 16 оперативных встреч. Некоторые из них состоялись в бане. В Москве по возвращении из-за рубежа ему предложили пойти в аспирантуру МГИМО. Через год-два он мог бы стать обладателем завидной научной степени. Это открыло бы для него блестящие перспективы роста, впрочем, как и для его хозяев из Лэнгли. Но, видимо, за океаном не захотели терять время и дали отбой учебе. Из всех предложений Огородник выбрал одно - работу в Управлении внешнеполитического планирования МИДа. Здесь он явно проигрывал в заработной плате и не имел перспектив служебного роста. Это не могло не обратить на себя внимание сотрудников контрразведки. Кстати, их в управлении было немало. И возглавляли это подразделение министерства на протяжении многих лет светлые умы. Одним из них был мой хороший знакомый еще по работе в обществе "СССР - Япония", кадровый разведчик и член-корреспондент Академии наук СССР Сергей Леонидович Тихвинский, автор блестящих книг и научных трудов. Привлекала к себе внимание и еще одна особенность поведения Огородника: в отличие от "нормальных" работников управления он проявлял самое горячее желание оставаться на ночные дежурства. Когда кабинеты практически вымирали, он доставал из кармана портативную камеру "минокс" и переснимал шифротелеграммы и отчеты послов, в первую очередь из Вашингтона. Все, о чем сообщал советский посол Добрынин, оказывалось на столах руководителей ЦРУ.
    Постепенно возникли другие подозрения. За Огородником была установлена постоянная слежка. Куда бы он ни поехал, за ним следовал хвост "наружки". Подозрения вызывали и его настойчивые ухаживания за дочерью Русакова. Когда сотрудники контрразведки окончательно убедились, что они на верном пути, было решено доложить об этом Андропову. Поначалу он проявил колебания. Речь шла о человеке, вхожем в семью "правой руки" Генерального секретаря ЦК КПСС. Тут легко можно столкнуться с серьезными неприятностями. И все-таки, в конце концов, шеф КГБ проявил смелость - дал добро на проведение "спецмероприятий". В квартире Огородника установили камеру наблюдения - "визир", а у соседей, этажом выше, посадили сотрудника контрразведки. Благодаря умному прибору он смог зафиксировать работу дипломата над расшифровкой полученных из Лэнгли радиограмм. Во время очередного свидания с Огородником в бане сотрудник органов достал из его карманов ключи от квартиры и сделал с них слепки. На следующий день, стоило Огороднику уйти на работу, в квартире провели обыск. Найденные там предметы свидетельствовали - подозреваемого можно брать. В батарейках, спрятанных в фонаре, находились пленки с шифроблокнотами, конкретными заданиями ЦРУ, условиями связи.
    21 июня 1977 года Огородник был арестован. Около 22 часов, когда он вернулся домой, у двери его поджидали сотрудники контрразведки. В квартире они на глазах хозяина вскрыли тайник со шпионским оборудованием. Жениху дочери секретаря ЦК КПСС и по совместительству американскому агенту было некуда деваться. Он с ходу признался в сотрудничестве с ЦРУ, показал все тайники в квартире, сообщил, где находятся шифровальные таблицы, оружие. После допроса ему предложили тут же дать письменные показания. Он сел за стол, взяв лежавшую на нем ручку, написал: "Я, Огородник Александр Дмитриевич, хочу заявить следующее..." - и вдруг резким движением поднес эту ручку ко рту и стиснул зубами ее колпачок с ядом. На глазах чекистов агент захрипел, откинулся на спинку кресла, его тело свела каменная судорога. Потом он обмяк, впал в кому, изо рта пошла кровавая пена. Все усилия спасти его на месте не увенчались успехом. Через пару часов Огородник умер в институте Склифосовского.
    И тут вся талантливо разработанная операция чуть было не лопнула мыльным пузырем. Американский агент погиб достойно. Сотрудники контрразведки, казалось, сели в лужу - не смогли выявить его конкретные связи с дипломатами из посольства США. И все-таки они сумели прыгнуть, что называется, выше головы. Проявив океан изобретательности, генерал Бояров и его подчиненные Вячеслав Кеворков и Владимир Костыря смогли спасти, казалось, безнадежно проигранную партию - арестовать с поличным сотрудницу ЦРУ вице-консула посольства США Марту Петерсон при закладке шпионского контейнера, предназначенного для Огородника. В ЦРУ не знали, что агент изобличен и покончил с собой. В ходе следствия контрразведчики вознамерились вызвать на беседу для дачи показаний Олечку, к счастью, избежавшую участи жены американского агента. Намерению не суждено было осуществиться. Запрет на беседу с Олечкой наложил лично председатель КГБ Андропов. "Вы что, хотите поссорить меня с секретарем ЦК КПСС?" - заявил он своим генералам.
    В 1977 году, когда жизнь дописала эту печальную страницу в истории несостоявшегося замужества, я был, к счастью, уже далек от Олечки и Малой Бронной. Иначе жизнь грозила бы новыми бедами. Но я не знал в то время, что судьба столкнет меня скоро и с генералом Кеворковым, и с полковником Костырей, и даже с самим их начальником первым заместителем председателя КГБ генерал-полковником Григорием Федоровичем Григоренко, шефом советской контрразведки.
    САХАРОВ И СОЛЖЕНИЦЫН ПОД ПРИЦЕЛОМ КГБ
    ...Новая работа в ТАСС. Ох как не похожа она на то, чем приходилось заниматься в "Известиях" и даже в Австралии в бытность там корреспондентом информационного агентства! С освещением зарубежной жизни покончено. Центральный комитет партии ставит перед руководством ТАСС, а оно перед моей редакцией, более важную задачу - накануне пятидесятилетия со дня образования СССР придать нашей событийной информации на заграницу новый характер - превратить ее в наступательную политическую пропаганду. Заведующий сектором печати ЦК КПСС Иван Алексеевич Зубков учит нас, журналистов ТАСС: "Надо использовать все информационные жанры для показа торжества идей ленинизма. Информация - это прежде всего агитация. Не беззубое, беспристрастное сообщение фактов, а подбор их в таком виде, в таком порядке, чтобы они сами кричали за нас, за наше дело!"
    Итак, партия ставит перед нами очевидную задачу: объективизм неприемлем. Подтасовка фактов - вот что требуется от журналистов! Если хочешь уцелеть на работе, показать свою "политическую зрелость", изволь препарировать тассовскую информацию так, чтобы она "кричала за нас, за наше правое дело".
    Я и журналисты моей редакции вынуждены демонстрировать свою "политическую зрелость". Многие из нас "погорели" на работе в Париже, Сингапуре, Токио и других столицах. Недаром тассовцы прозвали редакцию "отстойником для невыездных". Для нас КГБ закрыло наглухо выезд за рубеж. А вдруг ухитримся сбежать на Запад? ЦРУ не дремлет и может нам в этом смысле помочь! Невольно на ум приходило сравнение с участью многих ученых, арестованных органами в сталинское время. Их заставляли работать в "шарашках". Хочешь выйти на волю - изобретай!
    И мы в свою очередь "изобретали", умело препарируя истину, ради одного - вернуть себе не право на свободу, времена изменились, а то, что в ЦК и КГБ называли "политическое доверие" партии и органов государственной безопасности. В обязанность по-настоящему опытных журналистов редакции входил не только искусный подбор "стреляющих фактов". Руководство ТАСС поручило нам две других важных миссии. Первая - стать своего рода журналистской школой для офицеров советской разведки, направляемых на работу за рубеж под "крышей" корреспондентов ТАСС, газет и политических еженедельников. Сколько прошедших эту школу молодых разведчиков и сегодня работают на ниве журналистики в странах Америки, Азии и Европы! И вторая, еще более важная миссия,- стать активными участниками борьбы ЦК партии, правительства и КГБ против "идеологических диверсий Запада" и все более крепнущего "финансируемого ЦРУ диссидентского движения в СССР".
    Время стерло в памяти детали освещения этого нового витка холодной войны, начатого Западом и ведомством Андропова по инициативе Брежнева и "главного идеолога партии" Суслова. Равно как забылись многие подробности журналистских встреч и разговоров, в которых довелось участвовать в авторитетных кабинетах Пятого управления КГБ на Лубянке. И все же кое-что память безвозвратно не похоронила. Она порой подобна компьютеру. Включаешь команду "поиск" - и на тебе, удача! На экране монитора появляется, думалось, навсегда утраченный текст.
    Как забыть, к примеру, встречи в кабинете Филиппа Денисовича Бобкова? Если главным идеологом в партии являлся Михаил Суслов, то в КГБ эту ответственную роль играл генерал-полковник, впоследствии генерал армии и первый заместитель председателя Комитета государственной безопасности Филипп Бобков. При первой же нашей встрече он произвел самое позитивное впечатление: умный, энергичный, не боящийся решать самостоятельно самые сложные политические вопросы, иногда без перестраховки и консультаций с отделами ЦК КПСС. Такие бы качества генералу Ивану Павловичу Абрамову, сменившего его на посту начальника Пятого управления КГБ СССР! Недаром Филипп Денисович сумел выстоять при Горбачеве, а при Ельцине после отставки получить длинный ряд заманчивых предложений занять высокие посты в банках и коммерческих организациях. Когда пишутся эти строки, его должностной оклад в "МОСТ-банке" равен окладу президента США.
    Но, как говорится, и на солнце есть пятна. Шеф "жандармского управления" не мог знать всего, особенно деталей восприятия фактов советской жизни на Западе. Как-то Филипп Денисович пригласил меня к себе для очередного инструктажа. Политбюро по инициативе КГБ приняло решение об обмене на Луиса Корвалана и высылке из страны известного диссидента Владимира Буковского. Первую сенсационную информацию на зарубежье было поручено дать по каналам ТАСС. Буковского хорошо знали на Западе. Печать была полна сообщений о нем как о "борце за свободу", "герое, безвинно подвергающемся мучениям в СССР".
    - Вы должны опозорить его в вашем материале,- инструктировал меня генерал,- сорвать с него маску героя!
    - Опозорить, но как? Быть может, вы дадите соответствующие факты? К примеру, что он мошенник, алкоголик, наркоман, наконец, гомосексуалист? Если же мы сделаем упор только на его борьбу с советской властью, то у нас ничего не получится. В западном понимании это и есть героизм - бороться всеми доступными средствами против советского строя, который обещал "похоронить" капитализм.
    Мой собеседник на минуту задумался, видимо, взвешивая сказанное.
    - Нет, мы не располагаем компроматом такого рода,- прервал он воцарившееся молчание.- Да у нас и не было возможности собрать такие сведения. Буковский постоянно находится в заключении. Стоит его выпустить, он тут же снова берется за свое - создает вооруженные группы из антисоветчиков, проводит со своими соратниками учебные стрельбы в лесу. В итоге мы опять сажаем его в тюрьму.
    Так и пришлось в информации сделать упор лишь на одной детали "компромата" - вооруженной борьбе против существующего строя и выпуске враждебной литературы. Не думаю, что такое сообщение смогло "опозорить" Владимира Буковского в глазах Запада.
    В кабинетах Пятого главка регулярно давались и другие установки. В сообщениях о Сахарове нас обязывали постоянно подчеркивать не только его связи с теми западными кругами и организациями, представлявшими собой "агентуру ЦРУ", но и выделять сделанный якобы Сахаровым призыв к Западу сбросить на Советский Союз как можно скорее ядерную бомбу. Вот, мол, подлинное лицо "правозащитника", стремящегося уничтожить собственный народ!
    Солженицына, о высылке которого на Запад первое сообщение выдала моя редакция ТАСС, обвиняли в другом: созданный им Русский общественный фонд помощи преследуемым и их семьям фактически финансируется ЦРУ.
    - Солженицын дал деньги на эти цели? - говорил на Лубянке генерал Абрамов.- Это беспардонная ложь. Надо знать его так хорошо, как знаем мы. Он и жене-то в Москве выдавал по рублю на день и все время твердил: "Надо не много зарабатывать, а мало тратить". А возьмите Швейцарию. Он попытался там уклониться от уплаты налогов. В дело вынужден был вмешаться суд. И еще одна деталь. При случае ее можно также использовать - автор "ГУЛАГА" был в заключении "стукачом" наших органов.
    Не берусь судить, насколько подобная информация соответствовала действительности. Скорее всего, КГБ утрировала и даже изобретала многие обвинения в адрес выдающихся ученого и писателя. Но нельзя и отрицать того факта, что у КГБ были длинные руки и богатые возможности по сбору самой закрытой, сугубо личной информации об интересующих эту организацию людях.
    КГБ имел широкую сеть осведомителей, в том числе свою агентуру в движении диссидентов. В моем архиве сохранились некоторые документы и копии писем, перехваченных КГБ в 80-е годы. Приведу лишь выдержки из некоторых, в частности из письма сотрудницы Фонда помощи политзаключенным в Москве Н. И. Столяровой, отправленное ей 24.07.84 жене Солженицына через сотрудника посольства Франции в СССР С. Шмелевского.
    "Долго не могла передать письмо Пете (псевдоним Лисовской Н. П., активной участницы фонда). Если бы я передала сразу, могла бы быть беда - у нее с неделю назад были гости (сотрудники КГБ). Вот так мы живем. Ввиду разъездов я лично прошу, вернее советую, дождаться конца сентября для отсылки таблеток (деньги для московского отделения фонда). Очень, очень плохо с заменой Марка (Б. Михайлова - бывшего распорядителя фонда), вот уж действительно прошло золотое время. Заменивший, который, кажется, вам писал, много об этом говорит, считает, что это его призвание, вероятно искренен, но болтлив, и кажется, что даже христианнейший Петя его остерегается в этом плане. Так что буквально никого нет, кроме трех старух. Пардон. Так вышло, что с одной из них мы разговорились, и выяснилось, что она давно при деле. И вот эта Маша считает, и мнение ее ценно, что таблетками пользуются не очень нуждающиеся, что существует порочный обычай столько-то таблеток на ребенка, столько-то на взрослого, тогда как во избежание недоразумений лучше единожды с заболевшим (осужденным) иметь дело, чтобы не было регулярных отсылок и т. д. Что самое страшное - это бывшая при Марке система фармацевтической отчетности (фармацевт распорядитель фонда) с квитанциями. Они, эти квитанции, пагубнее всего для жителей глуши. Есть опыт. Сказала то, что я давно подсказываю: квитанции должны попадать к любому помощнику фармацевта, который, все проверив, должен уничтожить бумажки, и ему необходимо верить, вернее, он должен быть достоин доверия"
    Таких писем советских диссидентов, адресованных Н. Солженицыной, много. Не буду утомлять читателя выдержками из всех. Процитирую в заключение лишь несколько строк из письма Столяровой Иву Амману - бывшему атташе по культуре посольства Франции в Москве.
    "Дорогой друг, только что видела Сашу Б. (А. Богословский, был осужден по ст. 190 УК РСФСР, ч. 1.). Если еще помните, здесь был некий тайный кюре, у которого была паства. После 10 месяцев заключения он раскололся и назвал всю паству, вас и Жаклин. Все это к тому, что вы на заметке, чтобы вы остерегались от провокационных встреч и разговоров. Вы в основном фигурируете как поставщик литературы (антисоветского содержания)".
    Органы КГБ весьма умело держали под контролем всю переписку Столяровой и других активных деятелей диссидентского движения. Вместе с тем они располагали самой достоверной информацией об их деятельности, каналах связи, знали фамилии всех иностранных дипломатов-курьеров и даже студентов, изучающих в Москве русский язык и выполняющих роль "связных" с посольствами зарубежных стран.
    На каждого сколько-нибудь заметного диссидента составлялись самые подробные оперативные справки-ориентировки. Несколько копий таких справок есть и в моем архиве, в том числе на Столярову, Лисовскую и некоторых других. Не стану распыляться, раскрою скобки вокруг уже известной нам Столяровой. Что было известно КГБ о ней? Самые сжатые сведения не уместить и на десяти страницах.
    "Родилась в 1912 году в семье эсеров, принимавших активное участие в террористических актах против членов царского правительства и вынужденных эмигрировать в 1910 году. Отец вернулся в Россию в 1917 году, мать с двумя детьми осталась в Париже. Наташа Столярова окончила Сорбонну, поддерживала тесные связи с Керенским, Милюковым, Б. Савинковым. С сыном Савинкова Леоном находилась долгое время в интимных отношениях, встречалась с Буниным, Мережковским, Бердяевым. В 1934 году приехала в СССР как репатриантка. В 1937 была арестована, освобождена в 1946-м. В 1956 году, вернувшись в Москву, стала работать секретарем у Ильи Эренбурга. Хранила на его квартире рукопись книги Солженицына "Архипелаг ГУЛАГ". На второй день после смерти Эренбурга передала ее Солженицыну, с которым познакомилась еще в 1962 году на квартире писателя В. Шаламова. Пользовалась полным доверием Александра Исаевича, участвовала в сборе материалов для его книг. После высылки писателя и создания фонда его имени стала одним из распорядителей поступавших из-за рубежа денежных средств, вещей, антисоветской литературы. Обладает большим опытом конспиративной работы, умело организует и проводит конспиративные встречи, при общении с единомышленниками использует такие средства, как самостирающиеся доски, тайнопись, разного рода условности.
    Органами КГБ получены неопровержимые данные, что к ее нелегальному каналу связи с Западом имели самое прямое отношение на разных этапах дипломатические сотрудники Франции: С. Татищев, Клод Круай, Ив Амман, Ж. Филиппенко, Ф. де Сюрмен. Они регулярно встречались со Столяровой в ее квартире в Даевом переулке возле Сретенки, приезжая туда на городском транспорте либо приходя пешком".
    Возникает вопрос: почему, зная обо всем, органы не пресекали подобную деятельность Столяровой и французских дипломатов? Его как раз и задал я сотрудникам Пятого управления КГБ. Ответили весьма логично: хотели и дальше через Столярову прослеживать все связи с диссидентами за рубежом и в СССР. Ну а задержание сотрудников посольства могло бы помешать развитию хороших отношений с Францией. В общем, овчинка не стоила выделки.
    Часто спрашиваю себя, особенно в период оттепели наших отношений с Западом, когда бывшие враги официально причислены к подвижникам: имело ли право КГБ на такого рода деятельность? Мне кажется, имело. В то время шла самая беспощадная холодная война. И западные специальные службы, конечно же, не сидели сложа руки. Они вели активную борьбу против существующего в СССР строя. Ведь мы хотели "похоронить" капитализм. Было бы смешно, если бы КГБ не принимал соответствующие контрмеры.
    В моем архиве сохранились материалы о подрывных акциях ЦРУ и о контрмерах КГБ. Эти материалы подготовлены к печати на основе личных встреч с арестованными агентами западных спецслужб, угонщиками самолетов, сектантами, чьи молельные дома и подпольные типографии, где печаталась антисоветская литература, мне не раз доводилось посещать вместе с работниками органов советской контрразведки. И на всех этих материалах проставлен синий штамп: "По вопросам, касающимся деятельности Комитета государственной безопасности, возражений не имеется. Материал рекомендуем согласовать". И дальше подписи руководителя пресс-службы КГБ генерала Ивана Федоровича Барского или лиц, замещающих его.
    С кем же надо было согласовывать эти материалы? Порой с соответствующим отделом ЦК КПСС, чаще с МИДом и всегда с руководством тех служб КГБ, откуда исходили факты. Кто они, члены этого руководства? На моем столе старая записная книжка: красная дерматиновая обложка и на ней наклейка с крупной цветной надписью - "Иисус Христос любит тебя". Наклейку с надписью мне подарили отнюдь не в церкви, а в КГБ. Сотрудники контрразведки не были чужды духа коллекционирования, собирали все - от наклеек до брошюр о скором конце света, изданных в типографиях, оборудованных в специальных подземных бункерах. Но не этой наклейкой может похвастаться старая записная книжка. Целые страницы в ней до сих пор хранят номера "вертушек" тех, кто руководил на практике борьбой против НТС, ОУН, солженицынского фонда и религиозных подпольных сект.
    Валерий Федорович Лебедев, впоследствии генерал и руководитель "Альфы". С ним довелось в одном купе ехать в Киев на устроенную КГБ пресс-конференцию нашего агента в зарубежной организации украинских националистов. Молодой, интеллигентный человек. Полковник Александр Владимирович Баранов - согнутый, худой, нервный, вечно курит. Такая у него работа - руководить борьбой против диссидентов. Нелегкое это дело. Надо думать о многом: когда, против кого и какое время выбрать для нанесения нового удара, какое наказание определить - тюрьма, психушка, высылка. И при этом сделать так, чтобы избежать шквальной волны протестов из-за рубежа. Полковник Валентин Иванович Тимошевский. От него так и веет уравновешенностью. Умный, проницательный взгляд словно говорит: "А ну-ка перестань здесь изворачиваться. Я же вижу тебя насквозь". Он умеет внушить собеседнику симпатию, с ним приятно общаться. Недаром Валентин Иванович курирует всю агентуру КГБ в православной церкви и других религиозных конфессиях страны. Ничего не скажешь, Юрий Владимирович Андропов поставил на важные участки ведомства толковых и по-своему талантливых людей.
    Старые записные книжки, блокноты с впечатлениями о судебных процессах, которые жалко выбросить,- память о былых нелегких страницах жизни, хотя они сегодня вряд ли кому-нибудь нужны. В начале XXI века совсем не модно вспоминать о былой, пусть вынужденной, сопричастности к идеологической борьбе времен холодной войны. Не только они хранятся в моем журналистском архиве. В нем много ценных для меня фотосвидетельств о прожитых годах. Вот совсем молодой сижу в кремлевском кресле Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Совета Министров СССР Никиты Сергеевича Хрущева. Слева он с руководителями Союза обществ дружбы, справа члены делегации японской соцпартии. Конечно, я не сам занял кресло руководителя великой державы. Хрущев, по-видимому, хотел продемонстрировать японцам и свою демократичность, и уважение к сложной, ответственной работе переводчика. Момент, не повторившийся больше в жизни. В кресле руководителя другой великой страны, Индии,- Джавахарлала Неру довелось сидеть раз в жизни только моей жене в доме Индиры Ганди. А вот уже снимки из индийского и таиландского периодов жизни: с Индирой Ганди и нашим послом Юлием Михайловичем Воронцовым, представлявшем позднее Россию в Соединенных Штатах. С министром иностранных дел Эдуардом Амвросимовичем Шеварнадзе в его самолете на Бангкокском аэродроме. Впоследствии Горбачев удостоил его высшей похвалы за роль в перестройке.
    Сохранились в моих фотоальбомах фотографии встреч с Авереллом Гарриманом, другими политическими деятелями США. Но больше всего мне нравится портрет улыбающегося человека в строгом черном костюме. Быть может, потому, что под снимком написанные им строки: "Наилучшие пожелания Борису Чехонину. Уолтер Стессел, посол США. 20 марта 1974 года". Вместе с коллегой из журнала "Новое время" нам поручили первыми взять у него интервью сразу же после прибытия в СССР. Советскому руководству хотелось знать не столько о прошлом американского дипломата. Его прошлое было известно. Он когда-то работал в Москве. Гораздо интереснее было понять, с какими инструкциями и личным настроением он приехал к нам в ранге посла.
    На первом этаже посольства у поста охраны нас ждал пресс-секретарь, хорошо знакомый нам человек. Мы не раз встречались с ним на разных приемах и пресс-конференциях. Как всегда, он был любезен - воплощение гостеприимства. Короткий подъем в лифте - и мы у цели, в небольшой приемной посла. Симпатичная женщина средних лет, секретарь, на минуту исчезает за дверью кабинета и тут же, мило улыбаясь, приглашает: "Проходите, пожалуйста, господин посол ждет вас". И вдруг любезность и радушие разбиваются вдребезги о холод и подозрительность морского пехотинца, что застыл у посольского кабинета: "Что у вас в карманах? Откройте свой дипломат. Что это у вас, магнитофон? - И обращаясь к пресс-секретарю: Должен ли я его разобрать?"
    Признаюсь, меня это покоробило. Безопасность безопасностью, но к чему такое отношение к журналистам? Неужели непонятно, что у них нет поручения убивать американского посла. СССР не Ливия и не Ирак. В кабинете посла неприятный осадок тут же испарился. Уолтер Стессел проявлял искреннее гостеприимство.
    ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ПРИ КОММУНИЗМЕ
    Фотографии прошлого. Они отражают участие во многих важных событиях того времени: Конституционной сессии Верховного Совета СССР, совместном заседании ЦК КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР, посвященном 60-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Об этих и других событиях мной были сделаны документальные киноленты. Они демонстрировались во всех кинотеатрах страны. Фильм "Леонид Ильич Брежнев творец Советской конституции" был подарен лично советскому вождю. Говорили, что он любил вечерами на даче просматривать его. Если бы он знал, сколько часов мы со звукооператором провели за монтажным столиком в студии, ликвидируя причмокивания в речи престарелого генсека. И все-таки лучше всего память сохранила фрагменты участия в 25-м Съезде КПСС. Десять напряженных дней работы в Кремле с 24 февраля 1976 года. Вот лишь краткий перечень того, что было сделано кремлевской бригадой ТАСС. На 76 стран на шести основных языках мира передано 330 материалов общим объемом в 2 тысячи машинописных страниц - 100 газетных полос. Обо всем, что происходило на съезде, иностранные корреспонденты и читатели в основном узнавали из наших сообщений.
    Правда, не обо всем, что приходилось видеть и слышать на съезде, мы сообщали за рубеж. Взять хотя бы историю с выступлением президента Академии наук СССР Александрова. Пожилой и простодушный на вид академик оказался сообразительнее и хитрее многих делегатов, искушенных в партийных и аппаратных интригах. Для всех выступающих существовала жесткая норма регламент не более 10 минут и текст своего выступления передавать кремлевской бригаде ТАСС задолго до появления на трибуне. Естественно, на общем фоне других высокопоставленных ораторов никаких исключений для академика-президента никто и не думал предусматривать. И вот наступает минута, когда председательствующий объявляет: "Слово предоставляется президенту Академии наук СССР академику Александрову!" На трибуне появляется громоздкая фигура абсолютно лысого человека и, отвернувшись от зала и микрофона, в сторону сидящего рядом Брежнева, он начинает говорить.
    - Дорогой Леонид Ильич, от имени Академии наук позвольте преподнести вам этот подарок - ожерелье из бриллиантов, изготовленных учеными подмосковного города Зеленограда.
    В президиуме замешательство - это не было предусмотрено программой. Но чья-то услужливая рука уже передает генсеку бархатную коробку. Тот открывает ее и на минуту замирает, пораженный ярким блеском камней.
    - Ну, это не мне, скорее моей жене,- находится он.
    Подарок принят, понравился. Академик, что называется, угодил, попал в десятку. Он в фаворе, ему позволено то, что другим запрещено. И он не преминул воспользоваться этим. С трибуны съезда звучит уже не дежурная здравица в честь генсека и партии, а взволнованный рассказ о достижениях и бедах ученых и их Академии наук. 40 минут вместо 10, и текст выступления совершенно другой, что лежит на нашем столе. И все же в печати и по зарубежным каналам ТАСС идет заготовленная заранее речь.
    У генерального директора ТАСС Леонида Митрофановича свои заботы, своя продуманная игра. Тексты докладов, речей давно готовы, заранее присланы в ТАСС и набраны с эмбарго на полосах газет. На этом уже не заработать похвалы генсека, который в перерывах отдыхает в зале президиума съезда. Рутинная работа - на то и существует правительственное телеграфное агентство. Но Леонида Митрофановича не обскакать какому-то ученому, пусть и президенту Академии наук. Недаром он прошел большую аппаратную школу: был помощником Вышинского, заведовал Отделом печати МИДа, потом возглавил ТАСС. И на всех постах старался быть поближе к руководству, изучить его привычки и слабости. Знал он в совершенстве и слабости генсека - беспредельную любовь к наградам и фотографиям о себе родном. У Леонида Митрофановича не было искусственных бриллиантов, зато в его распоряжении имелась фотохроника ТАСС, где работали лучшие фоторепортеры страны. Одного из них, Володю Мусаэльяна, он прикомандировал лично к Леониду Ильичу, и тот сумел понравиться генсеку и стать практически почти членом его семьи. Вот и на съезде Замятина заботила не столько наша информация, сколько фотографии генсека. Огромные, почти художественные, они регулярно доставлялись из фотохроники в Кремль, спешно просматривались Леонидом Митрофановичем, и наиболее удачные он лично нес в зал президиума съезда в качестве подарка тезке, тоже Леониду, но только Ильичу. Мне думается, что в катапультирование Замятина из ТАСС в восьмидесятые в более высокое кресло заведующего отделом ЦК КПСС определенную роль сыграла и фотохроника нашего агентства.
    Или другой фрагмент работы съезда, о котором ничего не знали простые, да и многие совсем не простые москвичи, наблюдавшие ежедневно почти пустые полки продовольственных и промтоварных магазинов. Управление делами ЦК КПСС приняло решение создать для всех делегатов съезда десятидневную жизнь при коммунизме. При гостиницах, где остановились участники партийного форума, были в срочном порядке открыты специальные магазины. Мне довелось побывать в одном из них в отеле "Будапешт". Чего только не было, притом за бесценок, на заветных полках коммунистического распределителя! Черная и красная икра по каким-то смешным ценам, водки, коньяки невиданных сортов и качества делегаты скупали их ящиками,- яркие гигантские коробки шоколадных конфет их никогда не встретить даже в самых лучших столичных магазинах. И одежда лучший зарубежный ширпотреб, мечта всех жен и юных манекенщиц столичных домов моделей. Все это брали пачками не одни приезжие, но и московские делегаты. Они ведь тоже не были избалованы промтоварным изобилием в обыденной жизни. А как хотелось их женам выделиться на общем сером фоне столичных граждан!
    И еще одно - кремлевский буфет. В перерывах работы съезда грех в него не заглянуть и не отведать замечательных блюд, приготовленных известными кулинарами столицы. Многие делегаты толпились у книжных киосков, представлявших собой настоящий рай для любителей печатного слова. Здесь продавались все бестселлеры, которых было не найти в Москве днем с огнем. А почтовые отделения! Отсюда можно было послать телеграмму, письмо со штампом ХХV съезда в любую точку страны. Адресатам их доставляли срочно. Потом оставалось хвастаться перед друзьями: вот, мол, я вовсе не лыком шит, побывал в Москве аж на ХХV партийном съезде. А почтовые марки! Редкие - на радость коллекционерам. Делегаты ликовали, пораженные коммунистическим изобилием. Я смотрел, как они толпились в буфетах, толкались в очередях за книгами и сувенирами и думал, что не стоит их осуждать. Нет, не партийным деятелям и министрам, а большинству "рядовых" участников съезда - сотням знатных доярок, комбайнеров, ткачих, шахтеров и металлургов, чья грудь была увешена геройскими звездами и орденами, предстояло вскоре вернуться в маленькие города и села к пустым магазинам, очередям за колбасой. Ох как труден этот переход от сказочного изобилия к острым нехваткам самого необходимого, когда тебе лишь по праздникам выдают вожделенный паек! Всякий раз, возвращаясь в отпуск на родину из-за границы, я на собственном опыте сознавал, как мучительна эта смена житейских декораций. Впрочем, в семидесятые мне не приходилось жаловаться на жизнь. Как справедлива русская пословица "нет худа без добра"! В отличие от делегатов съезда и даже министров, чья месячная заработная плата составляла семьсот рублей, я получал около двух тысяч рублей в месяц - работал как автомат, спал не более четырех-пяти часов в сутки. В остальное время писал статьи для газет, очерки в престижный журнал "Новый мир", издавал книги и делал документальные фильмы. Ох, эту бы работоспособность вернуть сейчас, когда тебе за семьдесят. Высокие гонорары имели обратную сторону. Они вызывали зависть. Встречая меня в коридорах своего этажа, Замятин часто бросал реплику: "Боря, ты зарабатываешь больше меня, министра. Смотри, как бы это не помешало работе". С завидной регулярностью он просматривал ведомости уплаты партийных взносов и был полностью в курсе того, сколько "стоит" любой журналист. Но придраться было не к чему. Вверенная мне редакция работала хорошо, портреты ее корреспондентов постоянно украшали "Доску почета ТАСС". Работали на износ, срезая, как рубанком, свои лучшие годы. Здоровье многих не выдержало бурного рабочего ритма и нервотрепки: одни рано ушли из жизни, другие стали злоупотреблять алкоголем. Понять это зло нетрудно. Твоя подпись последняя перед выпуском ответственного материала для передачи на заграницу по тассовским каналам. Телетайпистка передает тебе на подпись отпечатанный официоз. Он без изменений после подписи выпускающего должен идти в Париж, Хельсинки и столицы социалистических стран на русском языке. В последний момент выпускающий, который уже просмотрел десятки других сообщений, обнаруживает опечатку. Вместо слов "член Политбюро Полянский" в тексте стоит "член Политбюро Подлянский". Одна лишняя буква "д" в фамилии члена высшей партийной олигархии. Казалось бы, пустяк, простая ошибка. Не тут-то было - при Сталине за подобный грех можно было оказаться в тюрьме, при Брежневе - лишиться работы. Домой после вечерней смены возвращаешься около часа ночи, взвинченный, не можешь уснуть. Перед тобой небогатый выбор: таблетка снотворного либо доза спиртного - коньяка или водки. За спиртным не надо обращаться к врачу, достаточно загодя запастись в магазине. Так постепенно образуется привычка, перерастающая в алкоголизм. Финал часто трагический, как с Леней Щеголевым, одним из талантливых журналистов. Закончив смену в холодный зимний вечер, он выпил привычные двести граммов, упал на улице и замерз. Нелепая, глупая смерть.
    Так ли были нужны руководству ТАСС по-настоящему талантливые журналисты? Во всяком случае, не на ответственные посты. В агентстве действовал брежневский принцип отбора руководящих кадров: неважно, сколько в мозгу извилин, главное - свой человек. Или человек, взять которого просит вышестоящий руководитель. Так в нашем агентстве появился молодой заместитель генерального директора ТАСС. Его взяли из "Комсомолки", где он занимал какой-то ничего не значащий пост. За его плечами - ни одной книги или хотя бы сколько-нибудь заметного выступления в печати. Журналистский дар ему с лихвой заменяли другие качества. В ТАСС ходили упорные слухи, что его отец - начальник милиции в курортном городе Сочи - принимал участие в обслуживании Брежнева, когда тот приезжал туда летом отдыхать. Не берусь судить, насколько оправданы эти слухи. Но могу ответственно заявить, что в агентстве не было равных ему людей по умению услужить руководству. С утра до вечера он жонглировал в своем кабинете телефонной трубкой кремлевской "вертушки", устанавливая и укрепляя связи с нужными людьми. Понятно, готовность услужить, быть "шестеркой" на побегушках высоко ценилась при всех режимах, будь то брежневский, горбачевский или ельцинский.
    Беспринципность, угодничество, отсутствие необходимой широты знаний и даже косноязычная русская речь продолжали бытовать среди российских руководителей и в "демократические" времена. Возьмем Черномырдина, занимавшего в течение шести лет кресло премьер-министра России. "Перлы" его ораторского искусства стали мишенью злых анекдотов. Люди моего поколения и те, что помоложе, отлично помнят наших "вождей-ораторов", не отрывавшихся от бумажки. А такие перлы их русского языка, как "коммуньизм", "подвижки", "начать", "понимашь". Примеры подобной безграмотности не перечесть. Еще страшнее в прежние и нынешние времена отсутствие у тех, кто стоит у руля государства, способности связно выразить свои мысли. В этом приходилось убеждаться не раз и не только на примере Виктора Черномырдина. Андрей Громыко много лет руководил советской внешней политикой. Мне представлялось, уж он-то семи пядей во лбу, ума палата! Недаром, мол, Сталин назначил его в двадцать девять лет послом в Америку. И вот первая встреча с членом политбюро и одним из творцов брежневской политики разрядки в Доме приемов на Воробьевых горах.
    В Вашингтоне сделали очередное заявление по поводу новой брежневской инициативы. В Москве его восприняли с раздражением: искажает, дескать, суть советской позиции в вопросах ядерного разоружения. Шефу МИДа поручили немедленно выступить с опровержением. Официальный текст советского ответа? Готовить его нет времени. Да и к чему? Кто как не Громыко лучше всех осведомлен о подлинном положении вещей! Мне и одному из лучших репортеров ТАСС Володе Егорову поручили передать заявление на пресс-конференции в прямой эфир на зарубежные страны. Задачу поставили ясно - опередить или по крайней мере сработать вровень с иностранными агентствами. Не к лицу ТАСС отставать с сообщениями из собственной страны!
    Мы с Володей прониклись важностью задачи и гордостью за оказанное доверие. Вооружившись двумя портативными диктофонами, сели в первых рядах небольшого зала. Выработанная нами тактика обещала непременный успех. Вначале записываю министра я, через десять минут бегу к телефону и передаю текст в ТАСС. Запись в мое отсутствие ведет партнер. Потом я снова оказываюсь в зале, а он у телефона. И вот проходят первые двадцать минут. Мы в ужасе: как все это передавать на заграницу? Перепутаны названия всех соглашений об ограничении ядерных вооружений и, главное, непонятно, что же хочет сказать министр. Утешаем себя: дальше все станет ясным. Не тут-то было! Приходится бежать к телефону и передавать то, что есть. Слава богу, имеется магнитофонная запись и, следовательно, никто не сможет обвинить потом двух корреспондентов ТАСС в профессиональной некомпетентности. Не знаю, сумели ли разобраться в словах министра зарубежные коллеги и что сочли нужным сообщить в свои агентства. Наша же неудобоваримая информация так и пошла на заграницу. Хорошо, что только на русском языке. Позже стало известно, что сам Замятин с помощниками Брежнева и Громыко сидели всю ночь, работая над официальным текстом. Его передали на следующий день. Так лопнула затея передать "с колес" заявление министра, не способного грамотно связать двух слов без заранее написанной для него "бумаги". С тех пор в верхнем эшелоне практически мало что изменилось. Исключения редки: бывшие премьеры Гайдар, Кириенко, Примаков и нынешний президент Путин.
    Какой бы интересной не была новая работа в ТАСС, прошлое звало к себе. Мысль, как вернуть "политическое доверие", снова стать "выездным" полноценным журналистом-международником, не оставляла ни днем ни ночью. Было ясно: без заступничества высоких рангом людей тут не обойтись. Кто же может поручиться за погорельца? Замятин? Не отвечает его характеру. Иван Иванович Коваленко, заместитель заведующего Международным отделом ЦК? Этот, пожалуй, да. Принципиален, верит в людей, знает меня много лет по работе и достаточно смел для того, чтобы не бояться мнения начальства. Кроме того, отлично знаком с внутренней кухней КГБ, где долго работал заместителем начальника отдела аналитической службы разведки и бесспорно пользовался там уважением и авторитетом. Иван Иванович сразу взялся за дело. Я сидел в его кабинете на Старой площади и видел, как он звонил по кремлевке высоким чинам разведки, контрразведки и 10-го управления КГБ. До сих пор не знаю, чем занимались сотрудники сего управления. Всюду Коваленко задавал один и тот же вопрос: "Будут ли у вас возражения, если мы рекомендуем Чехонина на выездную работу? Жалко терять квалифицированного япониста. Их у нас не так много". Ответы звучали уклончиво, дело не двигалось. Я до сих пор глубоко благодарен Ивану Ивановичу за его готовность оказать поддержку погоревшему журналисту. Немного имелось в то время людей, готовых бескорыстно вступиться за человека.
    "КИНОШНЫЕ" БУДНИ В ПРИЕМНОЙ БРЕЖНЕВА
    Тогда пришла мысль зайти с другого конца - обратиться за помощью к старому другу, известному писателю и члену Президиума Верховного Совета СССР Расулу Гамзатову. Его знали все, включая Брежнева и Андропова. Он отказать не сможет - дружили семьями, вместе отдыхали на Кавказе, мою библиотеку украшали его книги с теплыми авторскими надписями на титульных листах. Как-то по пути с парламентской сессии в Кремле я поделился с ним своими проблемами. Помолчав минуту-другую, он сказал: "Давай пойдем окольным путем. Приходи завтра вечером ко мне в номер, познакомлю с полезными людьми".
    "Полезным" оказался секретарь Брежнева Станислав Кузьмин. Впоследствии мы подружились и даже вместе с ним и референтом генерального секретаря Евгением Самотейкиным стали работать над сценарием фильма об Австралии. В мою квартиру на Студенческой фельдъегеря правительственной связи стали доставлять экземпляры частей сценария по мере просмотра их в брежневском секретариате. Доводилось и мне бывать там не раз. "Предбанник" кабинета генерального секретаря в здании ЦК был на удивление маленькой комнатой. В ней едва умещались письменный стол Кузьмина и совсем уже крошечный, заставленный хитрыми телефонами столик начальника личной охраны. Сидя напротив Кузьмина, я ловил себя на мысли: такой работе не позавидуешь! Около десяти утра в предбаннике обычно раздается резкий телефонный звонок. Станислав, позабыв обо всем, лихорадочно хватает трубку: "Слушаю. Есть!" И тут же начинает названивать помощникам генсека: "Наши выехали. Приближаются к Панораме. Маршрут? Пока неизвестен". Снова резкий звонок, и наконец сообщают: "Едем в Кремль". Опять чехарда звонков, и невольно угадывается вздох облегчения помощников: слава богу, кажется, пронесло! Предстоят часы ожидания команд из Кремля. Это не так уж страшно. А может быть, они не последуют вовсе. Но ты все равно привязан к своему кабинету, никуда надолго не выйти - а вдруг понадобишься генеральному! Как-то Самотейкина пригласили в киностудию на просмотр материалов фильма. Отлучиться на пару часов из ЦК для него очень сложная проблема. Пришлось переносить просмотр несколько раз.
    Я до сих пор от души благодарен Расулу Гамзатову за то, что он пригласил меня тогда в номер. Дружеские отношения с Кузьминым, а рабочие с Самотейкиным позволили заглянуть за рамки приемной генсека, в закрытый для непосвященных мир тех партийных функционеров, кто окружал и Брежнева, и его предшественников на высшем посту в стране.
    Мировая история не знает случая, когда бы режимы, политические партии и общественные движения существовали без аппарата. Но Советский Союз в этом смысле далеко переплюнул всех. Наша партийно-административная система взяла верх над другими структурами власти, командуя ими и подхлестывая их. Она держалась тогда и сегодня в "демократической" России на сословности, которая подобно раковым метастазам проникла во все слои политической и общественной жизни, необратимо уродуя ее и, приводя в конечном итоге, будь то брежневский, горбачевский или ельцинский режимы, к бесславному краю гибели. Возможности высших ее представителей - помощников, референтов, секретарей, при генсеках, членах политбюро, а ныне сотрудников администрации президента,- почти безграничны. Почему почти, а не полностью безграничны? Исключения из правил, правда нечастые, бывают всегда. Помню, как я сидел за дружеским столом дома у Кузьмина. После того как мы основательно поддали, Слава, хороший, отзывчивый, чуткий человек, счел возможным заглянуть ко мне в душу.
    - Боря, давно смотрю - у тебя неприятности. Что тебя гложет? Хочешь, помогу?
    Я рассказал ему об отзыве из Австралии - стране, о которой мы делали фильм. И, конечно, о своем желании вернуться на стезю журналиста-международника.
    - Ну что же, не вышло в ТАСС, давай попробуем другие каналы. Как ты смотришь на телевидение?
    - Это было бы замечательно!
    Слава не стал медлить, взял телефонную трубку и позвонил Мамедову первому заместителю председателя государственного комитета радио и телевидения. Был поздний вечер, и хозяина кабинета не оказалось на месте. Но его обещали сразу же разыскать и сообщить о звонке. Не успели мы пропустить следующую пару рюмок, как Мамедов был на проводе.
    - Слушай, Энвер, ты знаешь Чехонина?
    Тот, конечно, знал. И по совместной работе в пятидесятые годы над радиожурналом "Говорят советские профсоюзы" в бытность Мамедова заведующим американской редакцией радиокомитета, и по статьям в "Известиях".
    - Как ты смотришь на то, чтобы послать его по вашей линии за рубеж?
    - Хорошая мысль! А он сам согласен?
    - Да вот он у меня сейчас дома. Говорит, что поехал бы с удовольствием.
    - Пусть позвонит мне и зайдет в комитет завтра с утра, часиков в одиннадцать. Нам как раз надо менять парижского корреспондента.
    Мы со Славой выпили за Францию и Париж, а потом я не спал всю ночь, предвкушая счастливую перемену в жизни. В назначенный час секретарь ответила на звонок: "Мамедова нет на месте". Через пару дней бесплодных попыток связаться с самим Энвером по телефону стало очевидным - надежда лопнула мыльным пузырем. Зампреду, курирующему зарубежных корреспондентов, видимо, сообщили о претензиях ко мне со стороны КГБ. Слава не смог выправить ситуацию даже из кресла на Старой площади. Он понимал, что о ведомство Андропова легко сломать зубы.
    Зато, сидя в приемной генсека, он без труда решал другие сложные проблемы. В 1976 году я предложил ему принять участие в работе над фильмом об Австралии. Признаюсь, поступил так в надежде на его помощь. Пробить включение часовой документальной ленты в план киностудии на 1977 год представлялось практически невозможным. При чем тут Австралия в год 60-летия Октября? Уж если делать критический фильм о капиталистических странах, то в первую очередь о главном противнике - Соединенных Штатах! Тем более в киностудию уже поступила такая заявка от видного режиссера!
    Слава справился с трудностями. Когда в приемную Брежнева зашел председатель госкино Ермаш, мой соавтор передал ему текст сценария, попросив включить в план будущего года. Министр не стал отказывать, только спросил:
    - А какое отношение ты имеешь к этой стране?
    - Давно ей интересуюсь,- последовал ответ.
    Секретарь Брежнева мог сделать многое. Что касается возможностей помощников генсека, то они несравненно больше. Так повелось еще со времен Сталина. Именно помощники вождя после смерти Ленина стали разрабатывать стратегию культа и фанатизации масс посредством тотального внушения народу убеждения в гениальности Иосифа Виссарионовича, в его абсолютной правоте всегда и во всем. Демонстрируя свою преданность, они проявляли порой чудеса изобретательности. Так, помощник Сталина Товстуха предложил "хозяину" устроить экспертизу бюллетеней для тайного голосования делегатов тринадцатого съезда партии, в которых была вычеркнута его фамилия. Инициативу одобрили, и она сработала с помощью НКВД. Это помогло вождю составить первый список своих врагов.
    А такой известный, многолетний помощник "хозяина", как Поскребышев! Перед ним трепетали все наркомы. Правда, и ему не удалось избежать ареста. Сталинские традиции продолжили Хрущев и Брежнев. Первый двинул троих помощников в лауреаты Ленинской премии. Это звание давало почет и деньги. Леонид Ильич пошел дальше - приумножил роль и привилегии сотрудников из числа своего ближайшего окружения. Он стал выдвигать их в члены ЦК, в депутаты Верховного Совета. Говорят, что элита партийных функционеров своим возвышением была обязана не подозревавшему о том Генри Киссинджеру, помощнику президента США по вопросам национальной безопасности. Брежнев захотел сравнять своих помощников с их американскими коллегами. Новые посты расширяли орбиту влияния приближенных генсека и в аппарате ЦК, и среди членов правительства. И только. Служебный рост не давал им самого важного преимущества, имевшегося перед ними у Киссинджера. У доктора философии, профессора Гарвардского университета не было причин держаться за должность, кроме одной - сознания, что именно его голова требуется президенту для выработки американской политики.
    - Помощники практически всесильны. И все же им не позавидуешь,рассказывал Станислав Кузьмин.- Я отдежурил сутки и потом трое отдыхаю. Они же работают ежедневно и не менее четырнадцати часов. Даже дома им нет покоя. "Сам" может позвонить, дать новое задание в любое время. Часто даже отпуск они проводят там, где отдыхает "хозяин". С внешним миром они общаются крайне редко, когда приезжают родственники из провинции или смотря на него из окна машины.
    Каждое утро на стол помощника генсека ложится информация от министров, шифровки послов, донесения КГБ и военной разведки, обзоры событий по линии ТАСС, радиоперехваты - в день до трехсот страниц. У "самого" нет времени ознакомиться со всем этим - он принимает зарубежных государственных деятелей, участвует в заседаниях политбюро, ездит с визитами за границу, беседует по "кремлевке" с министрами, присутствует и произносит речи на съездах. В этих условиях долг приближенного функционера прочесть, переварить все эти документы, отфильтровать самое важное и коротко доложить генсеку. Причем не просто доложить суть, а дать рекомендации, как поступить в том или ином случае. Ответственность огромная!
    Зять Хрущева Алексей Аджубей, который часто выступал в роли ближайшего и самого доверенного советчика тестя, рассказывал мне как-то уже после погара, что одной из самых сложных задач помощника являлось написание речей. Я понимал: не преувеличивает Алексей Иванович! Мне самому не раз приходилось принимать участие в подготовке речей премьера Косыгина, которые ему предстояло произнести во время зарубежных поездок, например, в Афганистан и Пакистан. Работаешь в поте лица, не считаясь со временем, а потом из написанного тобой попадает в конечный вариант выступления, дай бог, несколько фраз. Ни морального, ни материального удовлетворения. Одно преимущество - рассказать друзьям шепотом на кухне, что, мол, допущен к "творчеству на самом верху". Это в их глазах, безусловно, поднимает престиж больше, чем твоя опубликованная статья или книга. Но меня в шестидесятые увлекала работа над собственными книгами и киносценариями, а не "близость" к "власть предержащим".
    Аджубей говорил, что у Хрущева имелось бесспорное достоинство - он сам диктовал болванку своего выступления, не заботясь о форме и стиле, но достаточно ясно по мысли. И не ставил в вину помощникам и членам бригады по подготовке речи или доклада, когда ему клали на стол переписанный почти полностью проект.
    Брежнев никогда не писал целиком свои выступления, мог несколько фраз продиктовать. Ему нравилось бывать в рабочей группе, составлявшей на загородной даче его очередной "исторический" доклад. Когда разгорался спор, он не вмешивался и выходил из комнаты. Возвращался довольный: "Ну что, договорились?" Когда доклад был готов, он просил перечитать ему несколько раз, примеряя фразу за фразой к своим речевым возможностям. Порой позволял себе замечания типа: "Что-то слишком умничаем, диссертацию пишем..."
    Но особенно тщательно следил он за написанием "его книг-воспоминаний". В группу авторов наряду с помощниками и Замятиным привлекались самые талантливые писатели и журналисты. Их надолго запирали на спецдачах, а иногда и в пансионате ТАСС. Замятин выделил для "соавторов" генсека целое крыло первого этажа. Как-то я встретился с бывшим коллегой по "Известиям" талантливым публицистом Анатолием Аграновским. Мы давно не виделись, и мой вопрос был оправдан: "Над чем работаешь - над книгой или фильмом?" Толя загадочно улыбнулся, немного помедлил, словно примерясь, можно или нет посвятить меня в "тайну", а потом сказал: "Ни над тем и ни над другим. Нет времени - включен в группу по написанию книги Леонида Ильича".- "Зачем тебе это нужно?" - не выдержал я. "Знаешь, Боря, пытался уйти от этого. Но на Старой площади прямо сказали: от такого доверия отказываться нельзя". Вскоре до меня донеслась трагическая новость - Толя скоропостижно скончался. Что сгубило его - нервотрепка, связанная с книгой генсека, или просто внезапная болезнь? Скорее всего и то и другое.
    Говоря о всесилии помощников, упомяну, что в его основе иногда находились чисто личные отношения с генсеком. Заходя по три-четыре раза за день к нему в кабинет, бывая регулярно на его даче, отдыхая с ним и общаясь с членами семьи, они постепенно становились близкими людьми, почти родственниками. И приобретали право давать генсеку не только рабочие советы. Как-то, сидя дома у Русакова, помощника Брежнева, мы разговорились с его супругой о трудностях работы на высоком посту.
    - Вы не можете даже себе представить,- заметила она,- как приходится порой рисковать мужу в обстановке постоянных интриг среди окружения Леонида Ильича. Простой пример. Не буду называть фамилий, некто упорно стал внушать генсеку, что он заслуживает большего, чем геройские звезды и маршальское звание. Его убеждали, что он внес исторический вклад в науку о "развитом социализме", о возможностях мирного сосуществования двух систем, что под силу, пожалуй, лишь классикам марксизма-ленинизма. Не пора ли, дескать, Леонид Ильич, Академии наук СССР присвоить вам звание академика? На этом хотели сделать себе карьеру. Мой муж понимал, что подобный вынужденный жест Академии наук не укрепит авторитет генсека в народе, более того - вызовет волну новых насмешек. Ему удалось отговорить Леонида Ильича от непродуманного шага. Риск заслужить немилость был велик. Генсек поначалу склонялся в пользу принятия предложения.
    И все же возможности высших партийных функционеров не были безграничными. Мой друг и коллега по "Известиям" популярный журналист Леня Шинкарев поведал о своей беседе с помощником Брежнева, носившем по какому-то странному случаю двойную фамилию: Александров-Агентов. Был конец 1979 года. К Агентову на стол легла очередная шифровка из Кабула. Советский ставленник Амин в который раз просил направить в Афганистан наши войска и предлагал варианты, как оправдать такое решение в глазах мировой общественности. Когда собралось несколько таких шифровок, помощник позвонил председателю КГБ СССР Андропову: "Юрий Владимирович, что будем отвечать Амину?" - "Какому Амину? - прозвучало в трубке.- С утра там уже Кармаль, и наши войска в Кабуле!"
    ...Наш с Кузьминым сценарий готов, принят студией. Снимать картину поручено известному кинорежиссеру, и к тому же сыну заместителя председателя госкино, Владимиру Головне. С ним предстоит выехать в Австралию и мне. Нет сомнений, вопрос о выезде должен решиться положительно. За спиной такие силы, заинтересованные в моей поездке! Процесс оформления запущен. И вдруг осечка. В отделе кадров госкино дают недвусмысленно понять: КГБ застопорило выезд. В Австралию выезжают лишь режиссер и кинооператор. Извечный российский вопрос - что делать? Соавторы из секретариата Брежнева недоуменно пожимают плечами: не понимаем, в чем кроется загвоздка, мы сделали все, что могли. И тогда приходит мысль: в КГБ на меня что-то очень серьезное. Неужели и впрямь мной вплотную заинтересовалось ЦРУ? Или кто-то донес: позволяет в кругу друзей критиковать самого генерального секретаря! Другого не может быть, опалу не снимают уже пять лет! Надоело! Надо обратиться с жалобой на КГБ к самому Брежневу. Друзья из секретариата проследят, чтобы мое письмо попало на его стол. Генсек поможет. Зря, что ли, я делал о нем фильм, публиковал очерки в "Новом мире" о стройках коммунизма! А статьи в центральной печати о происках ЦРУ?!
    Поразмыслив, решил: Брежнев - глупая затея. Теленок хочет бодаться с дубом. Андропов не только всесильный шеф органов, он личный друг самого генсека. Растопчут, сотрут в порошок. Что им стоит сказать: маскируется, у нас есть агентурные данные - он по-прежнему скрытый враг. Против этого не попрешь! Все уйдут в кусты. Остается старая проторенная дорожка - вновь через пять лет обратиться с письмом к Андропову. КГБ наказывал, ему и миловать, если шеф поднимется выше убеждения, что работники его ведомства всегда правы. Вроде он прекрасно знаком с реалиями жизни, либерален, насколько позволяет пост, и даже в некотором смысле литературный коллега.
    О "БАБАХ" С НАЧАЛЬНИКОМ КОНТРРАЗВЕДКИ
    Вновь приемная КГБ, и вновь письмо исчезает в прорези ящика с государственным гербом. Всего полторы странички, больше никто не будет читать. Потянулись дни мучительного ожидания. Через три месяца - звонок из КГБ. Как пять лет назад, вежливый голос в трубке просит зайти в удобное время. С сопровождающим офицером мы идем по коридорам главного здания. Здесь кабинеты сотрудников контрразведки и руководителей ведомства. Конечный маршрут неизвестен. Спросить о нем не решаюсь - неважно куда приведут, была бы от этого польза. Длинные коридоры с ковровой дорожкой, никаких надписей на дверях. Меня заводят в один кабинет, во второй, в третий. В каждом усаживают на несколько минут. Всюду никаких разговоров, одни любопытные взгляды людей в штатском. К чему бы это?
    Подъем на другой этаж, и мы с офицером снова в небольшом кабинете. Это, по всей видимости, приемная какого-то шефа. За столом мне дружески улыбается знакомая симпатичная женщина. Вот уж не ожидал встретить здесь жену Байбакова, сотрудника министерства внешней торговли, с которым много лет проработал в Японии. Пока мы обмениваемся стандартными в таких случаях фразами, мимо нас, кивнув головой, проходит в свой кабинет высокий статный мужчина, в черном демисезонном пальто и модной пыжиковой шапке. Кто он? Как будто бы крупный чин. Через пару минут в приемной раздается звонок и секретарь исчезает за дверью. Появившись снова, она улыбается еще теплее и гостеприимно приглашает пройти в кабинет:
    - Заходите, Борис Иванович!
    Мы остаемся вдвоем с незнакомцем.
    - Присаживайтесь,- любезно говорит он.- Давайте знакомиться, я Григоренко.
    Дальнейшее представление излишне. Все знают, что Григоренко - это генерал-полковник КГБ, заместитель Андропова, начальник Второго главного управления, то есть шеф всей советской контрразведки. У него десятки тысяч штатных и, вероятно, сотни тысяч внештатных сотрудников по всей стране. Встретиться с ним непросто даже его генералам. Он вечно занят важными делами и доступен всегда лишь Андропову и секретарям ЦК КПСС. А тут вдруг рядом с ним обычный журналист! Секретарь приносит крепкий чай, печенье, дорогие конфеты, и хозяин кабинета приступает к неспешной беседе, длившейся почти час.
    Близкие друзья, которым я доверял, допрашивали с пристрастием, о чем со мной говорил целых сорок минут генерал-полковник. Я отвечал: о "бабах", спорте, каких-то пустяках. Не верили, думали, что-то скрываю.
    - Ты спросил о причинах высылки, потребовал наказать виновных? - не унимались они.
    Как объяснить им, что подобные расспросы и требования выглядели бы смешными. КГБ никогда не раскрывает служебных секретов. Впоследствии мне удалось достоверно узнать об одной из причин столь "высокой чести", оказанной шефом Второго главка. Что бывало нечасто, мое письмо попало на стол самого Андропова, и он начертал краткую, но, видимо, очень важную резолюцию: "Разобраться с трезвой головой!"
    Перед тем как протянуть руку на прощанье, генерал сказал буквально несколько слов, ради которых он и вызвал меня на Лубянку:
    - Наши люди тоже совершают ошибки. Поздравляю, справедливость восстановлена. Мы не имеем возражений против вашей работы за рубежом.
    Через пару месяцев новый генеральный директор ТАСС Владимир Хатунцев неожиданно вызвал меня в кабинет и предложил поехать заведовать отделением агентства в Республике Индия.
    - Почему Индия, а не Япония или какая-нибудь европейская страна?
    Шеф посмотрел на меня многозначительно и произнес всего одну фразу:
    - После политического инфаркта тебе предстоит снова учиться делать первые шаги.
    Я глубоко уважал нового генерального директора. Это был серьезный, внимательный к людям человек, талантливый журналист, прошедший суровую школу жизни. Он знал истинную цену всему, не лез без необходимости наверх в начальственные кабинеты и не любил подхалимов. Говорили, что, уходя заведовать отделом в ЦК, Замятин возражал против назначения его на свою прежнюю должность. Но в Отделе пропаганды ЦК сидели умные люди. Они понимали, кто есть кто, и настояли на кандидатуре Хатунцева. Генеральный директор просидел в своем кресле недолго - обширный инфаркт. Тассовцы жалели его от всего сердца.
    ИНДИЯ
    ПОСЛЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО ИНФАРКТА
    НА ПАЛЬМЕ ПОЛКОВНИК КГБ
    Бессонная ночь в самолете. Мысли не о встрече с Индией. Они еще в Москве, не верится в реальность происходящего. Выпустили, не побоялись, что в обиде за пять опальных лет пойду в один прекрасный день в американское посольство и попрошу политического убежища. Как это сделала Светлана Сталина, и тоже в Индии. Мне есть что рассказать о КГБ, его сотрудниках и мало ли о чем, купив тем самым право на жизнь за океаном. Перебежчики пользовались спросом, их опекали американские спецслужбы, устраивали на работу. Мне без проблем светил цикл бесконечных лекций в университетах США и книги о "преступлениях КГБ". Неплохой заработок - значительно больший, чем в ТАСС. И в то же время идеологическая служба в различного рода "голосах". Со временем был бы дом, машина новейшей марки и многое другое, о чем нельзя мечтать в собственной стране. Но я твердо знал: не мое это дело быть предателем. Стоит ли таить обиду на КГБ и иже с ним? Ведь служишь не партии, не комитету, а Родине. Пусть она далеко не идеальна, но в ней ты родился и призван жить.
    И все же - почему выпустили? Опасность моего побега на Запад вряд ли тайна для КГБ. И все-таки лечу за рубеж, рядом жена и любимая дочка. Откуда знать тогда, что резолюция Андропова "разобраться с трезвой головой" означала требование предъявить ем
    у достоверные факты вины, а не оговоры его сотрудников и подметные письма моих "доброжелателей"? Таких фактов, видимо, не имелось. Откуда было знать тогда, что Андропов начал сам в конце семидесятых возмущаться разложением, беззаконием, коррупцией в высших эшелонах власти, мечтать о времени, когда ему удастся навести порядок в стране и в своем ведомстве, в частности? Он понимал необходимость радикальных реформ и потом, придя через несколько лет к власти, стремился заменить отжившее новым. Увы, судьба распорядилась иначе. Ушел из жизни, так и не осуществив мечту. Но его заслуги не забыты. На стене дома, где жили Брежнев и Андропов, по решению ЦК установили две мемориальные доски. Ныне сохранилась одна - в память о Юрии Владимировиче Андропове. Многие годы на специальной полочке у доски каждый день появлялись свежие цветы. Потом, при Ельцине, полочка и цветы исчезли. Но сама доска сохранилась. Уничтожить ее не поднялась рука. Видимо, не забыл, что благодаря Андропову он сам получил шанс занять свой президентский пост. Откуда мне было знать в самолете, что КГБ причислило к категории "невыездных" чуть ли не половину населения страны. Позднее в Дели я встретился за дружеским столом в доме корреспондента гостелерадио Эдуарда Сорокина с однокашником по институту и былым коллегой по журналистской профессии Женей Примаковым, выросшим впоследствии до премьер-министра России. Светлая, талантливая голова - в то время он уже был членом Академии наук СССР. После пары стаканов виски с содовой разговор зашел о невыездных журналистах в ТАСС.
    - Что ТАСС и ты! Я тоже был невыездным,- сказал Женя.- Главному редактору "Правды, члену ЦК пришлось очень много потрудиться, чтобы мне вернули "политическое доверие".
    Что инкриминировало КГБ талантливому журналисту? В бытность свою академиком Женя так и не узнал этого. Возможность заглянуть в архивы комитета появилась значительно позже, при Ельцине, когда былому газетчику и ученому поручили возглавить внешнюю разведку России.
    Бессонная ночь в самолете. Рядом в кресле сидит и тоже не спит молодой мужчина. Разговорились - едет на работу в Индию. Будущий наш руководитель по партийной линии, парторг ЦК КПСС. В его подчинении окажутся около двух тысяч дипломатов, сотрудников торгпредства и прочих советских ведомств. Но речь заходит не о будущей работе. Виктор Пильгуй никогда не был в Индии, и ему не терпится узнать о ней подробнее. Не из скучных книг, а из живых рассказов человека, которому не раз довелось путешествовать по ее городам. Правда, впечатления у меня самые поверхностные. Могу поделиться лишь увиденной в кратких поездках экзотикой.
    Именно только об экзотике я и мог рассказать собеседнику. Мы летели в Дели весной 1978 года. В это время сильные ветры несут по улицам городов опавшие листья - первый признак того, что лето не за горами. В мае многие деревья протянут к солнцу оголенные ветви. Листопад здесь в апреле, через месяц воцарится испепеляющая жара - до 50 градусов в тени.
    Это губительно для всего живого. Люди прячутся в тень, спят в самое жаркое время дня, гибнут розы, многие другие цветы, и только розовые, лиловые гроздья акаций не боятся солнца. Их аромат насыщает воздух запахом крепких духов - настолько сильным, что перестаешь ощущать даже пары бензина.
    Столица Индии, Дели, не похожа ни на один город мира - удивительный сплав седой старины и ультрасовременности. Ее древнейшая история сохранила руины городов, когда-то существовавших на этом месте. Как не запечатлеть на фотопленку Красный форт - величественный памятник дворцовой архитектуры! В нем жили правители страны, здесь несколько веков назад находился знаменитый трон Шах-Джахана, украшенный огромными рубинами, изумрудами и алмазами. Напротив крепости одна из самых грандиозных мечетей Азии - Джама Масджид. По праздникам в ней собираются на молитву пять тысяч верующих.
    Туристов, и не только их, поражает чудо света - железная колонна. Ее воздвигли в четвертом веке нашей эры. С тех пор на ней ни одного пятна коррозии. Захватчики не раз пытались расстрелять ее из пушек. Но ядра не могли причинить сколько-нибудь заметного вреда. Секрет ее состава и выплавки остается неизвестным. Туристы, прижавшись спиной, пытаются обхватить ее руками. Удастся - тебя ожидает счастье.
    В сотнях метров более позднее сооружение - минарет Кутб-Минар, высотой 87 метров. Его строительство началось в 1200 году. Он воздвигнут на фундаменте без каких-либо скреп.
    По улицам Дели мимо памятников старины, самых современных дворцов и отелей течет нескончаемая транспортная река: "мерседесы", машины отечественных марок, велосипедисты, повозки, запряженные волами, не спеша шагают слоны, бредут тощие священные коровы. Сколько надо умения, чтобы вписаться в эту движущуюся реку, никого не задавить и не быть самому раздавленным. И помимо умения немного водительской удачи! Мы с женой прожили в Дели пять лет. Нам повезло - и я, и она, сидя за баранкой, никого не сшибли, хотя велосипедисты в расчете заработать не раз бросались под колеса нашего "вольво". Дескать, иностранец, плати! Ты богат, а я беден. Неважно, кто виноват. На улице сразу остановятся десятки других велосипедистов, и все они примут сторону пострадавшего. Неудача постигла нашего друга полковника Геннадия Садченкова. Под колеса его машины, двигавшейся с медленной скоростью, перед самым светофором резко бросился велосипед. Гена сразу затормозил, но машина все же сбила индийца. Он тут же вскочил и поднял шум, указывая на поцарапанную коленку. Гена мог ничего не платить - вина пострадавшего была очевидна. Но он со свойственной ему широтой души достал бумажник и велосипедист уехал, благодаря "сахиба" за щедрость. Как наивны мы были в начале индийского периода жизни! Пригласил бы полковник полицию, и все обошлось бы без скандала. Разве что полицейский ударил бы палкой велосипедиста. В Индии полиция - не наша вежливая автоинспекция, которая отдает вам честь и ограничивается взимаемым "гонораром". Короче, велосипедист то ли сам додумался, то ли его кто-то надоумил, но он разузнал по номеру машины адрес Гены и начал шантажировать "богатого" иностранца, требуя крупного "бакшиша". Тут полковник совершил вторую ошибку - просто прогнал велосипедиста, снова не вызвав полицию. "Бедный пострадавший" оказался сообразительным. То ли сам, то ли кто-то опять посоветовал ему, он обратился в советское посольство. Новое начальство, с которым у полковника не складывались отношения, не преминуло воспользоваться предлогом. В Москву ушла соответствующая шифровка. Через пару недель в делийском аэропорту "погорельца" провожали домой только мы с корреспондентом советского телевидения Эдуардом Сорокиным. Никто из коллег полковника так и не появился в порту. Этот случай тоже экзотика, но уже не только индийская. Скорее всего советская, когда человеку ломали жизнь ни за что. Вряд ли так поступили бы в американском посольстве. Там людей не списывали за пустяки. Гена понял, что спасение утопающих - дело рук самих утопающих, и проявил в Москве стойкость. После долгих мытарств по начальственным кабинетам он сумел доказать свою правоту. Его оправдали и, более того, за заслуги в Индии сделали генералом. Нервотрепка все-таки сказалась - Гену свалил обширный инфаркт. В госпитале, где его навестил Эдуард Сорокин, Гена рассказывал, что вскоре выписывается и уезжает на реабилитацию в сочинский санаторий. А потом... Мало ли самых радужных планов в генеральском мундире, тем более в Главном разведывательном управлении Генерального штаба Советской Армии! Планам, однако, не суждено было сбыться. Гена Садченков умер в Сочи от второго инфаркта. Так трагически закончился небольшой транспортный инцидент на одной из делийских улиц.
    В самолете по пути в Дели я не мог еще поведать собеседнику об этом печальном примере индийской экзотики. Все случилось потом, через несколько лет. Зато немало минут посвятил рассказу о туристской Мекке Индии - бывшей древней столице Агре. В ней находится подлинное чудо архитектуры гробница, воздвигнутая Шах-Джаханом в честь безвременно умершей красавицы-жены. Здесь потом нашел свой вечный покой и сам индийский правитель. Двадцать два года воздвигала вся Индия это легендарное строение. Его сооружали двадцать тысяч каменщиков, гранильщиков и ювелиров. Драгоценные камни привозили из копей Индии, Персии, Афганистана, Центральной Азии. Тадж-Махал воспринимается как величественная и печальная мелодия реквиема, как торжественный и светлый аккорд безграничной любви, уносящий в небо ее проявление в архитектурном шедевре - белый купол, украшенный полудрагоценными камнями и венчающий мраморные опоры гробницы, и высокие, строгие минареты. Поражает освещенность шедевра в солнечный день. Он становится то светло-розовым, то голубоватым, то нежно-оранжевым.
    А магараджи и змеи - неотъемлемые черты экзотики! В ту бессонную ночь по пути в Индию я не мог не рассказать о них Виктору Пильгую. Возвращаясь в Токио, мы с женой и маленьким сыном как-то остановились в Дели у корреспондента "Известий". Добрый, хороший друг решил свозить нас в Джайпур, столицу Раджастана, одного из экзотических штатов Индии. Город был основан в 1728 году магараджей Ман Сингхом, одним из самых могущественных правителей. Его планировка нетипична для того времени: прямоугольник, вытянутый с востока на запад, продольные улицы пересекаются поперечной осевой магистралью. В центре города красный дворец магараджи. В нем теперь расположен музей реликвий целой династии джайпурских правителей: троны, кареты, оружие, скульптуры, картины, ковры. Один из магараджей Джайпура, Джай Сингх, снискал известность величайшего ученого-астронома своего времени. Он построил обсерваторию, которая цела до сих пор, и проводил в ней по нескольку часов в сутки. Ученый-магараджа разработал собственную систему исчисления времени - по тем временам самую совершенную в мире.
    Раджастан предстал перед нами землей верблюдов в пустыне Тхар. На верблюдах перевозят грузы, на них отправляются в путешествия и доставляют почту в отдаленные деревни. Для жителей этих деревень верблюжья почта каких-нибудь четверть века назад была единственным средством связи с внешним миром. Думаю, с тех пор многое изменилось - жизнь не стоит на месте.
    В Джайпуре к услугам туристов не только дворцы и обсерватории - их встречают также заклинатели змей. Змеи - древнейшая экзотика Индии. В стране существуют праздники, посвященные культу змей. Один из них - Наг Панчами. Накануне его жители деревень приносят из лесов и полей полные корзины змей. Праздник длится целый день. Пленниц выпускают на улицы, во дворы, осыпают цветами, поят молоком, обертывают вокруг шеи. Трудно поверить, но факт - змеи никого не кусают. К ночи они расползаются. В штате Керала в некоторых деревнях почти в каждом дворе в норах живут священные кобры. Если семья переезжает, то змей забирают с собой. "Домашние кобры" не кусают членов семьи, как бы велика она ни была. Заклинателей змей увидишь на улицах всех крупных городов.
    Дочь великого Неру, Индира Ганди, была энциклопедически образована, знала все тонкости образа жизни, обычаев, религиозных верований народа своей многонациональной страны - второй по численности населения в мире. Она написала книги о разных аспектах индийской действительности и политики. Мне особенно нравится красочный фотоальбом-бестселлер французского фотомастера, изданный в Швейцарии. Автор прожил в Индии 15 лет, объездил все ее уголки, не расставаясь с камерой. Название книги-альбома - "Вечная Индия" дано дочью Неру. Она же написала большое литературное предисловие. Эту книгу - гордость моей домашней библиотеки - подарил мне с теплой надписью в 1984 году близкий друг семьи Ганди, посол в Советском Союзе Нурул Хасан.
    Тогда, в 1978-м, подлетая к Дели, мы с женой и маленькой Наташей не могли предположить, что полюбим Индию и она останется светлым пятном в воспоминаниях о прошлом. Собираясь в длительную зарубежную командировку, стараешься ничего не забыть, вплоть до кастрюль и сковородок. Проблем с перевесом нет, ТАСС все оплачивает из расчета 80 кг на каждого члена семьи. Но что-то обязательно забываешь. Так случилось и на сей раз - со мной не оказалось будильника. В первое же делийское утро мы поняли: здесь не проспишь рассвет. Как только черноту тропической ночи начинает сменять серая полоска занимающегося дня, всех нас, обитателей каменного трехэтажного особняка, будит громкий пронзительный крик, похожий на усиленное динамиками мяуканье кошки. Это кричат павлины в чудом сохранившемся возле дома уголке джунглей. Их крики заглушают гул кондиционеров, властно требуют - вставай, наступает день! Стрелки часов показывают начало шестого. Скорее под душ, потом в кухню. Обжигаясь, пьешь кофе. Надо торопиться, в шесть тридцать утра в отделении ТАСС начинается рабочий день. Для заведующего он заканчивается около 12 ночи.
    Вот знакомый трехэтажный дом из красного песчаника. В нем наш офис и телетайпные ленты новостей. На твоем письменном столе толстая кипа газет. Все это надо прочесть и успеть обработать к восьми утра. К этому времени в кабинете заведующего московской редакцией Азии должны лежать обзор утренних делийских газет и сводка основных новостей, которые будут переданы. Нам семи корреспондентам и стажерам - предстоит наметить и распределить "гвоздевые" темы новостей. Не всегда дискуссия идет гладко, порой приходится "употреблять власть". Но коллеги не помнят зла. Недаром кто-то повесил на стене за моим столом шутливый типографский плакат - шимпанзе в модном клетчатом пиджаке и ярком галстуке. На носу обезьяны огромные роговые очки и под всем этим надпись: "Босс не всегда прав. И все же он босс".
    Дело, конечно, не в иронической надписи. Начальственный окрик, угрозы досрочно отправить в Москву в отделении заменяют дружба, взаимопонимание и творческая инициатива каждого журналиста. Совсем недавно здесь все обстояло иначе. Не ради хвастовства приведу слова генерального директора ТАСС, сказанные мне перед самым отъездом.
    - Спасай отделение от окончательного развала. Люди там практически спились. Мы просто вынуждены досрочно заменить заведующего.
    Тот был мне хорошо знаком. Перед командировкой в Индию он был секретарем парткома ТАСС. Но впервые мы встретились с ним в шестидесятые годы на морском берегу крымского "Артека" возле тела погибшего японского соратника Рихарда Зорге. Именно он, тогда сотрудник Комитета молодежных организаций СССР, отвечал за пребывание Хосака в нашей стране.
    В Дели стало ясно: не переборщил гендир. Все машины отделения были разбиты по пьянке, выехать на задание - целая проблема. Ряд корреспондентов и жен в результате аварий получили черепно-мозговые травмы, переломы, долго лечились в больнице. Каждое утро уборщик-индиец выносил из квартир бутылки из-под крепких спиртных напитков. Пьянство было всеобщим явлением среди журналистов и дипломатов. Посол, в недалеком прошлом видный партийный деятель, смотрел на такое поведение сквозь пальцы. Он знал, что и в Москве его высокие покровители отнюдь не без греха. Впрочем, вскоре его отозвали на родину. Отнюдь не за терпимое отношение к пьянству. Просто он на своем посту не смог предсказать поражение на выборах, думалось, вечного премьера Индиры Ганди. Карающая брежневская рука оказалась заботливо мягкой. Несостоявшийся посол был назначен... заместителем министра иностранных дел СССР.
    Преувеличиваю, говоря о всеобщем пьянстве? Но разве это нормально, когда главу консульской службы в Индии то и дело находили мертвецки пьяным в канавах возле жилого посольского городка. Когда полковник КГБ Шубичев, работавший под "крышей" корреспондента агентства печати "Новости", напившись до чертиков, полез на спор на высокую пальму. Увидев эту картину, тележурналист Эдуард Сорокин пошутил: "Наконец-то Шубичев занял подобающее ему место". На утро полковнику (в его обязанности входило следить за советскими журналистами), сообщили, что Сорокин назвал его обезьяной. В отместку он написал на тележурналиста донос. Донос не повредил нашему телевизионному коллеге. Он продолжил работу в Индии, подготовил ряд талантливых репортажей об этой стране. А потом, спустя много лет, с успехом освещал с телеэкранов жизнь в Англии, Швеции и других странах. Руководство гостелерадио по заслугам оценило его творчество, назначив руководителем "Маяка" и членом коллегии.
    Атмосфера пьяного разгула проявлялась в самых причудливых формах. Одна из жен опекаемых КГБ журналистов, не буду называть ее имени, имела привычку устраивать с подругой во время попоек стриптиз на столе, очистив место от опустошенных бутылок. Признаком "хорошего парня" считалось непременное участие в оргиях. Когда я, памятуя предыдущие жизненные беды, наотрез отказался быть собутыльником того же доносчика, он, выбрав иной предлог, написал резиденту КГБ Геннадию Ваулину "бумагу" с предложением немедленно убрать из Индии и меня. Он не учел двух вещей: во-первых, что меня лишь недавно оправдал сам Андропов и подвергать сомнению решение председателя комитета, о котором знал резидент, было по-настоящему глупо. Во-вторых, я был нужен Ваулину в Индии. В то время для КГБ главным была отнюдь не кража секретных документов. Какие секреты от нас могли быть в дружественной стране, где советская агентура внедрялась повсюду десятилетиями? Да и потом, раздобудешь секрет - ну и что? В лучшем случае резидента похвалит начальник его отдела. А вот если ты в надлежащий момент передашь "агентурную информацию" о реакции премьер-министра на очередную "крупномасштабную мирную инициативу" Брежнева - это расценят как высший пилотаж. Такое сообщение ляжет сразу на рабочий стол генсека. И он, любивший пуще всего на свете хвалебные панегирики и ордена, иногда брал трубку и звонил Андропову:
    - Юра, твои ребята хорошо поработали в Индии. Похвали их!
    Агентура КГБ не всегда могла оперативно подготовить материал о реакции индийского руководства, доступ в правительственные кабинеты для нее был не из легких. Другое дело заведующий отделением ТАСС. Он лично знаком с премьером, вхож в ее дом. К тому же собирать отклики - его прямая рабочая обязанность. Поэтому в такие дни ранним утром во дворе ТАСС парковалась машина первого секретаря посольства подполковника КГБ Петра Кирсанова. Петя знал меня еще по институту, где он учился на корейском отделении. Старый товарищ был не только отличным парнем, но и опытным сотрудником отдела аналитической службы КГБ. Кому как не ему резидент мог поручить заниматься обобщением важной агентурной информации из Дели об инициативах генерального секретаря. В итоге я оказывался в том или ином правительственном кабинете. Часть беседы передавалась немедленно в ТАСС, другая шла шифротелеграммой на Лубянку. На следующее утро - снова машина Пети.
    - Боря, спасибо, все использовано. Руководство просит тебя принять подарок - пару бутылок старого шотландского виски.
    Я часто думал, в чем причины укоренившегося у нас пьянства? Прежде всего, дружественная страна, где не приходится бояться "провокаций спецслужб". Попробуй сесть подшофе за руль где-нибудь в Соединенных Штатах! Во-вторых, безнаказанность. Сам генсек в Москве не прочь был пропустить дозу. Наконец, баснословная дешевизна спиртного в посольских магазинах, словно кто-то преднамеренно пытался споить двухтысячный коллектив. К счастью, пьянству вскоре был положен конец. Новый посол Юлий Михайлович Воронцов, талантливый дипломат и сторонник умеренности за праздничным столом, поломал вредную традицию. Всю свою делийскую жизнь он посвящал работе. За его плечами была отличная американская школа. Для заведующего отделением ТАСС дверь в его кабинет была открыта в любое время суток. Иногда, раздобыв поздно ночью по-настоящему интересную и закрытую информацию, приезжаешь в посольство и звонишь от дежурного в квартиру посла. В трубке слышится сонный голос:
    - Да? Ах, это вы? Проходите наверх, буду через несколько минут.
    И действительно, только поднимешься - раздается тихий щелчок ключа в двери кабинета. Посол приглашает сесть.
    - Что у вас нового, Борис Иванович?
    Даже если он уже владел такой информацией, Юлий Михайлович, как истинный дипломат, спешил поблагодарить. Для него принесенная тобой новость - лишний способ проверки того, что он знал. Поражала адская трудоспособность посла. Спал он мало, проводя долгие часы в кабинете. У него имелось единственное хобби - работа. Его часто можно было видеть за составлением шифровок. Поначалу я недоумевал:
    - Юлий Михайлович, к чему? Ведь у вас советники, секретари!
    Не забыть, как однажды он удовлетворил мое любопытство:
    - Мне проще написать все самому, чем переписывать чужое.
    ...В Дели есть еще одна историческая достопримечательность. С ней накрепко связан двадцатый век. Для тех, кто стремится понять современную Индию, надо обязательно ознакомиться с ней. В центре города стоит небольшое двухэтажное здание, взятое в кольцо тенистого парка. Дежурный в военной форме отдает у ворот честь автотуристам. Еще минута - и ваша машина подруливает к парадному входу особняка. Этот дом известен всей Индии. В нем жил и работал первый премьер-министр страны Джавахарлал Неру, выговорить имя которого было так трудно Хрущеву и Брежневу.
    Длинной лентой течет поток посетителей по коридору мимо застекленных дверей. Через толщу стекла виден кабинет Неру. Ничего парадного: небольшой письменный стол, деревянное кресло и книги - десятки, сотни старых потрепанных томов по истории Индии и британского колониализма, труды Махатмы Ганди и, хотя сегодня это не модно, тома сочинений Маркса и Ленина.
    Мода - она преходяща. И хотя ты теперь не ленинист и тем более не сталинист до мозга костей, для тебя очевидна истина - из истории не выбросить имена вождей, как бы этого ни хотел кто-то из наших современников.
    В истории современной Индии есть свои незабываемые великие личности: Махатма Ганди, Джавахарлал Неру и, конечно, его дочь Индира. У первого и второго я побывал лишь на месте кремации. Зато с Индирой - великой дочерью Индии - мне приходилось часто встречаться, бывать у нее в гостях, пристально следить за явными и тайными перипетиями ее политической борьбы. Пусть это прошлый день великой страны. Но и книга эта - попытка поведать о минувшем. Кто знает, быть может, и мой рассказ внесет крупицу в знания о легендарной женщине Индии. И не только Индии. Двадцатый век не знает женщин, равных ей по исторической значимости.
    В музее Неру есть фотораздел, где отражены основные этапы борьбы за независимость. Первые шаги движения гражданского неповиновения, первые годы тюрем его участников, первые поражения колонизаторов и победы индийского народа. Здесь и другие исторические кадры: 1927 год, молодой Джавахарлал Неру в Москве вместе с отцом Пандитом Мотилалом Неру. В 1928 году он выпустил свою первую книгу "Советская Россия".
    Всякий раз, приходя в музей, я подолгу задерживался у фотографий, отражающих исторические связи Индии и России. На родине нам с женой, сыном и дочерью часто приходилось бывать в подмосковном городе Сергиев Посад. Он считается святым местом. Как-то мы случайно узнали, что и этот город внес свою лепту в познание Индии. В XIX веке русский историк и писатель Карамзин обнаружил в монастырском хранилище древних рукописей первую русскую книгу об Индии, написанную пятьсот лет назад купцом Афанасием Никитиным из Твери. В этом древнем городе на берегу Волги сегодня сооружен памятник русскому первопроходцу. Еще больше исторических эпизодов российско-индийских связей можно найти в Астрахани - волжском городе у побережья Каспийского моря. Там в 1625 году был построен первый индийский "гостиный двор", где постоянно жили и торговали 80 купцов из далекой страны. В 1722 году Астрахань посетил Петр I. Летопись гласит, что он долго расспрашивал индийских купцов о жизни на их далекой родине и о путях, ведущих туда.
    В доме-музее Неру множество других фотографий, и прежде всего документальный рассказ о детстве и политическом росте Индиры Ганди. Вот она - девочка, а вот - уже повзрослевшая дочь вместе с отцом присутствует на митингах, встречах с государственными деятелями, посещает различные страны. Так она проходила суровую политическую школу жизни. Два года спустя после смерти отца она стала в 1966 году премьер-министром Индии и с тех пор до убийства в 1984 году находилась с небольшим перерывом на этом посту.
    В чем была причина политического долголетия дочери Неру? Только ли в таланте государственного деятеля, ярком ораторском искусстве, позволявшем ей зажечь огромную аудиторию самых разных слушателей, подчас неграмотных крестьян? Или в том бесценном политическом опыте, который передал за многие годы отец? В этом я и пытался разобраться, работая в Индии в 1978-1982 годах.
    ВЫСТРЕЛ В ДЕСЯТКУ
    РАЗГОВОР О МОЧЕ С ПРЕМЬЕРОМ
    Мне не довелось стать свидетелем сокрушительного поражения правящей партии Индийский национальный конгресс и его лидера Индиры Ганди на парламентских выборах 1977 года. Я приехал в страну, когда у ее руля стояла Джаната парти и ее престарелый лидер Мораджи Десаи, работавший с Неру при его жизни и ярый противник дочери великого политика. Известно, что один из английских государственных деятелей сказал: "У Англии нет постоянных друзей и врагов, есть только постоянные государственные интересы". Этим принципом руководствовалось и советское правительство. Не успела Индира Ганди кануть в политическое небытие, как оно стало обхаживать Мораджи Десаи, пригласив его посетить Советский Союз. Больше всего в Москве боялись потерять Индию, уступить там свои позиции Соединенным Штатам, тем более что Десаи не скрывал своих проамериканских симпатий. Но в Вашингтоне не спешили сменить гнев на милость.
    Кстати, позволю себе несколько слов о политике США по отношению к Дели. В то время она представлялась мне крайне немудрой. Индира Ганди и сменившие ее лидеры неоднократно заявляли о своей готовности дружить с Америкой. К этому их подталкивали национальные интересы. Для Индии представлялось явно невыгодным класть все яйца в одну московскую корзинку. Но Вашингтон разбивал все надежды Дели, давая понять: кто не с нами, тот против нас. Американская администрация не желала работать с "инакомыслящей" Индией. Думалось: какая глупость! Теперь, много лет спустя, подозреваю дело не в глупости. Вашингтону просто не хотелось брать на себя разорительное бремя экономической помощи полуголодной стране почти с миллиардным населением. Пусть, мол, этим займется Советский Союз, меньше средств у него останется на военные нужды.
    Москва постоянно держала руку на пульсе индийско-советских отношений в послеиндировское время. Нам пришло задание руководства ТАСС организовать отклик самого премьера Десаи на очередную инициативу Брежнева. Секретариат индийского руководителя с явной неохотой прореагировал на мою просьбу. Но куда денешься, друзья! И вот сижу в приемной главы правительства и лихорадочно соображаю: как его расположить, заставить сказать то, что требуется Москве? В кабинете премьера встречает высокий абсолютно лысый пожилой человек. Ему за восемьдесят, на носу круглые дедовские очки в металлической оправе. Холодный изучающий взгляд. Хозяин кабинета стремится понять, что это за еще одна советская птица - корреспондент ТАСС? Я волнуюсь и задаю полукомплиментарный вопрос:
    - Как вам удается при всей огромной занятости так прекрасно выглядеть?
    Ура, выстрелил в десятку. На лице собеседника появляется теплая улыбка. За ней следует почти часовой рассказ действительно сверхзанятого человека о секретах своего долголетия и прекрасной для восьмидесяти с лишним лет физической форме.
    - Ценю вашу наблюдательность,- замечает он.- Хотите, передам свой опыт? Я не занимаюсь йогой. Лечусь от всех болезней с помощью другого средства - ежедневно выпиваю по крайней мере два стакана мочи. Я написал об этом методе лечения специальную брошюру.
    Надо ли говорить, что моча помогла мне перебросить хороший и прочный мост к инициативам Брежнева? Через час я покинул кабинет премьера с прекрасными словами на магнитофонной ленте в адрес исторического значения предложений Леонида Ильича и с брошюрой Десаи о лечении мочой. Отклик немедленно ушел в ТАСС. Что же делать с брошюрой? Я долго ломал голову. Начать пить мочу самому в угоду премьеру? От этого воротило. Выбросить труд премьера с дарственной надписью? Вроде бы неудобно. На ум пришло соломоново решение - передать его давней подруге и преподавательнице московского первого медицинского института. Может, пригодится специалистам? Труд не пригодился. Его восприняли как большую хохму и долго смеялись над различными перлами премьера. Представляется, он опередил на много лет время. Сегодня брошюра Десаи нашла бы большее понимание среди ученых. Кажется, и у нас при Ельцине из-за чрезмерной дороговизны лекарств и медицинского обслуживания всерьез заинтересовались лечением мочой.
    Анекдотичными были встречи с Чаран Сингхом, сменившим Мораджи Десаи в кресле премьера. Тот был руководителем крестьянской партии Лок Дал и убежденным сторонником перестройки сельского хозяйства по японскому образцу. Запомнились не его отзывы о брежневских инициативах, а резкая критика в адрес советских колхозов. Как-то в Дели приехала парламентская делегация во главе с заместителем председателя Президиума Верховного Совета СССР. Чаран Сингх принял ее руководителя, рафинированного латыша, сидя в кресле, поджав под себя ноги и ковыряя в ступне пальцами руки. До этого он, видимо намеренно, заставил всех нас ожидать приема более получаса в "предбаннике". Пусть, мол, эти русские поймут, что мы тоже занятые люди! И более того, пригласив в кабинет, премьер, отбросив все правила этикета, стал ругательски ругать советское сельское хозяйство. Высокий советский гость краснел, бледнел, чувствовалось, что ему тоже хочется ответить в подобном тоне. Но он сдержался и просто пригласил Чаран Сингха приехать в Латвию, чтобы на месте увидеть жизнь колхозов-миллионеров.
    - Нам нечему у вас учиться! - ответил "гостеприимный" хозяин.
    И эти люди претендуют на то, чтобы руководить Индией на пороге двадцать первого века, думал я, направляясь на машине в корпункт ТАСС, чтобы срочно передать информацию в Москву об "исключительно по-братски теплой, конструктивной беседе, прошедшей в духе полного взаимопонимания и традиционной нерушимой индийско-советской дружбы".
    На этом безрадостном фоне Индира Ганди выглядела яркой звездой на индийском политическом небосклоне. Но многие не верили в ее будущее. Председатель правящей Джаната парти Чандра Шекхар как-то сказал мне в очередном интервью:
    - Она не вернется. Индира Ганди навсегда ушла с политической сцены.
    Ушла навсегда? В этом-то и предстояло разобраться. Руководство ТАСС требовало от меня достоверной, по возможности конфиденциальной информации о перспективах развития политической ситуации в стране. Не потому, что я являлся каким-то исключительным политическим журналистом. Те же требования предъявлялись и другим зарубежным корреспондентам. ТАСС выпускал специальный вестник "Информационные письма корреспондентов". В нем печатались аналитические материалы из более чем 120 стран. Эти "письма" отсылались в Москву не по телетайпу, а дипломатической почтой. Тираж вестника был строго ограничен. Он рассылался кремлевской фельдъегерской связью секретарям и заведующим отделами ЦК КПСС, руководителям правительства, МИД, КГБ. Ряд тем мы выбирали сами - о политике США в регионе, о путях преодоления трудностей в советско-индийских отношениях, о положении в армии, полиции, спецслужбах. Другие темы диктовались Москвой. Порой перед заведующими отделениями ТАСС ставились весьма щекотливые задачи, отнюдь не журналистского толка. Такая информация носила редкий характер и направлялась в Москву шифротелеграммой.
    Так, генеральный директор Сергей Александрович Лосев поручил мне провести зондаж в политических кругах о возможности вовлечения Индии в вооруженный конфликт с Пакистаном. Видимо, аналогичные задачи поставили перед своими представителями и руководители других ведомств. Причина инструкций была ясна: Москва считала необходимым связать руки Пакистану, оказывавшему активную помощь афганским моджахедам в борьбе против кабульского режима и советского воинского контингента. Дели проявил мудрость. Индийское руководство, конечно, было не прочь "проучить" Исламабад, который стремился отторгнуть Кашмир. Но его останавливало опасение ответных действий Вашингтона и Пекина.
    Или другой пример подобных задач. Москва обязала срочно прогнозировать сроки продолжительности недавно вспыхнувшего иракско-иранского вооруженного конфликта. Легко сказать - дать поручение! Корреспондент ТАСС не провидец и даже не военный специалист. Но задание получено, отказаться нельзя. С чего начать? Я бросился за оценками к индийским политикам, военным, известным журналистам. Поднял все сообщения прессы о военных ресурсах участников конфликта, о целях, которые ставят перед собой Багдад и Тегеран. Через неделю дал шифротелеграмму: "Конфликт не может продолжаться свыше трех месяцев". Как известно, война продлилась около десяти лет.
    Как не сказать о том, что в трудную минуту можно было всегда рассчитывать на помощь хорошо информированных журналистов из социалистических стран. С тех пор прошло много лет, память не сохранила многих фамилий. Но имена корреспондента Болгарского телеграфного агентства Веселина Сейкова и его очаровательной супруги Велины, сотрудницы посольства Болгарии, не забудутся никогда. Это были люди, преданные своей профессии. Веселин знал Индию как настоящий ученый индолог, на мнение которого можно было положиться без риска. Его предсказания обычно сбывались. В политике он чувствовал себя как рыба в воде. При написании некоторых "закрытых материалов" я считал обязательным посоветоваться с ним. Веселин не только знал, но и любил Индию. Вернувшись на родину, он не изменил этой любви стал членом Общества болгарско-индийской дружбы, опубликовал книги, статьи, очерки. Я ценю Веселина и за другое - за верность нашей журналистской дружбе. Политика разорвала былые тесные связи Болгарии и России. Но дружба журналистов осталась по-прежнему крепкой. Не буду говорить о Велине. Это другая история. Скажу только, что весь советский журналистский корпус был тайно влюблен в нее.
    РЯДОМ С ВЕЛИКОЙ ДОЧЕРЬЮ ИНДИИ
    Но вернусь к Индире Ганди и политической ситуации в стране в 1978-1982 годы. Итак, навсегда ли дочь Неру ушла с политической арены? В октябре 1978 года все крупнейшие газеты считали - да. "Она не может вернуться назад", "Люди помнят преступления Индиры и ее сына Санджая в период чрезвычайного положения и не простят их" - такова была реакция прессы. Ее разделяли и многие иностранные дипломаты, поспешившие вслед за печатью списать Индиру в архив. Положение бывшего премьер-министра и в самом деле представлялось незавидным, вернее катастрофическим. Ее то и дело подвергали арестам, препровождая в тюрьму. И все-таки, когда она оказывалась на свободе, наиболее дальновидные зарубежные послы приглашали ее на приемы, а их в Дели было великое множество. Не составлял исключения и советский посол Воронцов.
    Нам с женой было больно видеть, как на таких приемах дочь великого Неру, "мать Индии", так ее называли в прошлом, стояла в гордом одиночестве. Правда, Юлий Михайлович время от времени уделял ей внимание, но коротко. Хозяину предстояло развлекать прежде всего высоких правительственных гостей, а не бывших, ныне опальных, руководителей. В шифровке о результатах приема ему полагалось известить Москву о том, что заявил в беседе премьер-министр, какие высказывания сделали члены правительства и парламента.
    Мне невольно вспоминались живые московские картинки кремлевских нравов середины семидесятых. На сессии советского парламента в то время иногда приглашали и бывшего председателя Президиума Верховного Совета СССР Анастаса Ивановича Микояна. Не как депутата, а в качестве гостя. В перерывах, когда парламентарии прогуливались в Георгиевском зале Кремля, престарелый государственный деятель, соратник Сталина и Хрущева, выходил на середину зала, чтобы обратить на себя внимание. Но людской поток равнодушно шествовал мимо. В конце концов все-таки к нему подходили три-четыре депутата из среднеазиатских республик - председатели колхозов, герои труда в чаплашках. Они не опасались негативной реакции власть предержащих. Надо видеть, каким счастьем сияло лицо Микояна - человека, которого в Кремле знал каждый камень.
    Роль таких "чаплашек" играли в Дели и мы с женой. Нам не приходилось опасаться недовольства официальных лиц, когда мы подолгу разговаривали с Индирой Ганди. Что взять с журналистов! Так было не раз. И Индира Ганди запомнила это. Со временем она начала приглашать нас к себе в дом, познакомила с сыновьями. Став опять премьер-министром, Индира не отказалась от былого гостеприимства. Нам присылали приглашения в ее резиденцию на дни рождения, получить интервью у премьера не было проблемой.
    И вдруг, несмотря на плотную атмосферу скептицизма, Индира Ганди решилась пойти на смелый эксперимент - выставить свою кандидатуру в парламент взамен ушедшего в отставку члена нижней палаты от маленького южного городка Чикмагалур. Это немедленно стало сенсацией не только индийского масштаба. Освещать довыборы в парламент единственного депутата приехали 300 индийских и 100 иностранных корреспондентов. Все ведущие телевизионные компании мира прислали в городок свои съемочные группы. В первый же день мы столкнулись с огромным числом проблем - где поселиться в городе с населением 35 тысяч человек, как технически передавать сообщения о ходе избирательной борьбы, как питаться и при этом не подхватить какую-нибудь желудочную заразу. Но главные трудности были не у нас, а у Индиры. Все лидеры правящей партии приехали в Чикмагалур агитировать против ее избрания. Премьер-министр Мораджи Десаи обратился к жителям с призывом отдать свои голоса сопернику Ганди. Печать поспешила перечислить все ошибки партии Индиры в период чрезвычайного положения - принудительную стерилизацию части населения, снос лачуг бедняков в городах, финансовые махинации Санджая - младшего сына премьер-министра. И естественно, в ход пошли на подкуп гигантские суммы денег. Как будто в крошечном городке решалась судьба всего парламента, а не одного депутата.
    Крупнейшие газеты предсказывали в один голос поражение Индиры. Прессе вторили все - от председателя правящей Джаната парти Чандра Шекхара до астрологов. "Звезды говорят, Индира потерпит поражение. Победа обеспечена ее сопернику",- утверждал известный звездочет Какубхаи Шрофф.
    Чтобы подкрепить предсказания астрологов и прессы, Мораджи Десаи создал специальный предвыборный штаб и поставил во главе его искушенного, энергичного политика - министра промышленности Джорджа Фернандеса. Тот начал действовать, как настоящий командующий. В его штаб-квартире в Чикмагалуре я увидел большую карту избирательного округа. На ней флажками были помечены деревни, где в этот день должна выступить Индира. Стоило ей покинуть трибуну митинга, как на ней тотчас же появлялся министр.
    - В дни чрезвычайного положения,- кричал он с импровизированной сцены,- люди Индиры пытали моего брата! Полицейские угрожали изнасиловать на его глазах мою мать, если он не скажет, где я скрываюсь от ареста. Вы хотите, чтобы это все повторилось?
    Многие верили ему. Фернандес, талантливый оратор, располагал существенным преимуществом: в отличие от Индиры он говорил на митинге без переводчика, на родном языке жителей округа.
    Три дня после выборов мы с нетерпением ждали результатов. Я не скрывал своих симпатий и все время проводил в штабе сторонников Индиры. Наконец, в ночь на 8 ноября туда сообщили: дочь Неру выиграла.
    Мы тут же бросились к ней, с тем чтобы услышать и срочно передать в свои агентства ее комментарий. Опальный политический деятель не смогла сдержаться. На ее глазах выступили слезы. Но буквально через пару минут она овладела собой и тихо произнесла: "Я знала, что мы победим в Чикмагалуре. Это должно было случиться".
    Какие слагаемые лежали в основе ее победы, в которую не верил почти никто?
    Индиру поддержали женщины, они составляли 45 процентов избирателей. Сработал также авторитет "Матери Индии", которая после смерти Неру 11 лет стояла у руля государства. Лидеры правящей Джанаты по сравнению с ней были мелкими политическими фигурами. К тому же за время их правления жизнь народа ухудшилась.
    Итак, Индира могла торжествовать победу. Но радость продолжалась недолго. Мораджи Десаи разработал план нейтрализации опасного соперника. По его настоянию специальный комитет по парламентским правам обвинил Ганди в неуважении к высшему законодательному органу страны в период чрезвычайного положения и внес на рассмотрение нижней палаты предложение о наказании ее за прошлые грехи. В результате шесть недель спустя после выборов в Чикмагалуре нижняя палата большинством голосов лишила Индиру депутатского мандата и приняла постановление об ее аресте. Девятнадцатого декабря полицейские задержали Индиру прямо в здании парламента и препроводили в делийскую тюрьму Тихар. Правда, к огорчению другого лидера Джанаты, Чаран Сингха, всего на несколько дней.
    - Вы все импотенты! - кричал он с парламентской трибуны.- Не можете справиться с одной женщиной! Над ней пора устроить судебный процесс типа Нюрнбергского!
    Но, похоже, сама судьба взяла под свое покровительство Индиру. Часы существования правящей Джанаты, коалиции из нескольких различных политических партий, к 1979 году оказались практически сочтены.
    В редкий для нас свободный воскресный день 15 июля 1979 года мы с женой и дочкой собрались выехать за город. Погода стояла как нельзя лучше душно, но зато не очень жарко. Солнце пряталось за тучами приближающегося муссона. Загрузив в машину напитки и нехитрый продовольственный запас, мы уже собирались открыть ворота, как из корпункта выбежал наш молодой стажер.
    - Борис Иванович, подождите, вас срочно вызывают к телефону!
    На проводе был мой "источник" из штаб-квартиры Джанаты.
    - Как дела, что делаете сегодня во второй половине дня?
    - Да вот хочу с женой поехать немного отдохнуть.
    - Лучше сегодня этого не делать!
    Намек выглядел прозрачным. Значит, ожидается что-то важное. Надо оставаться дома. К нашему разочарованию, опять испорченный выходной!
    Источник не подвел. Поздно вечером 15 июля, несмотря на воскресный день, премьер-министр Мораджи Десаи посетил президента страны Сандживу Редди и вручил ему заявление об отставке.
    "Я больше не могу управлять страной с этим правительством,говорилось в нем,- когда 14 министров из 44 решили выйти из его состава".
    Так было убито правительство Джанаты, пришедшее к власти после поражения Индийского национального конгресса на мартовских выборах 1977 года. Убито впервые в Индии, не дожив и до половины срока истечения своих полномочий по конституции. Кто явился убийцей? Подлинного убийцу, скорее убийц, было непросто разыскать - на месте преступления осталось слишком много следов. Наиболее важными представлялись неспособность правительства остановить кризисные явления в экономике, резкое падение и без того нищенского уровня жизни широких народных масс, невиданный рост безработицы, инфляции и преступности. И еще один убийца - постоянная грызня и борьба за власть между Мораджи Десаи и его заместителем в правительстве Чаран Сингхом. Первый опирался на тесный союз с крайне правыми силами Джанаты. Второго поддерживали 10 миллионов зажиточных крестьян и левые партии в парламенте. Премьер отрицал наличие этих проблем.
    - Они существуют,- любил утверждать он,- лишь на газетных страницах да в возбужденных алкоголем умах журналистов.
    83-летний Десаи был полон решимости выстоять в борьбе с Чаран Сингхом за пост премьера в новом правительстве.
    - На меня не действует паника, бегство моих соратников из правительства. Если бы даже здесь упал "Скайлэб", я не дрогнул бы и на секунду. Мой пульс остался ровным даже в ноябре 1977 года, когда я попал в авиакатастрофу и все пилоты самолета погибли.
    А тем временем президент страны пытался объективно разобраться в создавшейся политической ситуации, вызывая к себе для бесед возможных кандидатов на пост премьера. 26-го июля в четыре дня Чаран Сингх отдыхал у себя в кабинете дома. В Индии, как повсюду в тропиках, жизнь в послеобеденное время замирает. Престарелый крестьянский лидер чувствовал себя неважно и попросил секретаря не будить его, даже если позвонят самые близкие друзья. Однако тот ослушался шефа, когда тишину разорвал громкий телефонный звонок. С Чаран Сингхом хотел поговорить сам президент страны.
    Выслушав молча Сандживу Редди, Чаран Сингх так же молча направился к машине, не сказав даже дочери, что едет к президенту. Он знал, но не спешил обрадовать домашних, что минуту назад практически стал пятым по счету со дня независимости Индии премьер-министром великой страны.
    В президентском дворце Санджива Редди вручил ему специальное письмо. В нем говорилось:
    "После рассмотрения всех аспектов вопроса я пришел к выводу, что Вы располагаете в парламенте большей поддержкой, чем Мораджи Десаи. Именно поэтому я решил поручить Вам сформировать правительство и прошу Вас представить мне список лиц, которых следует включить в новый кабинет".
    Через пару часов, когда машина Чаран Сингха подъехала к дому, он увидел во дворе сотрудников правительственной охраны - верный признак необратимости перемен - и группу вездесущих журналистов. Отвечая на их вопросы, престарелый лидер бросил фразу, которая обошла первые полосы крупнейших газет:
    - Мечта моей жизни сбылась. Я считаю, что любой политический деятель лжет, если он заявляет о своем нежелании стать главой кабинета. Просто добиваться этого нужно честным путем.
    Новый премьер недаром упомянул о необходимости честного пути. Он знал, что парламент страны накануне его назначения напоминал гигантскую рождественскую распродажу. Мораджи Десаи скупал на ней голоса депутатов от мелких партий в свою поддержку. Цена каждого голоса превышала 100 тысяч американских долларов.
    Чаран Сингх также сознавал всю шаткость своего правительства, не опиравшегося на твердое парламентское большинство,- в любой момент можно лишиться депутатской поддержки. Вскоре так и случилось. В итоге очередная отставка и на сей раз новые досрочные парламентские выборы 3 и 6 января 1980 года. Так для Индиры Ганди появилась новая возможность стать птицей Фениксом на политическом горизонте страны. Оставалось главное - реализовать ее. Сизифов труд, вся Индия отнюдь не крошечный Чикмагалур с его 35 тысячами населения! В эти месяцы я вместе со сторонниками Ганди стал частым посетителем ее дома на Веллингдон Кресент - узкой зеленой улочке, где природа чувствует себя полной хозяйкой. Вековые деревья нависли пышный кронами над старыми одноэтажными особняками. За низкой кирпичной оградой возле каждого море цветов. Все они сливаются в яркий кашмирский ковер.
    Веллингдон Кресент не самая красивая улица нового Дели. В двух минутах езды на машине протянулась широкая помпезная Радж Патх правительственная магистраль. Для туристов на ней есть что посмотреть. Здания министерств, построенные англичанами, величественный президентский дворец за ажурной решеткой ограды. Над его огромным куполом реет государственный флаг. Впечатляет уходящая высоко в небо арка Триумфальных ворот Индии. У гранитного их подножья днем и ночью дежурят солдаты, охраняя вечный огонь в память тех, кто погиб в борьбе за независимость и свободу страны.
    Но в декабрьские дни 1979 года туристские автобусы все чаще припарковывались не на правительственной магистрали, а на тихой Веллингдон Кресент, возле дома "матери Индии", претендующей на возвращение в правительственную резиденцию. Люди из разных уголков Индии хотели увидеть великую женщину, сфотографироваться с ней и, если повезет, поговорить. Последнее непросто - у лидера Индийского национального конгресса расписана каждая минута.
    Мне хорошо запомнился распорядок ее жизни в напряженные предвыборные дни.
    Поздний зимний рассвет еще не наступил. Стрелки часов застывают на цифре пять. Индиру будит робкий стук в дверь - слуга. Он принес крепкий дарджлингский чай и утренние газеты. Пора вставать, хотя позади не больше трех часов сна. Слуга исчезает бесшумно, и дверь опять закрывается на задвижку. Глава семьи сердится, если ее беспокоят утром домашние. До восьми она просматривает газеты, отвечает на письма, составляет тезисы предвыборных выступлений. Тридцать минут посвящаются гимнастике йогов. Асаны поддерживают ее в отличной физической форме, помогают держать под контролем нервы. Стрессы, как избежишь их! Ведь она всего лишь эмоциональная женщина! А жизнь не считается с этим, требуя почти ежечасно спокойствия, выдержки, на что способен далеко не всякий сильный мужчина.
    ...Йога - что это такое? Просто физические и дыхательные упражнения? Или сочетание их с древней философией индуизма? Индира понимает, что одно без другого не даст необходимого результата. Для того чтобы овладеть всем этим не на примитивном любительском уровне, а почти профессионально, нужен опытный учитель, "гуру", посвятивший йоге всю жизнь. Таким учителем Индиры стал директор Делийского института йоги. Мне хотелось увидеться с ним, взять у него журналистское интервью. Просьбы и звонки не принесли успеха директор был вечно занят. Более удачливым оказался мой коллега с телевидения Эдуард Сорокин. Правда, и ему повезло не сразу. Но он проявил настойчивость: приезжал в институт неоднократно и подолгу сидел в приемной в обществе каких-то важных людей. Оказалось, что некоторые из них занимали министерские посты в правительстве. В конце концов директор принял настойчивого тележурналиста. В небольшом кабинете сидел импозантный мужчина. Удивляла его броская красота, рассказывал Эдуард. Мужественное, благородное лицо и атлетическая фигура. Такие "мужики" нечасто встречаются в жизни. Правда, и у моего коллеги не получилось телесюжета. Это будет скучный, с точки зрения телевидения, материал, заметил индийский собеседник. Вам наверное нужно показать зрителям разные чудеса, которые вытворяют йоги. А у нас институт больше похож на больницу - мы здесь лечим людей. Если вам это так уж нужно, поезжайте в верховья Ганга. Там увидите то, что действительно интересно. Я вам дам рекомендательное письмо.
    Мой коллега не поехал к живущим в пещерах йогам. Центр экономил средства. "Мягкая информация" была желательна, но отнюдь не обязательна. Москва постоянно напоминала: ваша главная задача освещать политические события в стране. Так бы мы с коллегой и забыли о йогах и красавце директоре института, если бы в солидном политическом еженедельнике "Индиа тудей" не увидели большую статью под броским заголовком "Индийский Распутин". Журнал обвинял Индиру в приватных связях с директором института. Помнится, мы подвергли сомнению правдивость утверждений оппозиционного журнала. Да и потом в чем проблема? Индира Ганди была выдающимся политиком. Но она не переставала при этом быть просто женщиной, к тому же вдовой. Почему она не могла увлечься красивым мужчиной?
    Но вернусь к распорядку дня легендарной женщины в дни напряженной политической борьбы. В восемь Индира выходит из добровольного заточения в спальне. Впереди завтрак и встреча с семьей. Как различны ее сыновья и невестки! Старший, Раджив, далек от политики. Сфера его интересов - авиация и бизнес. Младший, Санджай,- прирожденный политик. Он ее доверенное лицо, ему она поручает улаживать самые щекотливые проблемы. Санджай - гордость, надежда матери, свято верящей, что Индия погибнет, если у руля правления страной не будет находиться кто-то из членов семьи Неру. Конечно, младший сын далек от понятия идеала. И все-таки он ее сын. Как же матери не защищать своего любимца от нападок на его грехи времен чрезвычайного положения?
    Есть ли дружба в семье? Все ее члены скорее спаяны железной дисциплиной. Индира не умеет дружить, тем более вне семьи. Она никогда не пытается завязать с кем-нибудь дружбу. Просто старается быть приятной. Своего сторонника она готова одарить улыбкой, способной оживить каменную статую. Нет такого человека, который бы не оказался у нее в плену, если Индира захочет понравиться. И это не случайно. Индийцам с детства внушали: она не обычная женщина, она дочь легендарного Неру. Этот факт уже сам по себе заставляет думать: ее нельзя сравнивать с другими. Она не просто политический деятель, а нечто вроде сказочной королевы в стране, где веками правили махараджи и их жены махарани, где любая сказка начинается так: жили-были махараджа, махарани и их дети. В этом кроется один из секретов преимущества Индиры. Она часто побеждает любого задолго до того, как начнется сражение.
    Но жизнь полна неожиданностей. Поэтому дочь Неру действует по пословице: на бога надейся, а сам не плошай. В восемь тридцать утра она появляется на веранде дома. Во дворе уже собрались десятки людей. Они приехали из многих городов. С этой минуты она принадлежит им. Надо разговаривать, советовать, улыбаться и фотографироваться на память. Иначе нельзя, если хочешь победить на выборах.
    Победа на выборах часто снится ей по ночам. Она все продумала, даже состав правительства. Никаких новичков, министерские кресла займут члены ее старой гвардии, что прошли с ней дорогой побед и поражений. Победа, если удастся ее одержать, будет нелегкой. Впереди жесткая борьба с опытным противником в условиях менее благоприятных, чем в 1977 году, когда она проиграла. Впервые на парламентских выборах в ее распоряжении не будет военных самолетов и вертолетов, которые в считанные часы перебрасывали дочь Неру вместе с многочисленным штатом помощников в самые далекие уголки. А пресса? Довольно трудно будет преодолеть ее враждебность, сложившуюся за последние годы. А другие трудности? Кто-то сравнил ее партию с армией, у которой есть солдаты и генералиссимус, но нет генералов и маршалов. У противников все наоборот - мало солдат, но зато с избытком хватает известных в стране политических деятелей. Среди них имеются опытные ораторы. Ей же приходится выступать самой на всех крупных митингах даже в самых глухих уголках. Это не всегда возможно. Где выход? Она придумала сделать фильм о ней и размножить в 500 копиях, по одной для каждого избирательного округа. Оратору станет легче. Выступил, рассказал о себе как кандидате в депутаты парламента, а потом показал фильм о главной героине, руководителе его партии.
    Митинги с участием Индиры - отлично продуманное представление, от речей с учетом состава участников до деталей внешнего облика оратора. Она никогда не наденет дорогих украшений, самое большее, что Индира может позволить себе в редких случаях,- это скромная нитка бус из полудрагоценных камней. Ее тонкий вкус позволяет правильно выбрать цвет и фактуру сари. Иногда оно из шелка, чаще из простого хлопка - такое, как у участниц митинга. Вспоминая сейчас эту былую деталь, я невольно думаю о Раисе Горбачевой, которая на встречи мужа с рабочими в грязных спецовках и телогрейках надевала норковые шубы. Бедная Россия! Когда же, наконец, во главе тебя встанет умный политический лидер, а у его жены будет достаточное число извилин в мозгу?
    И еще одна проблема - деньги, и притом огромные. Где их взять? У капитанов бизнеса? Убедить их жертвовать достаточно сложно. За два с половиной года ее отрешения от власти они превратились в доноров Джанаты. К тому же боятся, что в случае победы Индира вновь заговорит о национализации промышленности, об экономическом и политическом альянсе с Советским Союзом вопреки интересам национального капитала. Кому, как не им, хорошо известно, что госсектор соткан из недостатков: нерентабельный бюрократический аппарат, отсутствие коммерческой гибкости, прибыль, практически равная нулю. Индире предстоит поломать такую предубежденность, внушить, что она за капиталистическую систему хозяйства, за развитие торговых, экономических и политических отношений с Западом и в первую очередь с США. Но дружба не должна быть игрой в одни ворота. Посмотрите на Россию - она построила в Индии 80 крупных промышленных и энергетических объектов, покупает рис, товары широкого потребления. А Америка? Капиталовложения нулевые, поставляет оружие Пакистану, оказывает помощь сепаратистам, стремится окружить Индию базами. ЦРУ финансирует оппозицию, Пентагон разработал целую программу дестабилизации внутриполитической обстановки, "Голос Америки" установил для своих корреспондентов специальную надбавку к заработной плате. Это означает, что Индию намерены сделать "прифронтовой страной". Я за союз с Западом, но союз разумный, повторяет Индира. В конце концов ей удалось убедить тех, кто привык считать каждую рупию и следить за тем, чтобы истраченные деньги возвращались сторицей, рисковать и жертвовать.
    ...Девять вечера. Сегодня ей не удалось даже пообедать. Был трудный рабочий день: выступления на митингах, встречи с бизнесменами, заседание руководства ее партии. Теперь, пожалуй, можно возвратиться домой. На улице ночь, потушил яркие огни Радж Патх, стража из отважных гуркхов перекрыла доступ транспорта к темному дворцу президента. Только дом-музей Джавахарлала Неру весь расцвечен огнями. Здесь каждый вечер идет светозвуковое представление, звучит записанный на пленку голос отца, киноустановка посылает на огромный экран кадры из жизни величайшего человека страны и членов его семьи. Индира знает, что большое место на экране отведено и ей. Разве она не дочь своего гениального отца?
    В двух шагах от музея ее собственный дом. Там любимые внуки. Они уже спят. Она проходит к себе в спальню, так и не заглянув в детскую. За рабочим столом среди книг и бумаг мысли опять возвращаются к будущему. Что, если проиграет выборы? Опять политическая опала, тюрьма, потеря популярности среди избирателей. Навсегда? Думы, думы... Они могут быть бесконечными и прогнать окончательно сон. Усилием воли она отгоняет тревоги, а заодно и бессонницу. Надо поспать, хотя бы немного, чтобы завтра опять быть в хорошей форме. Стрелки часов показывают два ночи. Ничего, думает Индира, выдержу. Усталость всего лишь результат состояния ума. Если думаешь об усталости, она наступает. Если нет - она не приходит совсем. В три часа гаснет свет в доме на Веллингдон Кресент, затихает музыка и в доме ее отца. Политическое представление закончено, чтобы опять возродиться завтра.
    Победа пришла. После объявления результатов голосования стало ясно: Индийский национальный конгресс получил 351 депутатский мандат из 525 в новом составе нижней палаты - абсолютное большинство. Индира Ганди совершила настоящее чудо, снова завоевав доверие масс и заняв уверенно свое прежнее место на политическом Олимпе страны. Целых три дня по улицам Дели медленно тянулись десятки агитмашин. Их рупоры скандировали поздравления в адрес дочери Неру. Огромная толпа бушевала у маленького дома на Веллингдон Кресент. Одни танцевали под звуки народных инструментов и барабанов, другие пытались проникнуть на территорию дома номер 12 через плотный полицейский кордон, с тем чтобы передать победительнице гирлянды цветов и сфотографироваться с ней на память.
    Утром 14 января президентский дворец оцепили усиленные отряды полиции. Любопытных, что ухитрялись проникнуть через плотный заслон без специальных на то пропусков, во дворе ожидал второй эшелон охраны. И его уже не миновать. Служба безопасности окружала группы смельчаков нейлоновым лассо, стягивала его и выволакивала любителей зрелищ за пределы дворца. В этот день во дворец не удалось попасть даже многим членам парламента, не говоря уж о нас, иностранных корреспондентах. На церемонию присяги нового правительства во главе с Индирой Ганди не были приглашены и лидеры Джанаты, бывшей правящей партии.
    Говорили, что Десаи и Чаран Сингх всерьез опасались репрессий. Ведь еще совсем недавно по их приказам Индиру то и дело бросали в тюрьму. Но дочь Неру показала себя выше таких низменных чувств, как месть.
    - Я не мстительный человек,- сказала она мне в своем доме 12 января, когда я пришел поздравить ее с победой.- Я не верю в месть. Моя задача создать в стране атмосферу, в которой не будет причин для зла. Все, что необходимо сейчас Индии,- это исцеляющее прикосновение руки.
    В эти дни стены домов еще были обклеены предвыборными плакатами. С них избирателям улыбалась Индира с поднятой вверх исцеляющей ладонью руки. Люди надеялись, что эта рука даст им хлеб, работу, мир в стране. Им не хотелось верить словам известного деятеля оппозиции Джагдживана Рама о том, что эта ладонь может сжаться в кулак и размозжить голову простому индийцу.
    В советском посольстве тоже лелеяли надежды, правда, на другое - на дальнейшее улучшение отношений с Индией. И, похоже, надежды были оправданными. Победительница предвыборного марафона, придя к власти, тут же заявила о неизменности курса на укрепление индийско-советской дружбы. Чтобы ее слова не посчитали пустой политической пустышкой, она пригласила Брежнева приехать в Индию в год ее избрания с дружеским официальным визитом. Я радовался за Юлия Михайловича Воронцова. Он сумеет блестяще провести операцию по подготовке визита, и, следовательно, дальнейший успех на дипломатическом поприще ему обеспечен.
    Какую реакцию вызвала весть о предстоящем визите в делийском отделении ТАСС? Паники не было. За нашими плечами к декабрю 1980 года был уже значительный опыт по освещению официальных визитов советских руководителей. Даже у моей маленькой дочки. Во время визита Алексея Николаевича Косыгина ей поручали вручить ему цветы. Был определенный опыт и, так сказать, частного обслуживания высоких гостей и их жен. Как забыть вызов к послу в период визита министра иностранных дел Громыко?!
    - Надо помочь супруге Андрея Андреевича приобрести драгоценные украшения,- сказал он.- С вами поедет моя жена.
    Послу было известно, что мы с корреспондентом Гостелерадио Эдуардом Сорокиным сделали большой репортаж из самого престижного ювелирного салона индийской столицы и с его владельцем Ом Пракашем были на дружеской ноге. Накануне поездки я заехал в салон и предупредил хозяина о предстоящем высоком посещении.
    - Нужно ли мне доставить в салон самые лучшие украшения из банковского сейфа? - поинтересовался он.
    - Думаю, да. Ведь приедет супруга члена политбюро. У нас в Москве дочь Брежнева уже задала тон членам семей власть предержащих украшать себя на приемах самыми замечательными драгоценностями.
    Итак, впереди - я в своем "вольво", за мной в "мерседесе" супруга Громыко и Фаина Андреевна, супруга посла. Ом Пракаш превзошел все ожидания, выложив на застекленные витрины гору ослепительных бриллиантов и прочих камней. Они впечатляли и своими размерами, и сказочным великолепием работы индийских ювелиров. Наконец высокая гостья сделала выбор, остановив внимание на одном из колец.
    - Это редкостная уникальная вещь. Изволите ее взять? - обратился к супруге министра владелец эмпориума.
    Последовал быстрый взгляд гостьи в сторону Фаины Андреевны. Дескать, финансируете? Та стояла рядом молча, с каменным лицом. Неловкая пауза. И затем ответ:
    - Я должна посоветоваться с Андреем Андреевичем.
    Все было ясно, Ом Пракаш зря старался. Фаина Андреевна проявила принципиальность, хотя ей, безусловно, было известно, что жены послов в других странах дарили супруге министра и драгоценности, и норковые шубы. Над карьерой посла появились если не тучи, то облака. Рассеет ли их время к его возвращению в Москву? Вся надежда на предстоящий визит генсека!
    ДЕЛИ: В ГОСТЯХ ЛЕОНИД БРЕЖНЕВ
    ...Опыт освещения высоких визитов есть. Чересчур беспокоиться не стоит. К тому же Леонида Ильича сопровождает тезка - бывший генеральный директор ТАСС, а ныне заведующий Отделом международной информации ЦК КПСС Леонид Замятин. Ему-то и поручено отвечать за всю информационную сторону визита. Наш удел стать рабочими неграми, быть на подхвате, вовремя добывать и организовывать переводы речей принимающей стороны, согласовывать текст и перегонять их в ТАСС. Речи Брежнева написаны еще в Москве, набраны в газетах. Нам предстоит передать поправки и снять после этого эмбарго. Но трудностей все равно хватает. На собрании в кабинете посла возникает спор вокруг пропусков на приемы и другие мероприятия, связанные с пребыванием высокого гостя. Все стремятся быть на виду, поближе к генеральному секретарю. А пропусков-то всего кот наплакал. Особенно требователен резидент Ваулин - надо, мол, обеспечивать безопасность, хотя известно, что у гостя хватает своей охраны. Ратуют за получение пропусков корреспондент "Правды" и тот же, уже известный нам, полковник КГБ. Корреспондентам ТАСС, утверждают все, от резидента и до коллег, нечего возле Брежнева делать. Там и так достаточно приезжающих - московских тассовцев. Но с началом визита справедливость восстанавливается сама собой. Возобладали рабочие, а не престижные соображения.
    Накладки все равно появляются и у московского телевидения, и у ТАСС, как только начинается визит. Вот он, долгожданный серебристый лайнер в небе над Дели. В аэропорту весь индийский синклит во главе с Ганди. Советское телевидение снимает церемонию торжественной встречи и дальше переходит к кадрам маршрута проезда генсека. На экране заготовленный заранее репортаж о празднично украшенных улицах, приветственных лозунгах и тысячах встречающих. Остается в прямом репортаже доснять кортеж Брежнева. Но машина с вождем так и не появляется на экране. Маршрут в дружественной Индии изменен... в целях безопасности. В результате из машин не видно ни толп встречающих, ни лозунгов, о которых идет речь на московских телевизионных экранах в репортаже из Дели.
    Хватает накладок и в отделении ТАСС, но они не информационного, а иного толка. В один из дней визита помощник Брежнева Александров решил устроить срочную пресс-конференцию по вопросам разоружения, на которой предстояло зачитать очередное заявление генерального секретаря в связи с новыми обвинениями Запада в адрес СССР. На нее решено пригласить только корреспондентов ведущих западных агентств. Провести ее поручили Замятину. Заведующий отделом ЦК хорошо владел английским языком, но на всякий случай привез с собой из Москвы блестящего переводчика, окончившего в юности английский колледж в Харбине. Он возглавлял одну из редакций ТАСС и вообще был, что называется, отличным парнем. Но у него до поездки в Индию возникли проблемы с КГБ. Комитет возражал против его выезда за границу, да еще в группе сопровождения генерального секретаря. Но сотрудники КГБ недооценили Замятина. Это был уже не глава ТАСС, а всесильный заведующий отделом ЦК и к тому же "особа, приближенная к императору". Он встал на дыбы - и Коля Шарце поехал. Делать ему в Дели было особенно нечего, и он в отличие от нас имел почти свободный график работы. Замятину было не до него. И тут внезапная пресс-конференция в 12 дня. Из резиденции Брежнева звонок: где Шарце? Чтобы не подвести коллегу, начинаю наводить тень на плетень - отправил, мол, с заданием в АПН. Замятин вне себя: кто вам дал право распоряжаться моим переводчиком? Обеспечьте его явку в посольство к 12! Обрываем телефоны гостиницы Ашока, где он остановился, и возможных его друзей. Нет и следа. К 12 еду сам на пресс-конференцию. Опять разнос: где Шарце! Отвечаю: был занят с информацией о визите, не успел с ним связаться. В роли переводчика выступает ответственный сотрудник МИД. После передачи сообщения о заявлении Брежнева еду в гостиницу. Что случилось, неужели сбежал? Не верится. Вместе с дежурным по этажу открываем номер. Костюм, чемодан, бритвенные принадлежности на месте. Вроде все в порядке. Но известны случаи, когда перебежчики бросали жен, детей, не только вещи. Пять вечера, в семь прием в посольстве, Шарце может понадобиться опять. Еду в резиденцию Брежнева, нахожу Замятина, признаюсь, что ввел его в заблуждение,- Шарце никуда не посылал и сам не имею понятия, где он находится сейчас.
    - Почему не сообщили мне об этом сразу?
    - Не хотел портить жизнь Коле. Вы же знаете, как ломаются судьбы из-за ерунды.
    - Вы уже сообщили местным сотрудникам КГБ?
    - Нет, не сообщил, сообщите сами.
    Продолжение истории оказалось счастливым для меня и для Коли. В шесть часов в резиденцию Брежнева последовал звонок: "Объект найден, находится в гостинице". Звонили сотрудники "Девятки" офицеры из охраны Брежнева. Звонили своему шефу генералу Сторожеву - начальнику Девятого управления КГБ. Оказалось, когда они заявились в номер Шарце, Коля был там и крепко спал. Его попытались поднять. Бесполезно. "Объект" был, мягко говоря, под сильным воздействием алкоголя. Его оставили досыпать.
    На приеме в посольстве ко мне подошел Замятин.
    - Боря, ты отвечаешь мне головой за Шарце.
    - Что же, мне бросить работу и провести вечер и ночь на пороге Колиного номера?
    В итоге меня оставили в покое, "безопасность" Коли обеспечивали сотрудники КГБ из посольства. На утро Колю посадили в самолет и отправили в Москву. Но проступок не повредил ему - Замятин защитил его перед органами. Мы были рады за своего коллегу.
    ...Индира Ганди обладала еще одним ценным качеством - смотрела не только в сегодняшний день, старалась предугадать день будущий. В 1980 году ей, ровеснице Октября, исполнилось шестьдесят три, не так уж много для женщины. Известно, что женщины обычно переживают мужчин. Но не те, кто многие годы управлял такими сложными, огромными странами, как Индия. Наступала пора подумать о наследнике политической власти. Кто может им быть? Сомнений нет, только потомок Неру, ее младший сын Санджай. Хотя он и молод, чуть старше тридцати, у него уже большой политический опыт. О Санджае как о возможном преемнике начинает поговаривать пресса, к нему присматриваются в верхах за рубежом, требуя от своих дипломатов и журналистов подробные сведения о сыне Ганди.
    Я познакомился с ним и женой Манекой в доме матери на Веллингдон Кресент задолго до ее победы на выборах. Помню, он приехал на джипе, в котором сидела огромная страшная собака. Меня представили, я открыл "дипломат" и передал ему подарок - три бутылки московской водки и армянского коньяка. Он взял, поблагодарил, но сказал, что сам спиртного не пьет. Оказалось, не пьет даже чая и кофе. Я искренне его пожалел. Мы привыкли спасаться в Индии от желудочных инфекций с помощью разумной порции шотландского виски. Говорили, что сей традиционный английский напиток создает в желудке кислую специфическую среду, в которой гибнут любые бактерии. Не знаю, насколько это обосновывалось научно, но факт остается фактом - в Дели я никогда и ничем не болел. А чудесный кофе и замечательный чай! Как обойтись без них, когда требуется ясная голова?
    Санджай скоро куда-то уехал, оставив нас с женой на попечение матери. Впоследствии мне довелось не раз с ним общаться и познакомиться ближе. Санджай запомнился как умный и интересный собеседник, искушенный в вопросах политики. И к тому же осторожный в оценках.
    - Что вы думаете о внешней политике Индии, о ее отношениях с США, Китаем и Советским Союзом? - попытался я вызвать его на экспромт.
    - Я предпочел бы сейчас уклониться от ответа, мне еще предстоит изучить эти проблемы.
    - С какими впечатлениями вы вернулись в семьдесят шестом году из Советского Союза?
    - Мне понравились архитектурная планировка городов, размах жилищного строительства, масштабы развития тяжелой промышленности. Однако в ряде других областей, например в дорожном строительстве, вы позади Индии.
    О себе рассказывает скупо. Высшего образования не получил, с детства увлекался автомашинами. Два года проработал в Англии на заводах "Роллс-Ройса" в качестве простого рабочего. Книг не читает - нет времени. Удается просматривать только газеты.
    Больше о Санджае узнаешь от друга семьи, Куштван Сингха, автора многих книг и официального биографа Индиры. Именно она, придя к власти, сделала его главным редактором крупнейшей газеты "Хиндустан таймс" и членом верхней палаты парламента. У нас с ним доверительные отношения, до сих пор в моем подмосковном доме хранятся его книги с трогательными дружескими надписями. Мы часто собираемся у него в делийской квартире, и он откровенно рассказывает о Санджае.
    - Это будущий премьер-министр. Политика - его главная страсть. Обладает целым рядом сильных качеств: неуемной энергией, большой работоспособностью, блестящей памятью. Не только знает в лицо всех пятьсот с лишним членов парламента, но и держит в памяти основные сведения о каждом. Хорошо информирован о том, кто неподкупен, а кого и за сколько можно купить. Отличается здравым смыслом и сильной волей. В области политики, как и мать, эмпирик. Является сторонником частного сектора, выступает против национализации. Пользуется полной поддержкой концернов Таты и Бирлы - крупнейших монополистических объединений Индии. Обладает и целым рядом недостатков - малообразован, груб в отношениях с людьми, лишен чувства юмора, не оратор, мысли излагает сумбурно, не может сам написать себе речь для митинга или выступления в парламенте. Индира подумывает о том, чтобы ввести в Индии президентскую систему правления по французскому образцу, сделав себя президентом, а сына - премьер-министром. А пока он депутат парламента и генеральный секретарь правящей партии. И, конечно, лидер молодежного крыла Национального конгресса. Из трехсот пятидесяти одного члена парламента сто восемьдесят обязаны ему своим выдвижением и избранием. Для них он напористый, динамичный, беспощадный в борьбе, олицетворение политического деятеля нового типа. Он разбудил молодежь, приобщил ее к политике, которая до этого была привилегией старшего поколения.
    Как-то Санджай поделился со мной методами своей работы с молодежью.
    - Лидер, если его боятся, пользуется большим уважением, чем тот, которого просто любят. Вот почему, когда я говорю им "это необходимо сделать", они немедленно выполняют указание.
    Надо ли говорить, что мои беседы с Санджаем послужили "горячим материалом" для бюллетеней ТАСС закрытого толка. На моем столе извлеченные из архива предложения о нашей работе с Санджаем, которую следует проводить советским ведомствам и организациям. Лейтмотив таких предложений - уделять больше внимания сыну Ганди на страницах советской прессы, систематически публиковать статьи о молодежном движении, снять и выпустить на экраны полнометражный документальный фильм об Индийском национальном конгрессе, посвятив часть его Санджаю, пригласить в СССР делегацию молодых парламентариев, а также сына Индиры вместе с женой Манекой на Олимпийские игры в Москве. Жизнь распорядилась по-своему - реализовать предложения не удалось.
    Было ясное раннее утро 23-го июня 1980 года. Как всегда, в шесть утра Санджай успел уже позавтракать и завести свою зеленую машину марки "матадор" - небольшой фургончик типа нашей "скорой помощи". Обычно он заходил к матери, чтобы поздороваться и пожелать ей хорошего дня. На этот раз он этого не сделал. Но Индира все же услышала звук мотора и спросила слугу:
    - Он уехал?
    - Пока нет, мне позвать его?
    - Не надо, пусть едет.
    Она знала, что Санджай за последнее время начинает свой день с поездки в Делийский летный клуб, находящийся в километре от ее резиденции на аэродроме Сафдарджанг. Там за штурвалом очередного спортивного самолета он проводил в небе в среднем около часа, выполняя в воздухе фигуры высшего пилотажа. Как-то в его комнате в доме матери мне бросилось в глаза большое число книг о гоночных машинах и самолетах. Я спросил:
    - Вы серьезно увлечены всем этим?
    - Теперь только самолетами. Фигуры высшего пилотажа встряхивают меня, придают энергию на весь день. Самолеты - наше семейное увлечение. Вы же знаете, мой старший брат - профессиональный летчик, а я только любитель.
    На аэродроме Санджая ожидала "Красная птичка" - двухместный биплан S-2A американского производства. Спортивный самолетик, длиной около шести метров, сконструированный американцем Куртисом Питтсом специально для выполнения фигур высшего пилотажа, мог развивать скорость 326 км в час, имел двойное управление и входил в тройку самых надежных машин подобного класса в мире. Его привезли из Бомбея, собрали в делийском клубе и два дня спустя после получения сертификата годности для полетов он сразу же привлек интерес сына Ганди. Утром накануне 23 июня Санджай опробовал его в воздухе, а во второй половине дня уже "прокатил" молодую жену.
    Сегодня он задумал опробовать его по-настоящему. На аэродроме он встретил своего друга, опытного сорокапятилетнего пилота, и пригласил совершить совместный полет. Тот попытался отказаться. Но Санджай буквально затащил его в самолет, усадив на первое место в двойном кокпите. Сам сел позади, и в 7.58 утра они были в воздухе. Одна мертвая петля, вторая, третья... заход на роковую четвертую. В начале девятого в резиденции премьер-министра раздался звонок. Сообщение отличалось краткостью: "С Санджаем случилось несчастье". Через двадцать минут она уже знала место падения самолета и немедленно выехала туда вместе с Манекой. К тому времени сына и второго пилота уже извлекли из-под обломков, уложили на специальные носилки, накрыв одеялами. Индира поначалу бросилась к ним бегом, но через минуту замедлила шаги. Откинув одеяло и увидев обезображенное лицо сына, она не сдержалась, разрыдавшись на глазах у пожарников, спасателей и врачей. Погиб не просто любимый сын, погибли все связанные с ним смелые надежды. Но через считанные мгновения безутешная мать вновь овладела собой. В госпитале, где восемь хирургов в течение четырех часов пытались придать телам погибших более или менее сносный вид, Индира сохраняла стоически спокойное выражение лица, утешала родных погибшего летчика Саксены, беседовала с лидерами парламентской оппозиции, приехавшими выразить сочувствие.
    В отделении ТАСС мы узнали об этом позже. Индийские информационные агентства передали трагическую новость в 10 утра. Мы тут же включили радио. Программа выглядела обычно. Через полчаса по радио выступил глава министерства информации и радиовещания, и тут же траурная музыка заменила все объявленные ранее программы. Так продолжалось два часа. После этого возобновились нормальные передачи. Прекратить исполнение траурных мелодий распорядилась служба протокола - погиб, мол, член парламента, а не глава государства или правительства. Но все-таки 24 июня - день похорон Санджая объявили траурным нерабочим днем. В качестве предлога выбрали внезапную кончину бывшего президента Индии Гири, давно ушедшего в отставку.
    В день трагедии старший сын Индиры Ганди, Раджив, находился вместе с женой и детьми на отдыхе в Италии. Чтобы срочно его доставить в Дели, пассажирский самолет компании "Эйр Индиа", следовавший рейсом из Лондона, изменил маршрут, сделав посадку в Риме. В ночь с 23-го на 24 июня Раджив прилетел домой. Тем временем ТАСС уже держал события под своим информационным контролем. Я находился там, где шла многочасовая церемония прощания, другие корреспонденты дежурили на вокзале, в аэропорту. В столицу прибыли руководители всех штатов страны, сотни тысяч простых индийцев приехали специальными поездами, чтобы проститься с Санджаем, которого еще недавно правительство Джанаты изображало как врага нации номер один и требовало осудить на пять лет тюрьмы. Место для церемонии похорон генерального секретаря ИНК выбрали рядом с тем, где были кремированы его прадед и дед - Пандит и Джавахарлал Неру. На сооружении площадки и погребального костра работали около суток 500 человек. Проститься пришли 300 тысяч индийцев. Как только священники закончили погребальный ритуал, один из них вместе с Радживом убрал государственный флаг, в который был завернут Санджай, а затем запылал погребальный костер. С каждой минутой пламя рвалось все выше. В 7 часов 20 минут вечера друг Санджая Арун Неру уговорил Индиру Ганди покинуть место кремации. Она в последний раз взглянула на пламя и медленно направилась к машине.
    Политическая ситуация требовала от премьер-министра срочно найти человека на пост Генерального секретаря ИНК, которому можно доверять стопроцентно. Такой человек должен полностью взять на себя вопросы перестройки правящей партии, подбора кандидатов на государственные посты, в общем, всю внутрипартийную кухню. В этом случае премьер-министр может целиком посвятить себя внешней политике. Эта работа каторжная. Рядом враждебный Пакистан и не менее враждебный Китай. В соседнем Афганистане идет война, который год дерутся Ирак и Иран. Надо найти пути в Вашингтон и столицы западных государств - нельзя же обрекать страну только на союз с коммунистической Россией. А Движение неприсоединения, которое возглавляет Индия? Им ведь тоже надо заниматься вплотную. Так кого избрать на место Санджая? Его жену Манеку? Бывшая манекенщица, которой исполнилось всего 23 года, вряд ли подойдет для такой роли. Хотя умна, подает надежды на рост в качестве политического деятеля. И более того, неделю спустя после смерти мужа сама заявила о своем намерении заменить Санджая в роли руководителя молодежного крыла правящей партии. Ее тут же поддержали около ста парламентариев. В прессе поднялась кампания в ее защиту. Но Индира Ганди вскоре приняла окончательное решение и сообщила о нем в тесном кругу приближенных к ней политических деятелей: если кому и суждено заменить Санджая, то не жене, а старшему брату Радживу.
    37-летний Раджив, рассуждала Индира, придаст партии будущее. Популярная в стране фамилия Ганди останется знаменем в руках лидеров ИНК на десятилетия вперед, если даже она сама решит уйти в отставку по состоянию здоровья. Не беда, что по характеру он прямая противоположность Санджаю скромен, не мечтает о политической карьере, во главу угла ставит личную жизнь и работу профессионального летчика. Со временем его удастся уговорить изменить свои взгляды. А пока необходимо учить Раджива всему: искусству экспромтом выступать на митингах, умению нравиться людям, разбираться во внутрипартийной кухне.
    Как-то при случае, на своем дне рождения в правительственной резиденции, Индира попросила меня посмотреть внимательнее на Раджива "со стороны". Так начались мои поездки с ним на различные митинги. Я летал с ним на специальном самолете в Кочин и ряд других городов. Мы сидели обычно рядом и беседовали на самые разные темы. Ведь Раджив был тогда лишь простым пилотом, и его охранял всего один сотрудник спецслужб.
    - Я играю пока при матери ограниченную роль источника информации,говорил он.- Рассказываю ей о людях, с какими проблемами они сталкиваются. Из-за недостатка времени она не может встретиться со всеми и узнать то, что ее интересует. К сожалению, мне приходится фильтровать желающих увидеться с ней.
    Итак, роль "фильтра". С этого начинал и Санджай в 1973 году. Этот путь предстоит пройти и Радживу. Правда, в более короткие сроки. И он старается в меру сил, принимает министров правительства и беседует с ними, главными министрами штатов, парламентариями, членами руководства правящей партии. И заодно пытается приобрести опыт общения с простыми людьми крестьянами, ремесленниками, рабочими, которым в совершенстве владеет мать. Пытается пока неудачно. На юге Индии мне не раз приходилось видеть его неспособность зажечь аудиторию. Выступал он академично, не отрывался от бумажки. Говорил негромко и монотонно. Не было у него в отличие от матери таланта всколыхнуть участников митингов, обратить их из пассивных слушателей в горячих сторонников, заставить донести до родственников и соседей основные идеи оратора. Мне во время его выступлений хотелось спать.
    Как-то в самолете Раджив заговорил о детстве. Более полные сведения о нем я услышал от матери. Родился в Бомбее 20 августа 1944 года, в Европе и Азии шла Вторая мировая война. В то время как первенец Индиры издал первый крик, его дед, Джавахарлал Неру, находился в тюрьме Амеднагар форт. В 1950 году мальчика отдали учиться в пансионат Доон - одну из лучших школ Дели. Окончил он ее в 1960 году. В детстве Раджив увлекался точными науками, проявлял большой интерес к авиации. В 1962 году родители посылают его в Англию учиться. Он поступает на инженерно-механический факультет одного из колледжей в Кембридже. Англия сыграла решающую роль и в его личной судьбе он познакомился там со своей женой Соней, итальянкой по национальности, будущей матерью сына и дочери. Окончив колледж, Раджив принимает решение стать летчиком.
    После семимесячных курсов его берут в 1968 году младшим пилотом в компанию воздушного гражданского флота "Индиэн эйрлайнз". С тех пор, вплоть до гибели брата, Раджив водил воздушные лайнеры в небе Индии.
    Он стремился получить квалификацию пилота международных авиалиний. Но судьба и мать уготовили ему иную стезю - члена парламента, а затем премьер-министра, который пал жертвой наемного убийцы - женщины, взорвавшей себя и его на митинге с помощью мощной бомбы. Но это случилось потом, после убийства матери в 1984 году ее собственным охранником. В то время меня уже, к счастью, не было в Индии, и мне не пришлось сообщать в Москву о двух террористических актах, весть о которых потрясла мир.
    Мне особенно хорошо запомнились два эпизода из истории восхождения Раджива на политический Олимп. 11 мая 1981 года в доме Раджива появился один из старейших деятелей правящего Конгреса Бхагат.
    - Ну как, Раджив, ты окончательно продумал все? - спросил, улыбаясь, он.
    Дальнейшее произошло как-то буднично и быстро. Раджив достал из кармана заранее приготовленную рупию - что-то около 10 американских центов - и вручил ее гостю. Взамен тот выдал ему розовую бумажку квитанцию об уплате первого членского взноса. В ней подтверждалось, что податель сего уплатил членские взносы за 1981 год и является отныне полноправным членом Индийского национального конгресса. В тот же день Раджив заполнил все необходимые документы для выдвижения своей кандидатуры в парламент на дополнительных выборах в округе Ахмети. И вскоре избиратели отдали за него голоса.
    В октябре 1981 года Раджив Ганди впервые устроил пресс-конференцию для членов Ассоциации иностранных журналистов, аккредитованных в странах Южной Азии. Об этом попросили его президент ассоциации, заведующий отделением американского агентства Ассошиэйтед пресс Крамер, и я, его заместитель по ассоциации. Перед нами был уже искушенный в полемике политический деятель. Полтора часа он умно, с юмором отвечал на самые сложные вопросы. Его реплики и замечания вызывали одобрительный смех в зале, чья аудитория не вся симпатизировала раньше молодому, красивому, с мягкой улыбкой человеку в джинсах и замшевой куртке. Ничего похожего, думал я, с тем политическим деятелем, с которым приходилось летать в одном самолете. Это стало моей последней встречей с Радживом, если не считать участие в небольшой пресс-конференции в индийском посольстве в Москве, куда он приехал с официальным государственным визитом как премьер Индии.
    КТО ОН, ЖИВОЙ БОГ ИЛИ АГЕНТ ЦРУ?
    ...Проблемы огромной страны, которые корреспонденты ТАСС должны были освещать в советской печати. Разные они по характеру и тематике. Порой профессия вынуждала нас становиться политологами, экономистами, бытописателями, знатоками культуры, кино Индии. Чаще Москва ждала иной информации - о работе иностранных разведок в Индии, направленных против национальных интересов страны. Примеров такой деятельности ЦРУ хватало военная база Диего Гарсиа, ядерное устройство для контроля над атомными испытаниями, установленное, а затем потерянное американской разведкой в Гималаях, подрывная деятельность ЦРУ в турбулентных штатах Индии, таких как Пенджаб, Кашмир, Ассам, работа американской разведки с нашими солдатами, оказавшимися в плену в Афганистане. А информационная служба ЮСИС со штаб-квартирой на делийской улице Кастурба Ганди марг! Печать сообщала, что в электронной памяти компьютеров ЮСИС хранились самые подробные данные о политических деятелях Индии, включая информацию об их слабостях, которая могла быть использована для попыток вербовки.
    В нужный момент можно было получить необходимую информацию для советской печати у нового резидента КГБ в Индии, Александра Иосифовича Лысенко, заменившего генерала Ваулина. Это был молодой, но очень способный разведчик. Впоследствии руководство уже российской внешней разведки по достоинству оценило его рабочие и личные качества, направив в девяностые годы руководить резидентурой в Соединенных Штатах. Жизнь его опять столкнула там с бывшим послом в Индии Юлием Михайловичем Воронцовым, при котором ему довелось работать на отнюдь не простом индийском участке. Для советского разведывательного ведомства стала большой потерей высылка генерала Лысенко из США в связи с разоблачением какой-то шпионской акции прежних времен, к которой он не имел никакого отношения. Но у спецслужб свои законы.
    Москва требует от вас материалы о подрывной деятельности спецслужб Запада? Нет ничего проще, сказали мне в официальном информационном агентстве "Пресс траст оф Индиа". Поезжайте в Пуну, в ашрам (обитель) Ачарья Раджниша. Наверняка найдете много интересного. Только не соблазнитесь там одной из красоток и не останьтесь с ней навсегда в ашраме!
    Что же, совет и впрямь показался интересным. Почему бы не съездить в горный курортный городок, сменить делийскую обстановку, набраться впечатлений? Жизнь коротка, неизвестно, попаду ли я еще когда-нибудь в этот храм свободной любви и "шпионское гнездо ЦРУ"? Кстати, о связях пунской обители с американской разведкой писали все кому не лень. Печать то и дело сообщала об арестах поклонников Раджниша в северо-восточных штатах страны. Индийская контрразведка вменяла им в вину связи с местными сепаратистами, точнее роль курьеров между американской резидентурой в Дели и ее агентурой на северо-востоке, действующей нередко под "религиозной крышей" миссионеров. Министерство внутренних дел неоднократно принимало решение о высылке таких "миссионеров". Так, из страны был выдворен некто Г. Барутц. Работая в одной из больниц штата Трипура, американец, выдававший себя за миссионера, занимался иного рода деятельностью - укрывал в больнице террористов, помогал им покинуть пределы Индии. Вряд ли стоит перечислять здесь все предъявленные ему обвинения. Такая же участь постигла американского миссионера Канвара. Рупор правящей партии, газета "Нейшнл геральд", сообщала, что только в штате Ассам контрразведка задержала около 30 агентов американских спецслужб. Некоторые из них работали под руководством кадрового американского разведчика Джеймса Эдварда Годмена.
    Верить или нет всем этим заявлениям официальных индийских лиц и прессы? Почему бы нет? Нормальная практика деятельности спецслужб. Разве советская разведка не имела свою агентуру в религиозных организациях Индии и не только этой страны? Уезжая в Пуну, я был не столь наивен, чтобы полагать - приеду и разберусь, кто есть кто в ашраме Раджниша. Смешно питать подобные надежды. Это не под силу даже кадровому разведчику, не говоря уж о простом "чистом" журналисте ТАСС.
    Раннее утро в Пуне. Позади трудная шестичасовая поездка из Бомбея на старенькой автомашине. Но память еще не рассталась с переживаниями на ночной дороге в горах. Слава богу, жив! Угораздило же без опыта ехать в темноте по такой дороге! На крутых поворотах машина то и дело зависала над пропастью. Одно неверное движение руля - и пиши пропало: короткое сообщение в вечерних газетах о гибели иностранного корреспондента. А очереди машин на особо крутых подъемах, когда не разъехаться двум автомобилям! Надежды на тормоза никакой. Хорошо, что местные жители придумали способ подстраховки автомобилистов. За пару рупий они подкладывают под колеса специально заготовленные для такой цели кирпичи, укрепляя твою надежду на возможность уцелеть, если откажет тормоз.
    Но ночные переживания все же начинают постепенно исчезать под натиском более свежих впечатлений. Я стою перед аркой входа в своеобразный монастырь. Рядом живая очередь в кассы. Это приверженцы Раджниша. Чтобы попасть на его утреннюю проповедь, им необходимо приобрести билеты. От меня этого не требуют, я иностранный журналист, тем более "красный". Советский корреспондент, да к тому же правительственного телеграфного агентства, здесь впервые за годы существования ашрама, или "города спасения". Прежде чем попасть в зал, где должна состояться проповедь, прохожу необычную процедуру. Ко мне приближаются две молодые симпатичные женщины и начинают почему-то тщательно обнюхивать мою одежду, волосы, шею. Первая мысль: если хотите соблазнить, можно найти для этого место получше. Вторая, более реальная: неужели от меня разит чем-то непереносимым? Ларчик как всегда открывается проще. Бхаван, учитель, бог - Раджниш не переносит резких запахов, у него опасная форма аллергии.
    Наконец я допущен. Вместе с несколькими сотнями других сижу на полу в неудобной позе со сложенными ногами. Вот когда пригодился японский опыт! Ждем появления пастыря. Тишина. Ее нарушает вкрадчивый негромкий женский голос. Он рекомендует не кашлять, не чихать, не сморкаться, а тем, кто нездоров, вообще покинуть помещение. Кресло Бхгавана установлено высоко над нами на специальной мраморной платформе. Видимо, опять-таки из-за той самой аллергии. Но, ведь, известно - запахи-то поднимаются вверх!
    8.10 утра. Вот и он сам. Сначала легкий шелест мотора дорогого "мерседеса", и через минуту-другую в дверном проеме вырастает фигура красивого бородатого мужчины лет эдак 45-50. Подтянув длинный хитон, он легко поднимается на эстраду. Молча, оглядев паству, негромко откашливается - это проверка микрофонов. Техника призвана сыграть двоякую роль: усилить голос оратора - но так, чтобы не оглушал,- и обеспечить безукоризненную запись проповеди на магнитофонную ленту. Обитатели и гости "города спасения" простят ему любые технические хрипы. Другое дело коммерция. Тут необходима студийная чистота звука. Ачарья Раджниш не новичок в мире бизнеса и рекламы. Только за первых четыре года существования ашрама он произнес проповеди в 33 миллиона слов и ответил на 10 тысяч вопросов. Тексты проповедей и ответов на вопросы записаны на пленку в 4 тысячи часов звучания. Все это в виде 336 книг и десятков тысяч магнитофонных кассет было продано. Позже мне рассказали, что чистый ежегодный доход ашрама составлял более 6 миллионов долларов США.
    Наконец Раджниш прекращает кашлять. В зале звучит хорошо поставленный баритон.
    - Братья и сестры, я хочу побеседовать с вами сегодня на житейские темы - о религии, семье, деньгах. Побеседовать о любви, бедности и нашем обществе, которое ее порождает.
    Он начинает с денег. Проповедник отлично знает им цену. Здесь, в Индии, житейские весы не всегда склоняются в пользу рупии. Не потому, что рупия во много раз дешевле американского доллара. Издавна в стране люди поклонялись другим вечным ценностям - духовному и религиозному началу, древнейшей национальной культуре, обычаям и традициям, освященным тысячелетиями. Но ведь индийцы - ничтожное меньшинство среди паствы Раджниша. Приверженцы его учения на 80 процентов американцы и европейцы. А у них, как ныне в "демократической" России, понятие о человеческом счастье неразрывно связано с долларом.
    - Хочу, чтобы вам стало ясно,- почти кричит в микрофон оратор.- Я не против денег, я против их обожествления! Обладание деньгами и их обожествление - не одно и то же.
    Проповедник замолкает буквально на минуту, чтобы разобраться в реакции зала. И убедившись, что ему удалось заинтриговать слушателей, затронуть ту самую живую струну, он пускается в дальнейшие рассуждения.
    - Выступать против денег глупо. Деньги - прекрасное средство. Средство... чего бы вы думали? Общения! Так же, как язык помогает людям обмениваться мыслями, так и деньги служат обмену вещами. Деньги - это связь между людьми. Без денег не может развиваться культура, существовать общество, человеческая цивилизация. Без денег жизнь стала бы серой, как без языка, искусства, литературы, поэзии, музыки.
    "Гуру богатых" - так называют Раджниша - переходит к конкретике на примерах индийской жизни.
    - Больше половины населения нашей страны живет далеко за официальной чертой бедности. Я бы даже сказал: на грани отчаянной нищеты. Поезжайте в Бомбей или, лучше, Калькутту. Вы увидите десятки тысяч людей, которые никогда не имели крыши над головой. Они, как бродячие псы, родились прямо на тротуарах, тут же едят, спят и умирают. Почему? Секрет не в социальном устройстве общества. Индийцы веками придерживались порочной традиции, считая, что в жизни человека духовное должно превалировать над материальным. Видите ли, им импонировала "простота жизни". Что за глупое заблуждение! - восклицает оратор.- Если вы хотите жить просто, отдайте свои деньги сторонникам богатства. Материальное богатство еще прекраснее, чем внутреннее, духовное! Я пришел в мир как бог не для того, чтобы служить бедным. Я пришел к людям для того, чтобы искоренить бедность. Как? У меня для этого есть рецепты.
    Зал настораживается еще больше, тишина такая, как будто в огромном помещении никого нет. Невольно вспоминаются картинки московского прошлого из практики XXV съезда КПСС. Там тоже был один главный оратор - Брежнев, "советский гуру". Но как его слушали делегаты - одни переговаривались, другие кашляли, чихали. Были и такие, что откровенно спали. В Пуне люди вели себя иначе: они обожествляли Раджниша.
    - Надо реформировать не общество. Надо реформировать отдельную личность. Современная мораль устарела, именно она порождает бедность!
    Реформировать? Но как? Ачарья Раджниш требует установить контроль над рождаемостью. Что еще?
    - Лучше, чем открывать дома для сирот, ввезите больше техники из-за рубежа. Распахните двери перед иностранным капиталом! Я не защищаю западное общество. Но я и не против него. Я не выступаю за союз с бедными и передел богатства во имя свержения нынешних устоев. Хотите знать мой общественный идеал? Поживите в созданной мной обители. Это прообраз будущего общественного устройства на нашей планете.
    Прообраз... Как он выглядит не с трибуны, а в реальной жизни? Милая белая девушка ведет меня в кабинет члена руководства ашрама, ответственного за связи с прессой. Как раз ему и предстоит ознакомить меня подробнее с моделью будущего общества. Здесь все по-иному, чем за воротами ашрама. Даже климат. Нет сухой пунской жары, кожа ощущает нечто вроде прохлады. Достигается это за счет многочисленных фонтанов и ручейков. Кругом цветы, зелень лужаек. Словно в раю. Такую красоту мне довелось увидеть один лишь раз - во дворце короля Афганистана Дауда в конце шестидесятых годов, куда был приглашен на обед советский премьер Алексей Николаевич Косыгин и лица, сопровождавшие его в ходе официального визита. Там только не было молодых девушек и парней, которые лежали бы на траве под раскидистыми кронами деревьев, танцевали, пели под банджо или гитару. Зато в изобилии столы были уставлены самыми экзотическими блюдами - мясными, сладкими и, конечно, орехами, изюмом, курагой, фруктами. И над всем этим сказочным гастрономическим изобилием летали большие зеленые мухи. Король и Косыгин проследовали в здание дворца, нас пригласили к столам в парке. Мы были голодны, стали есть. В итоге в Москве я очутился в специальном изолированном боксе инфекционной больницы на Соколиной горе с предварительным диагнозом "холера". Неделю пищу подавали в маленькое окошко сестры в масках и резиновых перчатках. К ней прилагались антибиотики - по 36 таблеток в день. В конце концов холеры не оказалось. Ко мне приехала на машине жена, я вылез из окна первого этажа и сбежал из больницы. После этого пришлось лечиться полтора месяца в "кремлевке". На Соколиной горе врачи убили в моем организме всю полезную флору. Спасибо им, что не угробили вместе с бактериями меня.
    В ашраме на лужайках не было ни столов с яствами, ни зеленых мух. Кормили здесь добротно, но просто. К услугам верующих имелось чистенькое современное кафе. Мой милый гид не преминула завести меня туда по дороге в офис. Увидели мы многое другое, чего не было в королевском дворце,библиотеку, школу, парикмахерскую, салон модной одежды, издательство и мастерские. В них работали прихожане,- работали, когда было настроение. Увидели и комфортабельные жилые помещения. В них обитали паломники, особо приближенные к Раджнишу. Остальные жили в городских гостиницах, где имелись кондиционеры, рестораны с изысканными кушаньями, бары с шотландским виски. Русскому человеку не дано понять всю прелесть виски со льдом или содовой. Не потому, что он не "дорос" до этого напитка. Просто у нас нет испепеляющей жары летом, когда требуется ледяной "лонг дринк". Зимой тем более нет нужды привыкать к иноземному напитку. Хватанул пару стопок привычной водки - и сразу согрелся. Последователи Бхагвана - состоятельные люди. Ашрам - место для избранных, голытьбе, даже западной, путь сюда наглухо закрыт. Чтобы стать членом секты, надо не только подобающим образом содержать себя, но и пожертвовать крупную сумму в фонд "города спасения".
    - Видите там высокого бородатого мужчину? - вдруг оживляется моя спутница.- Это принц Уэлф, родственник английского принца Чарлза. Приехал в ашрам вместе с женой и дочерью и вот уже пять лет живет здесь.
    Я спрашиваю, можно ли с ним поговорить.
    - Почему бы нет, если он согласится.
    Принц не стал возражать против интервью, быть может, потому, что ему доселе не приходилось беседовать с советским журналистом.
    - Как получилось, что я здесь? Сначала мы с женой и дочкой жили в Мюнхене, где я делал деньги. Как-то приехали отдохнуть в Индию и надолго застряли здесь. В ашраме я познал иную жизнь. Освоил целый ряд профессий, чуждых в обычных условиях для аристократа. Работаю в мастерских - мы производим мыло, шампунь, сыр, одежду и продаем все это в наших магазинах. Дочь, Таня, учится в школе. За четыре года она получила столько знаний, сколько не получишь и за десять лет в обычном учебном заведении на Западе. Учителя здесь - профессора из Европы.
    - Как реагируют родственники на такую жизнь?
    - Засыпали письмами, зовут обратно в Европу.
    - Ну а вы?
    - Отвечаю, что мне хорошо и тут. За пять лет только дважды навестил их, и то буквально на несколько дней. Планы на будущее? Пока не задумывался над этим. За меня все решает Бхагван. Я обычно поступаю так, как он говорит.
    Мы идем с гидом дальше. В самом деле, комментирует она, чем ему плохо здесь? Занимается философией, познанием самого себя, овладевает карате. И никаких обязанностей - ни общественных, ни светских. Разве не в этом настоящее счастье? Даже думать над чем-то мирским ему не приходится. Учитель давно подавил наше мирское "я". Он постоянно говорит: "Я должен убить вас, чтобы вы возродились. Здесь не демократическая вольница. Я требую беспрекословного подчинения моим приказам"
    Странный, незнакомый мир окружает посетителя в ашраме. Мужчины и женщины болтаются без дела. Кто-то бренчит на гитаре, напевая вполголоса модную песенку, двое бородатых глядят друг на друга влюбленными глазами. Это супружеская пара. Где же те, кто работает? Не на ЦРУ, а хотя бы на обитель в ее мастерских. Что касается американской разведки, вряд ли ей найти среди такого контингента людей подходящих для серьезной и сложной профессии агента. Мой гид рассказывает, что поклонники Раджниша - пестрый человеческий сплав из неудачников бизнесменов, интеллектуалов, стремящихся познать истинный смысл жизни, экзальтированных вдов, "разведенок", бывших террористов и курьеров наркотической мафии.
    Указать на кого-то конкретно она не может или не хочет. Да и времени нет на расспросы. Мы, наконец, в конторе. В приемной офицера по связи с общественностью молодой человек застыл в страстном поцелуе с женщиной, сидящей у него на коленях. Гид проводит меня в пустой кабинет и просит подождать несколько минут.
    - Офицер очень занят, но я предупрежу его о вашем приходе.
    Эдак минут через десять в кабинет входит его хозяин. Тот самый, у которого в приемной на коленях сидела девушка - его секретарь.
    - Надеюсь, вы уже кое-что видели в ашраме. И теперь хотите узнать о нашей жизни подробнее? - спрашивает он.- Жизнь как жизнь, с ее огорчениями и радостями и, главное, с экспериментами.
    Я прошу его рассказать подробнее об экспериментах.
    - Пожалуй, начну с того, что все у нас учатся. Дети занимаются в антишколах, никакой обязательной программы, никакого принуждения. Делай, что хочешь, к чему стремится душа. Любишь математику - решай задачи, склонен к живописи - рисуй целый день. К услугам детей самые лучшие учителя, живущие в обители. Среди них известные ученые, доктора наук. Антишкола для них интересный эксперимент.
    Молчу, но мне немного не по себе. Можно, если ты хочешь, играть своей жизнью. Взрослый человек сам ответственен за свои поступки. Но ломать все то, что сложилось веками, делать игрушку из жизни детей...
    - Ну а взрослые? - нарушаю затянувшееся молчание.- Чему и где учатся они?
    - Прежде всего изучают основные положения учения Бхагвана. Это далеко от того, что постигаешь в один присест. Философия учителя впитала в себя квинтэссенцию индуизма в сочетании с наиболее важными постулатами христианства, буддизма и мусульманства. Бхагван выше Иисуса и Моисея, выше Будды, Аллаха и Шивы. Он, как пчела, перелетает с одного цветка на другой, собирая нектар.
    - Что еще интересует последователей Раджниша?
    - Психология, парапсихология, искусство медитации, оккультные науки. Все это можно изучить у нас в "Международном антиуниверситете". Стоимость обучения - четыре тысячи долларов. Бхагван учит: образование должно быть дорого, как все хорошее в жизни.
    Я не выдерживаю.
    - Ну хорошо, психология, познание самого себя - это важно. Но как вы мыслите будущее общественное устройство, образцом которого, по словам Раджниша, является ашрам? Кто станет добывать нефть, варить сталь, строить корабли, самолеты? Или "рубать" уголь? Вы спускались когда-нибудь в шахту? Нет? Не советую это делать - под землей не рай.
    Офицер по связи с общественностью пожимает плечами.
    - У меня нет ответа. Что вы хотите! Наш ашрам пока лишь смелый эксперимент со многими неизвестными. Будущее покажет!
    В заключение задаю вопрос:
    - Кто здесь поддерживает порядок, имеют ли место преступления, убийства?
    - У нас сформирована группа порядка, ее члены - бывшие полицейские, работники охраны, спортсмены. О серьезных проступках, тем более об убийствах, говорить не приходиться - они не имеют места.
    Через несколько дней, вернувшись в Дели, я с сожалением узнал о гибели в ашраме принца Уэлфа. Его убили на занятиях карате. Намеренно или случайно? Тайна эта так и осталась за семью печатями. Глупая смерть в расцвете лет. Судьба жены и дочки английского аристократа, не пожелавшего жить, как диктовали светские правила, осталась мне неизвестной.
    Как уехать из ашрама, не поговорив с Раджнишем? Прошу офицера по связи помочь мне в организации встречи. Оказывается - невозможно. Он никого не принимает, не дает никаких интервью. Лично к нему имеют прямой доступ только два сотрудника - женщины. Одна ответственна за "его тело",- надо думать, здоровье,- вторая - за финансы. Первая, видимо, наиболее приближенная. У нее в отличие от второй право круглосуточного доступа к "телу".
    Мне предлагают компромиссный вариант - встречу с секретарем пророка, американкой, известной под принятым здесь именем Ма Прем Арукп. Дескать, по рабочим вопросам она его правая, дневная, рука. У нее найдется, что вам сказать. Через пять минут мы у нее в кабинете. Как не порадоваться полному отсутствию бюрократизма! Нам бы такие порядки и в коммунистические, и в "демократические" времена! За столом небольшого роста дама с умным пронизывающим взглядом. Предлагает сесть и сразу переходит к делу. Чествуется, знает цену каждой рабочей минуте.
    - Что вас интересует?
    - Хотел бы поподробнее узнать о будущем ашрама, об обществе, которое вы собираетесь построить на нашей планете.
    - Мне нечего сказать. Я живу сегодняшним днем. Для меня не существует вчерашнего и завтрашнего дня.
    - Я видел детей в обители. Быть может, расскажите об их месте в ашраме?
    - Да, у некоторых семейных пар в ашраме родятся дети. Но это скорее исключение, чем правило. В принципе мы против деторождения. К чему в современном мире плодить нищету? Семья - это наиболее устаревший институт общества, это вчерашний день. Она больше не нужна. Институт семьи создает преграды на путях развития прогресса человеческого общества. Семья - это ячейка нации, государства, церкви, и, следовательно, она консервативна.
    Мне дают понять, что время не оговоренного заранее визита истекает. Прошу ответить на последний вопрос, ради которого приехал в Пуну. Пусть он и не совсем тактичен. Но нахальством журналистов в мире никого не удивишь.
    - Индийская печать много пишет о связях ашрама с Центральным разведывательным управлением США. Скажите, насколько это правдоподобно?
    - Правдоподобно? Большей лжи нельзя и придумать!
    - А как объяснить задержания ваших паломников на северо-востоке?
    Ма Прем Арукп делает неожиданную паузу, а затем, улыбнувшись, говорит:
    - Мое свободное время истекло. Не смею вас больше задерживать!
    Что же, ее время истекло - у меня его до вечера некуда девать. Беру такси и еду осматривать город. Когда-то Пуна была небольшой деревушкой, первое упоминание о ней сохранилось на медных табличках, датированных седьмым веком нашей эры. Сегодня это сугубо индийский город, непохожий на соседний Бомбей с его широкими проспектами, забитыми современными автомашинами, роскошными гостиницами и небоскребами, которые соревнуются с американскими. Улицы Пуны узкие, оккупированные грузовиками, моторикшами, допотопными повозками. Светофоры пересчитаешь по пальцам, правила движения заменяет высунутая из окна машины рука. Одного нельзя отнять у Пуны всеиндийской славы города знаний. В нем более 50 высших учебных заведений и научных институтов. Средние школы Пуны пользуются большой популярностью. В одной из них училась Индира Ганди. Со времен англичан город сохраняет значение одного из крупнейших военных центров страны. В частности, в нем находится Национальная академия обороны. Пуна не только Кембридж Индии. Она неразрывно связана с историей национально-освободительного движения страны. Здесь в тюрьме отбывал заключение Махатма Ганди, здесь умерла его жена и верная сподвижница Кастурба Ганди, в маленьком неказистом домике на окраине до сих пор хранится урна с прахом убийцы ее легендарного мужа. Из города не хочется уезжать - настолько он колоритен. Но дела не ждут. Они зовут обратно в ашрам, где скоро начнется церемония посвящения новообращенных в члены секты.
    Вот опять Раджниш. Он в зале, рядом группа новых учеников. Пророк по очереди начинает их гипнотизировать взглядом. Его рука тянется ко лбу посвящаемого, слышится какое-то бормотание, снова пристальный взгляд и через считанные минуты ученик в состоянии гипноза. Окруженный "гуриями" учителя, он впадает в танцевальный экстаз. Церемония заканчивается, в зале гаснут огни, а в сотне метров отсюда, в огромном зале, где мы утром слушали проповедь, танцуют около тысячи людей. Они смеются, сбрасывают одежду, падают в изнеможении на пол, как будто их охватил коллективный психоз. Когда завершается и этот ежедневный этап балдения, неподалеку от ашрама сооружается огромная палатка, именуемая "пирамидой". Здесь курят гашиш, и многие засыпают под музыку, видя цветные сны, сумбурные, как сама жизнь в ашраме.
    Я уезжал из Пуны, так и не обнаружив американских агентов. Уезжал без надежды там опять побывать и вновь увидеть Раджниша. В 1981-м ему было уже не до проповедей и рекламы. Правительство Индиры Ганди лишило ашрам статуса религиозной организации. Часть газет объясняла такую меру новыми подрывными акциями членов секты - агентов ЦРУ, раскрытыми в последнее время спецслужбами Индии. Я придерживался иной, более прозаической версии. Администрация Пуны потребовала от Раджниша заплатить внушительную сумму налогов, поскольку ашрам стал обычной коммерческой организацией. А он этого не сделал.
    Но жизнь довольно странная штука, никогда не знаешь, как поется в известной оперной арии, "что день грядущий мне готовит". Я приехал в Бомбей по делам собрать материал для статей о наркотиках и индийском кино, как вдруг снова увидел "живого бога". Правда, не воочию, а на фото в местных газетах. Помимо снимков пресса всех направлений печатала непривычно большие статьи о бегстве Бхагвана из Индии. Вот как выглядели детали этого бегства.
    Пассажиры серебристого лайнера "Пан Америкэн" уже давно заняли свои места, но пилоты, казалось, совсем не думают выруливать на взлетную полосу. Командир экипажа явно кого-то ждал. В салоне первого класса нервно суетились стюардессы. Они занимались непривычным делом - устанавливали большую кислородную палатку. Стюардессы знали: в ней предстоит лететь важному индийскому пассажиру. Капитан проинформировал их об этом еще до объявления посадки. Требовалось, чтобы индиец был полностью изолирован от окружающего мира. В палатку не входить, пищу не подавать! Еду для него приготовят сопровождающие лица.
    - Прошу точно соблюдать инструкции! Ведь на этот раз нашим рейсом,пошутил капитан,- летит сам господь - живой бог!
    Пассажиры нервничали, стараясь понять, в чем причина задержки, с нетерпением ждали, когда вместо музыки по радио прозвучит информация об отлете. Их терпение грозило окончательно лопнуть, но тут к самолету, как корабль к причалу, пришвартовался большой "мерседес". За стеклом иллюминаторов на короткие мгновения мелькнула фигура в длинном белом хитоне.
    Прежде чем войти в самолет, человек, известный "в миру" как Ачарья Раджниш, на секунду обернулся и бросил прощальный взгляд на тех, кто остался внизу, - там, на закованном в бетон кусочке индийской земли. Запоздавший пассажир явно понимал: ох не скоро ему суждено возвратиться в Бомбей, если суждено возвратиться вообще. О том, что расставание с родиной предстоит всерьез и надолго, свидетельствовали и 12 тонн его багажа, и машина "роллс-ройс", также погруженная в самолет.
    Ну что же, окончен индийский период жизни. Быть может, в Америке повезет больше. Тем более что к переселению в США проведена немалая подготовка. Посланцы пророка, объединенные в "Раджниш траст фаундейшн", приобрели в Антилоне, штат Орегон, земельный участок размером в 6300 гектаров. Там с подлинным американским размахом они решили создать "вселенскую общину", где смогли бы найти приют сто тысяч последователей живого бога. И все-таки мысль о позорном бегстве никак не хотела оставлять. Бегство не только от родины - от самого себя, от учеников, которым обещал создать счастливую жизнь в Индии.
    Ачарья Раджниш уже успел обосноваться на американской земле, а индийская пресса все никак не могла расстаться с вопросом о причинах бегства пророка бывшего университетского профессора философии, а затем создателя новой религии. Большая часть газет продолжала придерживаться версии о причастности Раджниша к деятельности ЦРУ. Индийским органам безопасности, мол, стало известно, что его секта, злоупотребив законами о свободе вероисповедания, стала удобным легальным прикрытием для подрывных акций американской агентуры. Как выяснилось, во главе треста Раджниша состоял не сам "живой бог". Всеми делами финансовой империи руководила группа калифорнийских дельцов. Короче, если идол и был индийским, то управление - американским. И, наконец, большинство членов секты составляли американцы. Не случайно пророк предпочел уехать в Америку, а не в другую страну.
    Итак, кто же он, Раджниш - агент ЦРУ или просто ловкий авантюрист, рассчитывавший с помощью "нового учения" выпотрошить карманы ближних? Его судьба в Соединенных Штатах подтвердила мое мнение, что сам Раджниш не имел отношения к американской разведке. Единицы из паломников ашрама - да, но не он сам. В Америке к нему проявило самый активный интерес ФБР. Причин для такого внимания оказалось более чем достаточно. Фантастически быстро росли доходы главы треста, на территории созданного им "города" Раджниш пурама обнаружили нелегальные склады оружия, лабораторию по производству наркотиков и многое другое, что являлось вопиющим нарушением американских законов. ФБР оказалось вынужденным возбудить уголовное дело против секты. Раджниша обвинили в 35 преступлениях, каждое из которых каралось минимум пятью годами тюрьмы. Но у индийского "гуру" имелось достаточно средств, чтобы нанять самых лучших адвокатов. Это помогло ему отделаться 300 тысячами долларов штрафа, десятью годами условного тюремного заключения и высылкой из США. Его обязали покинуть страну в течение пяти дней.
    Поколесив по миру, он понял, что его нигде не ждут. Ряд азиатских стран вообще отказались разрешить ему даже временный въезд. Оставалось одно - вернуться на родину, что он и сделал в 1987 году, обосновавшись снова в пунском ашраме.
    ...Политика внутренняя и внешняя, отношения с СССР, деятельность американских спецслужб - вот тот небогатый выбор сообщений, которых в первую очередь ждал из Индии ТАСС. Как мы, его корреспонденты, завидовали журналистам газет и особенно профессиональным индологам! Они имели блестящую возможность поднимать огромный пласт иных тем, которые по-настоящему были интересны для читателей. Одной из самых ярких звезд на этом небосклоне была в наше время известный индолог, писательница и путешественница Людмила Васильевна Шапошникова. Во время пребывания в Дели она обычно заходила в отделение ТАСС, здесь работали ее ученики и поклонники. Лично я поражался этой женщине, ее энергии, любви к стране, ставшей ее второй родиной, писательскому таланту. Очерки и книги Людмилы Васильевны мы читали запоем. Они раскрывали нам иной мир - мир яркой, самобытной страны, у которой нет аналогов на земном шаре. И что удивляло не меньше - это энтузиазм писательницы. Часто она не имела достаточных финансовых средств, но все равно предпринимала порой рискованные путешествия в самые отдаленные уголки Индии, часто даже пешком. В советские времена мне была знакома только еще одна такая рискованная женщина-писательница - Мариэтта Шагинян, которая в качестве корреспондента "Известий" на мизерные суточные колесила по миру. Но районом ее путешествий была отнюдь не Индия, а Европа, в основном Франция.
    У нас была другая судьба. Вот и на сей раз в Бомбее меня ждали не просто темы наркотиков и индийского кино, а американское участие в первой и второй областях. Как тут не вспомнить слова Раджива Ганди, которые я услышал от него в самолете во время предвыборной поездки на юг: "Не особенно рвусь в политику по одной причине - политика грязное дело". Я бы добавил: и журналистика иногда тоже, и не только в бывшем Советском Союзе!
    "ГЕНЕРАЛЬСКОЕ" ЗВАНИЕ В ЖУРНАЛИСТИКЕ
    Около пяти лет в Индии. Сколько ярких впечатлений о прекрасной дружественной стране! Чтобы попытаться рассказать подробнее, следует написать о ней специальный фолиант. Но время упущено, в семьдесят не мечтают о творческих подвигах. Позволю себе добавить к сказанному всего несколько слов. Двадцатое столетие отмечено тесной дружбой России и Индии, главным образом в советские времена. История вряд ли одобрит многое, что ради подобной дружбы сделало советское правительство. Миллиарды долларов были выброшены на ветер. Впрочем, не только в отношениях с Индией. Вспомните Индонезию, Египет, Кубу, Китай. Эти огромные средства можно было использовать для резкого подъема жизненного уровня, развития экономики, сельского хозяйства в собственной стране. Мы хотели выглядеть эдакой Советской Америкой, которая может бороться за первое место в мире с Америкой Капиталистической. Памятен лозунг хрущевских времен - "догнать и перегнать Америку". Советский народ прореагировал на него известной поговоркой: "Америку мы догоним, но перегонять не станем - голый зад увидят". Но в дружбе с Индией присутствовали и выгодные нам моменты, о них широко известно. Что сейчас? У ельцинской России были друг Билл, друг Гельмут и даже появился японский друг. Не было только прежнего индийского друга. Мудро ли выбросить кошке под хвост десятилетиями складывавшуюся дружбу с Индией? Что, нам нужны лишь богатые друзья, у которых наш президент, а заодно и мы с ним, будем на побегушках или, точнее, в роли "шестерок"? Похоже, при Путине здравый смысл начинает возобладать. Первые крупные шаги в этом направлении сделаны. Вопрос лишь в том, последует ли их продолжение, станет ли развитие дружественных отношений с Дели одним из основных направлений российской внешней политики, или это разовый жест, который вскоре будет забыт?
    Но переключимся из сфер высокой политики к судьбе рядового тассовского журналиста. Пора возвращаться в Москву. Не всякому молодому и здоровому человеку суждено выдержать климат Индии. Тем более когда тебе за пятьдесят. Да и новый генеральный директор ТАСС Сергей Александрович Лосев заверяет: "Твой реабилитационный курс закончен. Разве не свидетельство тому новый орден и звание "Заслуженный работник культуры РСФСР"?" А тут еще дети, им предстоит поступать в институты. Нужны репетиторы, хваленая советская средняя школа даже отличнику не дает гарантии попасть в выбранный вуз.
    Теперь уже редко, но все же порой, проезжая мимо здания ТАСС на Тверском бульваре, я вспоминаю и своих былых руководителей и боевые журналистские годы в первой половине 80-х. Телеграфному агентству подчас везло - возглавлять его иногда поручали способным людям. Должность генерального директора ТАСС - официального правительственного информационного агентства в то время великой державы - была явно не для "блатных". Слишком хлопотное и ответственное место, где легко упасть с номенклатурного Олимпа. Сергей Андреевич Лосев был как раз из породы "рабочих лошадей". Всю жизнь проработал в ТАСС, много лет возглавлял отделения в США, не стремился прорваться в высшие эшелоны власти. За обычной заурядной внешностью скрывались и острый ум, и журналистский талант. Он предложил мне несколько должностей на выбор, в том числе с кремлевской поликлиникой и больницей. Последняя была очень удобной в чисто житейском плане, но практически административной. Жена сказала: обойдемся и без "кремлевки", выбери лучше творческую работу - к чему быть чиновником от журналистики? Так я стал политическим обозревателем ТАСС. Назначение на эту должность утверждал Отдел пропаганды ЦК КПСС. Принимая меня в своем кабинете на Старой площади, заведующий отделом не преминул подчеркнуть оказанную мне честь.
    - Политический обозреватель ТАСС,- говорил он,- это генеральское звание в журналистике. Партия доверяет вам, и вы обязаны оправдать доверие.
    ПО ЗАДАНИЯМ КГБ И ЦК КПСС
    "ТОВАРИЩУ ЧЕХОНИНУ ОТ ПАРТКОМА КГБ"
    Первые дни работы и с места в карьер приходится "оправды-вать доверие партии". В ТАСС пр